Шульчева-Джарман О. А.

Врач из Вифинии. Коллирий для очей

Роман

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 821.161.1-31

ББК 84(2Рос=Рус)6-44

Ш95

Иллюстрации Анастасии Врубель Изображение на обложке: «Афина Паллада», Г. Климт, 1898 г.

Автор: Шульчева-Джарман О. А.

Наконец-то он оставил императорский двор и вернулся домой в Каппадокию! Константинопольский придворный врач Кесарий – паршивая овца в своей благочестивой провинциальной семье, позор для седин отца-епископа и горький повод для увещеваний брата, Григория Богослова. Но близкие не знают, что это не простой визит, а ссылка, на которую противник христиан император Юлиан заменил Кесарию казнь. Только верный друг врач Каллист, язычник, поддерживает и сопровождает Кесария. Опального врача на родине ждет встреча, разбередившая рану юности, – здесь живет Макрина, готовящаяся стать христианской диакониссой. Сразу же вспыхивает ссора Кесария с отцом-епископом, и больше всех страдает Каллист, бросившийся разнимать обоих. В имении Григория-старшего тем временем властвует вольноотпущенник Феотим, который хочет прибрать имение к рукам и настраивает отца против сыновей, пользуясь бесхозяйственностью созерцательного Григория и бесправием Салома, сына хозяина от рабыни. Кесарий с детства был очень дружен с братом-рабом, талантливым конюхом и гиппиатром, и хочет сделать его свободным человеком. Конфликт Кесария и его отца происходит на фоне раздирающей Церковь арианской ереси о неравенстве Отца и Сына в Троице.

Автор – историк медицины, что делает произведение еще увлекательнее.

Второй роман из цикла «Врач из Вифинии» продолжает сюжетную линию первой части о приключениях Кесария и Каллиста «Сын весталки», но его можно читать и без знакомства с началом истории героев.

УДК 821.161.1-31

ББК 84(2Рос=Рус)6-44

© Шульчева-Джарман О. А., 2024

© ООО «Проспект», 2024

Моему отцу, Александру Михайловичу Шульчеву, чья любовь и добрый юмор всегда вдохновляли и поддерживали меня

…καὶ κολλούριον ἐγχρι̃σαι τοὺς ὀφθαλμούς σου ἵνα βλέπη̨ς.

...и коллурием помажи очи твои, да видиши¹.

Апокалипсис. 3:18

…И она зовется delphys, потому что она порождает братьев (adelphoi) и сестер (adelphai).

Соран Эфесский, врач, II в. н. э. Gynekeia

Зрением слаб, здесь я черным коллирием очи помазал.

Гораций. Сатиры

Часть 1. ШЛАМА, АХИ!²

Пусть побуждает тебя подражать высоким примерам

Мысль, что Эней — твой отец и что брат твоей матери — Гектор.

Вергилий. Энеида

1. Об игре в сенет и о каппадокийских разбойниках

— Не надо, мама, про это рассказывать, — попросил худощавый юноша, почти подросток.

— Ну как же, Иоанн! Каллист врач должен все знать, чтобы назначить тебе правильное лечение! — голос матроны в темной, как у диаконисс, палле, плотно собранной под подбородком, был одновременно и нежен, и строг. — А еще, когда ты был маленький, у тебя долго гноились глаза и я лечила тебя особым коллирием, который мне присылала моя тетка по матери, что жила в Лаодикии, — ты ее не помнишь, конечно.

— Я прекрасно помню тетю Софиодору, мама, — буркнул отрок, нервно потирая щеку ладонью.

— Не чеши лицо, Иоанн, будут прыщи. Каллист врач, вы не могли бы подтвердить мои слова? — тоном, не допускающим возражений, добавила матрона, обращаясь к молодому человеку, светловолосому и кудрявому.

— Видите ли, госпожа Анфимия, ваш сын уже не ребенок, а входит в годы, соответствующие мужеству, и ему справедливо кажутся постыдными воспоминания о недугах детства, от которых вы его спасали с благородной самоотверженностью матери, — проговорил Каллист голосом пленника, обреченного на долгую и мучительную смерть.

Иоанн тем временем незаметно выскользнул из комнаты, оставив Каллиста одного беседовать со своей матерью.

— Если бы! О, если бы Иоанн повзрослел хоть немного! — вздохнула Анфимия.

— Это тебе не Александрийский агон³! Не рассуждай тут! — раздался крик снизу, из общей комнаты на постоялом дворе.

— Какие они все-таки грубые, эти каппадокийцы! — вздохнула крупная матрона, веля рабу прикрыть дверь, чтобы крики не мешали ее беседе с врачом. — У нас в Антиохии все иначе. Все-таки провинция есть провинция.

— Я тоже провинциал, госпожа Анфимия, — сдержанно ответил ее собеседник.

— Ну что вы, Каллист врач! — всплеснула Анфимия руками. — Вы благородный человек, вифинец из Никомедии, а это ведь древняя столица. И еще вы врач и учились на Косе. Не то что этот бородатый каппадокиец, ваш спутник…

— Он тоже врач, — заметил Каллист. — И учился в самой Александрии, он даже победитель Александрийского агона.

— Это он вам рассказал или вы сами при этом присутствовали? — прищурилась матрона. — Не похож он на врача, даже на периодевта⁴, в крайнем случае — гиппиатр⁵ странствующий. Бородой по самые глаза зарос, как разбойник, и говорит с таким акцентом каппадокийским, что слушать противно. Не то что вы, у вас такая правильная речь, сразу видно человека образованного и благородного. Да он вас обманывает!

— Госпожа Анфимия, я очень давно знаю Александра, — сдержанно заметил Каллист и подумал, что Кесарий употребил чрезмерно много средств для того, чтобы скрыть свою внешность и благородное происхождение.

— Я этих жуликов за несколько стадиев⁶ чую, — продолжила матрона, — и Иоанну своему велю их обходить, не связываться. Он послушный мальчик, Иоанн, я одна его растила, отец умер рано, я вдова… Очень сложно одной сына воспитывать, все-таки мужская рука нужна… Но я ему и за мать, и за отца! Книги читать ему даю только благочестивые, никаких, упаси Боже, историй про Хайрея и Каллирою⁷. Вы заметили, какой он у меня набожный и скромный? Только беспокойным последнее время стал, грубить даже начал, не слушаться. Это у него от желудка. Расскажите еще про желудок, эти крики простолюдинов нас отвлекли.

— Признаки желудка, слишком сухого по своей природе, таковы, — начал Каллист, словно читал по книге, — человек быстро начинает испытывать жажду, но жидкости для ее утоления нужно немного, большое количество жидкости отягощает его, и у него от этого бывает бурление в животе, а пищу он любит сухую. Слишком холодный по природе желудок вызывает хороший аппетит, но переваривает пищу плохо, и особенно это касается пищи, которая трудно готовится и холодна, так как пища в таком желудке быстро скисает. Поэтому эти люди подвержены изжоге…⁸

— Вот точно про моего Иоанна! — вздохнула Анфимия.

— Мы вместе с Александром врачом его осмотрим и посоветуем подходящую диэту⁹, — заверил ее Каллист. — Александр хорошо знает такие болезни, у него родной брат страдает желудком.

— Да он в конюшне сейчас, помогает лошадей лечить! Что вы мне рассказываете, будто он врач, — гиппиатр он, обманывает он вас!

Каллист вздохнул. Ему было обидно за друга, но он не мог спорить, чтобы не выдать ни его настоящего имени, ни положения. Поэтому и едут они обходными дорогами, не заезжая не только в столицу провинции, Кесарию Каппадокийскую, но даже и в большие города — Ниссу и Неокесарию, — чтобы Кесария никто ненароком не узнал. Они уже вторую неделю скитаются по каким-то полузаброшенным постоялым дворам. Надо добраться до Назианза незамеченными, чтобы никто не заподозрил в одном из странствующих врачей-периодевтов младшего сына епископа Назианза, которого давно уже ищут власти по приказу самого императора Юлиана.

***

— Теперь будем гусиным жиром заливать, — сказал высокий чернобородый человек, ловко извлекая занозу из копыта вороного коня. — Эх ты какой, на моего Буцефала похож… Давайте гусиный жир, остудили, как я велел? Чтобы не совсем горячий был…

— Поди ж ты, и не брыкается, — удивлялись рабы и вольноотпущенники. — Вот что значит настоящий гиппиатр! Ты у кого учился-то?

— С такими руками ты мог бы и императорским гиппиатром стать, я точно тебе говорю! Да только простому человеку, конечно, туда не попасть, все по связям… — сказал кто-то. — Вот у нашего Назианзского епископа младший сынок при дворе, пристроили, а он там сначала от никейской веры отступил, а потом и эллином стал, говорят. Все у этих богатых непросто, все у них с вывертами какими-то, не по-людски. Слыхал про старшего сына Назианзского епископа-то? Раб он, сын сириянки. А гиппиатр-то, каких мало. Я вот и подумал, может, ты у него и учился?

…Его, победителя агона в белоснежном тонком хитоне и белом шерстяном плаще, венчают лавровым венком, ведут в торжественной процессии через всю Александрию на знаменитый Александрийский маяк — это большая честь, ее удостаивается не каждый. Рядом с ним Салом. Но на маяк его не пускают, рабам вход воспрещен.

— Это мой… мой брат, Абсалом! — говорит Кесарий, задыхаясь от волнения.

— Как брат? Что ж он не одет, как ты? Он же раб! Молочный брат?

— Это мой брат! — упрямо повторяет Кесарий, заслоняя собой Салома.

— Я не пойду, Сандрион, — улыбается виновато Салом. — Такие правила, ахи¹⁰! Нельзя. Ла вале лах!¹¹

— Если вы не пустите моего брата на маяк, то я тоже не пойду туда, — четко и громко говорит Кесарий, победитель Александрийского агона.

— Иди, Александр-Гор, — раздается голос с египетским акцентом. — Мы с твоим братом Абсаломом пойдем следом.

Горпашед выходит из толпы, отстраняет растерянных Мину и Григу, берет за руку Салома и ведет его за собой на маяк вслед за Кесарием.

— У меня есть право пройти на маяк, как у гелиопольского жреца, и взять с собой одного сопровождающего. Это право дано нам еще при Птолемеях и закреплено Августом, — говорит звучно Горпашед и повторят это по-коптски.

Тонкая и сильная желтоватая рука Горпашеда лежит на смуглом предплечье Салома — в лучах солнца кожа египтянина, словно золотая, и кажется, что он ведет Салома по крутой лестнице не на маяк, а в Ахет, к тростниковым полям.

***

— Это тебе не Александрийский агон! — снова доносится до Кесария грубый смех, несколько голосов сливаются в один. — Теперь снимай хитон, его ты тоже проиграл!

Не Каллист ли попался местным проходимцам в руки?

Нет, это какой-то незнакомый юноша, почти отрок, с торчащими лопатками, коротко подстриженный, сидит, скорчившись, в одном сублигакулуме¹² из дорогой льняной ткани, а его хитон, плащ и мешочек с деньгами весело ходят по рукам его собеседников, бородатых каппадокийских мужиков в кожаных ездовых штанах и замусоленных хитонах.

— Ну, где твой Христос? Помог он тебе в сенет с нами сыграть? Сейчас начнем на розги играть с тобой, сопляк, чтобы тут нам не проповедовал! Закончились ваши христианские времена, император Юлиан разогнал вас, словно псов уличных!

Вокруг них собиралась толпа, но за юношу-христианина никто не заступался, слышались смешки, кто-то толкнул его так, что он от неожиданности уткнулся лицом в вытащенную из коробки-пенала доску для египетской игры сенет.

— А лучше не на розги, — захохотал второй. — Вон ты, словно девица, румян да бел! Вот и сыграем…

Кесарий, оттолкнув зевак, ударил кулаком по столу и крикнул так, что все примолкли:

— Кваядаллу!¹³ Ты чего к моему брату пристал?

А потом добавил несколько слов на гортанном каппадокийском наречии — оно было родным большинству собравшихся:

— Нани, ашхар машшана ирха.

Воцарилась тишина.

— Брат, говоришь? Нани? — сквозь зубы сказал один из буянов. — Тогда отыгрывайся за брата, коли не шутишь! На плащ твой. Или пойдем выйдем? — он показал длинный нож, спрятанный за поясом.

У Кесария тоже был кинжал, под плащом, на правом бедре, как раз чтобы выхватить его левой рукой и выиграть за счет неожиданности несколько бесценных мгновений в поединке, но он не собирался затевать драку сразу против пятерых.

— Отыграюсь, давай сюда кости, — миролюбиво ответил он бородачу, а потом сурово сказал сжавшемуся в комок юноше: — Я же запретил тебе в кости играть! И в сенет тоже! Такая беда у нас в семье, — неожиданно доверительно продолжил он, обращаясь к зевакам, — пристрастился малец к играм этим, никак не отучить, ну что ты будешь делать… и с рабами по корчмам даже играл, из училища убегал… У-у, я тебе! — погрозил он бледному как полотно новоиспеченному брату и взял игральные кости, похожие на длинные тонкие девичьи пальчики — даже черточки на фалангах были на них нарисованы.

— Я играю катушками, — сказал противник Кесария. — Давай, доигрывай за брата, а плащ уже заранее снимать можешь, богатый он у тебя, носить не стану, продам.

— Носить, говоришь, не станешь? — задумчиво переспросил Кесарий, рассматривая конусы-фишки, доставшиеся ему по наследству от «младшего брата», «нани» по-каппадокийски. Юноша был совсем слабым игроком — так и не вывел их даже на середину доски, и они походили на стадо овец, пугливо жавшихся друг к другу. В отдалении от них в последнем ряду стояла запертая одинокая фишка-конус. — Я тоже думаю, прав ты. Не станешь ты мой плащ носить.

Кесарий зажал в ладони кости-пальчики дбау, бросил на шершавые доски стола — и все пять легли черной стороной вверх.

— Рука эфиопки! — зашептались зеваки. — Мамманна! Смотри! Редкая удача!

Тонкие прозрачные девичьи пальчики сжимают тяжелое темное покрывало.

— Нет, Кесарион, нет… я не могу бежать с тобой… уже слишком поздно…

— Поздно? Я сбежал из Нового Рима, чтобы украсть тебя, Фекла! Слышишь? Уедем, уедем в Армению… или нет, в Новый Рим, там нас ждет счастье… я ведь уже городской архиатр…

— Поздно, Кесарион…

— Ты помолвлена? Василий ритор клялся, что не помолвит тебя ни с кем! Кто тебя помолвил? Ты же эмансипирована¹⁴, твой отец умер, это противозаконно!

— Есть другие законы, Кесарион…

Только теперь он понял, что означает ее покрывало.

— Диаконисса? Фекла? Ты… диаконисса?! — задохнулся он от боли.

— Еще нет. Возраст не позволяет. Но я уже все решила. Кесарион, прости меня… у нас нет другого пути.

— Я тебя люблю, Фекла. Как Хайрей Каллирою, люблю. Больше жизни люблю.

— Ты знаешь, что и я тебя тоже, Кесарион.

— Отчего же ты хочешь убить меня? Ты же убиваешь меня… Фекла! Ты из-за смерти Платона хочешь убить меня? Или из-за тщеславия твоего брата? Феклион!

— Нет, напротив, Кесарион... я как раз не хочу убивать тебя… Помнишь, как Хайрей страдал, что убил Каллирою? Помнишь? Ведь ты не переживешь моей смерти.

— Это неправда! Врач ошибся! Я… я ведь тоже врач, я учился в Александрии, я выиграл агон! Я вылечу тебя!

— Египетские врачи не ошибаются, ты сам это хорошо знаешь, Кесарион.

— Фекла! Остановись! Остановись! Фекла, слышишь, я приду сегодня ночью, я буду верхом, бежим со мной!

— У меня пять очков, — заявил Кесарий, уверенно подвинул свой конус на пять полей, перепрыгнув наискосок через три катушки соперника и отправив их назад, на самое дальнее поле. Зеваки ахнули: незнакомец вырвал у игрока из-под носа верную победу.

— Ну-ка… — бородач покрылся пятнами, запустил пальцы во всклокоченную бороду.

— Зияри! Погоди, добрый человек, — сказал по-каппадокийски Кесарий с легкой угрозой. — У меня есть второй бросок, ведь «рука эфиопки» выпала. Или ты правила сенета позабыл? Это не с младенцами резаться на щелбаны да на раздевание.

Он снова бросил кости, выпало «три», и коническая фишка, запертая в Доме Трех Истин, смогла покинуть свою ловушку и добраться до последней клетки.

— Ахет! Горизонт, — сказал Кесарий. — Иззихха! Теперь ты ходи.

Юноша радостно всплеснул руками, но Кесарий понимал, что радоваться рано. Из пяти конусов только один достиг Дома Ра-Горахти, клетки, где Ра-Гор Горизонта встречал фишку-душу. Остальные по-прежнему толпились в начале пути. Бородатый и пыхтящий соперник, совещавшийся со своими друзьями, вполне мог выиграть и в этот раз. В Ахете у него уже давно была одна фишка, а несколько фишек было на подходе.

«Сказать корчемнику, что я сын епископа Назианза, и велеть ему позвать воинов, если начнется драка? — подумал Кесарий и не смог сдержать горькой улыбки. — Нет уж, обойдемся без папашиной славы…»

Бородач долго тряс кости и наконец бросил. Выпала «двойка». Он осторожно посмотрел на соперника. Тот был спокоен и слегка улыбался. Казалось, словно это Дионис на корабле играл в сенет с пиратами.

— Выбор невелик, — заметил Кесарий-Дионис. — Или ты идешь этой катушкой в Дом Сетки и пропускаешь ход, или идешь другой катушкой в Дом Исиды и Нефтиды.

Это означало застревание перед самым последним полем, так как для того чтобы уйти с этого поля и добраться до горизонта, нужна была нечасто выпадающая «двойка».

— Или я рублю твою фигуру! — взревел бородач и передвинул свою катушку, сдвигая назад конус Кесария. — Будешь ты мне еще зубы заговаривать!

— Я всего лишь по-честному хотел, — пожал плечами Кесарий и бросил кости. Снова «тройка». В общем-то, картина на доске была безвыходной для бородача, только из-за азарта и злости он не смог ее оценить. Кесарий, медленно печатая каждый удар по деревянной доске, снес угловым ходом две фишки и одновременно создал двойную защиту для своих конусов.

Бородач побледнел и начал кусать ногти. Зеваки встревоженно зашептались.

Дальше бородачу везти совсем перестало. Следующим ходом он смог попасть только в Дом Воды, так как конусы Кесария были надежно защищены, и швырнул, переставляя, свою катушку, не попавшую в барку Ра и утонувшую в водах, на клетку Дома Возрождения со знаком «анх», далеко от Горизонта.

Тем временем Кесарий провел в Ахет уже вторую фигуру. Ему выпадали «тройки» — особого везения в этом не было, но в том-то и суть игры сенет, что в ней человек побеждает судьбу, как говорил ему не раз Горпашед, шурин Мины, гелиопольский жрец.

Бородач, зажатый фишками Кесария, метался, ходил назад, потому что вперед ходить уже было нельзя, и даже пытался пропустить ход, но Кесарий заметил и напомнил ему, что перед четырьмя предпоследними полями так делать запрещено. Катушка бородача снова утонула в Доме Воды и была перенесена в Дом Возрождения.

— Рублю твою фишку! — закричал вдруг бородач. — У самого горизонта снимаю! Видал?

— Эге, постой, она же была в Доме Счастья, Пер Нефер, снять ее уже нельзя, — хладнокровно заметил Кесарий. — Что-то ты правила совсем позабыл. Ты и с братом моим так же без правил играл, а? Ну что, у меня пятый раз Ахет! Отдавай хитон братишке.

— Я отыграюсь! Дай отыграться! — закричал бородач, взъерошенный, с безумными глазами.

«Как Юлиан», — вдруг подумалось Кесарию, и неприятный холод побежал у него по спине. Он заставил замолчать ликующего названного брата, только что натянувшего возвращенный хитон, и снова выставил фишки. Теперь его ход был первым: он как победитель играл катушками.

Фигурки сначала медленно двигались по клеткам пенала, выточенного из дуба искусным резчиком, — переносной маленький сенет наверняка сделан в Египте. Не отобрали ли эти лихие люди дорогую игрушку у незадачливых путников, кто знает, уцелевших ли? В каппадокийских лесах разбойники не редкость.

Спасибо Леэне-диакониссе, дочери Леонида, у Кесария есть кинжал, принадлежавший ее отцу, но что это против пятерых? Да, у Каллиста тоже есть нож, поменьше, но насколько ловко молодой вифинец с ним управляется? Да и где сам Каллист? Все консультирует эту ворчливую матрону?

Фишки начали свой древний танец на доске, все убыстряя и убыстряя его, кружась, словно танцовщицы — ведь так и называют их египтяне: «ибау», танцоры, — стремясь достигнуть последней линии — линии горизонта. Бородач кидал кости на стол, потом стал швырять их на пол, ругаясь, брызгая слюной. Его товарищи боязливо начали жаться к выходу, со страхом глядя на Кесария и позабыв про свои ножи.

— Ахет, — в пятый раз сказал Кесарий.

Вскоре плащ, а затем и кошелек вернулись к юноше, который был ни жив ни мертв.

— Демон египетский, — зашептались вокруг, указывая на Кесария. — Как есть, демон!

— Ахет, — в очередной раз произнес Кесарий. — Что, играем дальше? Анх уджа сенеб, как египтяне говорят. Клади твой плащ. На него будем играть. А лучше — на нож твой. Или на сам сенет, очень он мне понравился. Коробочка искусно вырезана.

Он гортанно расхохотался.

— Да пошел ты… — проговорил медленно, с расстановкой старший из компании. — Вот связались с демонами… Массанинзи ахха надатта тадарханту!

Он закончил свою фразу по-каппадокийски и несколько раз сплюнул через левое плечо, быстро расплатился с корчемником за обед и вино и вместе с товарищами выскользнул, как тень, из египетского Амдуата¹⁵ за двери постоялого двора. Толпа вокруг стола рассосалась, лишь один корчемник с сыновьями, согнувшись в поклоне, с ожиданием смотрел на двух странных постояльцев.

— А нам дай вина и ухи, — заказал Кесарий и тихо, обращаясь к юноше, добавил: — Как тебя звать-то, братишка-нани?

— И… Иоанн, — прошептал тот.

— Не бойся, Иоанн, — кивнул Кесарий. — Сейчас пообедаем, и поедешь своей дорогой. С нами до Назианза поедешь, я уже о повозке договорился. Так вернее и безопаснее. Только больше с кем попало в сенет по дороге не играй, плохо кончиться может. Это тебе не Антиохия, а дикая Каппадокия.

— А… к-как в-вас з-зовут? — все еще заикаясь, спросил юноша. — З-за кого м-молиться?

— Александр, — кратко ответил Кесарий. — И не думай, я никакой не демон. Я в Египте в эту игру учился играть, у Горпашеда, жреца из Гелиополя, мы с ним часами рубились, бывало. У него я никогда не мог выиграть — вот кто играет, точно как демон египетский! — Он весело рассмеялся, хлопая юношу по плечу.

— А вы христианин? — спросил Иоанн, указывая на его ихтюс¹⁶ на серебряной цепочке.

— Я-то некрещеный, хотя и христианин, — строго сказал Кесарий. — А вот ты, как я вижу, крещеный. И в такие игры играешь на постоялом дворе с людьми, которые на разбойников похожи, — мне так они точно разбойниками показались. Святые мученики их от нас отвели, поножовщина могла случиться. Кирион, Кандид, Домн…

Он тяжело вздохнул и, к ужасу Иоанна, достал свой кинжал и провел большим пальцем по лезвию.

— Вы левша? — глупо спросил Иоанн.

— Когда надо — левша, когда надо — правша… и в сенет еще играю, как видишь, — ответил Кесарий-Александр. — Ешь уху.

— Вы только… господин Александр… ради Христа… вы маменьке не говорите, что тут произошло… — одними губами проговорил несчастный Иоанн.

— Так ты с матерью? Святые мученики, вот горе-то у твоей родительницы, такой сын, честное слово, хуже, чем сын-разбойник! — воскликнул названный старший брат бедняги.

— Не говорите маменьке! — умоляюще схватил его за рукав хитона юноша.

— Не скажу… А ты мне расскажи-ка, отчего стал с ними играть?

— Я… — юноша покраснел, — я стал молиться перед едой, они стали смеяться над тем, что я христианин… Ну, слово за слово, я согласился во славу Христа сыграть в сенет, чтобы… — тут Иоанн, пунцовый, как закатное солнце, движущееся в Ахет, одними губами произнес: — Чтобы Христос их посрамил.

— Ат у дайвана!¹⁷ — вырвалось у Кесария. Он постучал средним пальцем по лбу собеседника, а потом ударил кулаком по столу так, что тарелки подпрыгнули.

— Так вы сириец? — радостно спросил Иоанн. — А я уж подумал, каппадокиец тоже… Акцент-то у вас каппадокийский… Верно, долго здесь жили…

— Мучеником за сенет стать решил? — спросил Кесарий с сильным гортанным акцентом, и у бедного Иоанна разом отпали все сомнения в том, что его собеседник может быть кем-то другим, кроме каппадокийца.

— П-почему за сенет? З-за Христа, — ответил Иоанн.

— П-почему? — передразнил Кесарий. — П-потому! Ох, горе матери твоей, сенетианин ты, а не христианин! Пожалел бы хоть ее, дурья твоя башка.

— Я вот слышал, в столице, в Новом Риме, совсем недавно какой-то врач молодой, архиатр придворный, христианин, имя забыл… вызвал императора Юлиана на диспут, и тот его едва не казнил, в ссылку отправил, изменил в конце концов свое решение… — вдруг начал Иоанн, не замечая, что его собеседник задержал ложку с ухой на полпути ко рту.

— И что? — спросил Кесарий, бросив ложку назад в свою миску так, что горячие брызги разлетелись во все стороны.

— Ну вот… ничего особенного… Не казнили его… — поспешно проговорил Иоанн, вытирая лицо. — Только в ссылку домой отправили, в Вифинию, кажется, или в Понт… — сказал Иоанн. — Жалко, не повезло, мог мученический венец стяжать!

— Да… — проговорил Кесарий, — не повезло…

— Иоанн! С кем ты связался, я спрашиваю тебя? — раздался женский голос.

— Не волнуйтесь, госпожа Анфимия, это мой друг, разве вы его не узнали? — прозвучал голос Каллиста. — Александр, как хорошо, что мы тебя быстро нашли. Я хотел с тобой посоветоваться насчет лечения желудочных болей…

— Иоанн, — произнесла Анфимия голосом пифии. — Иоанн, сын мой, почему ты сидишь за столом и вкушаешь пищу с этим проходим…

Она осеклась и добавила:

— Сегодня пятница, я думала, что ты будешь соблюдать пост. А я вижу, что ты ешь уху и пьешь вино.

— Мы же путешествуем, мама, — ответил Иоанн. — И вино не повредит моему желудку.

— Вино очень хорошо при желудочных болезнях, — заметил Каллист. — Да и у вас… то есть в христианском Писании апостол Павел, как я знаю, советует пить вино при недугах желудка.

— Это лучшее вино, которое можно здесь купить, — сказал Кесарий. — И уха свежая. Перед дальней дорогой надо подкрепиться.

— Да уж, уедешь из этой дыры… Наши рабы так и не нашли повозку подходящую, — проговорила Анфимия.

— Познакомьтесь, пожалуйста, госпожа Анфимия, это Александр врач, мой земляк, но прожил долго в Каппадокии… Победитель Александрийского врачебного агона, не постыжусь сказать! — произнес Каллист, решив, что пора представить друга своей тревожной пациентке.

— Вот, оказывается, почему вы в сенет так хорошо играете! — воскликнул Иоанн совершенно некстати.

Кесарий медленно собрал оставленную бродягами игру, вставил разлинованную доску в пенал и вложил туда дбау и ибау. Вдруг он сильно вздрогнул, всматриваясь в обратную сторону коробки-пенала.

— Святые мученики… Фекла, — прошептал он, побледнев, и рванулся наружу, ища своих соперников по игре. Но их и след простыл.

Каллист бросился вслед за ним.

— Что с тобой, Кесарий?

— Ничего, — потухшим голосом произнес тот. — Это просто… Совпадение просто… Да, просто совпадение.

Каллист взял у него из рук пенал и прочел строку, написанную ровным уверенным почерком: «Принадлежит Фекле, дочери Василия».

— Надеюсь, Иоанн, ты не играл с ним в сенет? — процедила Анфимия сквозь зубы.

— Нет-нет, не беспокойтесь, госпожа. Я не играл в сенет с вашим сыном, — с легкой улыбкой произнес Кесарий. — Кроме того, я нашел повозку. Там хватит места нам всем, ваши рабы разместятся рядом с возницей. Мне кажется, нам надо поскорее уезжать отсюда, раз Спаситель предоставляет нам такую возможность.

Он незаметно сделал жест другу. Каллист понял, что Кесарий хочет уехать отсюда как можно скорее.

— Видите, благая судьба послала нам возможность уехать отсюда, госпожа Анфимия, — примирительно заговорил Каллист. — Доберемся до Назианза, а там проще найти повозку до Антиохии. Здесь волчий угол, надолго можно застрять. Прикажите рабам собирать вещи и закладывать повозку.

— Повозку? — заколебалась Анфимия. Ей не хотелось ехать куда бы то ни было в сопровождении Александра, но жить на постоялом дворе в каппадокийской глуши ей не хотелось еще больше.

— Да, матушка, — заговорил с жаром Иоанн, — давай воспользуемся случаем и поскорее отсюда уедем!

Проходивший мимо корчемник посмотрел на юношу с пониманием.

***

Кесарий делал вид, что спит, отвернувшись от всех и накрывшись своим простым дорожным плащом. Каллист понимал, что его друг не хочет ни с кем разговаривать, погруженный в свои тревожные мысли. Бывают же такие совпадения! Кто эта незнакомая Фекла, которую Кесарий не раз звал в лихорадочном бреду во время своей тяжелой болезни, когда их приютила диаконисса Леэна?

Анфимия цепко держала в руках маленькую книжку-кодекс, в которой умещались Псалмы и Притчи Соломоновы. Она всю дорогу читала вслух своему сыну и двум спутникам, посчитав их обоих христианами. На притчах о неразумном сыне Кесарий как раз и был обнаружен «спящим», после чего весь пыл благочестивой матроны был вынужден принять на себя Каллист, у которого язык не поворачивался признаться, что он эллин и последователь божественного Плотина. Они ехали в сторону Назианза, где собирались остановиться на постоялом дворе — последнем на их долгом пути из Никомедии в Каппадокию, в имение Григория-старшего, епископа и отца Кесария, Горгонии и Григория-младшего. Кесарий собирался пожить немного на постоялом дворе в Назианзе, а потом, разведав обстановку, решить, возвращаться ли прямо в имение отца близ деревеньки Арианз или поехать к сестре Горгонии и ее мужу Аппиану. Их спутница с сыном отправлялась далее на юг, в сторону Тарса, — они возвращались после посещения Нового Рима в Антиохию.

— Я была уверена, что Александр — бывший раб господина Каллиста, — произнесла Анфимия.

Каллиста бросило в краску. Кесарий открыл глаза.

— Вы ошиблись. Я рожден свободным и у благородных и состоятельных родителей-христиан. Учился в Кесарии Каппадокийской, потом в Кесарии Палестинской, а затем — в Александрии, где и стал победителем агона, — с расстановкой проговорил он.

— Агон, агон, заладил про агон… — пробормотала Анфимия.

— Не надо так разговаривать с Александром врачом, матушка, — неожиданно воскликнул Иоанн. — Он… он…

— Что — он? — усмехнулась матрона. — Больше всего не люблю, когда вольноотпущенники да молочные братья свободными становятся и в благородные люди лезут. Я вот тебя, Иоанн, нарочно своей грудью кормила, никаких кормилиц и на стадий не подпускала, чтобы не было у тебя таких братьев молочных.

— Расскажите про Александрийский агон, Александр врач, — робко попросил Иоанн.

— Да, Александр, расскажи! — воскликнул Каллист, чувствуя огромную неловкость ситуации.

Конечно, Кесарию с самого начала не хотелось, чтобы кто-то узнал в нем сына епископа Назианза, и поэтому он отпустил бороду — она очень быстро выросла и закурчавилась, закрывая большую часть лица. Таким бы его и Каллист не признал, не то что какие-то знакомые в Каппадокии. Но считать его рабом, самое большее — вольноотпущенником?! Это было унижение сверх меры. Кроме того, у них есть мечи, а если эта матрона сообщит властям, что, дескать, раб с мечом ходит, не упекут ли их с Каллистом в ближайшую городскую тюрьму для рассмотрения их дела? Вот весело будет, когда на суд над сыном явится сам епископ Назианза…

Невеселые мысли Каллиста были прерваны словами Кесария.

— …из двух частей. Сначала происходит диспут, затем — соревнование в хирургическом мастерстве. Александрия славится своей хирургической школой.

— А о чем у вас был диспут? — спросил Иоанн.

— Я защищал взгляды Асклепиада Вифинского¹⁸ в учении о болезнях души, а мой совопросник предлагал как наилучший подход учение Герофила¹⁹...

— Два безбожника, — проговорила матрона. — Один говорил, что душа из атомов, а другой людей вскрывал, в мозгу ножом ковырялся, душу искал…

— А откуда берут пациентов для хирургической части агона, Александр? — перебил Анфимию Каллист. — Люди сами могут предложить лечить свои болезни?

— Такое тоже бывает, но, согласись, лечить геморрой или кишечный свищ на людях не все захотят. Обычно приводят или приносят гладиаторов, ведь агон сопровождается боями…

— Безбожное место — ваша Александрия! — заметила Анфимия.

— Мама, можно подумать, у нас в Антиохии нет гладиаторских сражений! — возразил Иоанн. — Их даже христианские императоры не могли запретить до конца, не то что этот…

— Молчи! — зажала ему рот ладонью матрона и бросила многозначительный взгляд на своих спутников. — Мы хоть и крещеные, хоть и христиане, но не хулим власть. Так нам апостол Павел завещал.

— Понятно, — кивнул Каллист.

— И на агоне в тот раз мне пришлось делать операцию Антилла по ушиванию аневризмы. Поэтому я и выиграл агон, — сказал Кесарий.

— Восхитительно! — вскричал Каллист. — Ты мне никогда об этом не рассказывал. Я только ассистировал при этой операции, а ты сам ее вел, выходит?

— Да, сам, — хмуро и нехотя отвечал Кесарий. — С Миной. Он мне ассистировал.

— Немудрено, что вы никогда от него этого не слышали, Каллист врач, — шепнула Анфимия. — Он же на ходу сочиняет! — и громко продолжила, резко изменив тему разговора: — Иоанн еще ребенок, совсем ребенок! Он очень вырос за последний год после болезни, и поэтому все стали считать его чуть ли не совершеннолетним. И он позволил вбить себе в голову эту глупость, да, он сам так считает, что он уже взрослый и может сам решать, что ему надо, а что нет! Это все влияние твоего Василия, Иоанн!

— Как, и тут Василий? — заметил Кесарий, поддерживая светскую беседу. — Не имя, а просто вестник бедствий! Ни от одного Василия нет ничего доброго. Мой старший брат Григорий вот тоже…

Кесарий смолк, не желая рассказывать подробно, кто его брат и кто такой пресвитер Василий, сын знаменитого на всю Каппадокию покойного ритора. Меньше всего ему следовало привлекать внимание к своему путешествию — так велел Диомид. Уж он-то, новый помощник префекта претория в Никомедии, получивший императорское приказание выследить непокорного архиатра и вместо этого покрывавший Кесария и его спасительницу Леэну, знал, что говорил. Поэтому Кесарий назывался везде своим вторым именем, Александр, как в доме Леэны.

Но матроне были неинтересны братья Кесария-Александра.

— Вот видишь! — обратилась она к сыну. — Твои посты вместе с Василием привели тебя к тяжелой желудочной болезни, после которой я спасла тебя только на водах в Пифии Вифинской. Конечно, какие-то воды есть и в каппадокийском Ксанксарисе, но я не очень-то верю в их целительность. И ты еще хочешь покинуть родной дом, чтобы учиться риторике в школе Либания! А вот Василию от ваших постов ничего не сделалось — он не только здоров, он даже и не чувствует своей вины передо мной, что едва не оставил меня бездетной после того, как я потеряла дочь!

— Мама, но сестренка умерла совсем маленькой, при чем тут Василий! — воскликнул ломающимся голосом подростка Иоанн, и лицо его покрылось пунцовыми пятнами.

— Все Василии имеют склонность поститься какими-то нечеловеческими постами, как я вижу, — продолжил Кесарий.

— Нет, мы, конечно, ничего не вкушаем в среду и пятницу до вечера, — с укором посмотрев на Кесария, продолжила матрона, — но есть траву вместо человеческой пищи! Это уже слишком.

Каллист вспомнил, что сегодня пятница и что они плотно поели с утра. Ему стало неловко, хотя он не понимал почему. Он смотрел из окна на густой лес и думал, как хорошо забыть обо всем, уйти под кроны этих дубов и елей, жить в хижине, подобно индийским гимнософистам или христианским философам, питаться выловленной из реки рыбой и…

Вдруг повозка резко остановилась — так, что щуплый Иоанн и дородная Анфимия упали на сиденья напротив, врезавшись в Кесария и Каллиста.

— Разбойники! — уже вопили истошно возница и рабы. — Каппадокийские разбойники!

Кесарий выхватил свой меч и выскочил на дорогу, Каллист за ним. Иоанн закрыл собою мать и схватил какую-то палку, чтобы защищаться. Но схватки с двумя одетыми в лохмотья оборванцами, выскочившими из леса на дорогу, не получилось — навстречу скакал всадник на белом коне. Завидев его, разбойники упали на колени и простерли к нему руки.

— Салом! — радостно закричал Кесарий. — Шлама!²⁰

— Это их главарь! — прошептала Анфимия, прижимая к себе сына. — Христе, не оставь нас!

— Шлама, ахи!²¹ — весело закричал в ответ всадник на белом коне, легко соскакивая с седла, несмотря на длинный сирийский хитон.

Они обнялись на глазах изумленного Каллиста, Анфимии с сыном, дрожащего возницы, рабов и стоящих на коленях разбойников, повторявших: «Салом! Салом!»

— Да у вас тут сговор! — закричала неожиданно Анфимия, выходя из повозки. — Вот ты все время прикидывался, что дремлешь и зубы мне про Василия заговаривал, а сам велел вознице завезти нас в эту глушь к своим сообщникам! Я сразу поняла, что вы не христиане! Только прикидываетесь! Но меня не обманешь!

— Мама, мама, не зли их! — шептал, обнимая мать, несчастный Иоанн. — Может быть, они отпустят нас! Отдадим этим несчастным наши деньги!

— Госпожа, простите, что напугал вас, — обратился Салом к Анфимии. — Я не знал, что мой господин едет с кем-то еще, кроме своего друга, которого он попросил меня разыграть.

— А я не успел предупредить Салома, что мы едем вчетвером, — сказал Кесарий, вздыхая с раскаянием.

— Разыграть друга? Меня? — задохнулся от бешенства Каллист. Кесарий незаметно сжал его локоть.

— Это не разбойники, — продолжил Салом, похлопывая по плечам растерянных оборванцев. — Это такие же рабы, как и я.

— Так что не будем звать ни воинов, ни диогмитов²² и просто продолжим наш путь, — закончил Кесарий.

Все пассажиры залезли обратно в повозку. Анфимия кидала суровые взгляды на Кесария. Каллист сидел, растерянно перебирая страницы Кодекса, который оказался у него в руках после всеобщей суматохи.

— Сын мудрый радует отца, а сын глупый — огорчение для его матери, — прочел он зачем-то вслух.

— Вот именно, — сказала матрона и потом молчала до самого постоялого двора.

Когда повозка подъехала к гостинице в Назианзе, Кесарий обратился к Анфимии:

— Госпожа, мне очень неловко перед вами из-за этой ребяческой выходки. Я оплачу ваше проживание здесь, а Салом сейчас договорится, чтобы вас поселили в лучшие комнаты, где вы смогли бы прийти в себя от потрясения, перенесенного вами.

Когда Анфимия, гордо поджав губы и поддерживаемая Иоанном под руку, удалилась в лучшие покои, Кесарий заказал похлебку для себя, Каллиста, Салома и двух «разбойников», боязливо жавшихся в дальнем углу — там они и стали жадно глотать свой немудреный ужин. Салом вздохнул, поглядев на них, и заказал им еще добавки — они и это съели, тщательно вымазав миски ячменными лепешками.

— Госпожа Анфимия приглашает Каллиста врача отобедать с ней, — сказал раб корчемника.

— Ну что ж, придется тебе идти, Каллистион, — засмеялся Кесарий. — Восстанавливать правильное движение онков. Или гармонию жидкостей тела — желчи и флегмы.

— По причине того, что твой Салом устроил какое-то дурацкое представление, мне приходится все это терпеть, — пробормотал Каллист, вставая из-за стола.

— Я потом тебе все объясню, — заверил Кесарий друга.

Ворча, Каллист ушел в сопровождении раба-корчемника, и Кесарий жестом позвал Салома сесть с ним за стол. Тот после некоторых колебаний решился и сел напротив брата.

— Ахи, скажи, что с Макриной? Жива она? Разбойники не нападали на них? Она же всегда… всегда в пути… — тревожно заговорил Кесарий, сразу переходя на сирийский.

— С Макриной, ахи? — медленно отвечал Салом. — Ты за старое решил взяться? Плохо это, нехорошо, брат.

— Что с ней?! — вскричал Кесарий, хватая Салома за руку.

— Все хорошо с ней, ахи, с чего ты взял, что плохо? Сон дурной приснился? Так снам верить нельзя…

— Смотри, — Кесарий показал ему сенет. — Это ее.

— О, она много вещей распродала, когда неурожай был, чтобы зерно поселянам купить, и сенет продала, это я точно знаю, — кивнул Салом. — А ты о плохом подумал?

— Да, ахи. У лихих людей забрал я этот сенет. Подумал, что беда случилась с ней по дороге…

— Отдай мне, — сурово сказал Салом и забрал пенал из рук брата. — Так надежнее будет.

— Ахи, я тебя послушался, а теперь ты мне объясни, что все это значит? — заговорил уже другим голосом Кесарий, показывая на замызганных спутников Салома. — Это же не наши рабы. Где ты их нашел? И почему ты здесь, так далеко от дома? Неужели отец отпустил тебя?..

— О ахи, — ответил Салом, скрещивая руки на деревянном столе, — не выдавай их. Это беглые рабы, от патриция Филиппа сбежали, невмоготу стало…

— Слушай, ахи, ты что это задумал? — внимательно посмотрел на него Кесарий. — Ты же головой рискуешь. Ат у дайвана?²³

— Я их в лесу прятал, еду им носил. Потом меня мар Григорий решил в Армению отправить, у родственников Василия лошадей посмотреть. Тогда я им сказал, что заберу их и проведу по горным тропинкам, я знаю дорогу. Велел ждать. А они, дураки, решили, что я их бросил, и с голодухи начали в разбойников играть. Хорошо, что я рядом оказался. Вы бы их одолели без труда и сдали диогмитам, а там — пиши пропало. Филипп бы их или распять приказал, или бичевал бы до смерти.

— Так распинать запрещено… — растерянно проговорил Кесарий.

— Филиппу все можно, ахи, — ответил Салом, и на его лбу надулась жила. — Что скажешь, ахи? Если диогмитам будешь сдавать, знай: я скажу, что я беглецов покрывал.

— Нет, брат, — Кесарий ударил ладонью плашмя по столу и закашлялся — у него перехватило дыхание. Беглецы уставились на него из своего угла — воспаленные, гноящиеся глаза, изуродованные клеймами лбы.

Кесарий перевел дыхание и сказал:

— Салом, ты меня очень обидел сейчас. Какие диогмиты? С ума сошел? Лилиф-демоница²⁴ твой разум поразила?

— Ш-вак ли, ахи!²⁵ — воскликнул сириец и строго добавил: — Не поминай демонов. — Но тут же на лице Салома засияла улыбка, а пульсирующая вена на лбу исчезла.

— Или ты думаешь, что ты мне больше не брат? Или ты считаешь, что мои детские клятвы так и остались в детстве? — продолжал Кесарий.

— Шувха ламшиха!²⁶ — воскликнул Салом и проговорил: — Я знаю, Сандрион²⁷, что ты благородный человек. И я вижу, что ты не предал Христа. Я всегда это знал, хотя отец… то есть мар Григорий, не верил мне.

— Погоди, Салом, расскажи мне, что стряслось, почему отец и все домашние решили, что я отступник и эллин? — спросил Кесарий, в упор глядя на Абсалома.

— Отец получил какое-то письмо, якобы от тебя, с твоей подписью и печатью. Оно начиналось с приветствия во имя Гелиоса и Матери богов, — ответил сириец. — Скажи мне, ахи, это же какой-то подлог, ведь так? Но что с тобой случилось? Ты не отвечал на письма, не приезжал, не подавал никаких вестей — мы думали, что ты уехал в Антиохию вместе с императорским двором. Злые языки говорили, что люди видели тебя в свите Юлиана, обласканного и приближенного к императору, когда его двор недавно останавливался в Кесарии Каппадокийской.

— Это выдумки! — резко ответил Кесарий. — Меня тогда уже не было при дворе.

— Так ты ушел из придворных архиатров, брат мой? Но почему ты не сказал об этом нам? — Салом внимательно смотрел на Кесария большими черными глазами. — Я вижу, что ты словно стал старше, в волосах твоих появилась седина, в глазах — боль, и кашель твой мне не нравится… Шлам анта? Крих анта?²⁸

— Ла, ахи²⁹, — ответил Кесарий негромко. — Сейчас уже все позади. Я спорил с Юлианом и почти заслужил казнь, но получил ссылку. Долго болел и скрывался у одной доброй женщины. Каллист был неразлучно со мною. Ху рахма тава³⁰. Теперь я узнал, что Юлиан меня разыскивает и велит мне отправиться в самую худшую для меня ссылку, в имение отца, поэтому я и еду туда. Я хотел сразу уехать к Мине в Александрию, не хотел даже и дома показываться.

— Ты исповедник, о брат мой! — воскликнул Абсалом, размахивая руками так, что его белый хитон сполз с одного плеча. — Я так и думал! Ты пострадал за Христа! О, как же ты блажен… Айхан мешк-ха на аода лах к-ма хадуто д-лев бамшиха, о ахи!³¹

— Погоди, — вдруг остановил его Кесарий, заметив что-то.

Абсалом быстро натянул хитон, но было уже поздно.

— Следы от бичей? — тяжело проговорил Кесарий. — Отец… Он приказал отдать тебя под бичи?.. Какая жестокость, и какая несправедливость…

Абсалом медленно сжал ладони в кулаки. Угол его рта дернулся, а глаза еще больше потемнели.

— Да. Я сказал ему то, что думал. Я не верил, что ты стал отступником и что Феотим видел тебя в свите императора в Кесарии Каппадокийской приносящим жертвы. И мар Григорий велел меня наказать. Урания выла, конюхи ее заперли, а то она бросалась меня защищать… А потом конюшня загорелась, говорят, молния в нее ударила, все побежали туда… А про меня забыли… Все уже зажило, не тревожь свое сердце, брат. И Христа, Сына Божия, тоже ведь бичевали…

— Изуродовал родного сына… — прошептал Кесарий. — До чего черств и бессердечен отец! Со мной не удалось, так все-таки нашел способ отыграться на тебе… Ты пострадал, выходит, защищая меня! Как же ты пережил все это? — сдавленно воскликнул он, касаясь плеча Салома, на котором виднелся страшный багровый рубец — след от бича. — Я бы наложил на себя руки после такого, — добавил он еще тише.

— Ты — свободный, а я — раб. Мне легче пережить такое, Сандрион. Не сравнивай, — откликнулся Салом. — Твоя благородная сестра Горгония спасла меня — в суматохе велела в свою повозку отнести и к себе в имение отвезла, сама ухаживала за мной… Спасла меня… Приглашала даже врача Нафана, который мар Василия лечит… А мать моя Мирьям от пережитого тяжело заболела, и госпожа Нонна выхаживала ее, пока она не выздоровела. Но не будем об этом. Я хочу попросить тебя осмотреть этих бедняг — у них тяжелая офтальмия, и даже ресницы уже растут внутрь века, царапая глаза. Если им не помочь, они могут ослепнуть.

***

— Вот когда детей растят, не заботясь об их воспитании, тогда они уже в зрелом возрасте водят дружбу не с благородными людьми, а потешаются над паломниками вместе с детьми их отца, прижитыми от рабыни-сириянки! Плохо кончается такая дружба! Все эти кормилицыны сынки, верны³², любимчики и друзья детства должны остаться в детстве, я считаю, — говорила Анфимия, осторожно доставая из жареной рыбы кости и отправляя ее в рот маленькими кусочками.

— Отчего вы считаете, госпожа Анфимия, что Александр и Салом… — начал Каллист осторожно. Ему вовсе не хотелось, чтобы эта идея почтенной матроны вскоре стала всеобщим достоянием от Каппадокии до Антиохии.

— Святые мученики! — всплеснула Анфимия руками. — Да они похожи друг на друга, словно близнецы: высокие, смазливые на лицо, волос густой и черный, только у этого вашего Александра глаза синие, а брат его больше бородатый и чернявый, и следы бичей на плечах, уж я разглядела. Ну, вот борода-то его вас и сбивает немного, а так только разве слепой не заметит. Как только отец разрешает такую дружбу водить собственному законному сыну с сыном рабыни!

— Мама, — перебил Иоанн, — во Христе нет ни раба, ни свободного! Как ты можешь осуждать этого человека за то, что он не гнушается родным братом! Мне кажется, что он недалеко от Царствия Божия! А что касается рабства, то богатый и жадный хоть и носит имя свободного, но впадает в рабство более тяжкое, чем рабство всякого раба, и, что всего гибельнее, произвольно отвергает благородство и свободу, свойственные человеку!

Каллист закивал. Анфимия вздохнула и ласково сказала сыну:

— Ты ничего не понимаешь в этой жизни, Иоанн. Осторожно, в рыбе кости!

— Я знаю, — буркнул подросток.

— Вы ведь родом из Вифинии, Каллист врач? — в очередной раз спросила матрона, благосклонно глядя на Каллиста, которому не лезла в горло даже луковица. — У вас благородный выговор. Не то что этот ужасный гортанный каппадокийский акцент вашего друга.

— Да, я из Вифинии, — кратко ответил Каллист, наверное, в сотый по счету раз.

— И как у вас там, в Вифинии, много эллинского заблуждения? Мне кажется, Вифиния — очень христианский край, не то что у нас.

Каллист кивнул, жуя луковицу.

— Антиохия — совсем другое дело, — вздохнула матрона. — Полно язычества! Даже многие христиане соблазняются. Очень нелегко хранить истинную веру. Например, культ сирийской богини. Это же отвратительно!

Каллист не ответил, делая вид, что занят извлечением костей из рыбы.

— Впрочем, и у вас тоже чистота христианской веры уже не та, — заметила матрона.

Каллист согласился слабым кивком.

— Ариан много, — с видом знатока произнес он и опять углубился в рыбу.

— Ариане — это еще что, это сущая ерунда! Мужчины не замечают за своими философскими спорами главного! — многозначительно произнесла Анфимия.

Каллист вздрогнул.

— Я заметила, пока была в Новом Риме и окрестностях, что Мать Христа все называют почему-то Богородицей, — переходя на возмущенный шепот, поделилась матрона со спутником своими тревогами. — Что это, если не язычество? Я не удивлюсь даже, что это происки самого Ю… Ну, вы поняли.

— А как же еще ее называть? — удивился Каллист. Ему вдруг представилась любимая статуя в доме его дяди Феоктиста — Исида, держащая хрупкого младенца Гора и взирающая материнским, полным любви взглядом на всех приходящих к ней. — Христос — Бог. Его Мать родила Бога, значит, Богородица. Феотокос.

— Вот-вот! — всплеснула руками матрона. — Так это сплошное язычество! Так и египтяне говорят, что их Исида, прости Господи, бога Гора родила! Еще есть некоторые, так ваяют Исиду с Гором, а подписывают: Богородица и Христос. Нечестие какое! А кто-то и Асклепия ваяет, тоже Христом Спасителем подписывает. И люди ходят, поклоняются, души свои демонам отдают и вечной жизни лишаются за идолопоклонничество, как израильтяне у горы Хорив, златому тельцу поклонившись…

— Так как же называть Мать Христа? — спросил Каллист. — Ведь Она была необыкновенной женщиной, судя по всему, не такой, как другие.

— Что вы, Каллист врач! — замахала руками Анфимия, словно речь шла о ее соседке. — Самой обыкновенной женщиной она была и даже не понимала, что у нее за Сын! Вы невнимательно Евангелие читали — сколько раз Он ее упрекает в маловерии, пытается уврачевать ее скупость и тщеславие! Не за что ее почитать. Да Иисус сам сказал: «Что Мне и Тебе, Жено?»

— Не думаю, что от обыкновенной женщины родился бы сам Бог, — сухо заметил Каллист.

— В том-то и дело! — торжествующе произнесла Анфимия. — Сын Божий прошел через Мирьям, словно через трубу, а не так, как повествуется о рождении детей нечестивыми женщинами от нечестивых эллинских богов!

— Что за чушь! — воскликнул Каллист, вскакивая из-за стола. — Мне пора. Всего хорошего.

Каллист обнаружил Кесария осматривающим глаза «разбойников». Салом стоял рядом, держа на полотенце инструменты. Ящик для лекарств, которым Кесарий с Каллистом обзавелись еще в Никомедии (одним на двоих!), стоял на табурете, в одном из его отделений поблескивали инструменты с изображением льва на рукоятках — подарок Леэны. Развернутые куски аравийской смолы и свинца лежали рядом на медных тарелках. Тут же была и приготовленная печатка для коллириев. Абсалом залил принесенным рабом кипятком свежесобранный зверобой в большом тазу. Любопытные корчемники и редкие постояльцы пробовали было толпиться вокруг, но Кесарий что-то резко сказал по-каппадокийски, и зевак как водой смыло.

— Какая ужасная офтальмия, — произнес Каллист, подходя ближе и наклоняясь.

Зловонный гной тек из-под опухшего века одного из рабов, тощего и высокого, с рыжей щетиной на изрытом оспинами лице.

— Салом, право слово, им бы сначала вымыться и переодеться, — заметил Кесарий. — Они словно из выгребной ямы. И какой смысл лечить глаза в такой грязи?

— Опасно на постоялом дворе устраивать для них баню, ахи, их опознать могут, — сказал тот по-сирийски.

— Ну хоть рожи-то свои пусть вымоют и руки! — ответил Кесарий. — Они же этими самыми руками будут потом глаза тереть. И тогда какой смысл в коллириях и прочем лечении?

— Через границу перейдем, будет им и баня, и хитоны, — отвечал по-сирийски Салом. — Завтра утром на рассвете выйдем. Я и сам не хочу здесь задерживаться.

Он подал своим подопечным тазик с горячей водой, золу и полотенце. Когда те, от страха боясь произнести даже слово, умылись, Кесарий уже почти приготовил коллирий.

— Самый простой, — сказал он, растирая в ступке белый свинец, малахит и аравийскую смолу. — Но тебе, Салом, этого хватит надолго.

С этими словами Кесарий скатал образовавшуюся массу и, поставив сверху печатку «Простая глазная мазь, употреблять ежедневно», отложил ее в сторону.

— Ну, давайте, кто из вас самый смелый, — обратился он к частично вымытым рабам.

Они не шелохнулись, и тогда Кесарий, велев Салому крепко держать голову рыжего, промыл губкой, намоченной в крепком настое зверобоя, его гноящийся глаз. Раб охал, но не смел вырываться.

Каллист стоял рядом — он бы занялся вторым рабом, но без помощника опасно делать даже мелкие операции на глазах, тем более удалять вросшие внутрь ресницы: пациент может дернуться и напороться на инструмент в руке врача.

— Можно я вам помогу, Кесарий врач? — раздался тихий голос. Это был Иоанн.

— Можно, — ответил Кесарий и, вручив Иоанну тазик с мазью и нож, стал выдергивать одну за другой уродливые ресницы, растущие внутрь так, что на белке глаза появились тяжистые сращения с веком. — Подай мне нож.

Раб затрепетал, и Салом, говоря что-то успокаивающее, еще сильнее обхватил его. Кесарий быстро рассек сращения, не повредив глаз, и обратился к Иоанну:

— А теперь подай мне мазь.

Когда мазь была наложена, Каллист, смирившийся со своей ролью помощника, сам взял чистые полотняные лоскуты для повязки и забинтовал глаз рыжему рабу — красиво, чтобы ленты накладывались друг на друга соразмерно и прочно — так, как учили его на Косе, чтобы повязка стала украшением, а не знаком уродства. Раб стал похож на воина, вышедшего победителем из сражения, а кроме того, туры повязки успешно закрыли уродливое клеймо на его лбу.

— Больно? — спросил Кесарий рыжего, уже промывая глаза второму, коренастому и чернявому, но тоже истощенному.

Рыжий радостно замотал головой.

— Ну, опий свое дело делает, — сказал Кесарий. — У меня немного было, я добавил. Иначе спать не будут. Тут все запущено, конечно, очень, но зрение еще не утрачено. Если ты достанешь траву иеракион³³, то вместе со зверобоем компрессы и промывания по утрам очень хорошо, а также эту мазь на ночь. И сирийский нард³⁴.

— Достану, — кивнул Абсалом. — Будем лечить, как положено.

Пока Каллист перевязывал второго «разбойника», Иоанн осторожно потянул Кесария за локоть.

— Что такое? — немного недовольно ответил тот.

— Александр врач, я хотел бы вам сказать… — пробормотал юноша.

Кесарий внимательно поглядел на него.

— Хорошо, давай отойдем, если не хочешь говорить при всех.

— Да! — закивал Иоанн, которому недоставало смелости для того, чтобы предложить это. — Александр врач, вы настоящий христианин! — задыхаясь от волнения, выпалил Иоанн, когда они вышли в небольшой дворик, где росли старые яблони.

— Спасибо, конечно, Иоанн, на добром слове, но я даже не крещен, — усмехнулся тот.

— Тогда вам надо креститься! — взволнованно заметил Иоанн. — Подумайте, может ли гореть искра, упавшая в море? Так и грехи ваши потонут в любви Божией! Креститесь, Александр врач!

— Еще успею, — ответил Кесарий, поднимая с земли зеленое яблоко и вертя его в руках. Потом обратился к Иоанну и добавил, показывая яблоко ему: — Никогда не ешь сырые. Можно умереть от диарреи³⁵. Понял?

— Я не ем, у меня желудок больной, — растерянно ответил Иоанн. — Но вы же креститесь потом?

— Помирать буду — крещусь.

— Мне кажется, это неправильно. Меня вот в детстве крестили.

— А у Либания учиться тебе это не помешает?

— Надо еще маму уговорить к Либанию меня отдать, — вздохнул Иоанн. — Она не хочет, чтобы я с язычниками общался.

— Это не страшно — учиться с эллинами. Мой старший брат вообще в Афинах учился, — заметил Кесарий.

— Ох! — с восторгом и ужасом вырвалось у Иоанна.

— Да. А теперь пресвитер.

— Ваш брат — пресвитер? А вы до сих пор некрещеный?

— Да в самом деле, что ты пристал со своими проповедями ко мне, Иоанн! — воскликнул Кесарий, отшвыривая яблоко на кучу листьев. — Что ты заладил: «Некрещеный, некрещеный»!

— Мне жалко, что вы можете погибнуть! — горячо начал Иоанн. — Вы же творите дела, достойные христианина: и брата от рабыни любите, и разбойников этих несчастных лечите.

— Святые мученики, что за… — выдохнул Кесарий.

— Про брата — это моя мама догадалась, — торопливо сказал Иоанн.

— А, понятно, — ядовито проронил Кесарий.

— Вы такой… такой благородный… такой сильный и умный… — проговорил Иоанн, и в его голосе зазвенели слезы. — Мне таким никогда не быть.

Кесарий остыл от охватившего его гнева. Положив юноше руку на плечо, он сказал:

— Глупости. Я в детстве был болезненный и хилый. Потом стал заниматься в палестре — и, видишь, успешно.

— Правда? — с надеждой проговорил Иоанн.

— Чистая правда, — продолжал без тени смущения сочинять Кесарий. Ему стало жалко этого юношу, маменькиного сыночка, который с такой верой смотрел на него. — Тем более занятия риторикой укрепляют душу. Ты станешь замечательным ритором и прогремишь на всю ойкумену, я уверен.

— Вы… Уверены? — прошептал зардевшийся Иоанн.

— Совершенно уверен, — сказал Кесарий, хлопая его по плечу. — Так что не горюй и ходи в палестру. И мать проси тебя к Либанию отправить. Мой двоюродный брат Фофа туда тоже скоро учиться поедет, а его отец — вообще епископ в Иконии. Можешь матушке своей на это указать. Не вешай нос! Христос Бог все может совершить. Может, ты даже после Либания училище возглавишь.

— Я откажусь, если Богу будет угодно и так случится! — с неожиданной гордостью сказал Иоанн. — Я хочу посвятить свой талант церкви.

— Пусть так, — ответил Кесарий, улыбаясь.

Вдруг до них донеслись истошные крики из низких окон общей комнаты, где обедали простые постояльцы:

— Подавился! Помирает! Люди добрые!

Кесарий бросился туда, расталкивая людей, спешащих посмотреть на неожиданное зрелище. Но люди толпились у узкой двери, и войти не было никакой возможности. Тогда Кесарий оттащил двух зевак от окна и прыгнул внутрь.

Посиневший гость уже хрипел, а его налитые кровью глаза, полные смертельного страха, казалось, выскакивали из орбит. Друзья стучали по его спине, трясли, пытались напоить, но толку от этого никакого не было. Его всклокоченная борода была залита похлебкой, рядом валялась надкушенная лепешка.

— Разойдись! Иззихха! — крикнул Кесарий по-каппадокийски зевакам и, схватив бородача, уложил, почти бросил его на спину на огромный стол, запрокинув ему голову, обнажил горло и провел спасительный разрез острием меча.

Раздался тонкий свист — это бородач начал дышать через разрез в трахее.

— Оживает! — зашептались кругом. — Оживает! С того света вернулся! Вон, уж и порозовел!

— Шпильки! — крикнул Кесарий. — Женщины, дайте шпильки для волос! Любые!

— Ахи, вот, — сказал Салом, вкладывая в его руку длинные палочки для игры в сенет.

Кесарий разжал челюсти бородача, который уже стал не такой синий, и извлек из его гортани кусок лепешки.

— Еще покашляешь, там крошки наверняка, — заметил он. — Дайте ему воды.

Кесарий достал из своего панариона³⁶, принесенного Саломом, иглу и подготовленный женский волос (это был волос Леэны, мягкий, невьющийся и длинный, он для хирургических швов подходил больше, чем курчавый и жесткий волос Финареты, и Кесарий с Каллистом запаслись в дорогу этим ценным шовным материалом, щедро пожертвованным его названной матерью в Никомедии). Несколько ловких и умелых действий иглой — и разрез в трахее был закрыт, а к бородачу вернулся голос.

— Опять ты… — прохрипел бородач, и щеки его побледнели. — Тархун тибиди! Демон! Заманза!

Он сделал движение, чтобы столкнуть Кесария с себя.

— Я не демон, дурачина каппадокийский, я христианин! Спасаю тебя, дурья твоя башка! — закричал Кесарий, едва удержавшись от неожиданности на столе, на который он забрался для удобства проведения операции трахеотомии по Асклепиаду Вифинскому.

— Ох, не убивай! Хвидумар! — взмолился сипло бородач. — Крещусь! Обещаю! Только не убивай! Отстань от меня! Не преследуй!

— Тогда скажи, откуда у тебя взялся сенет? — потребовал Кесарий.

— У купца выиграл, — прохрипел бородач. — Никого за сенет не убивал, клянусь! Крови на руках нет!

Кесарий вытер свои руки о какую-то тряпку и спросил снова, уже спокойнее:

— А купец откуда взял?

— Он у одной чокнутой диакониссы купил за бесценок, хвастался, — простонал бородач. — Оставь меня в покое, демон христианский, с колдовством твоим! Обещаю тебе, что крещусь! Только оставь в покое!

Кесарий и пробравшийся к нему наконец через толпу Каллист быстро наложили повязку на горло бородача поверх раны. Каллист с восхищением смотрел на друга. Тот вытер меч и повесил его на пояс. Салом подал брату скинутый плащ и хотел что-то сказать, как к ним подбежал растрепанный мальчишка, несущий что-то в руке.

— Письмо для вас! Письмо для вас! — закричал он, отдавая туго скрученный обрывок папируса Кесарию и с надеждой заглядывая ему в глаза.

Салом дал ему пару медных монет.

Бывший архиатр Нового Рима развернул обрывок папируса и стал читать:

«Братец! Ты с ума сошел! Что вы с Саломом делаете на этом постоялом дворе? Ему надо срочно ехать в Армению! Прекрати его задерживать, отец его и так чуть не убил, так в следующий раз убьет! Хорошо тебе по столицам разъезжать, а он тут при отце останется! Твое счастье, что корчемник новый, еще не всех в лицо знает! И быстрей возвращайся, отец уже собирается тебя наследства лишить как отступника! Шевелись! Горгония».

— А на словах госпожа Горгония велела добавить, что она еще ласково написала, — добавил мальчишка, прыгая на одной ноге.

2. О возвращении блудного сына и о суде кесаревом

Мулы, неспешно тянувшие почтовую повозку, остановились после окрика возницы, и на землю спрыгнул Кесарий.

— Арианз³⁷! Приехали! Быстрее, быстрее! — беспокоился возница, пока каппадокиец вынимал из-под почтовых мешков врачебный сундук и помогал выбраться Каллисту из неудобного сиденья. — Заметят! Оштрафуют! Указом императора Юлиана запрещено подвозить людей на почтовых повозках!

— Не заметят твою колымагу, никого не видно в нашей глуши, успокойся, — отвечал Кесарий, расплачиваясь с возницей, пока Каллист прилаживал на плечи дорожные сумки — свою и друга.

Возница хлестнул мулов, и почтовая повозка, покачиваясь, поплыла вдаль по дороге мимо лугов, на которых паслись лошади.

— Вот и приехали, — сказал Кесарий, и Каллист заметил какой-то оттенок обреченности в его голосе.

Кесарий поднял тяжелый панарион и зашагал через луг. Солнце уже поднялось и начинало припекать. Каллист с плащами и сумками на плечах плелся следом за Кесарием через луг, стараясь не думать о каппадокийских гадюках.

— Тут дипс и прочих змей нет? Трава высокая, — произнес в конце концов Каллист и попробовал пошутить: — Ты каппадокиец, тебе змеи не страшны, а я вифинец все-таки.

— Ну да, змея, кусая каппадокийца, умирает³⁸, — хмуро ответил Кесарий и добавил: — Нет тут дипс. Гадюки есть, но не так много. Под ноги смотри.

Каллист понял, что шутки сейчас не к месту, и замолчал, тем более что два плаща и две сумки были довольно тяжелой ношей.

Через некоторое время Кесарий прервал молчание и спросил так же хмуро:

— Ну как, тебе нравится Каппадокия? Леса, луга, холмы...

— Красиво, но вот моря у вас нет, — заметил Каллист, щурясь на солнце и различая вдалеке гряду густого леса — примерно в таком они встретили недавно Салома с «разбойниками». — Я без моря долго бы не выдержал, затосковал. Оно у меня в крови.

— Моря у нас и правда нет, да оно и к лучшему, — словно разговаривая сам с собой, продолжал Кесарий. Он остановился, чтобы взять сундук в другую руку. — На самом севере Каппадокии есть море, область Понт³⁹ прямо к морю выходит, там у Василия еще одно имение, кроме здешних и армянских, но я в нем ни разу не был. Море меня не привлекает — меня укачивает на корабле, я, как сейчас помню, ужасно страдал, когда в Александрию отправился. Жуткие дни провел на палубе: то лежа полумертвый под навесом, то свесившись за борт — просто света белого не взвидел!

— Вы вместе с Григой путешествовали? — спросил Каллист.

— Нет… — не сразу ответил Кесарий и нахмурился, словно внезапно ожившие воспоминания причинили ему страдание. — Мы с Саломом вдвоем в Александрию плыли. Из Зефириона. Это порт у Тарса, слыхал о нем? Григу отец сразу отослал после гибели Платона, до суда… А меня потом… с Феотимом… когда Василий ритор меня спас… Да он и второй раз меня спас…

— Василий ритор? — непонимающе переспросил Каллист, запутавшись в именах: «Кто такой Платон? Почему Кесарий заговорил про какой-то суд? Кто этот Феотим?»

— Да, это отец Риры и Василия, он давно умер… — не сразу ответил Кесарий, словно понял, что наговорил слишком много. — Он меня и посадил на корабль в Александрию, когда я выздоровел… Он меня выходил в Тарсе… ну, вот эта рана, от которой шрам остался, не заживала, воспалилась, случилось то, что вы вслед за Гиппократом называете «оргасмос»⁴⁰.

— Ого, — произнес Каллист. — Ничего удивительного, что у тебя такой страшный шрам на бедре остался! Это ты, получается, совсем мальчишкой такую рану получил?

— Сейчас кажется, что мальчишкой, а тогда я себя уже взрослым считал, как же, из знаменитого Палестинского училища вернулся, ритором великим стать хотел. Врачебному искусству отец Григу отправил обучаться, чтобы тот сам себя лечил потом, а меня видел ритором, выступающим в судах… Я в Афины должен был поехать, а Грига — в Александрии остаться… Да я и сам не хотел врачом быть.

Каллист ничего не понял.

— Ничего себе! С твоими руками и не мечтать стать хирургом! А отчего ты передумал и стал врачом?

— Когда я на корабле был, меня так укачало, что я ни о чем не думал, — ответил Кесарий своим полунасмешливым тоном.

Каллист понял, что мгновение откровенности прошло, словно створки раковины захлопнулись.

— Не выношу поездок на кораблях… И тогда только лишь мысль о том, что мы плывем в прекрасную Александрию, все дальше и дальше от родного дома, придавала мне сил. Не верилось, что надолго распрощался с Арианзом нашим. А после александрийской врачебной школы я сразу в Новый Рим отправился, не заезжая домой... Но все же опять пришлось вернуться в Назианз... да, пришлось... Вот где ад-то начался, пока дядя Амфилохий меня обратно в Новый Рим не вытащил по всем своим связям. И вот я снова... возвращаюсь домой, — Кесарий говорил медленно, его слова будто выкатывались из сдавленного горла. — Зато у нас здесь коней много, самые лучшие кони — каппадокийские. Еще леса густые с медведями, озера и реки с рыбой, прямо кишит рыба... Реки, да, — повторил он каким-то странным голосом и снова смолк.

***

На высоком берегу каппадокийской реки Ирис стояли, разговаривая, двое юношей: высокий темноволосый и щуплый со светлыми волосами.

— Ты всадник, а она — дочь патриция! — возмущенно повторял темноволосый юноша чьи-то слова. — Папашу не переубедить!

— Но ведь это и в самом деле так, она — дочь патриция, — робко отвечал его щуплый спутник, зябко кутаясь в плащ. — А мы — всадники.

— Да Василий ритор не придает этому никакого значения! Сейчас же не времена Адриана! И для самой Феклы это неважно! — с отчаянием говорил темноволосый.

— Ты разговаривал с Феклой, Кесарий? — воскликнул в тревожном изумлении его собеседник.

— Мы долго разговаривали с ней вчера… сквозь виноградные лозы, что у них в саду… — понизив голос, произнес Кесарий.

— Святые мученики! — прошептал второй.

— Грига, я умоляю тебя, держи язык за зубами! — воскликнул Кесарий, горячась.

— Конечно, брат мой! И она… она согласна выйти за тебя замуж? — проговорил Грига.

— Мы любим друг друга, — после краткой паузы произнес Кесарий. — Сегодня я говорил с нашим отцом. Он не дает своего согласия на мой брак.

— Что же ты намерен делать, брат мой? — с нарастающей тревогой произнес Григорий.

— Пойду и побеседую с отцом Феклы. Объясню Василию ритору, что намерен учиться на ритора, что поеду в Александрию, в Афины, а потом в Новый Рим, стану сенатором, и ему не будет зазорно выдать за меня Феклу… Я хочу уехать в Александрию уже помолвленным с Феклион!

— Эй, парни! — раздался чей-то голос за их спинами.

Беседующие братья обернулись. К ним приближался молодой человек атлетического телосложения. На его широкие плечи был небрежно накинут дорогой плащ.

— Что это за речушка? — спросил атлет с насмешкой.

Презрительно посмотрев на Григория, незнакомец вызывающе окинул Кесария взглядом.

— Это Ирис, — с достоинством ответил старший брат Кесария, указывая вниз, где под крутым берегом бурлил стремительный поток.

— Мир тебе, странник! — возгласил Кесарий. — Наконец-то ты, выйдя из своей галатийской деревни, добрел до мест, населенных не варварами.

Незнакомый юноша ростом едва ли не выше Кесария, с широким подбородком, широкой переносицей и широкими плечами, как оживший священный квадрат Пифагора, небрежно скинул свой плащ и отдал его рабу, оставшись в тонком хитоне из тарсийской шерсти.

— Я из Антиохии, — гордо заявил он.

— Откуда-откуда? — переспросил Кесарий. — С Борисфена?

— Мой отец — антиохийский магистрат и известный ритор, — продолжил квадратный юноша.

— Бедный отец! Так несчастлив в потомках! — вздохнул Григорий.

— Вы, небось, всадники, — продолжал сын антиохийского ритора. — В вашей каппадокийской глуши патриция не сыскать.

— Да таких, как ты, никто и не ищет. Сами появляются на потеху людям, — заметил Кесарий, прикусывая своими безупречными крупными зубами сорванную травинку.

— Поборемся? — предложил атлет, упирая руки в бока.

— А запросто! — в глазах Кесария блеснул озорной огонек. — Тебя как зовут?

— Платон, — ответил антиохиец.

— А меня Кесарий. Грига, держи мой плащ!

Кесарий бросил брату плащ и начал снимать хитон.

— Или нет… — задумчиво проговорил уже обнаженный атлет, почесывая широкую грудь. — Драка — это ерунда. Давай на спор вашу речушку переплыву!

— С ума сошел! — воскликнул Григорий. — Там водоворот на водовороте!

Платон уже в который раз окинул презрительным взглядом тщедушного старшего брата Кесария.

— Слабо? А я наш Оронт переплывал!

С этими словами Платон устремился к обрывистому берегу.

— Это безумие! Только не в этом месте, Платон, только не здесь! — кричал Кесарий, помчавшийся вслед ему со всех ног, скидывая на бегу хитон. — Здесь человек десять только в этом году на броде утонуло! Платон, не дури!

Но сын антиохийского патриция уже прыгнул в темно-зеленые волны Ириса и уверенно рассекал воду, направляясь к противоположному берегу. Григорий, рабы Платона и Кесарий не сводили с него глаз, часто крестясь.

— Он завсегда хороший пловец-то был, молодой-то хозяин, — сказал один из рабов. — Теперь, значит, когда его батюшка на смотрины невесты-то привез, молодая кровушка-то и взыграла.

— Жених, значит? — рассеянно проговорил Кесарий, не сводя глаз с волн Ириса, среди которых то появлялась, то пропадала голова Платона.

— Ага, — заговорил раб Платона, не обращая внимания на то, что Кесарий его не слушает. — К ритору Василию приехали. Чудные дела Тюхе-Судьба творит. Барин-то с барином молодым, значит, ехали по делам, а тут и встретили господина Василия. Старый-то барин с Василием уж какие друзья-то были в молодости! Ну и детей нерожденных еще тогда сосватали, вроде как в шутку! А недавно барин от Василия ритора письмо получил, об уговоре напомнил, невеста-де созрела! Ну, мы и поехали. Вон он какой олимпионик вырос, Платонион наш! Старшая дочка Василия как увидит — сразу без ума влюбится, как Каллироя в Хайрея…

— Грига, он тонет! — вдруг закричал Кесарий. — Беги зови людей, пусть тащат лодки! Он попал в водоворот!

Кесарий побежал к обрыву, с которого до этого прыгнул в темно-зеленую воду Платон. Грига, умоляя и хватая за руки брата, тщетно пытался его удержать.

— Зови людей! — кричал Кесарий, отталкивая Григу. — И не вздумай прыгать за мной — двоих мне точно не спасти! Да не бойся же ты — меня отцовский легионер Марк научил плавать лучше всех Платонов! Беги, слышишь, беги! Зови людей с лодками!

И Кесарий прыгнул в бурлящие волны горной реки, в которой бился за свою жизнь антиохиец Платон.

— Вот и Тюхе-Судьбина, — почесал затылок раб, не чая ничего хорошего. — А уж совсем хозяин решил сына на старшенькой оженить… Красавица Фекла, дочь Василия, говорят!

Григорий с ненавистью, придавшей ему сил, оттолкнул раба и побежал к сушившим сети рыбакам, зовя на помощь…

***

Каллисту не нравился ни тон, ни настрой Кесария, но он промолчал, тем более что они уже подходили к воротам поместья. Там стояла кучка рабов, оживленно что-то обсуждавших и размахивавших руками. Кесарий опустил тяжелый панарион на землю и подошел к воротам, молча отстраняя рабов.

— Эй, да ты посмотри, кто вернулся! — вдруг, к огромному удивлению Каллиста, загоготали рабы.

Кесарий остолбенел, от гнева побелев, как его хитон. На поросших бородой за время путешествия скулах бывшего архиатра выступили алые пятна, а угол точеного рта дернулся, будто сведенный в судороге. Каллист с недоумением смотрел на рабов.

— Салом, ты чего вернулся? А лошадь где? Потерял, что ли? Аль украли? Вот мар Григорий снова выпороть тебя прикажет на славу! — продолжал спрашивать высокий раб. Неизвестно, что бы сделал Кесарий, если бы вдруг не раздался крик другого, рыжего раба, оттолкнувшего товарища:

— С ума сошли! Не признали! — закричал рыжий раб, валясь в ноги Кесарию. — Это же молодой хозяин! Здравствуйте, господин Кесарий! Наконец-то! Заждались мы вас совсем!

Рабы как один попадали в ноги Кесарию. Тот поморщился и жестом велел им встать.

— Заберите вот это, — он кивком указал на панарион, сумки и плащи. — Приготовьте спальни мне и господину Каллисту. И баню тоже приготовьте.

— Не извольте гневаться, — проговорил рыжий раб, резво вскакивая на ноги. — Батюшка ваш не велит баню накануне постных да воскресных дней топить.

— Не велит, значит, просто воды для ванн нагрейте, — бросил Кесарий. — Это-то еще пока можно? Где госпожа Нонна?

— В саду с госпожой Горгонией и вашим батюшкой разговаривать изволят, — продолжал рыжий раб. — О вас спорят, — шепотом добавил он.

— А вы правда эллинскую веру приняли и кровью быка омылись? — спросил еще один раб и тут же получил от молодого господина затрещину.

— Ох, как были христианином, так и остались! Простите, вижу, вижу, все это сплетни! — застонал он. — Вон и ихтюс у вас на шее, молодой хозяин!

Кесарий уже не слушал их и, увлекая за собой Каллиста, направился через ворота к большому, с колоннами и портиком главному зданию усадьбы.

Рыжий раб следовал за ними.

— Воды теплой принеси мне и полотенце, — велел ему Кесарий, заходя в большую убранную комнату. — Бороду сбрить хочу. Каллисту ноги омой с дороги. И еще перекусить принеси нам и вина. Как тебя зовут?

— Аканф, молодой хозяин. Конюший я. Сегодня господин Феотим выходной мне дал, так я уж постараюсь вам услужить…

— Господин Феотим? С каких это пор его здесь называют господином?

— Так уже давно повелось, господин Кесарий, — шепотом проговорил Аканф. Каллист заметил, что рыжий раб примерно их ровесник.

— А что это он тебе выходной дал? Не хотел, чтобы ты сегодня на конюшне был?

Аканф опустил глаза.

— Что, у вас там полный беспорядок? Он перепродает лошадей? Ну, отвечай мне!

— Не смею, молодой хозяин, — проговорил шепотом Аканф. — Велит под бичи отправить, как… как…

— Ясно, — хмуро кивнул Кесарий. — А Салом-то кем на конюшне? Разве не главным? И где он сейчас? Позови его!

Как понял Каллист, он намеренно делал вид, что не встречался с Саломом и не знает ничего о происшедших в имении событиях.

— Нет его дома, молодой хозяин, — начал Аканф, — в Армению на днях уехал, старый хозяин, господин Григорий, по просьбе Василия-пресвитера послать изволили кому-то там из его родни по лошадкам советы дать… А на конюшне давно не он главный, мы с ним лошадок только чистили да навоз убирали… а потом… — он запнулся, — потом приболел он очень… едва не помер… Сестрица ваша, госпожа Горгония, выходила его… Я и сам по вашей матушки поручению ходил к ней, навещал сердешного… Что проклятый Феотим с ним сделал, изуродовал…

Он закашлялся, запнувшись, потер глаза грубыми ладонями с гноящимися заусенцами. Кесарий глубоко вздохнул.

— Ладно, Аканф. Ступай. Принеси все, что я велел.

Каллист осматривал роскошную комнату, корзины со свитками, медвежьи шкуры на полу, большой дубовый стол, серебряные светильники.

— Это моя спальня, — сказал Кесарий. — Матушка велит прислуге все в образцовом порядке держать, ей так кажется, что я скорее навсегда вернусь… Вот и вернулся. Твоя комната рядом будет, сейчас Аканф покажет. У нас все комнаты довольно богатые, только несколько простых есть, если отцовские подчиненные, хорепископы⁴¹ и пресвитеры приезжают. А для наших с Григой друзей комнаты убраны как положено.

— Шкуры медвежьи, — покачал головой Каллист. — Драгоценность в Вифинии!

— О, у нас это вовсе не драгоценность, — засмеялся Кесарий. — Медведей в лесах полно. А зимой такая шкура на полу — просто необходимость, потому что у нас зимой холодно, даже снежные бури бывают. Весна зато красивая очень. Все оживает, словно из смерти вырывается, вопреки всему, вопреки всякой безнадежности…

— За что с Саломом так жестоко поступили? — спросил Каллист. — Это же для отъявленных преступников наказание.

— Видишь ли, у нас тут нравы грубые, и наказанных таким жестоким образом рабов в окрестных имениях много, — невесело ответил Кесарий. — А Салому не повезло родиться от моего отца и рабыни-сириянки, вот и все.

— Как?! — онемел Каллист. Он до сих пор не верил тому, что говорила ему Анфимия. — Я думал, он просто твой молочный брат, сын твоей кормилицы.

— Молочный тоже. Мирьям, его мать, была моей кормилицей.

— Но как же христианский епископ… — растерянно проговорил Каллист.

— Отец тогда был ипсистарием. У мамы после Горгонии долго не было детей. Он хотел наследника. Феотим купил для него Мирьям, в Эдессе большая семья разорилась, их за долги продавали… Ну вот. Салом родился, а потом Григорий, а потом я. Если бы Салом был один, то ты, скорее всего, дружил бы с ним вместо меня. Он был бы единственный наследник, усыновленный, свободный и в римском гражданстве. И к медицине у него тоже склонность. А тут мы с Григой… Особенно я… — горько добавил Кесарий.

— Почему ты?... — растерянно переспросил Каллист.

— Грига болезненный был. Отец боялся, что он скоро помрет. А я был здоровенький. Отец после моего рождения подождал-подождал да и оставил Салома рабом. А потом и крестился. И уже зазорно стало, что по ветхозаветному когда-то решил, как Авраам, Исмаила себе завести. И вот тут и началось... Бедный, бедный Салом… Правда, потом Василий ритор обхитрил отца, и Салом со мной в Александрии семь лет провел. Славное было время! А потом меня в Новый Рим позвали… а я Салома забрать не смог. Оставил его здесь… на растерзание…

Аканф кивал головой, подавая воду, бритву и полотенце.

— Ты сам, что ли, побреешься? Не позовешь раба? — спросил Каллист, не совсем понимая, к чему эта спешка.

Он хотел добавить, что это опасно, но быстро понял, что для александрийского хирурга это плевое дело.

Кесарий, глядя в тусклое медное зеркало и то и дело перекидывая острую бритву из правой руки в левую, быстро и ловко лишил себя бороды, а вместе с ней и того невообразимого сходства с Саломом, потрясшего Анфимию и рабов.

Аканф омыл ноги гостю и хозяину, вытер пол, унес таз и кувшин и принес на подносе вино и вяленое мясо.

— Салом вас, молодой хозяин, защищать стал перед господином Григорием, говорить, что не стали вы эллином, что Феотим лжет, да еще и отцом господина Григория назвал, вырвалось у него… Вот и наказали, — негромко сказал Аканф. — Едва жив остался…

Кесарий промолчал, склонив голову.

— Отнеси вещи господина Каллиста в соседнюю комнату и покажи ему, где он будет жить, Аканф, — сказал Кесарий. — А где мама, где Грига, где отец?

— Они виноградник ушли осматривать и беседовать вместе с госпожой Горгонией, — сказал Аканф и негромко добавил: — Вы бы поторопились, они о вас беседуют, и батюшка ваш недоволен очень вами.

— Понятно, — тяжело сказал Кесарий, вставая. — Каллист, ты устал с дороги, может, приляжешь? Я один пойду поговорить с отцом.

— Нет, я пойду с тобой, — твердо ответил Каллист.

Кесарий и Каллист уже миновали дом и направлялись к саду. На пути им никто не попадался, только шорох в кустах и вдоль стен дома выдавал любопытных рабов, услышавших новость и стремящихся разузнать как можно больше о возвращении молодого хозяина.

— Теперь-то наконец порядок начнется! — вполголоса, но жарко говорили рабы и подбежавшие к ним девки с кухни и из прачечной. — Теперь-то и налог соберут, и Феотима на чистую воду выведут! Молодой господин Кесарий вернулся!

— А почему конюшни новые построили? — удивился Кесарий, вглядываясь в сторону двора. — Старые же хорошие были.

— Пожар у нас случился, молодой хозяин, — прошептал вынырнувший из-за пристройки раб. — Такие страсти! Молния ударила…

— А лошади? Все целы? — взволнованно спросил Кесарий.

— Все, все! — с каким-то облегчением ответил раб, опасаясь дальнейших расспросов, и исчез, словно вдруг слился с камнями, выстилающими двор.

Вдруг рыжий гривастый зверь кинулся на Кесария и чуть не сбил его с ног. Кесарий весело рассмеялся впервые за все это время, и с его лица ушла тень страдания.

— Урания! Афродита Урания! Каллист, это самая умная собака на свете!

— Парфянский пес? — осторожно спросил Каллист, поглядывая на огромную огненно-рыжую Уранию, прыгающую на грудь Кесария и лижущую его лицо.

Кесарий не отворачивался и смеялся, трепля собаку по холке. Ее остроухая голова с острой мордой в окружении рыжей, словно львиной, гривы была почти вровень с плечами каппадокийца. Урания положила лапы на плечи Кесарию и смотрела умными карими глазами прямо в глаза вернувшегося хозяина, а от радости била хвостом так сильно, что задевала Каллиста. Тот, вспомнив истории о том, что парфянцы выпускали целые отряды таких Ураний на противников своего страшного войска, а несколько псов могли справиться с боевым слоном, невольно отступил.

— Не бойся Урании, мы с Саломом хорошо ее воспитали, — засмеялся Кесарий. — Урания, шлама⁴²!

Собака села и протянула хозяину лапу. Кесарий пожал ее и приказал ей подать лапу Каллисту. Тот, стараясь не подавать виду, что общение с парфянскими боевыми псами для него несколько непривычно, с чувством пожал лапу Урании.

— У нее несколько пометов щенков было, — с гордостью произнес Кесарий. — По всей Каппадокии разошлись нарасхват. Несколько я велел Салому оставить. Прекрасные псы! Я тебе их потом покажу. Найдут человека где угодно: в лесу, в поле, хоть под землей! Вот женишься ты на Финарете — в подарок пришлю вам щенка от Урании. Да, Урания? — он начал ласкать собаку и целовать ее в морду. — Да, умница? Подарим щенка Каллисту?

— Только не очень большого, — заметил Каллист осторожно. — Это не помесь овчарки со львом?

— Глупости, они сами по себе такие рыжие и гривастые! Хорошо, подарим маленького, он потом вырастет, как Урания! — говорил весело Кесарий, играя с рыжим остроухим псом. — Да, Урания? Да, моя девочка? Парфянцы мелкими не бывают, это тебе не комнатные любимчики матрон! Да, Урания?

Каллист был несколько раздражен такой длительной беседой Кесария с огромной псиной, но промолчал. Ему вспомнилось, что персы совершают свои странные и отвратительные всякому разумному человеку погребения, отдавая умерших либо особым хищным птицам, либо вот таким собакам. Неприятная дрожь пробежала у него по спине. «Хорошо, что свадьба нескоро, — впервые с радостью об этом подумал он, — а за это время мне как-нибудь удастся отвертеться от щенка».

— Вот и сад, Урания, а тебе туда нельзя, — печально сказал Кесарий.

Каллист не смог сдержать вздоха облегчения.

— Папаша не пускает тебя в сад, да, моя девочка! И в дом не пускает! Ты для него нечистое животное! Зато Феотим — чистое! Да, Урания? Распотрошим Феотима, а?

— Кесарий... — вмешался в беседу Каллист.

— Урания, сидеть! — приказал Кесарий. — Я скоро приду, и мы пойдем на луг побегать. Или к реке... нет, не пойдем к реке, пойдем на луг или в лес. Вот умница! Сидеть! В сад нельзя, Урания!

И парфянская собака, неподвижно застыв, осталась ждать их у границы сада, пристально глядя умными глазами хозяину вслед.

— Их неспроста священными считают персы, — сказал Кесарий, кивнув в сторону стройного и сильного животного, сидящего в напряжении, подобному стреле на натянутом луке. — Божественные собаки, истребляющие зло. Неизвестно, кого персы больше любят: псов или коней. Мне, наверное, надо было персом родиться... Правда, они ежей тоже собаками считают, только маленькими, но не менее божественными, потому что они убивают змей. А в Египте к кошкам и мангустам так относятся, но собак тоже обожествляют...

— В Египте всех зверей обожествляют, разве не так? — спросил Каллист, пытаясь увести разговор в сторону от парфянских собак и ежей.

Кесарий замолчал, потом снова заговорил.

— Теперь ты понимаешь, кто такой для меня Салом и почему я так к нему отношусь… Его Мирьям Абсаломом назвала, «отец мира» значит, но мы обычно его зовем Салом. Ты к нему тоже не относись, как к рабу, хорошо? — вдруг попросил он неожиданно тихо и серьезно.

Каллист кивнул, хотя был немного растерян меняющимся настроением своего друга. «Не к добру такие перепады настроения», — думал Каллист. — «Признаки сильной дискразии⁴³. Не развилась бы серьезная болезнь! А ведь это как раз во время его болезни и началось... Значит, еще равновесие жидкостей в теле не восстановилось и целебные воды Астака не помогли до конца. Хотя внешне он выглядит хорошо, а вот душа его страждет. И кашель так до конца и не прошел… Неладно было все это тогда, с непонятными днями кризисов. Это точно были предвестники хронической болезни».

— Я тебе еще расскажу сейчас о Саломе, пока мы по саду будем идти, — сказал Кесарий.

…Из повозки высадился высокий старик в тоге. Его сопровождали двое юношей, оба в новых тогах — уже тогах мужей, а не подростковых претекстах⁴⁴. На высоком темноволосом юноше тога лежала отменно, и он уверенно и гордо шагал рядом с отцом. Они были удивительно похожи — только у отца глаза были карие, а у сына — синие. Поодаль шел, склонив голову, другой сын, на полголовы ниже синеглазого юноши, русоволосый, с печальными карими глазами. Тога его сбилась, прямые ее складки были безнадежно смяты, но он не замечал этого, погруженный в свои мысли. Он шевелил губами, словно произносил какую-то речь или сочинял поэму.

— Григорий! — строго окликнул его старик в тоге. — Не отставай от младшего брата!

Григорий вздрогнул и ускорил шаг.

— Теперь, дети мои, когда я одел вас в мужские тоги, вы должны являть на деле, что есть истинное римское благородство. Это не важно, что мы живем в Каппадокии, — римский образ мыслей и жизни не ограничивается Римом!» — проговорил старец.

Синеглазый юноша внимательно слушал отца — они были почти одного роста.

Вдруг к ним подбежал какой-то раб-конюший в шерстяной тунике и упал на колени перед высоким стариком в тоге.

— Хозяин, господин Григорий, не гневайтесь! Не доглядели мы! Пегас ногу подвернул!

Трое других конюхов, один из которых был совсем молодой, стройный и высокий, с черными влажными глазами сирийца, стояли в стороне и не отрываясь глядели на хозяина и его сыновей.

— Подите все сюда! — сурово приказал Григорий-старший. — Кто смотрел за конем?

— Мы все, хозяин, — ответил первый раб. — Все пред вами виноваты… Но там ничего страшного, с конем-то! Cалом уж и осмотрел его, и повязку с мазью приложил — говорит, что не вывих, а только связок растяжение, так что выправится, конь-то!

— Абсалом! — недослушав раба, рявкнул Григорий-старший.

Сириец в длинном хитоне сделал шаг вперед, оказавшись лицом к лицу со стариком в тоге. Глаза их оказались на одном уровне, и что-то странное было в его взгляде — не рабская преданность, а какая-то особая любовь. Через мгновение юноша-сириец опустил взор.

— Двадцать плетей тебе за небрежное отношение к коням!» — холодно отрезал старик.

— Отец! — вне себя от возмущения воскликнул его синеглазый сын, но сдержался и более ничего не прибавил.

— Замолчи, Кесарий, — процедил старик недовольно. — Хватит заступаться за рабов, с которыми ты в детстве играл. Время игр прошло.

Второй из братьев молчал, с ужасом наблюдая за тем, как молодого конюха привязывают к скамье для наказаний.

Когда от первого удара брызнула кровь, орошая смуглую кожу сирийца, старший брат Кесария громко вскрикнул — словно от боли.

— Григорий! — строго одернул его отец.

Кесарий молчал, нахмурившись и кусая губы.

…Абсалом не кричал, только вздрагивал от каждого удара и то вскидывал, то ронял голову. Густые черные волосы, пропитанные кровью и потом, облепили его лицо и шею.

— Отец! — воскликнул Кесарий, делая шаг вперед.

— Отец! — вторя ему, воскликнул Грига и взмахнул руками, словно желая улететь с места расправы, а потом в отчаянии схватился за голову. Он снова открыл рот, но не смог произнести ни слова. Вместо него заговорил младший брат:

— Отец, повели, чтобы наказание прекратили!

Вся спина молодого сирийца уже была залита кровью. Абсалом больше не вскидывал голову, а сдавленно стонал под жестокими ударами.

— Не должно взрослому мужу идти на поводу у своих чувств, подобно женщинам! — ответил Григорий-старший, спокойно наблюдая за истязанием конюха.

— Отец! — сверкнул глазами Кесарий. — Совершенному мужу не следует упускать случая, чтобы проявить милосердие!

Старик всем корпусом развернулся к младшему сыну. Несколько мгновений они смотрели друг другу в глаза, словно мерились силами. Удары плетей стихли.

— Хорошо, Кесарий, сын мой, — произнес старик в тоге, — ты не зря учился риторике в Кесарии Палестинской! Я исполню просимое тобою ради твоих успехов в этом искусстве, а не ради потворства небрежности раба Абсалома!

И Григорий-старший, завернувшись в тогу, пошел к особняку на холме, по-военному печатая шаг. Его старший сын последовал за ним, потупив голову, словно сдерживая слезы. Младший сын то и дело оборачивался на жестоко наказанного юношу-сирийца, уже развязанного рабами и с трудом поднимающегося со своего позорного ложа…

К вечеру Кесарий, торопливо отодвинув полосатую занавесь, заглянул в маленькую хижину.

— Мирьям? — негромко окликнул он.

— Сандрион! О бари! О дитя мое! Заходи, сладкий мой, заходи, родной мой…

Полная высокая сирийка обняла его, целуя в щеки и в шею, что-то приговаривая на своем языке.

— Эни, — спросил Кесарий, поцеловав ее, — как Абсалом?

— Ах, ты заступился за него, золотое твое сердце, дитя мое… Лежит он, встать не может… Убили бы его, если бы не ты…

— Положим, не убили бы, но покалечили бы точно… — проговорил Кесарий, и добавил, указав на тяжелый полог, скрывающий угол комнаты: — Он там?

Мирьям, заплаканная, кивнула и отдернула полог. Кесарий опустился на колени рядом с юношей-конюхом.

— Саломушка, — прошептал он, гладя его по руке. — Больно тебе, бедняга?

Абсалом открыл больше черные глаза, замутненные лихорадкой, и тихо, хрипловато ответил, пытаясь улыбнуться:

— Сандрион… спасибо тебе... если бы не ты, то могло бы еще побольнее быть…

— Я масла лечебного принес, и лепешек с тмином, и сладостей тебе, и молока… — говорил Кесарий. — Как жесток отец!

— Не брани отца, — сказал Салом еще тише. — Он был прав: если бы он не наказал меня, а другого, он словно бы оказал мне какое-то предпочтение… а так я пострадал вместо Аканфа… это он вел тогда Пегаса…

— И Аканф промолчал, когда тебя приказали пытать! — возмутился Кесарий.

— Он очень испугался, — молвил Абсалом. — А мне не привыкать. Отец может гордиться мною, что я поступаю благородно, будучи рабом…

— Не говори глупости! — возмущенно зашептал Кесарий, ласково гладя его по голове.

Он еще хотел что-то сказать, но тут в комнатку вбежала, запыхавшись, маленькая, щупленькая Нонна. В руках ее была корзина — раза в два больше той, что принес с собой Кесарий. Мирьям с причитаниями выхватила корзину из рук госпожи, поставила ее на пол, а потом Нонна и Мирьям обнялись и заплакали.

Следом за Нонной вошел Григорий-младший, сразу же налетевший в полутьме на корзину. Он упал, увлекая за собой таз с выстиранным бельем и табурет. Мирьям ахнула, Нонна и Салом рассмеялись, а Кесарий цыкнул на старшего брата.

Нонна опустилась на колени, склоняясь над Саломом, осторожно, чтобы не причинить боли, сняла укрывавшее его спину лоскутное одеяло. Грига вскрикнул от страха и сострадания, прижимая руки к лицу. Кесарий тяжело вздохнул и сжал руку сирийца, а тот, закусив губы, пока Нонна щедро выливала на его раны вино и дорогое масло, тоже ответил Кесарию сильным рукопожатием…

На обратной дороге из хижины сириянки Мирьям в свой особняк на холме сыновья старика в тоге молчали. Первым тишину нарушил Грига:

— Какая несправедливость, какая жестокость — и именно в день нашего совершеннолетия! Ведь нас с Саломом разделяет не природа, а первородный грех, из-за которого одни дети Адама стали рабами, а другие — господами! — Он снова начал размахивать руками, и Кесарий, схватив его за плечо, остановил жестикуляцию брата.

— Не делай так. Помнишь, что дядя Амфилохий тебе все время говорил? Что руками машут только неопытные риторы!

Грига вздохнул.

— Отец приказал высечь нашего брата при всех за вину, которую совершили другие, а он не совершал! — произнес Кесарий, убирая руку с плеча Григи.

— Нашего? — удивился Григорий. — Салом — только твой молочный брат, а я питался молоком нашей матери, у меня кормилицы не было.

— То-то ты такой умный вырос! — раздраженно бросил Кесарий и зашагал быстрее, обгоняя растерянного брата.

***

Кесарий смолк. Они с Каллистом быстро шагали по тенистой аллее.

— Говорят, эти дубы были посажены, когда воцарился Октавиан Август. Мы с Григой любили забираться на них и подражать птицам, — заметил Кесарий, сменив тон, словно это не он рассказывал сейчас про Салома. — А в дупле этого бука…

Его слова прервал чей-то раздраженный бас. Слов было не различить, но Кесарий вдруг напрягся, словно скакун на ипподроме, и вдруг рванул бегом по выложенной гладкими камнями дорожке. Каллист пустился следом, еле поспевая за ним.

После краткого и стремительного бега они оказались у беседки, увитой виноградными лозами. Высокий и худой мужчина в тоге стоял к ним спиной — Каллист еще издали сквозь ветви заметил его багровую лысину.

— Я не потерплю этого, Нонна! — голос человека с лысиной, казалось, разносился на несколько стадиев вокруг. — Я не намерен терпеть это!

В ответ раздался тихий женский голос, заглушенный звуком пощечины.

Кесарий сдавленно вскрикнул и в один прыжок оказался у беседки. Раздался звук тяжелого удара и пронзительные женские крики.

— Александр! Кесарий! — закричал Каллист, пытаясь остановить друга.

Каллист увидел двух женщин: одна была молодой, высокой и дородной матроной, а другая — маленькой старушкой. Обе были в одинаковых темных покрывалах и одинаково бледны, только правая щека старшей алела от пощечины. Обе женщины встали между Кесарием и мужчиной в тоге.

— Прочь, Нонна! Прочь, Горгония! — крикнул тот.

Седой патриарх повернулся, и Каллист остолбенел. На него глядел еще один Кесарий, но состарившийся и поседевший, с подбитым глазом.

— Hoc esse non potest! Es tu, pater?⁴⁵ — делано холодно спросил настоящий Кесарий на латыни, и это чужое наречие зазвенело в тиши сада железом. Он не разжимал кулаков, на скулах его выступили алые пятна. — Oculis meis vix fidem praestare possum! Mihi praedones latronesque matrem sororesque magna vi petivisse visi sunt!⁴⁶ — голос Кесария дрожал от гнева.

— Haecne ergo est virtus tua, te patrem tuum aggressum esse?⁴⁷ — прерывающимся голосом прохрипел Григорий-старший. — Хорошо же закончилась твоя придворная карьера! Слава тебе в голову ударила! Надеюсь, тебя не оправдают в суде! Но прежде…

Женщины повисли на Григории с одной стороны. Каллист схватил друга за руки.

— Уйди, Каллист! — прорычал тот. Его синие глаза стали черными от гнева.

— Отец, это неразумно!

Невысокий молодой человек с болезненным лицом и ранней сединой, вынырнув откуда-то из-за деревьев, бросился между ними.

— Отец, Кесарий, без сомнения, ошибся и принял тебя за человека со скверными намерениями! А раз так, то его поступок достоин похвалы, хотя и некоторого порицания за его необдуманность!

— Прочь, Грига! — хором взревели отец и сын.

Григорий-старший, подобно Самсону, стряхнул с себя всех удерживающих его. Но, прежде чем Григорий-младший смог оттащить отца на безопасное расстояние, кулак епископа, словно у заправского бойца в панкратионе, описал красивую дугу. Каллист бросился, чтобы растащить Кесария и его отца, но от удара, пришедшегося как раз в солнечное сплетение, пошатнулся и рухнул на траву. Пронзительный крик Горгонии донесся до него, словно через толщу воды. Потом наступила тишина, мягкая и глубокая, как летняя ночь.

— Не шевелись! Ради Кесария! — раздался над ним шепот Горгонии.

Каллист понял, что попал в сложную переделку, и больше не открывал глаз, чтобы не подвести друга, хотя мир вокруг него стал оживать, а тишина отступила. Он слышал голоса разных людей, говоривших где-то высоко над ним.

— Убил… убил… не дышит… — причитала Горгония.

Вот голос Кесария, ровный и слегка насмешливый, звучащий с некоторого отдаления:

— Что ж, отец, поздравляю, ты убил гостя.

— Дай взглянуть! — потребовал второй голос, неимоверно похожий на первый, но по-стариковски надтреснутый. В нем звучала неумело замаскированная неуверенность.

— Что ж, смотри. Любуйся на дело рук своих. Ты отправил его к вратам Аида. Завтра ему уже можно класть обол в рот — Харону за проезд.

— Nonne insanus es, Caesari?⁴⁸ — в голосе старца появилось нечто, похожее на страх. — Какой Харон? Какой обол в рот? Tuine Christiano genere orti oblitus es?⁴⁹

— Oblitus, hoc fateor, sum!⁵⁰ — невозмутимо отвечал Кесарий. — Мне очень сложно все время помнить, что епископ города Назианза — христианин.

— Молчи! — неуверенно возразил Григорий-старший. В его голосе слышался отзвук мольбы.

— Я-то смогу промолчать, — проронил Кесарий, — а промолчит ли твоя пастырская совесть, когда моего друга, который готовился ко святому крещению и даже посещал беседы для оглашенных у пресвитера Пистифора, погребут завтра неомытого водами спасительной купели? А? И по чьей вине?

— Он хотел креститься? — вдруг в голос зарыдала Горгония, падая на колени, разрывая на себе покрывало и пригоршнями сыпя себе на голову труху прошлогодних листьев.

«Как Антигона из трагедии Софокла», — подумал Каллист, глядя с интересом сквозь ресницы.

— О горе, горе нашему дому! О великий грех! Мама, мы должны уйти в монастырь, в пустыню и молиться там до самой смерти, чтобы Бог простил нашего отца-епископа! Убить оглашенного! О великое горе! — причитала крупная грудастая «Антигона», проливая горючие слезы. — О, за что так немилостива судьба!

«Совсем в роль вошла! — мысленно восхитился Каллист. — Прямо вылитая Антигона! Нет, скорее, Электра!»

— И ты туда же за братом! Он Харона поминает, ты — Тюхе-Судьбу! Языческий дом! — произнес Григорий-старший.

— Верное слово — языческий дом! — возгласил Кесарий. — Потому что глава дома — язычник внутри, волк в шкуре овечьей! Гроб покрашенный! Душа его привязана не к Евангелию, а к субботе иудейской и огню парфянскому! По плодам узнаем их, воистину! Епископ снаружи, ипсистарий внутри! Убийца! Да и по Моисееву закону, который ты лучше нас всех знаешь, за такое дело полагается наказание.

Кесарий откинул волосы со лба и скрестил руки на груди.

— А уж по римскому…

— Ты вспомни, что по римскому закону полагается за оскорбление отца действием! — вскричал Григорий-старший, вытирая пот со лба. Лысина его уже стала густо-пунцовой.

— И меня смерти хочешь предать? Не дивно! Кронос в тебе говорит древний! — продекламировал Кесарий. Ему не хватало только трагической маски.

«Уже сапфическая строфа пошла!» — подумал Каллист.

— А я вот что нашему домашнему Кроносу скажу, — перешел Кесарий на прозу. — Пойдем с тобою в суд кесарев! Пойдем! Требую, подобно Павлу, суда кесаря! Кесаря Юлиана! Императора всей ойкумены!

Каллист обмер от такой дерзости друга, хотя плохо знал латинский. Кесарий тем временем указал на его безжизненное тело, выдерживая паузу.

Григорий-старший с шумом втянул в себя воздух.

— Не волнуйся так, отец. Пусть брат выскажет все, что желает. Это будет теперь разумней всего, — подошла к отцу Горгония и взяла его под локоть.

— И прекратите говорить на латинском наречии, я и мама не понимаем вас и еще больше волнуемся, — зазвучал приятный, но исполненный боли голос Григория-младшего.

— Императору Юлиану будет очень горько узнать, что его любимый придворный врач убит в гостях. А весьма интересным ему покажется то, что убийца — христианин. Даже христианский епископ. А то, что я защитил мать от разбойника в саду, только сделает мне честь перед лицом кесарева суда, отец мой, — медленно и с достоинством проговорил Кесарий.

— Ты… ты… ты… — захлебнулся словами Григорий-старший.

— Брат, — невозмутимо проговорил Кесарий, обращаясь к Григорию-младшему и словно забыв об отце. — Брат, мне нужно заняться умирающим другом — облегчить его страдания, насколько это возможно. Пришли рабов отнести его в дом… и пришли кого-нибудь читать над ним Евангелие. И еще… можешь начинать писать надгробное слово.

— Горгония, — деловито повернулся он к сестре. — Надо подготовиться к похоронам… уточнить, кто пойдет в погребальной процессии, нанять плакальщиц. И позаботься о маме, — тихо и мягко добавил он.

— Хорошо, брат, — сквозь слезы пролепетала она, роняя голову на плечо родителя и уводя его прочь, прихватив по дороге и Григория-младшего.

Кесарий подошел к Нонне и опустился перед ней на колени.

— Мама, — сказал он, прижимая к губам ее дрожащие руки. — Я не успел поцеловать тебя… за всей этой суетой.

— Что ты сделал, Александр! — воскликнула маленькая диаконисса.

— Как что? Поцеловал родительницу.

— Не это… Зачем ты ударил отца?

Она склонилась над недвижимо лежащим Каллистом, провела ладонями по его груди и лицу.

— Нет-нет, — почти силой отвел ее от Каллиста Кесарий.

— Твой друг при смерти, ты с отцом пойдешь в суд, вас обоих ожидает суровое наказание... Ты погубил свою жизнь, жизнь своего друга, отца и всех нас! О Александр! Как я просила тебя не вмешиваться в наши ссоры с твоим отцом! Ты же давал мне слово!

Кесарий прижал Нонну к себе.

— Мама, не волнуйся. Я думаю, что еще не все потеряно… ничего не потеряно… Твоими молитвами и моим искусством Каллист оживет!

Нонна долгим проницательным взглядом окинула младшего сына. Потом сказала:

— Да будет со всеми нами милость великого Бога и Спасителя нашего Иисуса Христа!

***

— Ты будешь похлебку, Александр? — спросила шепотом Нонна. — В доме пост, я тайком тебе принесла.

Кесарий заколебался.

— Луковую? — спросил он и быстро добавил: — Нет, не буду.

— Чечевичную, чечевичную! — заулыбалась в полумраке Нонна. — Я знала, что перед ней тебе не устоять, — добавила она, глядя, как сын ест.

— Я осмотрел Каллиста, мама, он вне опасности, Горгония сейчас рядом с ним, — сказал Кесарий.

— Я знаю, она очень трогательно относится к твоим друзьям. А почему этот мальчик с вами не приехал? Как его имя… ах да, Фессал?

— Фессалу я дал отпуск, чтобы он мог съездить на родину, на Лемнос.

— Правильно, правильно, — горячо поддержала Нонна. — Пусть повидается с родными.

Кесарий не стал напоминать матери о том, что юный незадачливый ученик Каллиста — сирота, и продолжил, уплетая похлебку:

— Горгония и Григорий напрасно оттачивали свое остроумие на моей любви к этому блюду. Я от этого не разлюбил чечевицу.

— Да, твои сестра и брат терпеть не могут чечевицу! — улыбнулась Нонна.

— Горгония говорила, что для меня, во всяком случае, безопасно любить чечевицу — у меня все равно нет первородства, которое можно продать.

Кесарий надкусил еще теплую лепешку.

— Хотя Григорий был бы не прочь, — продолжал он, — продать мне первородство. Вместе с имением и пресвитерством. Впрочем, не он первородный, а Салом, но Салома самого отец может продать…

— Бедный наш Салом, — вздохнула Нонна. — Горгония говорит, ты с ним встретился?

— Да, встретился случайно на постоялом дворе, — кивнул ее младший сын. — Жаль, что мало повидались.

— Ох, мы с таким трудом его смогли отправить в Армению! Я потом тебе расскажу, что тут стряслось…

— Я уже знаю, мама. Саломушка из-за меня пострадал. А что Григорий не заступился?

— Он болен был, — торопливо сказала Нонна.

— Да он и за тебя не заступился, — добавил Кесарий задумчиво.

— Григорий много болеет последнее время, Сандрион, — заторопилась Нонна, потирая щеку. — Ну посуди сам, как он мог за меня заступиться? Отец был не в себе, мне тоже не следовало ему перечить. А Григорий не может и хозяйством заниматься, и этим налогом кесарским, и пресвитером служить. У него совсем нет времени ни созерцать, ни писать стихи… Ох, он так страдает от всего этого бремени… — вздохнула Нонна.

— Такая жизнь совсем не для него, мама, — согласился младший сын диакониссы.

— Я так и сказала сегодня отцу. И еще говорила, что письмо, где ты клянешься Гелиосом и Матерью богов, несомненно, подложное. Ведь это правда, сын мой? — строго добавила она, указывая на ихтюс на шее сына.

— Конечно, подложное... Так именно по этой причине отец был охвачен Ареем?⁵¹

Нонна кивнула молча.

— Хм… Значит, я постоял за тебя и за брата, сам того не ведая. Убил двух зайцев одним камнем.

— Только не говори этого страшного слова — «убил»!

— Хорошо, не буду.

— И больше так никогда не делай!

— …

— Пожалуйста, Александр! Я сегодня молилась весь день, чтобы Бог отвел от нас все эти грозовые тучи. Бедный твой друг! А вам обоим с отцом грозят в лучшем случае рудники, а в худшем…

— А в худшем папаше придется сдерживать руки. Тяжело, я согласен.

— Ты же знал, что это отец. Ты не мог его не узнать! Как ты мог так поступить!

— Да не узнал я его, честное слово. Я ведь уже объяснял.

— Ты меня обманываешь. А твой друг… он у порога смерти!

— Нет. Отнюдь. Не переживай, мама. Я уже осмотрел его, есть надежда. Сейчас немного отдохну и снова пойду к больному. Все уладится наилучшим образом.

— Я благодарю Бога, что мои молитвы оказались не услышаны! — неожиданно вздохнула Нонна.

— Чтобы Каллист умер?! — оторопел Кесарий.

— Что такое ты говоришь! — возмутилась маленькая диаконисса. — Насмешник! Я раньше все время молилась, чтобы ты вернулся жить к нам в Назианз.

Кесарий тяжело вздохнул.

— И только сегодня я поняла, что из этого могло бы выйти… — продолжила Нонна. — Вы бы с отцом убили друг друга… или ты бы отправился на рудники, близ Ксанксариса… Или на триеры гребцом…

— От рудников и каменоломен в наше время никому не следует зарекаться, — глубокомысленно изрек Кесарий, вытирая лепешкой миску, — даже епископам. Особенно при нынешнем императоре. А на воды в Ксанксарис⁵² Григу послать надо. Очень хорошо для его желудка и нервов, и недалеко к тому же. Кстати, на триеры меня не пошлют, туда преступников не нанимают, тем более меня укачивает на море.

— Как же ты остался при дворе? — покачала головой Нонна. — Я была уверена, что ты сразу же покинешь двор Юлиана… А еще это письмо. Конечно, я не верю, что Феотим тебя видел при дворе, когда Юлиан ехал через Кесарию... Но отец полностью ему доверяет! Салом ужасно поплатился за то, что стал говорить в твою защиту...

— Бедняга Салом! — вздохнул Кесарий. — Я чувствую свою вину перед ним за то, что до сих пор не нашел способ сделать его свободным, как поклялся.

— Очень плохо и грешно клясться, Александр. Поэтому тебе и не удается помочь Салому, — строго заметила Нонна.

— Но как вы смогли отправить его в Армению? К каким родственникам Василия?

— Якобы к мужу одной из дочерей Эммелии, Каллиопы, — сказала Нонна и добавила шепотом: — Рира подделал письмо от него с просьбой прислать Салома помочь справиться с падежом скота. И отец согласился, потому что Василий стал настаивать. На самом деле Салом поедет и навестит своего дядю Иоханнана, которому ты тогда послал денег. Они переехали из Эдессы в Армению.

— А Василий знал о подлоге? — удивленно спросил Кесарий.

— Конечно не знал! — сердито зашептала Нонна. — Я взяла грех на душу, так Рире и сказала.

— О, у Риры стало одним грехом меньше! — засмеялся Кесарий.

— А у тебя? Неужели ты страшно согрешил, отрекшись от Христа и приняв эллинство? — в отчаянии проговорила Нонна. — Я ничего не понимаю, Александр! — И тут она заплакала.

— Не отрекся я от Христа и не отрекусь! — воскликнул Кесарий и обнял ее, утешая, потом несколько раз поцеловал в глаза и покрытые морщинами щеки. — Видишь ли, мама… Существуют такие вещи, которые сразу не объяснишь… А письма этого я не писал. Это какая-то придворная интрига.

— О, я так и подумала! — радостно воскликнула Нонна, целуя сына. — Увидела у тебя на груди ихтюс, и прямо от сердца отлегло... — Вдруг она нахмурилась: — Но как ты можешь служить императору, который отступил от Христа?

— Я служу народу римскому, — отвечал Кесарий. — И среди него много больных и бедных. Если я уйду, то указ о больницах, ксенодохиях для таких людей останется неподписанным. Юлиан согласен, что такие больницы должны быть открыты…

— Да, но при языческих храмах!

— Это уже не столь важно, где они будут открываться…

— Как?! — с испугом воскликнула Нонна.

— Главное, что это начнется на государственном уровне, а далее — посмотрим… И еще, я сам возглавлю эту коллегию, — Кесарий тяжело, прерывисто вздохнул. Никакой коллегии ему уже не возглавить, но матери об этом знать не надо.

— Ох, Александр… Еще похлебки?

— Да, мама.

— Значит, твой друг вне опасности?

— Да, я же осмотрел его сразу и велел Горгонии распустить плакальщиц… Но папаше не надо про это знать. Кстати, что поделывает наш ипсистарий?

— Александр!..

— То есть наш отец?

— Они с Григой пошли в часовню. Без народа.

— Глаз у него синий?

— Ты, право, бесстыдник, Александр!

— Что, здорово синий? — заулыбался Кесарий. — Будет помнить теперь… какое-то время.

Урания ткнулась в его ладонь в темноте, и он засмеялся.

— Как он будет служить евхаристию в это воскресенье? С таким глазом? Что скажет народ в Назианзе?

— Ничего не скажет. Это брат скажет народу, что епископ болен и отправил его совершать божественную службу.

— Григорий еще плохо себя чувствует… Он столько пережил из-за этого арианского символа веры…

— Что за символ? — оживился Кесарий.

— Отец подписал какой-то символ веры…

— А, понимаю. Не читая, как всегда?

— Оказалось, он арианский.

— Потом, как всегда? И что Грига? Все улаживал, как всегда?

— Приход страшно возмутился. Чуть было не раскололся. Уже почти выбрали второго епископа…

— Я бы тоже возмутился на их месте. Но ведь Грига их уговорил?

— О небо! Чего это ему стоило! Уговорил… Они его любят.

— Сочувствуют.

— Он после этого пролежал в постели неделю.

— Ему на воды надо ехать. В Пифию Вифинскую или в Лаодикею. В Хони. Там у меня есть знакомый архиатр… — Кесарий неожиданно осекся и продолжил: — Ну, или в Ксанксарис хотя бы. Это совсем недалеко.

— Сначала надо кесарский налог собрать и сдать… Это бич Божий для Григория! После этого он поедет — уже клялся мне перед Евангелием. Это я заставила, хоть клясться и грешно, но матери можно, пусть на мне будет грех, зато он теперь точно поедет, — торопливо добавила Нонна.

— Ох, мама, ты мужественно берешь на себя грехи и Риры, и Григи… — рассмеялся младший сын, целуя старенькую диакониссу. — А что с налогом? — спросил он.

— Я боюсь даже спрашивать Григу…

— А ипсистар… отец не может ему помочь? Напугать управляющего печами плавильными и молотилками железными? — поинтересовался младший сын епископа.

— Отец стареет, зрение у него очень ослабло, и еще он очень занят епископскими делами, ты же знаешь.

— Ну да, сколько еще арианских символов ходит по рукам без его подписи… Насколько я знаю, у ариан уже было около пятнадцати соборов… не считая мелких. На каждом они принимают по символу. Итого…

— Ох, Александр… Я и рада, и не рада, что ты вернулся…

Кесарий снова поцеловал мать.

— Я боюсь и спрашивать, когда ты уезжаешь? — осторожно промолвила маленькая диаконисса.

— Какое-то время здесь пробуду… Я хочу проведать тетю Эммелию…

— Александр! — с тревогой проговорила Нонна.

— Макрина ведь живет с матерью?

— Александр! — в голосе Нонны появился неподдельный ужас.

Урания, до этого молча лежащая у постели хозяина, громко забила хвостом об пол.

— Я непременно помогу Григе с налогом, — сменил Кесарий тему разговора. — Только вот с ипсистарием управлюсь… и Каллиста выхожу.

За окном в неожиданно наступившей тишине ночного сада раздались шаги.

— …если посмотреть на то, что епископ должен подражать Христу, по слову великого Павла, то ты, отец, получил не поругание, а, скажу несколько смело, даже награду, — раздался усталый молодой голос.

Гравий хрустел под ногами ночных собеседников все громче и громче. Они остановились под темными окнами комнаты Кесария.

— В твоем лице, отец, Кесарий поразил зло… — продолжал Грига.

Кесарий хмыкнул. Нонна прижала палец к губам.

— Погоди-ка, — в старческом голосе зазвучали возмущенные нотки. — Как это — зло в моем лице?

— Я же сказал, отец, — выразимся несколько смело.

— А, понятно. Продолжай, Григорий.

— Ибо, как мы недавно согласились, он принял тебя за некоего злодея, разбойника и беззаконника.

На этот раз хмыкнул собеседник Григория-младшего.

— Напрасно ты, отец, не убеждаешься в этом, — продолжал Грига. — Неужели ты можешь поверить в то, что твой сын, столь похожий на тебя…

— Неправда! — хором воскликнули Кесарий и Григорий-старший.

— …как внешностью, так и нравом…

Нонна зажала Кесарию рот. Он поцеловал ее руку несколько раз и забарабанил пальцами по изголовью ложа.

— …пусть он пока дикая маслина⁵³, пусть он еще не принял крещения…

— Да он и не собирается! Ему дороже почет и императорские милости! И что это за письмо от него пришло, пусть-ка объяснит.

— Я уверен, что это подлог… Итак, пусть Кесарий пока дикая маслина, но ведь корень его — говорю о тебе, отец, — корень его добр. Разве ты не почитал своих родителей?

Григорий-старший что-то нечленораздельно пробормотал по поводу Британского легиона, но потом добавил:

— В общем, да… Почитал.

— И, безусловно, Кесарий, столь похожий на тебя, не мог умышленно оскорбить тебя действием. Иначе он не был бы тебе сыном. Ведь что ты сам сказал, отец, когда думал, что он намеренно оскорбил тебя действием?

— Что он мне не сын!

— Вот видишь! Но он же тебе сын по крови и похож на тебя и телом, и душою. Всякий это подтвердит.

— Что же получается? — растерянно сказал Григорий-старший. — По-твоему выходит, он прав?

— О, мой ученый брат! — восхищенно прошептал Кесарий. — До чего старика заговорил!

— Молю, отец, выслушай дальше, — продолжил Грига. — Итак, имея твою благородную душу, он, приняв тебя за разбойника, не преминул поразить зло в твоем лице.

— Не преминул… Дай-ка мне свежую свинцовую примочку.

— И в этом ты, отец, в некотором роде соделался подражателем Самому Господу! — продолжал Грига. — Я имею в виду, приняв на себя удар, направленный на зло и грех.

В саду и в доме повисла тишина.

— И ты соделался участником Христовых страданий за весь мир, подобно мученикам, — не так уже уверенно добавил Григорий-младший.

— Вот оно что! — неожиданно радостно проговорил Григорий-старший. — Теперь мне понятно, почему случилась эта беда с этим… вифинцем. Когда я хотел нанести ответный удар, я, конечно, не думал, что все это имеет такой высокий смысл. Ты должен был еще тогда мне это объяснить, Григорий!

— Прости, отец…

— Ничего, ничего! — ободряюще похлопал отец по плечу Григу, а тот едва сдержал вскрик. — И когда я нанес удар, это было против воли Божией. Потому что Христос, когда принял на Себя страдания, не противодействовал силой…

— До него, кажется, понемногу доходят основы христианского учения! — прошептал Кесарий. — Чудеса воистину творишь ты речами своими, Григорий, брат мой!

— И это было мне милостиво явлено, — продолжал епископ Назианза. — Я поразил невинного, и он оказался близок к смерти, что было для моего вразумления… Ты сказал, ему не хуже?

— Все так же…

— Поспешим, Григорий, я принесу свое покаяние в нашей молельне. Может быть, Каллист будет помилован и не умрет! Ты ведь будешь рад провести со мною в молитве остаток ночи?

— Да, отец, — грустно ответил Грига, сдерживая зевоту.

— Этот Каллист — помощник архиатра в Новом Риме? — поинтересовался епископ.

— Да, отец, — печально повторил Грига, вздыхая.

— Тоже придворный искатель легкой жизни, наверное… Бог с ним. Поспешим!

3. О том, как Каллист был при смерти

— Ну, как наш убитый оглашенный? — негромко спросил Кесарий, заходя в спальню Каллиста. За ним рыжей тенью проскользнула Урания и легла у порога.

— Замечательно! — отвечал Каллист, возлежащий на подушках. — Я представлял себе, что у вас дома суровые нравы, но мое воображение, признаться, не простиралось так далеко.

— Теперь ты наконец понял, почему я домой не только возвращаться не хотел, но даже и письма писать? — заметил Кесарий.

— Так как дела с тем письмом, где ты якобы отрекаешься от Христа? — поинтересовался Каллист, на локте приподнимаясь со своего смертного ложа. — Разобрался?

— Нет еще, — ответил Кесарий. — Я папашу больше не видел с той встречи. Письмо у него.

— Имей в виду, я не крещусь! — заявил Каллист. — И не надо меня своими хитростями в христианство заманивать!

— Ты что?! — изумился Кесарий. — Никто и не думал тебя заманивать!

— А то я не понимаю! — начал расходиться Каллист.

Кесарий давно не видел его таким разъяренным.

— Сначала гладко стелил мне: «Ах, ах, а ты уверен, что ты не христианин, Каллистион? Ах, давай древних философов почитаем?» А теперь и вовсе в катехумены записал!

— Погоди, Каллист, — зашептал Кесарий, беря друга за руку. — Не кричи так! Не подводи меня своим внезапным возвращением от смертных врат! Весь дом молится и постится, чтобы ты ожил!

— Только ради нашей дружбы я буду сносить такое лицемерие! — прошипел Каллист. — У вас такое же нечестие, как и у большинства эллинов! Ничего у вас нового нет!

— Ты прав, — печально ответил Кесарий.

Неизвестно, что он еще бы добавил, но тут в комнату умирающего ввалилась запыхавшаяся Горгония с двумя корзинами в руках. Она споткнулась об Уранию, которая стоически выдержала это, даже не рыкнув, и закричала на брата и Каллиста:

— Вы орете так, что снаружи слышно! С ума посходили? Ты в суд кесарский собрался, Павел новый? Поедешь, поедешь, все к тому идет!

Кесарий нахмурился, подозвал к себе свою невозмутимую собаку и сел на табурет.

— А ты, Каллист, наверное, голоден как волк, — голос Горгонии смягчился. — Вот, я тебе принесла яиц, лепешек и сыра. И кувшин с вином… Дома строгий пост, никто ничего не вкушает — из-за тебя, борец-олимпионик! — она кинула на брата осуждающий взгляд. — Даже у моей Аппианки сладости ее отобрали. Ешь, ешь, Каллистион, ты ни при чем! Тебе, бедняге, больше всех досталось из-за братца.

Она принялась раскладывать на столе свитки и кодексы со множеством закладок.

— Салом уехал в Армению? — строго спросила Горгония брата. — Не стал тут тайком по лесам прятаться, чтобы с тобой подольше побыть? Смотри, ты его жизнью рискуешь.

— Уехал… — ответил Кесарий. — Бедный Салом…

— Он чуть не умер. До смерти бы забили… — проговорила Горгония, содрогнувшись. — Хорошо, что молния в конюшню попала… удачно.

— Удачно? — Кесарий вопросительно посмотрел на нее.

— Да, вот так вот… повезло, — коротко ответила Горгония и замолчала, не желая, видимо, разговаривать об этом.

— А что это у тебя за книги, Горги? — спросил Кесарий.

— Я над умирающим читать Писание пришла, — ответила его сестра. — Видишь закладки? Как папаша подойдет послушать, сразу оттуда и зачитаю. Все продумано. Пока ты ел похлебку свою чечевичную, мы с Григой тебя спасали. Он отцу зубы заговаривал, я Писание прорабатывала.

— Я вам очень благодарен, — с чувством ответил Кесарий.

— Он еще не приходил, Каллист? — спросила Горгония, пропустив мимо ушей слова брата.

— Кто?

— Папаша наш.

— Нет.

— Очень, очень хорошо, — выдохнула она.

— Лежи тихо и закрой глаза, — велел другу Кесарий. — Он скоро явится.

— Мне надо встать, Кесарий, — негромко сказал Каллист.

— Нет, вставать нельзя. Не дай Бог, наш батюшка заметит ходящего покойника, — глубокомысленно заметила Горгония.

— Мне это необходимо! — еще настойчивее продолжил Каллист.

— Постыдился бы говорить о таких низких вещах, как твоя липсурия⁵⁴, при моей сестре! — заметил безжалостный Кесарий.

— Я выйду, а вы сами решайте, — сказала Горгония.

Когда они все решили, Горгония вернулась — уже вместе с Аппианой.

— Дядя Кесарий! — шепотом, с присвистом воскликнула девочка и прижалась к нему. — Ты вовсе не похож на эллина. Мама, я же тебе говорила! Он христианин! Дядя, а ты получил мое письмо?

— Да, Аппиана, — улыбнулся Кесарий, вспомнив строчки, написанные рукой племянницы, письмо которой вместе с остальными письмами из дома дал ему в строжайшей тайне прочесть Диомид:

«Дорогой дядя Кесарий все тут у нас как с ума посходили и решили што ты стал эллином. Это фсе из-за какого-то дурацкого песьтма. А я знаю ты не эллин, это фсе палитика и есчо почта плохо работает может это вовсе не твое песьтмо было или кто-то нарошна написал как дядя Рира дяде Василию подложные письтма любит писать для смеха. Дядя дорогой приизжай скорее, а то я выду замуш без тебя!»

— Я знаю, что только дядя Каллист — эллин. Но и то теперь он катехуменом стал, обращается понемногу в истинную веру. А ты не эллин, — заявила Аппиана.

— Это ты нам, братец, потом расскажешь, откуда в твоем письме появился Гелиос, — заметила Горгония. — А сейчас за дело. Аппиана, у тебя есть ларчик с косметикой?

— Да, мама, — честно и обреченно прошептала Аппиана.

— Неси немедленно его сюда!

— Нет, не принесу! — заявила Аппиана. — Ты его отберешь.

— Конечно, отберу! Я ведь запретила тебе брать любую косметику, когда мы едем в гости к дедушке Григорию!

— Я тебе новую в Египте куплю и пришлю, — незаметно шепнул девочке Кесарий. — И еще научу тебя саму делать. Вместе сделаем.

— Неси! — властно повелела Горгония.

Аппиана скрылась за дверью и вскоре появилась с ларцом в руках.

— Давай-ка его сюда, — сказала жестокая мать и, открыв ларец, стала деловито накладывать густо-синие тени на веки растерявшегося Каллиста. — Чтобы папаша заметил, что тебе явно нездоровится, — пояснила она. — Он у нас стал подслеповат. Теперь отвечай мне, — сказала она брату, не обращая внимания на слабое сопротивление Каллиста, — с какой это радости ты пожелал нашему батюшке милости от Гелиоса и Матери богов? Пошутить решил, вомолох⁵⁵ столичный?

— Какой Гелиос?! Какая Мать богов?! — страшным шепотом закричал Кесарий. — Ты что понаписал в том письме, а, Каллист?!

— Да не писал я этого письма! — также шепотом ответил Каллист, не открывая глаз, чтобы в них не попала краска. — Я Фессалу поручил, а он тебе на подпись отдал!

— И ты его подписал! — торжественно возгласила Горгония. — А как же твое правило, о брат мой, сенатор римский, — «не подписывать бумаги, не читая»? А? Что ответишь, братец? Так тебе что угодно подсунуть на подпись могут, хоть распоряжение о том, что надо Аппиану парфянам продать!

— Я очень занят был тогда, Горги, — с достоинством ответил Кесарий. — Я готовил реформу асклепейонов.

— Упаси тебя Боже ляпнуть это нашему родителю! — заметила его сестра, накладывая последние штрихи теней на лицо умирающего катехумена. — Подумать только! Реформа асклепейонов⁵⁶! Занят ты был, братец? Ну, дома занятий тебе прибавится! И еще. Если я узнаю, что вы — и ты, Каллист, в том числе! — хоть пальцем тронете этого несчастного юношу, Фессала, вам обоим мало не покажется!

— Отец уже лишил меня пекулия⁵⁷? — быстро спросил Кесарий.

— Нет еще, — покачала головой Горгония. — Мой муж Аппиан уже поговорил с ним, убедил, что нужно дождаться твоего приезда, ибо многочисленны козни придворной жизни… Я ему подробно написала все доводы, заставила выучить, но он все равно в дощечку подглядывал, в плащ ее пряча, пока с отцом беседовал. Приехал домой бледный, в поту, как твой Буцефал после бега… Кстати, почему ты без Буцефала? И в почтовой повозке? И одет не так роскошно, как прежде? — вдруг тон Горгонии переменился и стал тревожным. — И зачем тебе в Новом Риме при императоре вдруг понадобился твой пекулий? Ты же все время говорил, что он тебе не нужен, и даже маме велел свободно пользоваться доходами с него для трат на бедных.

— Видишь ли, Горги, новый император — киник, и мне пришлось переменить многие свои привычки, — ответил Кесарий, уклоняясь от вопроса о пекулии и Буцефале. — Но, конечно, я не отращиваю бороду, чтобы не до конца с ним соглашаться, показывая это своим внешним видом… Приехали мы сюда скромно, за казенный счет. Впрочем, мы с Каллистом здесь проездом, направляемся в Александрию с поручением от императора Юлиана. А откуда ты узнала про повозку?

— Поручение от императора Юлиана? — недоверчиво переспросила Горгония. — Сначала ты скажи мне, откуда у тебя вместо обычной роскошной повозки завелась почтовая, и мулы вместо лошадей… По новому закону же нельзя возить людей на почтовых повозках!

— Это указ императора: не впрягать лошадей в почтовую повозку. А проверка работы почты после почтовых реформ, проведенная императором, — тоже задание от него! — поспешно проговорил Каллист.

— Да, — кивнул Кесарий. — Мы поэтому и путешествовали, как обычные люди, а не сенаторы.

— Почтовая повозка, потрепанные плащи… — продолжала Горгония. — А где твои инструменты?

— Гликерий плохо привязал сундук, и он потерялся по дороге, — ответил Кесарий. — Вернусь — прикажу выпороть этого глупца как следует! Но я заказал себе новые инструменты, они гораздо лучше. С изображением львов.

— Ну-ну, — недоверчиво проговорила сестра бывшего архиатра. — Ты хоть отцу не говори, что по поручению императора разъезжаешь… Скажи, что взял отпуск — святыням Египта поклониться.

— Телу Александра Великого, — заметил Каллист.

Аппиана прыснула со смеху.

— Ничего смешного! — оборвала ее смех Горгония.

— Да, посетить монахов Египта… — задумчиво проговорил Кесарий. — Очень хорошо придумано, сестра моя.

Наконец, велев Каллисту лежать смирно, а Аппиане перестать реветь над отобранной косметикой и идти к себе, Горгония удалилась с братом в сад.

— Теперь признавайся, брат, — потребовала Горгония, — что у тебя там произошло в Новом Риме?

Она положила руки на его плечи и посмотрела усталыми карими глазами в его глаза.

— Мне можешь говорить всю правду. Я тебя не выдам. Ты христианин?

— Да! Да! — взволнованно ответил Кесарий, касаясь ихтюса на своей груди.

— Ты… ты женился? — продолжала допрос Горгония. — Или, того хуже, Ламп…

— Горги, прекрати… — вздохнул бывший архиатр. — Конечно, нет!

— У тебя седина появилась… — проговорила Горгония, вглядываясь. — Александр, отвечай, что стряслось с тобой? Отвечай немедленно! Клянусь, никто больше не узнает! У тебя новый шрам появился, на плече. Ты был ранен? Отвечай!

Кесарий помолчал, потом осторожно снял ее руки со своих плеч.

— Я пойду, — негромко сказал он, поворачиваясь. — Да, я был ранен. Все зажило.

— Ты теперь и мне не доверяешь? — печально спросила Горгония. — Ручаюсь, ты Салому рассказал всю правду. А мне не доверяешь…

Кесарий остановился, не сделав и трех шагов. Потом сказал решительно:

— Пойдем в часовню Сорока мучеников. Там некому подслушивать.

И они пошли по тенистому саду, среди дубов и лип. Кесарий взял сестру за руку и резко свернул с тропы.

— Стой, — проговорил он. — Кажется, отец идет нам навстречу.

— Вам нельзя встречаться! — воскликнула она. — Иди в часовню по тропке вокруг пруда, а я приду позже! Думаю, он направляется к Каллисту! Ну все, беги, братец! — И она поцеловала его.

Вскоре Горгония, запыхавшись от бега, вернулась в спальню умирающего катехумена. Когда под окнами раздались осторожные шаги епископа Григория, Горгония ловко раскрыла нарочно заложенную сухой веточкой пальмы страницу в кодексе и прочла нараспев:

— Ибо епископ должен быть непорочен, как Божий домостроитель, не дерзок, не гневлив, не пьяница, не бийца...⁵⁸

За окном раздался вздох, потом шаги отдалились.

— Бедняжка Каллист, — погладила страдальца по кудрявой голове Горгония, словно младшего брата, страдающего эфемерной лихорадкой или летним поносом. — Надеюсь, тебе уже недолго осталось лежать.

Шаги епископа то приближались, то отдалялись. При каждом их приближении Горгония открывала новую закладку.

— «…гнев мужа правды Божия не соделовает ⁵⁹; гнев губит и разумных⁶⁰, устремление бо ярости его падение ему…⁶¹»

Епископ Григорий наконец заглянул в комнату.

Горгония почтительно встала. Каллист лежал с закрытыми глазами.

— Как он? — вопросил громко епископ.

Каллист вздрогнул от неожиданности, но в полутьме это осталось незамеченным подслеповатым старцем.

— При смерти, — ответила старшая дочь епископа Назианза.

Григорий-старший посмотрел на впалые щеки Каллиста, на тени вокруг его глаз и вздохнул.

— Что мне делать, дочь моя? Убил я этого человека, и грех мой весьма велик. А на днях приедет хорепископ Евагрий с сыном и Амфилохий, твой дядя, с Фофой.

— О отец мой! Воистину не знаю, что сказать тебе на это… — проговорила Горгония. — Какой плохой пример для молодежи, какое печальное зрелище для подчиненного хорепископа и для дяди Амфилохия. Действительно, помочь теперь может лишь сила Христова. Но как Христу действовать в доме, полном распрей?

Епископ потер лысину, потом снова вздохнул.

— Дай-ка я почитаю Писание, — сказал он. Дочь услужливо протянула ему раскрытый кодекс.

— Ничего не вижу… Слепну, дочь моя. Мне бы кто хороший коллирий составил… Нафана, иудея этого, что ли, попросить? — пожевал губами старик.

— Он в Иерусалим уехал, навсегда, город восстанавливать, — ответила Горгония. — Юлиан же разрешил иудеям отстроить Иерусалим.

— Плохо это. Приличных врачей совсем в округе не осталось, — сказал епископ. — Читай!

«И предаст на смерть брат — брата, и отец — свое дитя, и дети восстанут на родителей и умертвят их, и всеми будете вы ненавидимы за имя Мое; но тот, кто вытерпит до конца, обретет спасение. А когда будете вы гонимы в одном городе, бегите в другой. Воистину говорю вам: не успеете обойти всех городов Израиля, как придет Сын Человеческий. Ученик не выше учителя, и слуга не выше своего господина. Довольно для ученика, чтобы он стал, как учитель, и слуга — как его господин. Если хозяина дома прозвали Вельзевулом, то уж домочадцев его и подавно»⁶², — прочла Горгония нараспев.

— Да, решено! — воскликнул Григорий-старший. — Я прощу этого веельзевула, твоего брата. Я не поведу его в суд за то, что он оскорбил отца действием! А теперь, когда нет препятствий для Божественной милости, пусть Христос действует!

Он благословил неподвижно лежащего Каллиста и удалился.

— Ушел? — шепотом спросил Каллист. — Наконец-то. И как вы тут живете?

— Я не живу в доме отца уже много лет, слава Христу Богу, — буркнула Горгония в ответ. — С тех пор как замуж вышла. Повезло. Счастливая женская Тюхе-Судьбина, знаешь ли, Каллистион!

— Все, что здесь у вас происходит, — ужасно! — продолжал Каллист, опершись локтем о подушку. — Мой дядя Феоктист был эллин, философ, даже теург⁶³ и, как вы говорите, далек от Царствия Божьего…

— Я никогда ничего плохого не говорила о твоем дяде, — перебила его Горгония. — У нас, как видишь, полно теургов в семье — что батюшка, что его сын младшенький.

— Но я даже не представляю, что он бы мог ударить свою жену… Правда, он так и не женился… Да и вообще — ударить женщину. А здесь все началось с того, что Кесарий увидел, как Григорий-старший ударил госпожу Нонну. Он обезумел от ярости, я не мог его удержать, клянусь Гераклом!

— Не клянись Гераклом⁶⁴, — заметила Горгония, — а то войдет в привычку и при нашем батюшке поклянешься. А ты ведь у нас оглашенный, если не хочешь, конечно, братца погубить. Да и землетрясений у нас и так предостаточно в доме.

— Ради Кесария я готов на все! — вздохнул вифинец. — Правда, не знаю, насколько легко я сумею выдать себя за оглашенного.

— Ну, это несложно, — махнула рукой каппадокийка, поворачиваясь к Каллисту, и крепкий дифрос слегка скрипнул под ее мощным корпусом. — Слушаешь речи нашего родителя и киваешь. Главное, не спорить. Ни о чем. Даже если он полную ерунду говорит.

— Не спорить… — повторил, раздумывая, Каллист.

Ему живо припомнилось, как они с Кесарием однажды посетили огласительные беседы в Никомедии и чем это закончилось.

— Скоро к нам приедут гости, дядя Амфилохий и хорепископ Евагрий, со своими сыновьями, — продолжила Горгония. — То-то отец разойдется, беседуя о божественном. Главное, не перебивай.

— Не буду, — пообещал Каллист. — Горгония, у тебя нет снотворного случайно? Лучше всего мака опийного. Мне не уснуть.

— Опий тебе не нужен, нечего привыкать, — сурово заметила сестра архиатра. — Не дам, и не проси. Закрывай глаза и спи, а я пойду с Кесарием поговорю.

Она погасила лампаду и вышла.

Каллист проводил ее взглядом, потом встал, подошел к окну. Луна уже взошла и освещала сад и дом. Лунная дорога проходила прямо по окнам спальни вифинца, освещая забытый на столе кодекс. Он ясно мог прочесть строки на странном полуварварском, неправильном греческом языке:

«А потому не страшитесь их: ибо нет ничего сокровенного, что не открылось бы, и ничего тайного, что не стало бы известным. То, что Я говорю вам в темноте, скажите при свете дня, и то, что нашептано вам на ухо, возвестите с кровель. Не бойтесь тех, что умерщвляют тело, а душу умертвить не властны; бойтесь лучше Того, Кто властен и душу, и тело предать геенне. Не за один ли ассарий продают двух воробьев? Однако же ни один из них не упадет наземь без воли Отца вашего. А у вас и волосы на голове все сочтены. Так не страшитесь же: вам цена больше, чем многому множеству воробьев. Итак, всякого, кто признает Меня перед людьми, признаю и Я перед Отцом Моим Небесным; а кто отречется от Меня перед людьми, от того отрекусь и Я перед Отцом Моим Небесным. Не думайте, что Я пришел принести мир на землю; не мир пришел Я принести, но меч. Ведь Я пришел:

„разделить человека — с отцом его,

и дочь — с матерью ее,

и невестку — со свекровью ее;

и враги человеку — домочадцы его“.

Кто любит отца или мать больше, чем Меня, недостоин Меня; и тот, кто любит сына или дочь больше, чем Меня, недостоин Меня; и тот, кто не берет на себя крест и не идет за Мною, недостоин Меня. Кто бережет жизнь Свою, утратит ее, а тот, кто утратит жизнь свою ради Меня, обретет ее»⁶⁵.

4. О молнии, конюшне и Нафане враче

Горгония села на холодные каменные ступени часовни, закрыла от усталости глаза, и тот жаркий солнечный день мгновенно встал перед ней, словно этот ужас еще не закончился, словно Абсалом еще привязан у столба для наказаний на заднем дворе.

Феотим расторопно командует трясущимися, бледными от страха рабами, самолично проверяет и выбирает бичи. «Ты осмелился защищать отступника, моего младшего сына, ставшего эллином! — это кричит ее отец Салому. — Ты осмелился мне перечить, ты, мой раб и сын моей рабыни!» Отец стоит на мраморной лестнице, у ног его две женские фигуры. Это мама и Мирьям. Он отталкивает их ногами, но Нонна успевает перехватить его руку, чтобы он не дал знак к началу бичевания. Он бьет ее наотмашь по лицу, она падает, разбивает нос, зажимает его пальцами, между которыми сочится кровь, и бежит вниз, чтобы остановить палача, но поздно. Отец дает знак, воздух рассекает гудящий звук бича, оканчивающийся глухим ударом, за которым не следует стона. Абсалом находит в себе мужество подавить его, несмотря на то что его спина разодрана, словно ее вспороли когти бурого каппадокийского медведя. Рабы оттаскивают Нонну в сторону от лестницы, где растут алые и белые маргаритки, туда, где без сознания лежит Мирьям. Рядом с ней рыжий раб, закрывающий в страхе лицо грязными руками с гноящимися заусенцами. Григорий-старший даже не смотрит в их сторону. Запертая в подвале Урания страшно загробно воет, переводя дыхание после каждого удара, принятого Абсаломом.

Горгония уже не видит ни перепачканное кровью лицо матери, ни посеревшее лицо Мирьям, стонущей по-сирийски: «О-о, бари, бари!» Она бежит, бежит прочь, бежит, пригнувшись, прячась за конюшнями. Прежде чем ударить кресалом, она распахивает дверь — та поддается легко, лошади на пастбище, в конюшне пусто, только навстречу ей с истошным блеянием выбегает перепуганная коза, на пеньках отпиленных рогов — солома. Горгония хватает пучок соломы, отталкивает ногой козу, трясущимися пальцами достает кресало, спрятанное на груди под двумя тяжелыми покрывалами замужней знатной матроны, и огонь мгновенно охватывает солому, бежит по настилу конюшни, лижет стены… Она медленно переводит дыхание не в силах отвести взор от пламени, потом прячет кресало и снова бежит, а покрывало обнажает ее голову, волосы треплет ветер. Вдалеке воет Урания — пытка Абсалома продолжается… «Пожар! Пожар!» — кричит Горгония, спотыкаясь и падая, в кровь ссаживая колени о камни двора. Ей навстречу бегут рабы, ругают ее, толкают, приняв за рабыню, потом узнают дочь хозяина, падают на колени. «Не время! — кричит Горгония. — Пожар в конюшнях! Молния ударила! Бегите скажите отцу!»

Но пламя уже полыхает так, что видно с мраморной лестницы. Григорий-старший, опираясь на посох, зовет Феотима, и они, оставив истерзанного Абсалома у столба, спешат к конюшням. «Грех мой великий!» — бормочет Григорий-старший. «Это по грехам Кесария и Абсалома вы страдаете, господин!» — слышен шепоток Феотима. «Лишь бы лошадки не пострадали!» — неожиданно дрожащим стариковским голосом говорит Григорий-старший, опираясь на руку Феотима. «Бог даст, не пострадают! — набожно крестясь, говорит Феотим. — А и пострадают — вспомните Иова, что за грехи сыновей и дочерей своих жертвы приносил и скота в одночасье лишился!»

Он не видит, как перепачканная в земле, золе и соломе Горгония велит рабам отвязать Салома, как отталкивает раба-палача, вырывая из его рук орудия истязания, как падает на ее руки Салом, что уже не в силах держаться на ногах. «Сынок!» — раздается рядом с ними старческий голос, полный боли и слез. Это Нонна. Она неподвижно стоит, сжимая в руках кувшин с маслом, лицо ее залито слезами, смешанными с кровью, — тонкая струйка все еще течет из левой ноздри. Потом она выливает масло на изуродованную спину Салома и снимает с головы покрывало диакониссы, чтобы покрыть нагого Салома. Горгония пихает рабам золотые монеты, и те, опасливо оглядываясь на удаляющихся хозяина и Феотима, берут Салома за руки и за ноги и тащат, торопясь и спотыкаясь, через какие-то немыслимые обходы, сараи и грязь к дороге, где стоит повозка Горгонии. Рыжий раб бежит следом, помогает, рабы укладывают стонущего Абсалома в повозку.

— Саломушка, не умирай, Саломушка, это я, я, твой друг Аканф, очнись, Саломушка, не умирай! — заикаясь, бормочет в отчаянии рыжий раб. Нонна, задыхаясь, едва поспевает за Горгонией. — Я позову врача, мама, все будет хорошо, позаботься о Мирьям! — говорит Горгония, они целуют друг друга и плачут. Аканф придерживает неподвижную, словно лишившуюся рассудка Мирьям под руки и ведет к дому, бережно, как родную мать. — Все, пора, пока нас не хватились! — говорит Горгония, в последний раз целуя Нонну, залезает в повозку, кладет на свои колени голову Абсалома и велит вознице трогать, и вот уже белые и гнедые мулы поспешно бегут домой из этого страшного места.

— Это что за разбойник-то? — осторожно спрашивает возница Горгонию.

— Брат мой, — отвечает она и, видя ужас на лице раба-возницы, вздрогнув, добавляет: — Молочный.

— Я уж думал, сам господин Кесарий… — крестится возница. — Помню, много лет назад тоже было дело, ваш батюшка на него осерчал…

— Помолчи! — резко обрывает раба Горгония. Она обтирает лицо Абсалома мокрым полотном, поит его водой — тот жадно пьет и роняет голову на ее руки. — Ничего, ахи, ничего, я отвезу тебя домой, я тебя вылечу, — говорит она Салому.

— Дионисия… забери меня, — шепчет Салом. — Не хочу я жить…

— Салом, что ты такое говоришь! Дионисия умерла вчера, ее молнией убило!

— Молнией… они не пустили меня… убило молнией… Почему не меня… лучше бы я вместо нее… Мы же рядом стояли… почему не вместе умерли…

— Саломушка, успокойся, родной! Я заберу тебя к себе в имение, — говорит Горгония.

— Да, Дионисия, забери меня… Мне не жить без тебя…

Горгония в страхе крестит его, и Салом открывает глаза, полные боли.

— Госпожа Горгония? Это ты, хати⁶⁶? — сознание временно возвращается к нему. — Кесарий… он не мог стать эллином… — шепчет Салом. — Не мог, госпожа Горгония!

— Не называй меня госпожой! Ахи, ахи! Зачем ты стал спорить с отцом? Чего ты добился? — плачет Горгония, гладя Салома по черным жестким волосам.

Он снова впадает в забытье, начинает бредить по-сирийски, но она не понимает никаких слов, кроме «ахи» и «шлама» и еще часто повторяющегося имени Дионисии. Покрывало Нонны быстро пропитывается кровью: все тело его изранено, он в лихорадке и стонет от боли. Он снова и снова зовет Дионисию, пока речь его не превращается в непрерывный глубокий стон.

Наконец они приезжают в имение Аппиана и Горгонии.

Здесь рабы уже не тащат его, как в прошлый раз, за руки и за ноги, словно тушу жертвенного барашка, а осторожно переносят на носилках с охами, ахами и причитаниями в отдельную, приготовленную для неожиданно прибывающих гостей спальню. Обычно неожиданно к ним прибывал Рира, разругавшийся с Василием, а когда-то давно и Кесарий после стычек с отцом, когда он жил в родном имении. Грига уговорил его в первый раз оставить двор в Новом Риме. Недолгим было то время: дядя Амфилохий в конце концов тайком увез Кесария в Новый Рим, не страшась Григория-старшего, и Кесарий стал архиатром Нового Рима и блудным сыном града Назианза. «Зато он не будет видеть Макрины, — твердо сказал Амфилохий, когда его упрекал Григорий-старший. — Далеко ли до греха! Этому надо положить конец!» Отец так и обмер: «Как… Макрины? Феклы то есть? То есть они все еще… Они встречались?» Низкорослый, крепко сложенный Амфилохий молча поднялся и накинул свой плащ. «Не встречались и не будут теперь», — отрезал он и вышел, оставив епископа Назианза в недоумении и тревоге. Знал ли дядя Амфилохий, этот тертый калач, обо всем? Если не знал, то догадывался…

Теперь Абсалом лежал на белоснежной простыне на кровати в комнате для гостей. Горгония осторожно сняла с его тела пропитанное кровью покрывало Нонны — ткань уже начала присыхать — и начала промывать раны Салома белым вином.

— Нафан врач прибыть изволили, — шепотом сказала низенькая, полная и краснощекая служанка Алита и в ужасе закрыла рот рукой, чтобы сдержать крик при виде ран Салома.

— Пригласи его сюда, — ответила Горгония, вставая с табурета.

Нафан, высокий и тонкокостный, еще не старый, с глубоко посаженными глазами, острым орлиным носом, широким подбородком, подошел к раненому. На его бесстрастном лице появилась тень изумления и беспокойства. Он взмахнул рукой с длинными тонкими пальцами, словно крылом, и спросил, в упор глядя на Горгонию:

— Госпожа, твой муж знает, что ты укрываешь этого человека?

— Нафан врач, мой муж, Аппиан-магистрат, всегда знает все, что я делаю, — резко ответила Горгония. — Я никого не укрываю. Этот человек — мой молочный брат и, к сожалению, раб моего отца.

— Это… это Абсалом? — растерянно проговорил Нафан. — А я думал, что это Кес… они похожи…

— Что ты думал? — вскрикнула в неясной тревоге Горгония. — Кого ты имел в виду?

Но Нафан не ответил, ставя на стол и открывая свой кованый ящик с инструментами.

Горгония теперь была уверена, что он что-то знает о Кесарии. Он и раньше допускал какие-то двусмысленные замечания, которых она не понимала, но которые ее тревожили.

— Сирийцы часто бывают разбойниками, — делано беззаботно ответил Нафан. — Чем же провинился твой брат… молочный брат? Украл что-то? Поджег конюшню?

«Уже знает про конюшню!» — подумала Горгония.

— Он всего лишь сказал отцу, что не верит в то, что Кесарий стал эллином.

— О-о! — протянул Нафан. — Понятно…

И он стал доставать и раскладывать инструменты.

— Позови двух-трех сильных рабов, чтобы держать этого твоего Салома, — многие раны надо зашивать, а это больно, он будет вырываться и не даст мне работать спокойно, — сказал Нафан.

— Хорошо, я велю, — кивнула Горгония и спросила: — А у тебя разве нет опия?

— Опий есть, госпожа, но я хочу спросить: ты желаешь, чтобы я лечил раба или брата?

— Брата, — ответила Горгония, не колеблясь ни мгновения.

— О-о! — глаза Нафана еще больше округлились. — Похоже, ты не стыдишься того, чего стыдится епископ Назианза.

— О чем ты, Нафан? — резко спросила Горгония.

— Вот снадобье с опием, — вместо ответа произнес врач и, разжав зубы Салома, просунул ему в рот снадобье на золотой ложечке. — Знаменитая филония⁶⁷. Скоро она подействует. А рабы пусть придут, здесь много надо шить…

Он развел вино с водой и осторожно стал омывать раны Салома. Горгония вызвалась помогать, Нафан позволил. Пришедшие рабы, послушные Нафану, ухватили лежащего ничком раненого за ноги и за руки так, чтобы он не мог вырваться.

— Ты можешь выйти, госпожа, это будет неприятное зрелище, — предложил Нафан.

— Нет, — ответила Горгония, касаясь бессильно свисающей кисти руки Салома. — И не надо так его придавливать, просто придерживайте и все, — обратилась она к рабам, чтобы те ослабили хватку.

— Да уж, у нас тут прямо связывание Исаака какое-то получается, — пробормотал Нафан, беря большую изогнутую иглу для зашивания ран.

Салом вздрогнул, сжал до боли руку Горгонии, закусил угол подушки, не смог сдержать стона, но не вырывался. Она гладила его по волосам, рабы переглядывались, видя, что их усилия не нужны. Горгония склонилась к Абсалому — он что-то шептал по-арамейски: «Авву́н дбишьма́йя… нитка́ддах шьимму́х… тэ́тэ́ мальчу́тух…»¹⁵

— И значит, ваш Кесарий принял эллинскую веру? — продолжил Нафан, спокойно отрезая нить, словно он не раны зашивал, а палатки шил для римской армии.

Абсалом встрепенулся и забился в руках рабов.

— Тихо, тихо, Саломушка! — прошептала Горгония. — Ты непонятные вещи говоришь, Нафан. К чему ты это?

— Мне кажется, вам надо вернуться к вере предков, а не переходить ни в язычество, ни в христианство. Посмотрите, какие беды происходят у вас в семье после крещения вашего отца! — он неопределенно кивнул то ли в сторону окна, то ли в сторону Салома.

— Как это — к вере предков? — растерялась Горгония. — У нашей мамы даже прадеды — христиане.

— А прадеды папы? — усмехнулся Нафан. — Ведь в вашем роду издавна были боящиеся Бога, но вот не принимали знак Завета⁶⁹, только и всего. Ипсистарии — это же прозелиты, мы их и в наши синагоги пускаем. Еще немного — и вы бы увидели истину. Если бы ваш папа не польстился на Константиновы привилегии. Продал истинную веру за кесарские блага.

— Мой дорогой Нафан, — мягко, но с металлом в голосе проговорила Горгония. — Да, мой отец был ипсистарием и происходит из семьи ипсистариев. Но это не значит, что нам надо переходить в иудейство.

— Ну, христианство — еще куда ни шло, в конце концов, — сказал Нафан, — вы поймете, что пошли на поводу у того обманщ… короче, обманываетесь, и очень скоро. Но уж в язычество гнусное твоему брату совершенно переходить не следовало бы!

— Шувха ламшиха!⁷⁰ — громко застонал Салом.

— Нафан, тебя прямо не узнать, — заметила Горгония, еле сдерживая раздражение. — Мой брат Кесарий — христианин, хоть и откладывает крещение до более зрелого возраста, и ты не можешь этого не знать. Не говоря уже о том, что ты вдруг стал пророком, как Саул, и предвещаешь нам разочарование в Иисусе Христе. Я знаю, что ты считаешь его обманщиком, но давай не будем это обсуждать.

— А можно обсудить то, что император Юлиан разрешил нам восстанавливать наш храм в Иерусалиме и начать богослужение? — торжествующе проговорил Нафан. — Да, это императорское слово. Он подобен великому Киру, воистину! Он закончит наше изгнание! Люди уже собираются в Элию, и я скоро уезжаю. Я тоже хочу своими руками — вот этими руками! — он потряс своими тонкими сильными пальцами, измазанными в крови Салома, — строить наш храм! И вы тогда узнаете правду, вы все придете к Иерусалиму и к сиянию над ним! Все вы — и язычники, и христиане! Язычники увидят истинного Бога, вы же поймете всю ложь того, кто предсказывал, что наш дом якобы навсегда покинут, ложь вашего обманщ… Иешуа бен… — он стал запинаться и в конце тихо добавил: — И мы тогда все будем вместе перед Ним, Богом нашим, как сказал пророк. И вся земля узнает, что Он — Господь.

— Хорошо, Нафан, — сдерживаясь, проговорила Горгония. — Я рада, что у тебя появилась великая цель в жизни. Но скажи мне о другом, более приближенном к земле. Когда ты уезжаешь? И кого посоветуешь пригласить лечить Абсалома?

— Я думаю, — привычным ровным голосом сказал Нафан, — что если больной пойдет на поправку, то я смогу уехать, оставив его на твое попечение, госпожа Горгония… Да перестаньте вы уже его держать, — поморщившись, обратился он к рабам. — Это мужественный человек, он все выдержал, как один из Маккавеев! Я наложу сейчас всю эту катаплазму⁷¹, а потом пришлю вам больше — признаться, я не рассчитывал, что ты хочешь его лечить как брата, и взял мало дорогой катаплазмы… мазь Махайриона… недешевая… Оставшееся заменим просто холодной катаплазмой из селинона, но пока ему хватит. Филонию я тоже оставлю.

Горгония полила врачу на руки воды из кувшина и подала белоснежное полотенце.

— Спасибо, госпожа, — размеренно и спокойно, как обычно, ответил Нафан, принимая от нее кошелек с золотыми монетами. — Я думаю, что Салом будет лихорадить еще пару дней, а потом раны начнут заживать и он пойдет на поправку. В любом случае я буду приходить каждый день, а если нужно, и останусь на ночь. Но сегодня я не могу остаться — мне надо готовить катаплазму Махайриона. Я приеду утром.

— Спасибо, Нафан. Я пришлю за тобой повозку, — ответила Горгония. — У меня есть еще одна просьба к тебе.

Нафан напрягся.

— Ты ведь знаешь сирийский?

— Конечно, — усмехнулся Нафан. — Сирийский или арамейский, это одно и то же.

— Скажи Салому что-нибудь хорошее, чтобы он успокоился. Он бредит по-сирийски, а я не понимаю.

Нафан долго смотрел на нее своими глубоко посаженными глазами, потом склонился над Саломом, который сквозь сдавленные стоны бормотал какую-то невнятицу, и, выпрямившись, проговорил немного растерянно:

— Он зовет какого-то Сандриона и говорит, что не верит тому, что написано в письме. Что мне сказать?

— Сандрион… — прерывисто вздохнула Горгония. — Это мы Кесария так зовем… Скажи ему, что Кесарий скоро приедет, что он христианин! Скажи, Нафан!

— Можно, я скажу, что Кесарий верит в истинного Бога? — спросил Нафан.

— Да, да, только скажи так, чтобы Салом успокоился.

Тот нагнулся и произнес несколько фраз по-сирийски. Салом проговорил несколько раз: «Шувха ламшиха» — и затих.

— Спасибо тебе, Нафан! — говорила Горгония, провожая врача.

Когда он ушел, она села у изголовья Салома. Тот дремал, его губы запеклись, но лицо стало более спокойным.

— Хочешь пить? — осторожно спросила она.

— Ин… ин⁷²… — закивал в полудреме Салом. — Дионисия… Сандрион…

Она напоила его вином, разведенным водой.

— Хати… — прошептал он. — Хати… шлама… шувха ламшиха… дельфиа… дельфиа му… — перешел он на греческий и неожиданно крепко схватил ее за руку. — Горгония… сестра… Алаха неврук леха…⁷³

Слезы вдруг покатились по его щекам. Горгония стала вытирать их, как она делала в далеком детстве, когда была девочкой, незамужней старшей сестрой Салома и Кесария, и сама расплакалась.

Она открыла глаза. Рядом не было ни Салома, ни Нафана, ни рабов. Она сидела на ступенях часовни Сорока мучеников и ждала, когда придет Кесарий, ее младший брат.

***

Над обширным имением епископа Григория неподалеку от деревеньки Арианз, в часе езды от города Назианза, воцарилась ночная тишь. Епископ возносил молитвы о прощении блудного сына и об исцелении его друга, жертвы своего праведного гнева, в своей уединенной часовне перед мозаиками, изображающими Моисея и Аарона. На противоположном конце имения Горгония и Кесарий шептались в другой часовне, у ковчега с частицами мощей Сорока севастийских мучеников:

— Ты всегда хотел стать мучеником, брат, — говорила Горгония, вытирая слезы. — Помнишь, вы с Саломом играли в сорок мучеников, — ранней весной, едва снег растаял, залезли в пруд, по которому еще льдинки плавали?

— И Григу мы еще затащили, — улыбнулся Кесарий.

— Вас спасло от смерти только то, что ты вдруг решил, что я вполне сгожусь на роль матери мученика и буду ободрять тебя во время страданий.

— Вовсе не тебя я звал, а Феклу! — воскликнул Кесарий. — Я хотел, чтобы меня Фекла ободряла!

— Да, конечно, Феклу, как же иначе. — Горгония с любовью взъерошила густые волосы брата. — Фекла тебя подбодрила, надо полагать. Я не слышала ваших разговоров, потому что опрометью понеслась к маме. Вас достали и долго грели в горячей ванне с горчицей.

— Всех троих в одной! — добавил Кесарий. — Мы еще сравнивали, у кого ступня больше. Салом выиграл.

— Вы с Саломом даже не чихнули, а Грига разболелся! — заметила Горгония. — И вас двоих отец выдрал, а его нет — как уже страждущего от кары небесной.

— Да, мы до порки не очень-то страдали, — согласился Кесарий смеясь. — Но для меня было радостно разделить участь Салома, — серьезно добавил он. — И я надеюсь, что он станет свободным.

— Ах, Кесарий, Сандрион! — вздохнула Горгония. — Теперь-то что ты можешь сделать для Салома, а? В гиппиатры придворные и то уже не устроишь после того, что произошло между тобой и императором Юлианом!

— Умоляю тебя, сестра, — перебил ее Кесарий, — никто не должен знать об этом! Отца хоть немного сдерживает то, что он считает меня придворным архиатром. Я ведь не эмансипирован до сих пор! Если он поймет, что я снова целиком в его власти, то…

— Я поняла, — ответила Горгония. — Да. Он ничего не узнает.

— И маме не говори, что Юлиан меня сослал, — добавил Кесарий. — Потом расскажешь… когда я уеду в Александрию. Не буду долго здесь оставаться, сестренка. Тем более ты говоришь, что мой пекулий отдан Феотиму.

— Но тебя же сослали в имение отца! — всплеснула руками Горгония. — Тебе нельзя уезжать ни в какие Александрии!

— Посмотрим, — проговорил Кесарий сквозь зубы. — Может быть, папаша меня сам выгонит. Главное, чтобы он правды не узнал до срока.

***

— Ох, госпожа Горгония, не будь у меня уже трех детей, я бы, как пить дать, влюбилась в вашего молочного брата! — шепотом говорила полная краснощекая Алита, поправляя одеяло на лежащем ничком на постели Саломе. — Красавец…

— Как он ночь провел? Опять метался? — спросила служанку Горгония.

— Нет, госпожа, слава святым мученикам, эту ночь спокойно спал. И жара почти не было, — отвечала рабыня.

— Хорошо, Алита, — ответила Горгония. — Ступай, отдохни.

Она подвинула дифрос к изголовью, села и взяла Салома за руку. Тот спал тяжелым беспокойным сном, но Горгония не стала его будить.

— Саломушка, — одними губами проговорила она, взяла гребень и начала осторожно расчесывать его спутанные волосы. — Вот и седина появилась… Бедный наш Саломушка… Как упрям отец, зачем это мучение других и самомучительство ради какого-то закона!

Она вздохнула.

— Кесарий! — раздался сдавленный крик. — Кесарион! Что с тобой? Горги, он жив? Почему ты ничего мне не сказала? Кесарион!

Маленькая худенькая девушка в темном покрывале кинулась к Салому, приникла к его изголовью, обняла его, поцеловала и расплакалась.

— Он жив, Макриночка, жив, — испуганно заговорила Горгония. — Не переживай так, у тебя приступ случиться может. И это не Кесарий. Это Абсалом. Ты спутала, и немудрено. Они похожи.

Макрина прижала в смущении руки к лицу.

— Христе Спаситель… Прости меня, Горги…

— Ничего, их все путали всегда, они даже нас с матерью разыгрывали в детстве. И на свидания друг за друга ходили…

Макрина еще больше покраснела.

Салом открыл глаза.

— Фекла… — прошептал он. — Феклион… Сандрион тебя зовет…

— Он бредит, — поспешно произнесла Горгония. — Он на волосок от смерти был.

— Саломушка… — с нежностью проговорила Макрина. — Добрый, хороший Саломушка… Я помню, он нам с Каллиопой качели сделал над рекой…

— Он очень добрый, — кивнула Горгония. — И несчастный поэтому. Ты знаешь, что Дионисия умерла?

— Дионисия? Блаженная девушка эта, патриция Филиппа рабыня? Как же так? Что случилось? — переспросила Макрина.

— Молния... — ответила Горгония. — Салом рядом был… на его глазах все произошло. Любил он ее. Вот такая судьба. А потом он с отцом поспорил… И вот, видишь, что случилось… под бичи… Родного сына не пощадил… ипсистарий наш.

— Родного… сына? — потрясенно спросила Макрина.

— Не делай вид, что ты не знала, — немного раздраженно сказала Горгония. — Они же не просто так с Кесарием похожи друг на друга и на отца.

— Я... Горги, нет… я слышала… я думала, это сплетни… — растерянно залепетала Макрина.

— Ну, болтать об этом не надо, конечно, подруга, но большинству и так это понятно. Феозве и Петриону своим не говори это, детям такое знать ни к чему.

— Фекла… Сандрион тебя зовет… — снова простонал Салом. — Спаси, спаси его…

— Святые мученики, он уже столько дней бредит, — с тревогой произнесла Горгония.

Салом открыл глаза и посмотрел на сестру.

— Я не бредил… — проговорил Салом хрипло. — Я сейчас видел сам… то ли во сне, то ли наяву… — Он повернулся к Горгонии. — Сандрион в чужом доме, рядом с ним диаконисса пожилая и Каллист врач, архиатр Никомедии.

— Христе Всемилостивый! — хором проговорили Горгония и Макрина.

— Он умирает… — прошептал хрипло Салом, сделав несколько глотков апомели⁷⁴, которую поднесла ему Горгония. — Фекла, Феклион… Он ее зовет… Фекла…

Горгония поняла, что он еще не заметил вошедшей Макрины.

Они вдвоем с Макриной одновременно, не сговариваясь, опустились на колени рядом с ложем Салома, и Макрина побелевшими губами стала произносить слова псалма:

— Живущий помощью Вышнего под кровом Бога Небесного находит покой. Скажет он Господу: «Защитник мой, прибежище мое, Бог мой!» На Него уповай, ибо спасет Он тебя от сети ловцов, от слов клеветников и от чумы, несущей смерть. Крылом своим укроет тебя и под крыльями Его найдешь убежище, щитом и оружием будет верность истине Его. Не побоишься страха ночного, стрелы, летящей днем, беды, во тьме приходящей, недуга и беса полуденного. Падет возле тебя тысяча и тысячи вокруг тебя, тебя же и не ранят. Смотреть лишь на это будешь глазами своими и возмездие нечестивым увидишь. Сказал ты: «Господи! Ты упование мое», Всевышнего избрал в защитники себе, потому не случится с тобой беды и болезнь не приблизится к дому твоему, потому и ангелам прикажет сохранить тебя на всех путях твоих. На руках понесут они тебя, да не споткнется о камень нога твоя. На аспида и василиска наступишь и одолеешь льва и змея. «Меня возлюбил, и Я помогу ему! Укреплю его, ибо познал он имя Мое. Воззовет ко Мне, и отвечу ему, с ним Я в скорби, спасу и прославлю его. Долголетием одарю его и дам увидеть ему спасение Мое»⁷⁵.

***

— Не зажигай светильник, Каллист, — попросила вполголоса Леэна. — Налетит мошкара… Я велела раздвинуть все занавеси: ему трудно дышать…

Она сидела у изголовья, прижимая к своей груди полулежащего на подушках Кесария. Ее покрывало так и осталось на полу, и теперь Кесарий крепко вцепился своими длинными пальцами в одну из ее кос.

— Ты не думаешь… что кровопускание может помочь? — спросила она еще более тихо.

— Нет…— покачал головой Каллист во тьме. — После пятого дня они бессмысленны… а сейчас для него еще и вредны.

Он с трудом нашел пульс.

— Кризис будет этой ночью, — сказал он Леэне и тяжело опустился на табурет.

«Гиппократ и Гален считают, что критическим является двадцатый день, но вчера кризис не наступил. Значит, остается довериться Диоклу и Архигену, считающим, что кризис происходит на день двадцать первый…⁷⁶ Если только болезнь не разрешится кризисом в нечетный день, при пароксизме — в четный… А если пароксизм был в четный день, то и кризис должен быть в четный, иначе прогноз плохой…»⁷⁷

Калист судорожно сглотнул, пытаясь отогнать тяжелые мысли.

Кесарий отпустил косу диакониссы и попытался сделать такое движение рукой, словно кого-то останавливал.

— Нет, Платон, — громко и твердо сказал он. — Ты не прав.

Леэна и Каллист переглянулись.

— Если ты не слушаешь доказательств рассудка, то поверь хотя бы моим доказательствам от опыта!

Он уронил руку.

— Слышишь, Платон! Что ты за упрямец! Я говорю тебе, потому что знаю! Ирис крайне опасно переплывать в этом месте. Здесь много водоворотов! В прошлом году в один из них затянуло лодку, и никто не спасся! Что за ребячество — делать такие вещи на спор! Платон! Ты слышишь, Платон! Григорий, скажи ему! Платон! Григорий, скажи, чтобы на тот берег переправились рабы в лодках, на случай если… Нет, я хорошо плаваю, Григорий, ты слышал, что я сказал? Ты-то хоть не вздумай лезть в воду, двоих мне точно не вытащить… Смотри, он тонет, отпусти меня, отойди! Отойди!..

Кесарий дернулся и едва не упал с кровати — его удержали простыни, которыми он был связан.

— Фекла!.. — позвал он, жадно глотая ночной воздух. — Фекла! Ты же знаешь… Фекла…

Он бессильно уронил голову на руки Леэны и умолк. Трое остались в ночном безмолвии. Даже монотонный стрекот цикад стих, словно перед бурей. Занавеси колыхались от усиливающегося ветра, наполняясь, словно паруса корабля.

Луна, на мгновение вынырнув из облака, осветила Леэну, вновь занявшую свое место у изголовья. Кесарий затих, казалось, он даже не дышал. В мертвенно-желтом свете его лицо с ввалившимися щеками и запавшими глазницами было до жути похоже на череп.

Леэна снова сменила ему все влажные повязки: на лбу, запястьях, на сгибах рук и ног. Шрам на правом бедре в лунном свете выглядел неимоверно уродливым, словно нарисованным на сухой горячей коже.

Струи летнего дождя лились с крыши, с веток деревьев, порывы грозового ветра несли тучи тяжелых капель, бросая их в лицо Леэне и Кесарию. Молнии сверкали так, что сад был виден до единого листочка, словно на черной росписи амфоры.

— Нет, нет, — заговорил Кесарий срывающимся, умоляющим шепотом. — Не надо… мне не вынести этого… нет… это слишком… это выше моих сил.

Он облизнул сухие губы, словно ища на них капли дождя. Леэна, удерживая его на руках, склонилась, взяла чашу, чтобы его напоить. Кесарий пил жадно, поперхиваясь, но быстро перестал, как слабый младенец, которому не хватает сил сосать грудь. Вдруг он широко раскрыл глаза, и в них были страх и отчаяние. Его блуждающий взгляд встретился со взглядом Леэны и замер, словно Кесарий силился узнать диакониссу.

— Кто ты, добрая женщина?..— спросил он, не слушая и не слыша ответа. — Умоляю… умоляю тебя… Достань для меня яда… поскорее… это будет благодеянием… Мне не пережить этого… — Он замолк, переводя дыхание, крепко сжимая ладони Леэны. — Цикуты… ее найти несложно…дешевый яд… я не смогу… бичевание… это выше моих сил… нет, нет, нет… цикута… прошу тебя…

Он заплакал. Она молча вытирала его и свои слезы, а гроза грохотала над усадьбой, блистая нездешними зарницами. Где-то вдали сквозь гром кричал бесстрашный петух.

Вдруг Леэна ощутила, что, кроме двух мокрых дорожек, по скулам Кесария побежали другие — со лба, щек, с подбородка. Не веря в происходящее, она раскрыла его грудь — простыня была мокрой от выступившего пота, словно он искупался в грозовом ливне, который продолжал свою безумную дионисийскую пляску снаружи.

— Вниз, — вдруг сказал Кесарий. — Со скалы — вниз. Там вода… Салом, ахи, шувха ла-лаха в-ламшиха. Мшиха шарира йиф кам…⁷⁸

Кесарий улыбнулся и уснул. Лицо его было спокойным, словно он лежал не на постели, а в лодке, уверенно плывущей сквозь ночь, озаряемую грозой.

***

— Спорим, ты испугаешься?

— Спорим, нет, Аппиана!

Сероглазая девочка сделала решительный шаг и склонилась над спящим Саломом. Он лежал ничком, выставив руки вперед и обхватив вышитую подушку с лошадями и дельфинами.

— Кто-то идет! — зашипела Аппиана, прячась за кресло. — Это мама! Нам сейчас попадет! Ты проиграла все равно! Феозва! Иди сюда! Не смей!

Салом пошевелился, в тревожном сне повернул голову, и, до того как солнечный луч из окна упал на его веки, худенькая сероглазая девочка склонилась над ним и быстро поцеловала в лоб, в следы от оспин.

— Аппиана, Феозва! — раздался голос Горгонии. — Что вы тут делаете? Идите играть в сад.

— Дионисия… — проговорил спросонок Салом.

— Здравствуй, Саломушка, шлама ахи! — ласково сказала Горгония и расцеловала его. — Вот тебе уже и получше.

— Госпожа Горгония, как мать моя себя чувствует? — спросил Салом. — Тревожится мое сердце.

— Все хорошо с Мирьям, Саломушка. Посмотри, кто тебя навестить пришел. Вот он тебе все и расскажет и про матушку, и про все остальное.

Из-за спины Горгонии выглядывал смущенный и радостный Аканф. Его уже отвели вымыться с дороги, переодели в чистый хитон и накормили.

— Аканф! — закричал радостно Салом и попытался вскочить, но не смог, и некоторое время, молча превозмогая боль, сжимал зубами подушку.

— Святые мученики! Разве тебе можно так вскакивать, Салом! — всплеснула руками Горгония.

— Ничего, не беспокойтесь, госпожа Горгония, — проговорил Салом, переводя дыхание. — Аканф, родной мой, как я рад, что ты меня проведать пришел! Как тебя отпустили-то?

— Госпожа Нонна с поручением к госпоже Горгонии послала, дескать, лошадку захворавшую посмотреть… Ах, Саломушка, ты жив, радость-то какая!

— Да жив я, жив, — смеялся Салом, пожимая руку товарищу. — Уже и поворачиваться даже могу — вот, видишь? Сестр… госпожа Горгония спасла меня. А как матушка? Как госпожа Нонна?

— Матушка твоя здорова, — осторожно произнес Аканф. — Конечно, тяжело ей было… и госпоже Нонне тоже… Но госпожа Нонна выходила ее… врачей приглашала… Алексея врача из самой Кесарии Каппадокийской… Ну и сама при ней неотлучно была…

Аканф не сразу понял, что наговорил лишнего. Салом тяжело вздохнул.

— Саломушка, Мирьям уже выздоровела и даже вышила для тебя полотенце, видишь, — Горгония протянула брату белое полотно с фениксами.

— Да, пока выздоравливала, вышивала понемногу и молилась все время за тебя, — тихо сказал Аканф.

Салом поднес полотенце к губам, поцеловал.

— Ну, поговорите с Аканфом, посидите, потом Алита вам поужинать принесет. А лошадей завтра посмотришь, Аканфушка, если что, с Саломом посоветуешься, — сказала Горгония и удалилась, взяв за руки присмиревших Аппиану и Феозву.

— Я фиг тебе принес, Саломушка, — сказал Аканф, робко садясь на краешек стула.

— Фиг? — обрадовался тот. — Давай их сюда.

Он протянул руку, продолжая лежать на животе. Спина его была туго обмотана повязкой.

— Госпожа Нонна велела самых лучших собрать… Ты же, как ее Сандрион, молодой хозяин, их любишь, она так сказала…

— Сандрион… — проговорил Салом задумчиво. — Нет от него вестей?

— Нет, — хмуро ответил Аканф. — И вот что я тебе скажу: не заступайся ты больше за него перед хозяином. Чуть до смерти не дозаступался. Страшно подумать, что было…

— Да… — задумчиво протянул Салом. — Страшно… Скажи, Дионисию где похоронили?

— Известно где, в поле… там же, где и молнией ее убило… А ты разве не знал?

— Меня прочь прогнали… камнями швырялись рабы Филиппа, потом прочь вчетвером тащили, не подпустили, избитого в канаве бросили… Еле до имения добрался… — проговорил Салом. — Наутро встал еле-еле, пошел к лошадкам, хотел вечером к Дионисии вернуться, на могилку, чтобы там уж и умереть… не жить мне без нее, Аканфушка…

— Да что ты такое говоришь!

— А тут отец… то есть мар Григорий говорит, что Сандрион — отступник…

— Да ты и верно как безумный, к господину Григорию подбежал, как свободный, с ним разговаривать стал, господина Кесария защищать, я от страха чуть язык не проглотил… А когда уж ты хозяина отцом назвал, понял я, что несдобровать тебе, Саломушка…

— Я умереть хотел, — кратко ответил Салом. — Знал, что за это убьет он меня.

И быстро, точно очнувшись, спросил:

— Так Сандрион не вернулся?

— Да он же при самом императоре, куда он вернется в нашу глушь, сам подумай, Саломушка! — в отчаянии воскликнул Аканф.

Он хотел еще что-то добавить, но тут огромная рыжая собака, сияя в лучах утреннего солнца, прыгнула в окно и, встав на задние лапы и повизгивая, принялась лизать лицо и руки Салома.

— Она всю дорогу за мной следом бежала, — сказал Аканф. — Я к госпоже в дом побоялся ее приводить, так вот она в окно тебя учуяла…

— Урания… Урания… — смеясь от счастья, повторял сириец. — Ху кальба тава!⁷⁹ Ты тоже ко мне пришла?

И потом, когда Урания, успокоившись, легла подле его ложа, Салом обратился к Аканфу:

— А ты сенет мой, наверное, забыл принести?

— Сперва хотел, а потом так и не взял, — печально сказал Аканф. — Я не думал, что ты…

— Что смогу в сенет играть? — улыбнулся тот. — Ну, знаешь, это не лошадей чистить. Я сам с собой уже давно играю, надоело до жути. Давай, расставляй фигуры! Мне госпожа Горгония принесла хозяйский.

И он кивнул в сторону маленького, незамеченного Аканфом столика из бука в углу. На нем стоял сенет, убранный в пенал из слоновой кости. Аканф осторожно подвинул столик, открыл пенал и трепетно стал расставлять катушки и конусы. Урания громко дышала, высунув язык, и била хвостом об пол.

— Налей Урании воды, — попросил Салом товарища. — И начнем играть. Бери себе катушки, твой ход первый, раз ты гость.

***

— Ну вот, этот жеребенок будет один из лучших, — улыбаясь говорил Салом, — совершенство лошади видно еще в детстве! Вот он стремится всегда первым быть среди сверстников, не уступает никогда дорогу, сам пьет из ручья без примера старших, идет вперед без трепета, хотя совсем еще юный… И по мосту не пошел, через канаву прямо перепрыгнул.

— Прямо как Кесарий, — заметила Горгония. — Тот тоже через канавы прыгает без мостов.

— Хати… то есть госпожа Горгония… — смутился Салом. — Я не верю, что Сандрион отрекся от Христа. Это какой-то подлог!

— Саломушка, — сказал Аппиан, муж Горгонии, лысеющий, еще моложавый мужчина с военной выправкой. — А кровопускание коням ты не сделаешь? У тебя легкая рука.

— Господин Аппиан, я против приучения коней к регулярным кровопусканиям. Эвмел, великий гиппиатр из стовратных египетских Фив, был противником этого. Знаменитый Апсирт тоже противник такого. При храме Сараписа в Александрии, где я учился, жрецы также не рекомендуют постоянных кровопусканий лошадям. Это вредит их здоровью.

— Ты учился при храме Сараписа? — удивленно посмотрел на раба Аппиан.

— Ну да, да, о муж мой, ведь я сто раз говорила тебе, что Салома туда послал вместе с Кесарием наш батюшка… — заговорила Горгония.

— Так Кесарий тоже при храме Сараписа семь лет на врача учился? Или на гиппиатра? — растерялся Аппиан. — В твоей родне сложновато бывает разобраться, Горгония!

— Что тут разбираться, Аппианион! Кесарий в Александрии учился на врача, а Салом прислуживал ему по повелению нашего батюшки и заодно учился на гиппиатра. Спасибо покойному Василию ритору. Не представляю, как он мог уболтать до такой степени нашего папашу… Сразу видно, что в Афинах изучал риторское искусство.

— Ваш Грига тоже в Афинах учился, да, видно, не в коня корм, — пошутил Аппиан. — Григорий епископ его не слушается.

— Ну, сравнил Василия ритора и моего Григу, — вздохнула Горгония. — Саломушка, спасибо тебе — того буланого коня, у которого лихорадка была, твоя горячая ванна и клизма, кажется, совершенно излечили. И муку пшеничную и бобовую с маслом и вином тоже ему даем, как ты велел.

— Аканф мне очень помог, — скромно сказал Салом. — Мне еще сложновато… Вот этой лошадке как раз и надо было кровь пустить, как мы и сделали. Из шейных вен.

— Понятно, понятно, — нежно погладила брата по плечу Горгония. — И чечевицу, размоченную в горячей воде, с соком лука-порея и горячим оливковым маслом рабы кашляющей лошадке тоже дают. Кажется, ей лучше.

— Недосмотр конюхов, дали напиться разгоряченным лошадкам холодной воды, — кивнул Аппиан. — Ах, Салом, как бы я хотел, чтобы ты стал у нас старшим конюшим! Что, ты говорил, при тошноте лошади хорошо давать?

— Дольку чеснока в вине замочить, только раздавить сначала или разжевать, — ответил Салом.

— Ты ведь в ноябре родился, в двенадцатой части Скорпиона, когда созвездие Кентавра восходит? — заметил Аппиан. — Такие люди всегда с лошадями ладят — или гиппиатры, или колесничие, или заводчики лошадей, или начальники конюшни… А там еще Змееносец-Асклепиад рядом, значит, ты прирожденный гиппиатр.

— Я не верю в судьбу, господин Аппиан, я христианин, — скромно ответил Салом.

— Ох, Салом, Салом, уж кому-кому верить в судьбу, так это тебе, бедняге! — вздохнул Аппиан.

— Пойдемте посмотрим на того молодого жеребца с диспнойей, — сказал Салом.

— Ох, Саломушка, — вмешался молчаливо стоявший до этого Аканф. — Плох он. Я конюхам велел его отдельно держать, чтоб других не пугал да не заражал. У него и челюсть опухла, и зловонный гной из глаз и ноздрей… и еле ходит, вправо его клонит…

— Ты его настойкой сильфия поил? — спросил Салом. — Все сделал, как я тебе объяснил?

Он вдруг побледнел и покачнулся, опираясь на стену конюшни.

— Саломушка, ты устал, давай ты пойдешь полежишь, — заговорила Горгония, кивнув рабам.

Они подхватили Салома под руки и повели к дому.

— Жалко жеребчика-то, — проговорил Аппиан. — Я его на племя купил. Породистый жеребчик! Неужто и Салом его не вылечит…

— Постыдись, муж, Салом еле на ногах стоит! — всплеснула Горгония руками.

— Да вижу, вижу, — вздохнул Аппиан. — Эх, купить бы белого Ахата, да и Салома выкупить у Григория епископа и у нас конюшим главным поставить — мы бы тогда с тобой первыми заводчиками во всей Каппадокии стали.

— А пока мы с тобой ближе к последним, — заключила Горгония.

— Хорошо все-таки твоя матушка придумала — Салома в Армению отправить, — заметил Аппиан.

— Идея Макрины, а я уже матушке об этом рассказала. Она Макрину недолюбливает, сам понимаешь почему.

— Ну да, — кивнул Аппиан. — Ну да.

— Рира нам помог очень, письмо уже передали, — продолжила Горгония и осеклась.

— Рира? Письмо? — переспросил Аппиан.

— Ну да, письмо написал мужу Каллиопы, их с Макриной сестры, что в Армению уехала, когда замуж вышла. Василию же некогда такую переписку вести, он церковными делами занят, единосущием Сына и Отца… — стала бойко объяснять Горгония.

— Все-таки Макрина очень балует своего младшего брата… — заметил Аппиан.

— Риру? — потрясенно переспросила Горгония.

— Да нет, маленького… как его… Ватрахиона⁸⁰. Нельзя так мальчика воспитывать. Совершенно без мужской руки растет.

— Ты Аппиану тоже балуешь, — возразила Горгония мужу.

— Горги, Аппиана — девочка. Как ее не баловать. Тем более скоро уедет от нас, замуж выйдет…

— Да уж… — вздохнуда Горгония.

— Может быть, Никовул к нам переселится? — с надеждой сказал Аппиан. — Мы с ним ладили бы. Хороший мальчик. И коней любит. Разводили бы с ним коней. Был бы мне за сына…

— Аппиан, я бы тоже не против, но Никовул-старший и думать об этом не хочет. Решил, что молодые будут жить у них в дальнем имении.

— Ну, в гости будут приезжать, — бодрясь, сказал Аппиан и обнял Горгонию. — Не грусти так.

***

Была ночь, когда Салом, натягивая на ходу хитон, пробирался к конюшне, где умирал молодой буланый жеребец.

— Флéгон, Флéгон, — прошептал Салом, касаясь конской морды, мокрой от зловонных выделений. — Не умирай. Вот, я лекарство тебе составил.

Жеребенок приоткрыл слипшиеся от гноя глаза. Салом стал промывать их, и расширенные от тяжелого дыхания ноздри, и рот с высохшим, потрескавшимся языком. Провел рукой по раздувающимся бокам.

— Ты живи, живи, Флéгон, ты ведь еше молоденький… У тебя вся жизнь впереди! Ты первым в табуне пойдешь, слышишь? Все на тебя будут смотреть, любоваться! На праздник Сорока мучеников тебя цветами и гирляндами украсят! На бегах все первые призы брать будешь! — говорил и говорил плачущий Салом умирающему жеребенку, положив руки ему на гриву и припав губами к его уху. Тот хрипел тоненько, словно последнее дыхание жизни выходило из него, как из сдувающегося старого бычьего пузыря.

Вдруг в затхлой и смрадной конюшне словно повеяло легким ветерком, и обоих, Салома и Флéгона, коснулась чья-то ласковая рука.

— Дионисия! — воскликнул Салом и проснулся.

Утро уже наступило. Флéгон стоял на ногах и весело ржал. Ноздри его были чистыми, а глаза ясными.

— Флéгон… — прошептал Салом, обнимая коня за шею. — Дионисия… Верно, и Сандрион мой болен… как я во сне видел… Так ты тоже к нему приди, Дионисия, руку свою положи, убери жар, сними лихорадку, исцели от неисцельного…

— Качать Салома! Слава великому гиппиатру Салому! — кричали конюхи и Аппиан.

— Флéгон! Флегоша! — вопила Горгония, как девочка, целуя коня в морду.

— Это не я, это Дионисия, — пытался сказать Салом, но его никто не слушал. Несколько пар рук подхватили его и много раз подбрасывали в воздух, прежде чем осторожно поставить на землю под продолжающиеся восторженные крики…

***

— Каллист! Ты не спишь? Скоро рассвет!

— Горгония? Что ты тут делаешь? — Каллист, сидевший у окна и слушавший ночную музыку цикад, быстро нырнул под одеяло, скрываясь от взоров молодой матроны.

— Я? Я читаю всю ночь Священное Писание над умирающим, да будет тебе известно, Каллист. Жертвую своим сном и отдыхом, — сказала она, зажигая светильник и раскладывая книги на столе.

— Я хотел бы… ты понимаешь, Горгония, это как-то неприлично… то есть… я бы хотел остаться один в спальне… — Каллист покраснел от волнения, — то есть я хотел сказать, тебе неприлично оставаться со мной наедине… — он совершенно запутался и смолк.

— Ты же все равно не спишь, — бессердечно сказала Горгония. — А я не намерена злить нашего родителя еще больше. Ты же умирающий, так что моей стыдливости ты угрозы не несешь. Сомневаюсь, что ты меня украдешь, я уже не в том возрасте.

— Как — украду? — остолбенел Каллист, ожидая нового подвоха.

— Ну, у нас тут еще старые обычаи живут, бывает, невест крадут… Я поэтому с Аппианки глаз не спускаю. Хоть она и просватана, но на это никто не смотрит. А Никовул, жених ее, вроде Григи нашего, он-то как раз красть не будет. Найдется удалец, вроде младшего братца моего, и поминай как звали…

Она вдруг осеклась.

— Кесарий… крал девушек? — с Каллиста слетели последние жалкие крохи сна.

— Не крал, — отрезала Горгония. И потом тихо добавила: — А зря…

5. О розах, фиалках и снах

Девушка с непокрытой головой сидела у окна и смотрела на далекие горы, к вершинам которых когда-то пристал ковчег Ноя — ковчег, где у каждого была пара — от сынов Ноя до асклепиевых ужей. Волосы ее, легкие, тонкие, каштановые с рыжеватым отсветом, разлетались от вечернего ветерка, в полумраке ранняя седина была незаметна. Тяжелое темное покрывало диакониссы лежало рядом на стуле. Девушка перебирала что-то в своем ковчежце, шкатулке, с виду похожей на маленький панарион. Но лекарств в нем не было, только кольца, которые она давно не носила. Свое любимое колечко, серебряное, с бериллом, она потеряла уже давно… Бабушка Макрина-старшая тогда сказала, что это — Божий знак.

«Где наши розы, где же фиалки, где же селенин⁸¹ цветок?»

«Вот ваши розы, вот и фиалки…»

Нет цветка Селены, нет и колечка. Выскользнуло, потерялось в траве. Столько лет тому назад. Глупая детская игра. Зачем сестра, Каллиопа, позвала ее тогда? Как много их было, детей — гости, под ногами путался маленький Рира, а Грига, сын Нонны, ушел в сад читать стихи, потому что не хотел играть в глупые игры. Его брат остался. И почему выбрали ее колечко? Оно было необычное, самое красивое, бабушка Макрина-старшая ей подарила его — когда-то это колечко было всем ее состоянием, они скрывались в лесу при гонениях, у них отобрали имение, пришлось выкопать землянку, пещеру, и жить там, даже боясь сильно разводить огонь, чтобы их не заметили…

Теперь, когда девушка с подругами играла в саду, их семье давно уже вернули все отобранные имения — даже армянское, где родился Рира. Девушка была богата, очень богата, дочь Василия и Эммелии, она была в родстве с кесарским домом, правда, в дальнем родстве, но это не имело значения.

«Да он просто сын всадника, а ты — дочь патриция!» — так ей говорили подружки с завистью, когда поняли, что Кесарий, сын Григория и Нонны, все время смотрит на нее. А Каллиопа ничего не говорила, только не сводила глаз с Кесария…

Макрина смотрит на темнеющие хребты гор. Где-то там, совсем рядом, Арарат, где Ной в ковчег взял всех по паре. Она листает кодекс — Евангелие от Луки. Уже в отроческие годы у нее был четкий и ровный почерк, как у мальчиков, без всяких девичьих украшений. На первой странице твердой рукой написано: «Принадлежит Фекле, дочери Василия».

Фекла. Ее тогда звали Фекла. Феклион.

— Почему ты идешь за мной?

— Остановись, и я тоже остановлюсь. Я хочу смотреть на тебя, а луна мне мешает. У тебя серые глаза, они похожи на лунный свет.

— Кто ты?

— Сын Нонны и Григория, брат Григи.

— Старший?

— Младший, — засмеялся юноша и на мгновение стал похожим на Диониса. Он был высоким, этот синеглазый юноша, и они стояли у беседки, увитой виноградом.

А потом он смутился, стал серьезным и добавил:

— Я учился в Палестинском риторском училище. Вместе с братом. Отец скоро пошлет нас в Александрию. Я хочу быть ритором и защищать в суде людей, несправедливо обижаемых. Ты, наверное, читала, как Цицерон защитил Секста Росция, которого родня неправедно обвинила в убийстве родного отца?

— Да, конечно. Мой отец тоже защищает людей в судах от неправды. Он самый лучший ритор в Каппадокии.

Он немного растерялся, но снова спросил ее — она остановилась и смотрела ему в глаза, и он смотрел ей в глаза:

— Ты — Фекла?

— Да, и что с того?

— А я — Кесарий. Ты… ты очень красивая, Фекла, — и он сделал шаг к ней и снова стал похож на Диониса.

И тогда она испугалась и побежала прочь, боясь, что юноша будет преследовать ее. Но в саду не слышалось ничьих шагов, кроме ее собственных. Она быстро остановилась и пошла шагом. Сердце забилось, появилось какое-то стеснение в груди, стало тяжело дышать… Она не знала, отчего это, только потом египетский врач сказал, что у нее болезнь сердца, при которой нельзя выносить ребенка и не умереть в родах. Так сказал Феаген врач, жилистый, сухощавый, смуглый, словно и вправду был коренным египтянином, а не греком из Тарса, учившимся в Александрии и вернувшимся домой с женой-египтянкой. Дочка у него была тонкая, большеглазая, с узкими бедрами, еще совсем девочка, намного младше Феклы. Потом Феаген лечил ее отца, когда тот после зимней тяжелой простуды заболел странной болезнью с названием, как у сифона на акведуке, — «диабетес».

Тогда в саду она не знала всего этого. Она была расстроена, оттого что колечко потерялось в траве, и испугана тем, что за ней следом пошел этот сын Нонны.

Если бы она обернулась, то увидела бы, что Кесарий стоит и рассматривает в лунном свете что-то маленькое, лежащее на его большой ладони подростка, почти юноши. Но она тогда не обернулась…

Каллиопа столкнулась с ней на тропе под белой акацией и больно схватила ее за руку.

— Как тебе не стыдно, Фекла! Ты же помолвлена!

— Что ты говоришь, Каллиопа! — потрясенно произнесла она.

— Теперь ты делаешь вид, что ничего не понимаешь!

— Я не помолвлена, Каллиопа! — с испугом за рассудок сестры пролепетала Фекла. — Я никому не давала клятв!

— Для нас, христиан, — Каллиопа сделала ударение на последнем слове, — даже обычное обещание имеет значение.

— Я и обещаний не давала…

— А твоего обещания и не надо. Государь батюшка за нас все решает, а наше дело — быть ему послушными… — улыбаясь, процедила сестра, словно и в самом деле обезумев.

— Каллиопион, ты не в себе! — проговорила в страхе Фекла. — Отец ничего мне не говорил ни про какие обещания! У тебя жар! Ты больна!

И Каллиопа слегла в тот же день. У нее была сильная лихорадка.

— Святые мученики, накануне свадьбы! — говорила в тревоге Эммелия.

Василий ритор привез Алексея врача из Кесарии Каппадокийской. Тот долго держал Каллиопу за руку, щупая пульс, потом сказал:

— От такого не умирают.

— Так что с ней?

Он прописал отвар из трав, но так и не сказал, чем больна Каллиопа, только мельком проронил:

— Эрасистрат — великий врач, он такие болезни легко распознавал и лечил легко.

— Святые мученики, меньше чем через месяц свадьба Каллиопы! — всплеснула руками Эммелия. — Жених с отцом и братьями уже едут из Армении!

— Я перенесу свадьбу, девочка больна! — решительно сказал Василий ритор.

Алексей врач повернулся к Василию и, медленно подняв палец, отрицательно потряс перед его лицом, словно угрожая.

— А вот этого совсем не надо делать! Жених красивый?

— Да, — сказал Василий ритор и ласково обнял подошедшую Феклу. — Но мне не нравится, что младшая у нас раньше старшей замуж выходит…

— Нет-нет, я не хочу замуж, — поспешно сказала Фекла.

— Девочка благую часть выбрать хочет, — добавила подошедшая бабушка, Макрина, мать Василия, и поцеловала старшую внучку.

— Опять вы, мама… — сказала Эммелия с раздражением.

— Феклион нездорова, у нее синкопы… — сказал отец ласково. — Вбила себе в голову, что замуж не пойдет, а моя матушка ее поддерживает. Но если Феклион решит замуж выйти, я лично отговаривать не буду.

— И не надо, — произнес Алексей врач, глядя на Феклу.

— Она у меня даже не помолвлена, — продолжил Василий ритор, словно желая оправдаться.

— Вот Кесарион, хороший мальчик, подрастет, и можно их помолвить, — говорит бабушка Макрина и незаметно подмигивает покрасневшей внучке.

— Кесарион… — говорит в своем лихорадочном забытьи Каллиопа.

Эммелия быстро уводит Феклу прочь.

— Мама Макрина! Макрина!

Запыхавшийся мальчик лет девяти в одном хитоне влетел в ее комнату. Она вздрогнула, захлопнула шкатулку.

— Что, Ватрахион? — улыбнулась она ему, словно сыну.

Он так и зовет ее порой — «мама Макрина», а мать — «мама Эммелия»… Сбеги она тогда, ее дитя было бы ненамного младше Петра. Дитя-сирота… Но ведь Богу все бывает возможно? А побег с мужчиной — разве это не грех? Бабушка Макрина не одобрила бы это… хотя она всегда хорошо отзывалась о Кесарии… слишком одобрительно… Может быть, догадывалась, поэтому и советовала не торопиться становиться диакониссой? Но и не отговаривала старшую внучку, повторяя, что это благая часть, которую избрала Мария, сестра Лазаря.

— Я пойду, погуляю во дворе? Коней привели! — Петр-Ватрахион убежал.

— В Каппадокии принято красть невест! Я украду тебя, и мы поженимся!

Он смотрел на нее через виноградные лозы и касался пальцами ее пальцев…

— Почему ты не хочешь поговорить с моим отцом?

— Он — патриций, а мой отец — всадник. Он откажет.

— Он не откажет!

— Значит, мой отец откажет. Не может быть, чтобы они позволили. Это слишком большое счастье, Фекла, чтобы они нам позволили быть вместе. Если я украду тебя, то уже никто не откажет! И мой отец ничего поделать не сможет!

И он поцеловал ее. Почему она не отпрянула, не убежала? Это ведь грех — целоваться с юношами.

Впрочем, лучше бы ей умереть… Почему она тогда отказалась бежать… И во второй раз тоже отказалась, когда он приехал за ней, бежав из Нового Рима, архиатр, уже взрослый молодой человек, а не синеглазый высокий мальчик.

Она не может выносить дитя, как хорошо, что это рано стало известно… Первый припадок у нее случился во время похорон отца.

Отец боролся с этой странной и страшной болезнью, он выступал в судах почти до самой смерти. И в суде над Кесарием он тогда выступил и придумал хитрость, чтобы его спасти от ложного обвинения в убийстве Платона…

Но почему все-таки приехал Платон? Почему и он, и его отец были уверены, что их позвали для заключения помолвки со старшей дочерью Василия ритора? Так это и осталось неизвестным. После похорон сына Платон-старший поспешно уехал домой, увозя урну с драгоценным прахом… Были ли у него еще дети? Ждал ли его кто-то дома в Антиохии? Не спрашивали, не до того было…

Макрина умывается в тазу с холодной водой, словно смывая разрозненные и путающиеся воспоминания, потом ждет немного, чтобы рябь утихла, и смотрит на свое отражение. Ее глаза опухли, потому что она весь день плакала. Это очень неудобно — как же завтра она отправится в путь? Да и как на нее посмотрят постояльцы гостиницы? А уж Каллиопа, опытная младшая и замужняя сестра, быстро заметит следы слез. Может, припудрить? Нет, она не пользуется такими вещами, как косметика, да и не умеет, и не держит у себя. Замотается в свое темное покрывало диакониссы, и никто ничего не заметит.

— Какая ты красивая, Макрина! — раздается восхищенный детский голос.

Она вздрагивает, накидывает покрывало, оно соскальзывает, падает в таз с холодной водой и пузырями медленно оседает на дно. Петр смотрит с восхищением на старшую сестру, заглядывая в комнату.

— Очень красивая! — продолжает он. — Ты красивее Молпадии! И даже Постумии! И даже… — тут он заговорщицки понижает голос, — красивее нашей мамы в молодости, я ее портрет в шкатулке видел! Не носи больше это покрывало, оно уродское! — Петр выхватывает покрывало из таза и хочет унести, Макрина молча забирает мокрую, почти черную ткань из его рук, выжимает, как тряпку, на пол, и струйки бегут к порогу.

— Иди молиться и спать, Ватрахион, — тихо говорит она. — Мы завтра рано выезжаем.

— Можно еще на денек остаться? — умоляюще произносит Петр. — Там сириец-гиппиатр приехал, коней лечит. Я спать не пойду — там у одного коня моча после быстрого бега не идет, так его бобровой струей над жаровней сейчас будут окуривать — страсть как интересно посмотреть!

— Нет, Петр, ступай спать, — устало говорит девушка.

— Мама Макрина, но коня же… там… — Петр задыхался от волнения, — там сейчас коня лечить будут! Можно я посмотрю? Можно я еще пока не пойду спать? Я уже помолился!

Она теперь для всех Макрина, Феклой ее уже никто не называет. После смерти Платона ее стали называть вторым именем, которое ей дали при рождении в честь бабушки.

— Бедный конь, по жаре долго скакал! Вот от этого и беда, все говорят. А как помочь, не знают! Его сейчас сирийский гиппиатр бобровой струей окуривать будет! — продолжал вопить Петр-Ватрахион.

— Иди лучше почитай книгу, — говорит Макрина, пытаясь быть строгой. Она, конечно, совсем избаловала младшего брата. Надо быть с ним тверже.

— Нет, я пойду на коня смотреть, — категорически возражает Ватрахион и снова добавляет как главный аргумент: — Там же сириец-гиппиатр. Проездом. Повезло, что в той же гостинице остановился, что и мы, правда? И с ним два помощника.

— Ну иди, посмотри, в конце концов, тебе тоже надо знать, как хозяйство ведут, а лошадей у нас много, — соглашается Макрина.

Все-таки она слишком потакает младшему брату. Он для нее как сын — родился после смерти отца. Его полное имя Гай Флавий Петр Постум⁸², это бабушка Макрина-старшая настояла, чтобы его назвать Петром: «Хоть одного ребенка по-христиански назовете!» В детстве он смешно спал на животе, растопырив по-лягушачьи ноги. Однажды Петрион упал в пруд — Крат чудом заметил это и его спас. На берегу спасенный Петр пришел в себя, вытаращил свои огромные глазищи и начал молча выплевывать головастиков. Старшие братья поэтому и окрестили его Лягушонком, Ватрахионом, несмотря на все протесты матери, Эммелии.

— Да, я лошадок очень люблю, но у нас конюх не такой хороший, как у тети Нонны. Тот самый, я имя забыл, про которого всякие сплетни ходят, что он сын епископа Григория, — продолжает, приплясывая от возбуждения, Петрион.

— Не собирай сплетни, Ватрахион! — вскипает Макрина, и младший брат с криками: «Сирийский гиппиатр! Будет бобровой струей коня лечить!» — убегает.

Макрина устало опирает лоб на руки. На потемневшем небе восходит луна. Да, лучше не ехать завтра. Ей надо отдохнуть. Она зовет прислугу, говорит, что отъезд переносится, и снова садится к окну. Книга раскрыта перед ней, но она не читает ее.

Она так и уснула у окна, и скрип открывающейся двери ранним утром мгновенно пробудил ее. Солнце едва взошло, и в его лучах в дверном проеме стоял одетый в длинный белый хитон Кесарий. Не тот юноша из ее вчерашних воспоминаний, а настоящий взрослый Кесарий, с легкой проседью в темных волосах, с очерчивающей точеный овал лица черной бородой.

Макрина несколько мгновений не могла пошевелиться от смешения страха и радости, потом вскочила и в одном нижнем хитоне подбежала к нему, повисла на шее, целуя и повторяя:

— Кесарий! Кесарион! Я бегу с тобой! Я тогда испугалась… Я твоя Фекла!

И тогда Кесарий поднял ее, легкую и невесомую, своими сильными руками и отнес на ложе, укрыл теплым одеялом и, поцеловав в лоб, как малое дитя, сказал:

— Это сон, моя Фекла. Это сон, любовь моя. Я не здесь. Я далеко, я в Александрии. Это сон. Я приснился тебе. Я всегда о тебе помню. Я люблю тебя и верен тебе.

И она закрыла глаза и снова уснула, потому что в сердце ее воцарился мир. А когда она проснулась, солнце освещало вершины Арарата. И она уже не видела трех путников на дороге в Великую Армению. Один из них, высокий, в длинном белом хитоне, ехал верхом на белом коне, а двое других, похожие на рабов, шли боязливо рядом и иногда терли рукавами глаза.

Когда она проснулась, то увидела на столике свой старый сенет, и цветок фиалки лежал на клетке Пер Нефер — Дом Счастья.

— Кесарий! — проговорила она, целуя цветок. — Кесарион…

6. О сыне Абсаломе

Горгония посмотрела на безмятежно спящую Аппиану, потом снова поднесла к немного близоруким глазам медальон. На нем была изображена еще не старая женщина в светлом покрывале — молодая Нонна, еще не диаконисса, а просто мать. Рядом с нею была девочка с толстой золотой косой — юная Горгония — и два темноволосых мальчика, почти близнеца, только у одного были глаза синие, как у Нонны, а у второго — он был немного старше — карие, глубокие.

…Когда ее привезли, Мирьям, молодая большеглазая сириянка, плакала, боялась и куталась в пестрое сирийское покрывало. Она совсем не умела говорить по-гречески, а в имении никто не знал ни слова по-сирийски, с ней разговаривали жестами. Отец, впрочем, никак не разговаривал с ней — ни словами, ни жестами, только велел, чтобы ее приводили к нему на мужскую половину.

Целыми днями она или сидела в уголке на кухне, как затравленный зверек, и пыталась помогать рабыням, которые неохотно давали ей почистить репу или свеклу, или плакала у себя в комнате.

Она боялась Григория, но еще больше она боялась Нонны. Понимая, что это жена ее хозяина, Мирьям при каждой встрече с ней падала ей в ноги. Нонна была ласкова с ней, поднимала, брала за руку, пыталась разговаривать, но Мирьям дичилась и отстранялась, норовя снова упасть на колени. Все просьбы Нонны найти переводчика были резко отклонены Григорием, и тогда Нонна стала учить сирийский от Мирьям и сама учить ее греческому. Успехи Нонны были невелики, она забывала и путала слова, но зато Мирьям начала худо-бедно говорить по-гречески и с гордостью произносила с гортанным сирийским акцентом: «Моя госпожа Нонна».

Потом Мирьям стала толстеть, и Нонна все больше времени проводила с ней, не позволяя оставаться на кухне или заниматься какой бы то ни было работой по дому. Как-то Нонна позвала Горгонию — та неохотно оторвалась от книжки, в которой рассказывалось про злоключения Хайрея и Каллирои, но ради предосторожности перед всевидящим оком отца кодекс был благоразумно обернут в обложку книги Левит.

— Горгония, у тебя скоро родится братик! — радостно сказала ей Нонна и ласково посмотрела на Мирьям, а та счастливо-испуганно закивала.

— Да, доченька, твой брат родится от Мирьям, — продолжила Нонна, видя удивление дочери.

— Но… как так? Ведь ты — папина жена, а она — его рабыня. Мой брат будет рабом? — с интересом глядя на смущенную Мирьям, проговорила девочка, наматывая золотисто-каштановую прядь на пальчик. Она, конечно, читала в книгах, как разные дети рабынь потом оказывались вовсе не детьми рабынь, а благородными, и их ждало блестящее будущее, но здесь-то, кажется, все было наоборот. — Ведь у папы и так много рабов, зачем ему еще сын-раб? — продолжала она, не заметив, как хмурится мать и бледнеет Мирьям.

— Горгония, ты говоришь глупости! — резко прервала ее рассуждения Нонна. — Папа усыновит мальчика, которого родит Мирьям, а потом устроит ему римское гражданство. Это будет твой брат и наследник всего нашего имения, потому что у меня нет сыновей, и сын Мирьям будет мне и отцу как родной сын, ведь ты, как девочка, наследницей быть не можешь.

— Хорошо, но приданое-то мое вы ему не отдадите? — сморщила лобик Горгония. — Я не против уехать из дома, только мне надо приданое.

— Глупенькая! — засмеялась Нонна, привлекая дочь к себе и целуя. — Конечно, приданое твое никто не тронет. Обещай, что ты будешь любить своего братика, который родится от Мирьям.

— А если это будет девочка? — хотела спросить неугомонная Горгония, но, внимательно посмотрев в глаза матери, решила больше не тревожить ее своими вопросами.

К осени Мирьям совсем растолстела и родила, почти не крича. Она сдерживала крики, закусывая свои толстые растрепанные косы. И родился, как и требовалось, мальчик. Он родился на колени Нонны, как того требовал Григорий, отец ребенка и хозяин рабыни-сириянки Мирьям.

— Вот какой красавец! — сказала повитуха, перерезав пуповину черепком кувшина. — На отца похож!

— Абсалом! — воскликнула Мирьям и потеряла сознание.

С тех пор его так и звали — Абсалом, или проще, Салом. Отец дал ему другое имя, свое и римское, но они остались только на вощеной табличке, забытой и потерянной где-то в доме с тех пор как он собирал документы на усыновление сына от рабыни. Никто никогда не звал его сына Григорием — только Саломом.

Его качали на руках обе матери, но только Мирьям кормила его грудью. Как-то Нонна пришла утром, чтобы помочь перепеленать ребенка, и ей стало плохо, и она едва успела передать Салома встревоженной Мирьям, которая только-только распустила косы и хотела их расчесать, передала и выбежала во двор, и тут ее стошнило.

И Нонна поняла, что это значит. Все начиналось так же, как и семь лет назад, перед рождением Горгонии. А Мирьям с распущенными волосами, доходящими почти до щиколоток, стояла у дверей с радостно чмокающим и гулящим Саломом, сосущим ее набухшую грудь, и расширенными от страха глазами смотрела на госпожу…

И с той поры в доме все переменилось. Беременность Нонны протекала тяжело. Она большую часть времени проводила в постели, а Мирьям ухаживала и за ней, и за подрастающим младенцем Саломом. Когда рождался Григорий, Нонна очень мучилась в родах, и Мирьям использовала все известные ей сирийские средства и заговоры, чтобы Бог благополучно разрешил от родов ее любимую госпожу Нонну.

Малыш родился слабым, но Нонна не отдала его кормилице, кормила его грудью сама — молока у нее хватало, и она чувствовала с радостью, как в ее увядающую грудь прибывает молоко, которое сосет — с перерывами, отдыхая, — ее маленький сероглазый сын. А ее нареченный сын и сын Мирьям уже бегал за матерью, но тоже просил грудь, и Мирьям с Нонной часто садились рядом и кормили сыновей вместе, Салома и Григу.

«Не жилец он», — часто говаривал Григорий-старший, но временно отложил в сторону документы для освобождения сына рабыни Абсалома. Он регулярно посещал собрания ипсистариев, читал Тору и посмеивался над женой-христианкой.

А Нонна хорошо себя чувствовала, да еще и растолстела после родов и все удивлялась, какая она стала теперь толстая, пока не поняла, что у нее снова вырос живот.

Кесария она родила в гостинице на празднике в Кесарии — день рождения императора Константина, двадцать шестое февраля, Солнце в Рыбах. Она была почти одна, даже повитухи не нашлось в праздник, и ребенка приняла Мирьям, а Абсалом заревел, когда его мать приложила к груди незнакомого, только что незнамо откуда появившегося голубоглазого младенца с длинными черными волосиками. У Нонны пропало молоко и так и не появилось, несмотря на все выдумки и снадобья Мирьям.

«Этот крепенький, выживет», — сказал как-то Григорий-старший, глядя на уснувших в кроватках сыновей и переводя взгляд с Григи на Кесария. Потом добавил, что он договорился о продаже Мирьям и Салома патрицию Филиппу.

И тогда Нонна, кроткая Нонна, легла на пороге и не дала мужу выйти из комнаты, пока он не поклялся, что Мирьям и Салом останутся в имении навсегда.

***

Салом, высокий, худой и заросший бородой за время дороги, спрыгнул с седла и поклонился пожилому сирийцу, уже встречавшему его у ворот вместе со своей многочисленной семьей.

— Шлама, мар Йоханнан!

— Шлама, бари! — Йоханнан, брат Мирьям, обнял племянника.

Весь разноцветный рой женщин и детей, собравшихся для встречи Абсалома, загудел и пришел в оживление. Сопровождаемый восклицаниями «Шлама!» молочный брат Кесария прошел вслед за дядей, покровительственно, но с трудом обнимающим его за плечи (Абсалом был на голову выше Йоханнана), во внутренние покои просторного дома. Гомон и жара остались снаружи, за прикрытой заботливой рукой служанки дверью.

— Вели, дядя, позаботиться о моих спутниках, — сказал Абсалом, еще не сев на приготовленные подушки.

— Позаботимся, и о коне твоем белом позаботимся. Прекрасный конь! Ахат зовут? — ответил Йоханнан, пристально глядя на племянника.

Тот взял медный кувшин, чтобы полить дяде воды на руки. Йоханнан молча вымыл руки и вытер белым полотенцем. Затем, подождав, когда племянник закончит омовение, сказал:

— Это беглые рабы? Ты их ко мне привел на мою голову, сын сестры моей?

Абсалом промолчал.

— Бери козлятину, очень нежная, — продолжил Йоханнан, указывая на большое медное блюдо с мясом и горькими травами. — Переезжай к нам, Абсалом. Твой отец тебя здесь не достанет. А я вообще ему письмо напишу, что ты со скалы упал и убился. Он только рад будет.

— Тогда и мама… — проговорил Абсалом не сразу, — тогда и мама на себя руки наложит.

— Маму можно как-то предупредить… по-хитрому сделать…

— И Кесарий… — начал Абсалом, но глаза Йоханнана гневно сверкнули.

— Сколько раз тебе повторять, безумец, что нечего брататься с хозяйскими детьми! Ат у дайвана?⁸³ В детстве поиграли, на яблони да груши полазали, в ночное сходили, наперегонки побегали, в речке искупались, розги получили — и будет! А теперь ему тога и почет — а тебе, как я вижу, уже и бичи достались.

— Не говори так о Кесарии, дядя, — перебил его Абсалом.

— Он обещал тебя отпустить на свободу, и где она, твоя свобода? — продолжал Йоханнан.

— Кесарий сам не властен в имении, все принадлежит отцу, мар Григорию. Мар Григорий даже пекулий у Кесария теперь забрал. Кесарию дома ничего теперь не принадлежит, — отвечал Салом.

— Ну, Кесарий мог бы тебя как-то увезти с собой… забрать в Новый Рим, что ли… — неуверенно проговорил Йоханнан. — Хотя там искушения одни.

— Да как он увезет меня? Украдет раба своего отца? Так меня живо как беглеца вернут, а его под суд. Да и что мне делать в Новом Риме? Мне бы там тяжело было бы, без лошадок, — с жаром заговорил Салом.

— Только ли лошадок? — внимательно посмотрел в черные глубокие глаза племянника старший сириец. — А эта девушка… Диона, или Диана, или как там ее? Между вами, поди, уже грех был не раз, так ты ее любишь, вижу…

— Ничего ты не видишь, дядя, — ответил Абсалом, отворачиваясь.

— Почему так со мной разговариваешь? Почему грубишь? — возмутился Йоханнан.

— Ты ругаешь Кесария, дядя, а ведь он прислал денег, чтобы ты мог заплатить долги, а потом купить это имение в Армении и переехать сюда из Эдессы, — горячо заговорил Абсалом, вдруг резко сменив тему разговора. — Твой дом богаче, чем та хибара, в которой ты жил, а уж про то, как моя мать, твоя сестра, попала в рабство, ты сам знаешь не хуже меня, — с надрывом выкрикнул Абсалом, вскакивая. — За долги продали!

— Сядь, бари, сядь! Эх, каков ты… не в нашу породу… Так и говорит в тебе кровь мар Григория. Право, поставь тебя рядом с Кесарием — не отличишь, хоть обоих в хитоны одень, хоть в тоги… Не к добру это все, не к добру. Близнецы никогда не к добру, даже если и один на год старше родился. А что ты удивляешься? И такое бывает. Ученые врачи вавилонские описывают. Плод в утробе материнской, бывает, спит, а когда просыпается, уже другой родился и год на земле прожил, а он хоть и старший, позже на свет появляется. Так как твоя Дионисия? Насилу я вспомнил ее имя. Жениться тебе надо на ней, вот и не будет греха. Кесарий твой мог бы и здесь посодействовать, а то он все в своем Новом Риме прохлаждается.

— Дионисия умерла, дядя, — ответил Абсалом. Крупные, редкие, словно капли летнего дождя, слезы покатились по его смуглым щекам и исчезли в бороде.

— Как? Умерла, говоришь ты?

Йоханнан в порыве нежности прижал племянника к груди.

— Молнией убило. В поле. Чистая она была, дядя, дева она была… На небо вознесена молнией за чистоту свою… Хеваф барта шафирта…⁸⁴

Абсалом зарыдал, не сдерживаясь, уткнувшись в цветастый халат пожилого сирийца. И тот тоже заплакал.

И после того, как слезы иссякли, Йоханнан поднял руки к небу и вместе с племянником начал молиться на арамейском, оставив трапезу с горькими травами.

7. О сыне черепахи

Кесарий рано утром заглянул в комнату друга.

— Спишь? — крикнул он почти в ухо Каллисту. — Давай, начинай понемногу чудесно исцеляться! Для начала прокатимся верхом. Лошадей уже Аканф седлает, я приказал. Я велел ему лишнего не болтать о тебе.

— Что случилось? — не понял спросонья Каллист, таращась на младшего сына епископа Григория невыспавшимися глазами.

— Да что ты такой сонный, раньше ты на рассвете вставал! Вот вода, умойся и едем.

— Раньше меня не били христианские епископы, — заметил Каллист. — Что за спешка? Я уснул только на рассвете, а ты бессердечно меня будишь. И потом, твой отец считает меня почти покойником…

— Его в имении сейчас нет, куда-то с Григой спозаранку уехали, молиться к местным нашим святыням, наверное. Давай, едем, пока рабы нас не заметили! А потом скажем, что ты ожил, как раз папаша с молитвы своей чудотворной вернется. Феотима, к счастью, тоже нет, на рынок в Назианз с лошадками на несколько дней усвистал… Я сначала наших коней выведу, а потом покажу тебе, как отсюда незаметно для рабов выйти можно… А если ты не поедешь со мной на конную прогулку, пойдешь молиться с папашей, — пригрозил Кесарий.

С Каллиста мигом слетели остатки сна, и он, соскочив с ложа, вылил себе на голову кувшин холодной воды, потом с помощью губки и масла, заботливо приготовленных Горгонией, убрал остатки предсмертной косметики и сказал Кесарию, что он готов.

— Плащ не забудь, — заметил тот. — С утра прохладно.

Они сразу пустили коней галопом, устремляясь к лесу, синевшему на горизонте. Мириады капелек росы сияли на травах, от которых сладковато-горький аромат поднимался вверх и достигал и лошадиных, и человеческих ноздрей. Урания, к радости Каллиста, не последовала за ними.

— Как у вас здесь хорошо! — не выдержав, воскликнул Каллист. — Я завидую тебе — ты провел детство на этих прекрасных лугах, рядом с этими дремучими лесами… Там много медведей, говорят?

— Сейчас уже меньше, поистребляли охотники. У каппадокийского медведя шкура очень ценная. Помнишь, у Леэны мальчишки с Севастианом на ней спали?

Кесарий неожиданно улыбнулся, и Каллист, кивнув, улыбнулся в ответ.

— Да, здесь у нас красиво… — продолжал Кесарий. — Но народ другой, чем на вифинском побережье, — правду говорят про каппадокийцев, что они хитры и прижимисты. А если голодный год случается или моровое поветрие, то помощи здесь друг другу не оказывают, каждый сам за себя… Василий, хотя я его и не особо люблю, борется, чтобы изменить «каменные сердца каппадокийцев», как он выражается, тратит много денег на помощь прокаженным, но его пример, увы, никого не зажигает. Даже наш отец его не особо поддерживает. Он не против, когда мать больным помощь оказывает, но так, чтобы открыть свой ксенодохий, — нет. Хотя мы же богаты, даже, пожалуй, богаче Василия, у них сейчас сложное положение… Только мы не очень знатная семья, мягко говоря, а Василий ритор, отец Василия и Фек… короче, у них много детей: Навкратий, Рира, Феосевия, Каллиопа вот замуж вышла давно уже… да я всех не помню… Никифор маленьким умер… Короче, Василий ритор — дальний родственник кесарского дома был.

— И много здесь прокаженных? — спросил Каллист.

— О, очень много. Прокаженные и больные трахомой. Это самые главные болезни, увечащие бедняков и не только их.

Каллист только хотел заметить, что он не встретил пока ни одного прокаженного, как Кесарий вдруг резко осадил коня.

— Не гневайтесь, барин, — раздался хриплый, надсаженный голос. — Мы хотели пройти мимо вашего батюшки владений, да, верно, заплутали. Сейчас, сейчас уходим.

— Не торопитесь, — отвечал Кесарий кому-то, разговаривающему с ним из высокой травы. — Осторожнее, здесь змеи. Выйдите на обычную дорогу!

— Погонят нас вашего батюшки рабы, — продолжил невидимый собеседник, закашлявшись. — Феотим, управляющий, велел всех прокаженных на римскую милю к дому не подпускать.

— Это что еще за новости? — воскликнул Кесарий. — Кто такой Феотим? Подумаешь, управляющий! Мало ли что он говорит, слушайте его больше! А я вам приказываю, я, сын епископа Григория, немедленно идите в наше имение, спросите госпожу Нонну, мою мать, и она о вас позаботится. Скажите, что меня встретили и я вас послал. И не слушайте никакого Феотима. Нашелся начальник, тоже мне.

Теперь Каллист разглядел среди высокой травы сбившихся в кучу людей, одетых в тряпье, с изуродованными проказой лицами и руками. Старший, слепой на один глаз — болезнь частично лишила его зрения, с посохом в руке, разговаривал с Кесарием, остальные жались к своему вожаку, боясь даже посмотреть на хозяйского сына.

Когда процессия несчастных направилась по дороге в имение, Кесарий обратился к другу:

— Видишь, что творится… Их надо собрать всех в ксенодохий и лечить… или по меньшей мере кормить и ухаживать. Они летом прячутся в лесах, а зимой каково? Часто зиму не переживают. Живут, как бродячие собаки. Все их гонят, все их ненавидят. Мать о них пытается заботиться, а ты посмотри, что Феотим за ее спиной творит. Вот отцу будет интересно узнать о своем любимце, что он прокаженных гоняет от дома христианского епископа! Люди-то слухи разносят, и в Назианзе узнают, и в Кесарии Каппадокийской! Все-таки репутацию надо поддерживать, а то и низложить могут.

Кесарий смолк, потом продолжил:

— Василий хотел открыть ксенодохий здесь, в Кесарии Каппадокийской, мы еще с ним поспорили, не помню, на сколько-то золотых монет, что я в Новом Риме раньше открою… Как видно, я Василию проспорил, а золотых монет-то у меня и нет.

Тут он резко, отрывисто засмеялся.

— Неужели… — осторожно спросил Каллист, щурясь от солнечного света и не в силах рассмотреть лицо друга, чтобы понять, какие чувства он испытывает, — неужели Василий потребует с тебя этот долг?

— Ну… положим, это не совсем долг, — нехотя ответил Кесарий. — Василий считает, что грешно спорить на деньги, в общем-то. Речь была о том, что если я открою ксенодохий, то пожертвую на ксенодохий Василия и наоборот. Но первый ксенодохий открывать будет наверняка Орибасий. У него остались все мои наброски и планы. Юлиан, несомненно, уже подписал первому придворному архиатру прошение об открытии ксенодохия в столице — для эллинов. Он же хочет сделать старую веру такой же, как христианская.

— Как это? — не понял Каллист.

— Он искренне считает, — усмехнулся Кесарий, — что если перевоспитать жадных жрецов, то они станут любить бедных и больных, как христиане. И он не верит, что их перевоспитать невозможно. Да и нельзя лить новое вино в старые мехи для вина. На христиан он обижен, да и я на его месте был бы обижен, но сам-то он в душе христианин. Отсюда у него и эта дискразия, и эти странные поступки. Он словно хочет свое христианство основать… из эллинских вер слепить. Хочет стать эллинским Константином. Вот что я понял, пока я был рядом с ним. А его свита ему подыгрывает, честного человека там не найти. Пожалуй, только Орибасий ему предан, как пес. Поэтому он меня так и ревновал к Юлиану.

Каллист молчал, слушая друга. Их кони стояли в тени большого дуба, прядая ушами.

— Я ведь его помню в раннем отрочестве. Мы, школьники из училища в Кесарии Каппадокийской, ходили играть с ним в мяч. Юлиана держали вполузаперти неподалеку от Кесарии, но для того чтобы он и его брат развивались, как обычные дети, было принято решение, не без давления на Констанция его жены, императрицы Евсевии, пускать к нему играть христианских мальчиков из благородных семей. Императрица ведь считала, что ее бездетность — Божие наказание за ту резню, что учинил Констанций со своими братьями над родителями и родственниками Юлиана, для того чтобы не было конкурентов на престол после смерти Константина Великого… Ну ты знаешь сам, все это знают, но молчат. Вот мы и играли. Мы с Григой ладили с ним, он странноватый был, это правда, а его брат вообще слабоумный, его не пускали играть, только Юлиана. Ну, мы частенько в мяч играли… Только другие мальчишки стали дразнить Юлиана, издеваться над ним, когда поняли, что у него бывают припадки — кидается на землю и заходится. И доводили. Я даже с ними дрался из-за этого. А потом наставники Юлиана приняли решение, что лучше эти совместные игры прекратить, и Юлиан остался один. Мы еще какое-то время через забор переговаривались, даже два-три раза на речку сбежали. Наконец нас поймали, меня отец знатно выдрал, а Юлиана потом перевели в какое-то другое место, и больше мы не встречались. Уже позже намного, юношей, Грига в Афинах с Юлианом учился, тот все про меня спрашивал, где я и как. Ну, Грига факел дружбы с Василием возжигал, ему не до Юлиана было… А если бы мы, христиане, поддержали его в трудные дни, то, может быть, не было бы этой дискразии с ним.

Кесарий неожиданно замолчал. Каллист вдруг ясно вспомнил детский войлочный мяч, брошенный к ногам Юлиана чьей-то рукой, когда он уже собирался произнести приказ о казни Кесария, но, к разочарованию Орибасия, неожиданно заменил ее ссылкой; вспомнил бред Кесария, лежавшего при смерти в имении Леэны, когда она спрятала у себя друзей от воинов Юлиана, выдав Кесария за своего внебрачного сына и поплатившись за это своим покрывалом диакониссы. Тогда Кесарий стыдил в бреду лихорадки мальчишек-обидчиков Юлиана и пытался бежать вслед за маленьким затворником, чтобы остановить его… Каллисту многое стало ясно. Он чувствовал себя неловко, как обычно чувствовать себя человеку, перед которым вдруг открылась какая-то глубоко личная тайна старого друга. Он решил перевести разговор на другую тему и сказал:

— Я слышал, в Каппадокии много старых варварских обычаев сохранилось, это правда?

— Ну, это у простых земледельцев… Культ Диониса, например, ему песни поют, когда виноград давят… Хозяин или его старший сын должен первым в точило залезть, такой обычай. Еще культ Зевса есть, ему праздник большой неподалеку летом бывает до сих пор в Венасе… Тут у нас и язык особый, простые люди по-каппадокийски говорят, не по-гречески. Его здесь все понимают, даже благородные люди, но говорят не все, Василий, например, не разговаривает по-каппадокийски, хотя понимает неплохо, а я вот умею… Например, «ва» — это вода… Да, собственно, и в Вифинии есть обычаи, оставшиеся от вифинов, разве нет? — рассеянно отвечал Кесарий, покусывая губы.

— Ну, в Вифинии как-то все мелочи, не такой размах. А у вас, говорят, до сих пор невест крадут, — удивляюсь, что ты себе не украл! Ты ведь парень горячий…

Кесарий вдруг зло и с какой-то невыносимой внутренней болью глянул на друга, молча развернул коня и погнал его прочь галопом.

Растерянный Каллист остался посреди поля один. Его конь, не менее растерянный от такого стремительного исчезновения вороного товарища, заржал и забеспокоился.

— Поедем и мы к дому, — вздохнул вифинец, почесав своего буланого между ушей.

Он не следил за дорогой, а буланый шел так уверенно, что погруженный в свои мысли Каллист думал: конь сам привезет его в имение Григория-старшего. Но когда он наконец поднял голову, вокруг не было никакого намека ни на имение, ни на проезжую дорогу — огромный луг простирался далеко вперед, до синей сверкающей ленты реки.

— Привет, что это ты у нас в имении делаешь? — раздался над его ухом веселый голос.

— Рира! — воскликнул Каллист.

Он видел Риру-Григория, бывшего чтеца, несостоявшегося врача и теперешнего ритора, младшего брата Василия, всего несколько раз, когда тот приезжал в Новый Рим, но узнал его сразу.

— Гефестиона бросил его Александр? — продолжал задавать вопросы Рира, обращаясь к растерянному Каллисту. — Ты чего один шляешься? Почему не вижу вместе Кастора и Поллукса, Ореста и Пилада, Давида и Ионафана или кто вы там? Мы-то уже прослышали, что непутевый сын домой вернулся! Вовремя, вовремя Кесарий успел, папаша его уже готов был наследства лишить. Он у Кесария пекулий-то уже отобрал, хотя что нашему Кесарию, столичному архиатру, какой-то провинциальный пекулий. Ну как, Кесарий заболтал старика-отца?

— Нет, — кратко ответил Каллист.

— Нет?! — Рира, гарцующий на прекрасном гнедом иноходце, резко натянул поводья, так, что конь захрапел. — А что, старик не поверил, что это подложное письмо?

— Хуже, — так же кратко ответил Каллист. И добавил: — Кесарий подрался с отцом.

Рира присвистнул.

— Так Кесарий где? Уже под стражей в Назианзе? Или в самой Кесарии?

— Типун тебе на язык! — разозленно рявкнул Каллист. — Дома он. Мы утром вместе на прогулке были, потом у него… Короче, он вспомнил, что в имении срочное дело, и уехал. А я заблудился.

— Вы разругались с ним, что ли? — хохотнул Рира.

— Почти, — глядя исподлобья, не сразу ответил Каллист.

— Не похоже на вас! — заметил Рира. — Хотя Кесарий, подобно его батюшке, порой страдает приливами желчи к мозгу. Или же онки Асклепиадовы в голову ударяют⁸⁵. Есть разные мнения врачей-философов на этот счет.

— Я хотел развлечь его беседой, стал спрашивать про каппадокийские обычаи, — вдруг начал горячо, словно оправдываясь, говорить Каллист, и лицо его мгновенно покрылось красными пятнами. — Я стал спрашивать, крадут ли здесь до сих пор девушек…

— О-о! — схватился за голову Рира, роняя поводья. — Ну ты даешь, Каллист! Нет, ну ты даешь! Так прямо и спросил у него?

Потрясенный Каллист не двигаясь смотрел на причитающего Риру. Их кони понимающе притихли и, казалось, молча осуждали легкомысленность вифинца.

— Хорошо, что он тебя, как батюшку своего, не приложил, — заключил Рира. — А то мог бы прибить, как Александр Великий Клита Черного! Ну, поехали к нам, пообедаешь. Да и в бане ты давно не был, как я погляжу. У Григория-старшего теперь гостей в баню не водят?

— В доме пост был, — кратко ответил Каллист, не вдаваясь в подробности.

Всю дорогу Рира рассказывал Каллисту об их каппадокийском провинциальном и скучном житье-бытье, о том, как плохи дела у них в имении и какие воры управляющие, попутно расспрашивал про Новый Рим, не особо, правда, слушая ответы, но пресекая всякие расспросы про кражу невест. Каллист так и остался в неведении, отчего его друг впал в такую ярость от невинной шутки.

***

Нонна, осторожно постучав, вошла в комнату младшего сына.

— Александр! Сандрион!

Ответа не было.

— Ушел, — проговорила печально диаконисса. — Опять ушел… Ускакали на лошадях с Каллистионом…

Она присела на стул и задумалась. Взгляд ее упал на простой плащ сына, на его потертый дорожный мешок.

— Император, может быть, и киник, — произнесла она задумчиво. — Простой быт, презрение к роскоши… Все верно, но откуда у тебя седина, дитя мое?

Она встала, молча перестелила постель сына и взбила подушку.

— О госпожа, зачем же вы сами все делаете! — раздался позади нее встревоженный голос Мирьям.

— Мне это в радость, Мирьям, — отвечала Нонна. — Я не так уж часто вижу Сандриона и могу что-то для него сделать.

— Посмотрите, госпожа, — продолжала Мирьям, — я перекладывала вещи Сандрио… господина Кесария, и вот это выпало!

Нонна взяла из рук рабыни свиток.

— Это послание святого Павла к Филиппийцам, — улыбнулась она. — Он не расстается с книгой, подаренной мною… Как кто-то даже предположить мог, что Кесарий стал эллином! Что за вздор! И я ведь тоже почти поддалась этим сплетням, Мирьям!

— Мар Григорий был очень сердит, когда получил это нечестивое письмо, — покачала головой мать Салома. — Кто-то хотел зла нашему господину Кесарию и написал подложное письмо… Уж не Макрина ли это, колдунья…

Ее речь прервал вскрик Нонны: из свитка выпал лист пергамена с печатью императора Юлиана. Нонна судорожно схватила его, сердцем чуя недоброе, и медленно начала читать строки, каллиграфическим почерком выведенные на мертвой бычьей коже.

— Мирьям… — прошептала она, бессильно опускаясь мимо дифроса. Рабыня едва успела ее подхватить. — Александр… Христос великий… Сандрион… Он едва не стал мучеником…

И маленькая диаконисса, обхватив руками голову, зарыдала.

Где-то на улице пели дети, играя в хелихелину⁸⁶:

— Черепаха-пряха, что творишь в кругу?

— Из шафрана милетского шарф я тку.

— Как погиб, открой, этот отпрыск твой?

— Сел на бела коня, да и в море плашмя⁸⁷.

— Какого коня приказал Сандрион седлать? — словно встрепенувшись, проговорила Нонна.

— Не волнуйтесь, госпожа, вороного, вороного, как его прежний Буцефал. Я сейчас скажу девчонкам замолчать, — засуетилась Мирьям.

— Нет… пусть поют… тешатся, — проговорила Нонна.

Дети запели громче — игра продолжалась.

— Как погиб, открой, этот отпрыск твой?

— Сел на бела коня, да и в море плашмя.

— Позвольте, госпожа, я им велю все-таки замолчать, — произнесла с неожиданной твердостью Мирьям и выскользнула за дверь.

***

Кесарий, спрыгнув с вороного и бросив поводья Аканфу, отрывисто спросил:

— Прокаженные пришли?

— Да, молодой хозяин, ваша матушка уже дала приказ о них позаботиться. Вымыться им приготовили, накормить велели полбой да молоком, да одежонку новую, сейчас вот подорожник выдали, чтобы натерлись, мяту дикую для примочек тож... Госпожа Нонна сейчас пошла проведать, как их поселили.

— Дядя, ты вернулся! — завопила Аппиана, отделяясь от кружка девочек-рабынь, что водили хоровод вокруг нее, задавая вопросы «черепахе-пряхе», и подбежала к Кесарию, повиснув у него на шее. — А что ты так сердито смотришь? У тебя живот болит? — с сочувствием произнесла она, вглядываясь в его лицо, и назидательно продолжила: — Ты, наверное, с той яблони яблоки зеленые ел, а еще рано…

— Чем это ты тут занимаешься? — стараясь быть строгим, спросил Кесарий, но не мог сдержать улыбку при виде племянницы, замотанной в шафранно-желтое покрывало.

— В черепаху играем! Мне надо во все игры наиграться, я скоро замуж выхожу, там мне не до игр будет, так все говорят! — выпалила Аппиана, растягивая над головой трепещущее покрывало, и ее худенькое личико пожелтело, как у египтянки. — А еще мы играли в медведицу и праздник Бравронии! Я медведицу Артемиды изобра…

Кесарий зажал ей рот, ухватив покрывало за край, и она договаривала уже невнятно, весело махая руками и пытаясь вырваться:

— … медфефифу Афефифы ифофрафала, как ее в фефртфу пфифосят…

— Ат у дайвана? Тебя сейчас дедушка Григорий в жертву принесет! — переходя с сирийского на греческий, страшным шепотом прорычал Кесарий, словно каппадокийский медведь. — Ты что, совсем глупая, в такие игры у нас в имении играть?

Аппиана выплюнула шарф и обиженно произнесла:

— Ты, дорогой дядя, никогда не считал меня глупой и мог бы сейчас принять во внимание, что раз я никогда не была глупой, отчего бы мне так вдруг сразу поглупеть? Но ты не принял это во внимание. Дело же, которое я тебя изложу, состоит вот в чем: дедушка уехал к Василию вместе с дядей Григой. Поэтому я позволила себе слегка развлечься.

Кесарий расхохотался и обмотал голову племянницы желтым шарфом, завязав его сзади на два крепких больших узла.

— Ты, часом, вместо замужества не в риторы собираешься податься? — спросил он.

— Нет, — гордо ответила Аппиана, пытаясь развязать узлы. — Сегодня как-то день не задался. Сначала бабушка послала Мирьям, чтобы мы не пели хелихелину про белого коня, теперь ты…

— Аппиана! — воскликнул Кесарий в тревоге. — Неужели у тебя хватило ума петь хелихелину бабушке и Мирьям!

— Мы в садике снаружи пели, а они в твоей комнате сидели… — растерянно сказала Аппиана. — Я не знала, что они там. А тут Мирьям как выбежит, чуть не плачет и говорит, чтобы мы не пели.

— Аппиана, они же волнуются обо мне… и Саломе, — тише прибавил Кесарий. — А там такие слова. Надо ведь соображать. У Салома ведь белый конь, Ахат.

— Эх… да, действительно, — вздохнула Аппиана, расправившись с одним из узлов. — Вы свободны, девочки! — махнула она властно рукой девчонкам-рабыням, внезапно напомнив Кесарию Горгонию. — А я пойду поговорить с моим дядей, мне необходимо, — добавила она с хитрецой. — Ты обещал научить меня делать косметику. Думаю, пока дедушка не приехал, сейчас самое время этим заняться.

— Ну пошли, Аппиана, научу тебя, раз обещал, — сказал Кесарий. — Только, может быть, сделаем по-другому? Давай начнем не с косметики, а с мази для прокаженных, которые пришли. Сделаем мазь, чтобы им стало легче.

— Да, дядя, — ответила Аппиана, — я тоже хотела тебя об этом попросить! Я видела этих прокаженных, бабушка велела рабыням приготовить для них поесть и помыться, а потом сказала, что ты придешь их осмотришь. Вот я и подумала, что сначала мазь, а потом уже косметику. Дедушка еще не скоро вернется.

— Ты добрая девочка, — засмеялся Кесарий. — Сейчас приготовим мазь, а потом пойдем поможем Каллисту. Наверняка мама его попросила заняться прокаженными.

Аппиана кивнула, и они с бывшим архиатром отправились на кухню. Повар заворчал, увидев девочку, и сказал, что сладостей госпожа Нонна давать не велела, но следом вошел Кесарий и потребовал оливкового масла. Вздыхая повар дал молодому хозяину ключ, добавив шепотом: «Чтобы только Феотим не узнал!» Кесарий нахмурился, но ничего не сказал.

Кесарий начал соскабливать медную ржавчину со специально приготовленных тарелок — они висели всю ночь в сосуде с уксусом, как рекомендовал Диоскорид, и покрылись целебным зеленым налетом.

— Ты этого не трогай, — запретил Кесарий племяннице. — Медная ржавчина — очень сильное лекарство, в малых количествах исцеляет раны, а чуть больше — кожу твою нежную прожжет.

Вскоре Аппиана весело толкла в большой ступке шафран, помогая дяде. Громко чихнув и подняв облако целебной пыли, осевшее на ее лице и волосах, она спросила:

— А ты очень любишь Макрину, дядя?

Кесарий вздрогнул.

— Ты не думай, я сама догадалась. Еще тогда, в асклепейоне. Все вы меня глупенькой и маленькой считаете, а я порой прикидываюсь нарочно.

Кесарий молчал, продолжая растирать серу в ступке, потом нарезал лук и снова растер с серой, залив уксусом⁸⁸.

— Я вижу, что очень, — вздохнула Аппиана, зажимая нос и вытирая слезы, струящиеся из глаз. — А меня Никовул так сильно не любит. Я его прямо заставила себя поцеловать, потому что совсем уж с ним скучно. Только маме не говори, — спохватившись, добавила она. — И бабушке. У Никовула глаза синие, как у тебя. Мы много раз целовались уже, мне понравилось. А то скоро свадьба, а я нецелованная. Я, правда, еще не поняла, люблю я его или нет. Надо успеть разобраться, чтобы знать, счастливой я буду в браке или несчастной! Я еще Никовула подговаривала меня украсть, чтобы веселее было, но он боится, что его отец потом выпорет. Все у нас с ним не как у людей, — по-взрослому вздохнула она и добавила шепотом: — А почему ты Макрину не украл?

— Понимаешь, Аппиана, — вдруг спокойно и серьезно ответил Кесарий, — понимаешь, дитя мое, я ведь и на самом деле чуть было не украл ее. Едва-едва.

— Да?! — воскликнула Аппиана. — А почему не до конца украл? Она против была?

— Сандрион, дитя мое, ты здесь? — в подсобное помещение кухни, где свисали с потолка пучки лекарственных трав и на покрытых мраморными плитами деревянных столах стояли закупоренные кувшины с различными снадобьями и сухими травяными приправами, стремительно вбежала маленькая диаконисса в сопровождении высокой плотной Мирьям. — Сандрион, куда уехал Каллист? Ты ему сказал, чтобы он не вздумал купаться в Галисе и Ирисе? Рабы видели, он к Ирису поехал. Почему вы не вместе вернулись?

— Каллист не дома? — закричал Кесарий, оставляя ступку и срывая с себя запачканный маслом и серой фартук. Потом, оставив растерянных Нонну, Мирьям и Аппиану, выскочил во двор и бросился к расседланному вороному, оттолкнув конюшего Аканфа.

***

Кесарий гнал вороного по бескрайнему лугу. Их имение уже закончилось, а Каллиста нигде не было видно. В отчаянии Кесарий направил коня к реке. Что, если его друг решил искупаться? Он же не предупредил его о том, как опасны водовороты Ириса! Воспоминания юности, тяжелые, словно дурные сны, ожили и встали перед глазами Кесария, как дурман и морок. «Нет!» — воскликнул он, отмахиваясь в ужасе от теней прошлого, словно впавший в безумие Орест⁸⁹, и внезапно почувствовал, что летит.

Удар о землю разогнал его морок, и Кесарий понял, что вороной конь сбросил его, — напрасно он понадеялся на свою ловкость и не стал его седлать, ведь это был не его верный Буцефал, а просто какая-то лошадь из конюшни Григория-старшего. Конь чужой, да и что вообще в этом доме, в этом имении принадлежит ему, младшему сыну епископа Григория?

— Моя доля здесь теперь ненамного больше, чем у Салома, — проговорил молодой человек. — Только одно и отличает нас — то, что я не раб…

Он долго лежал на мягкой, словно пашня, земле, и упругие стебли сочных трав, поднимающихся вверх, поддерживали, надежно и ласково, его голову.

***

— Ты передал Дионисии колечко, как я просил?

— Конечно, Салом!

— А что она?

— А она решила, что я — это ты, и меня поцеловала!

Салом молча выдохнул, а потом резко наотмашь ударил брата.

— Ты что, решил, раз ты свободный, то тебе можно с девчонками-рабынями шутки шутить? — закричал он по-сирийски.

Юноша Кесарий — тогда все его звали Сандрионом — растерянно смотрел на сына рабыни, но не ударил его в ответ, а закричал в отчаянии:

— Послушай, Салом, но это же она приняла меня за тебя! В чем же я виноват? Только поцеловался с Дионисией вместо тебя, и то почти на бегу! Ты же сам просил меня прийти к ней на свидание и отдать колечко, раз Феотим тебя не отпустил сегодня вечером из конюшни!

— Раз ты хозяйский сын, то тебе, конечно, все можно: и над рабом смеяться, и девушку обманывать! — горько произнес Салом и повернулся к Сандриону спиной.

— Постой! — Младший брат, все еще прижимая руку к лицу, кинулся вслед за Саломом. — Зачем ты так обижаешь меня, Салом?

Салом медленно повернулся. Их глаза встретились — двух юношей, одетых в рабские туники: для одного — повседневная одежда, для другого — переодевание для розыгрышей.

— Я не сказал тебе — она узнала, что это не ты! И мне тоже от нее попало! А теперь еще и от тебя! — возмущенно пошел в наступление Сандрион.

— Узнала? — карие глаза Салома загорелись от счастья. Он схватил брата за плечи и, встряхнув, потребовал: — Рассказывай!

— Она сначала говорит: «Это ты, Саломушка?», а я молчу и колечко ей отдаю, — начал Сандрион и с некоторой опаской добавил: — А она — раз! — и поцеловала меня.

Салом нахмурился.

— А потом, — поспешно продолжил Сандрион, — как закричит: «Ты не Салом! Кто ты такой, демоненок, на Салома похожий! У тебя глаза другие!» И как закатит мне оплеуху! И убежала! Вот!

— Глаза другие? — мечтательно проговорил Салом, ослабляя хватку. — Сандрион, а она… Дионисия… Она ничего мне не передавала?

— Передавала! — с воодушевлением произнес Сандрион. — Еще как!

— Что же ты сразу не сказал! — воскликнул Салом, отпуская младшего брата. — Ну, говори же, не тяни, что она мне передала?

— Вот что! — Сандрион неожиданно для Салома влепил тому затрещину.

***

Кесарий, повернувшись на бок, ощупал ноющую левую руку — на нее пришелся удар при падении с вороного. «Кажется, не сломал», — с облегчением проговорил он. Рядом раздалось тяжелое дыхание, и его лица коснулся влажный язык Урании. Он молча погладил нашедшую его собаку. Земля здесь была мягкая, словно на вспаханном поле. Он огляделся и увидел впереди темный силуэт огромного креста — из-за его перекрестия сияло полуденное солнце. Кесарий, замерший и потрясенный, долго смотрел, не отрываясь, на крест, пока его не окликнул надтреснутый женский голос.

— Пришел? Я спрашиваю, пришел? Давно тебя не было…

Кесарий вздрогнул. Он только теперь заметил маленькую женскую фигуру, замотанную по самые глаза в траурное покрывало.

Он с усилием поднялся на ноги и удивился, каким огромным казался ему, лежавшему на земле, простой намогильный крест из дерева. Так хоронят убитых молнией.

— А она тебя ждала… — продолжала безумная старуха. — Ждала, что ты из рабства выкупишься и к ней посватаешься. А ты, смотрю, выкупился, вон, как барин одет, да и позабыл про нее. Ни слуху ни духу. Даже на могилу не приходил… А она в грозу в поле ходила, смерти искала. Нашла, уж нашла! Все из-за тебя, паршивец! Почему в нее молния ударила, а не в тебя? Наколдовал, сирийская твоя рожа? Вы же рядом стояли? Почему не в тебя? Отец ее не признал, теперь и ты тоже бросил?

Растерянный Кесарий смотрел на сморщенную беззубую старуху, грозящую ему бессильным кулачком с выступающими синими венами-прожилками. Ее бормотание уже стало совсем бессвязным и бессмысленным. Урания внимательно и молча смотрела на нее и на крест.

— Я не Салом, — наконец проговорил Кесарий, поднял плащ и, шатаясь, пошел прочь.

***

— Ты прости, швак ли, ахи, я не сдержался. Мне не следовало… Я ведь раб мара Григория, а ты — ты его сын, ты тоже мой хозяин.

— Да ладно, Салом. Ну подрались и подрались. Можно подумать, мы до этого не дрались. Я только с Григой не дрался никогда, он болезненный. А с тобой — это по-братски. Разве мы не вместе росли?

— Вместе-то вместе, но ведь ты хозяйский сын…

— Ты тоже хозяйский сын, — отвечал Сандрион. — Вот увидишь, я тебя освобожу.

И они, обнявшись, пошли к реке.

— Я люблю Дионисию. Так сильно люблю, что и рассказать не могу… — говорил Салом Сандриону по дороге.

8. О Плотине и гонениях за правду

— А вот и он! Шувха ламшиха! — со смехом поприветствовал усталого, изможденного Кесария Рира, отдохнувший у гостеприимной Нонны и дышащий свежестью. Урания, уставшая так же, как и ее хозяин, свесив язык набок, легла в пыль у ног спешившегося Кесария.

— Привет, Рира, рад тебя видеть, — коротко ответил Кесарий, вытирая пот со лба. — Я вот только вчера из Нового Рима приехал... Рабы уже вернулись, не знаешь?

— Какие рабы?

— Я отправил несколько человек с собаками на поиски Каллиста, — тяжело вздохнув, проговорил Кесарий. — Мы… то есть он… Короче, мы потеряли друг друга по дороге к Ирису. Ищем Каллиста весь день. Не знаю, что с ним случилось… Кстати, а ты что здесь делаешь, Рира? — несколько раздраженно добавил он.

— Какой ты гостеприимный, Кесарий! Мы же целую вечность не виделись! Хоть бы обнял меня! — засмеялся Рира, обнимая старшего друга. — Отчего я здесь? Да так, узнал, что ты вернулся, и заехал, шлама ахи, то да се, — продолжал бывший чтец невозмутимо.

Вдруг Урания и ее уже взрослые сыновья, Остроух и Острозуб, рыжие, как и она, помчались в сторону дома с радостным лаем. Кесарий, не веря своим глазам, бросился вслед за ними.

— Получай своего Гефестиона, Александр, — весело закричал Рира вслед ему.

Каллист стоял на лужайке у дома, окруженный огромными лающими псами, и немного растерянно, но радостно смотрел на Кесария. Все упреки, которые он подготовил, чтобы выложить другу, вдруг застыли у него на языке.

— Каллист! — отстраняя Уранию, Кесарий заключил его в объятия. — Где ты был? Я уже тебя почти похоронил! Прости меня, я был неправ, что оставил тебя одного…

— Да ладно, я не сержусь, — улыбнулся Каллист. — Меня Рира нашел, и я у госпожи Эммелии в гостях побывал. Заодно и твоего папашу встретил.

— Ты что?! — побледнел Кесарий.

— Твой отец и брат прибыли несколько не вовремя, увидели меня, восставшего из мертвых, но госпожа Эммелия, к счастью, нашла выход из положения, — начал рассказывать Каллист, но его перебил подоспевший Рира:

— Только мы позавтракали, а тут твой батюшка является и прямо с Каллистом на ступенях нашего дома встречается. Бедный Каллист! Я думал, он в обморок упадет. Но тут моя мать выходит вперед и говорит: «Дорогой епископ Григорий, позволь мне рассказать о чуде, которое произошло сегодня утром с Каллистом, а то он очень потрясен этим самым пережитым чудом! Ему ночью явились сорок мучеников и велели восстать с ложа и приехать к нам, чтобы поклониться в их усыпальнице!» Епископ Григорий мою матушку очень уважает.

— А твой отец как схватит меня! И говорит: «Идем в усыпальницу, поклонимся»! — добавил Каллист и сделал неудачную попытку засмеяться.

— Но моя мать не сдается, отвечает: «А Каллистион уже поклонился, и я его попросила осмотреть больных домочадцев, он же врач, учился на самом Косе», — продолжил Рира. —Вот вместе с ним и осматривали, а потом сбежали.

— Да, все полно чудес, — покачал головой Кесарий. — Значит, папаша остался у вас? Попьет, поест — у вас же поста нет, это он на нас пост наложил?

— Да, именно. А мы с Каллистионом — прямиком к вам, попоститься вволю. Но мы тут не одни. У вас сегодня день гостей. Да ты пойди омойся и переоденься с дороги, а мы пока с Каллистом в триклинии вино попьем, — сказал деловито Рира.

***

Нонна, Горгония и Мирьям сидели в беседке в саду.

— Отец и Грига остались у Василия и тети Эммелии, может быть, даже на пару дней, — сказала Горгония. — Надеюсь, Василий поможет нашему Григе убедить отца простить Кесария и примириться с ним.

— Сегодня столько гостей приехало, — сказала Мирьям. — И господин Рира господина Каллиста нашел, слава святым мученикам, шувха ламшиха!

— Кесарий еще не вернулся? — спросила Горгония.

— Вернулся он, вернулся! Весь день по полям и лесам прорыскал с собаками своими и с рабами! — вздохнула Нонна. — Сейчас переоденется, а там и братец Амфилохий с дороги выспится, пусть поговорят. Братец давно хотел с Сандрионом поговорить.

— Хорошо, что дядя Амфилохий решил приехать, — задумчиво проговорила Горгония. — Он тоже может повлиять на отца.

— Здравствуйте, госпожа Нонна, — раздался вкрадчивый голос.

Стройный, тонкокостный молодой человек с длинными светлыми, почти белыми волнистыми волосами, раздвинув виноградные лозы, заглянул в беседку.

— Максим! — всплеснула руками Нонна, вставая гостю навстречу. — Каким судьбами?

— Я проезжал мимо, госпожа Нонна, по пути в Антиохию и не мог не заехать, чтобы посочувствовать вашему горю и повидать Григу, вашего, увы, единственного теперь сына… — проговорил светлокудрый молодой человек и, зарыдав, обнял умолкнувшую Нонну.

— Что ты сказал, Максим? — спросила с интересом Горгония.

— Кесарий навсегда останется в нашей памяти, каким он был в Александрии в пору расцвета своей юности — прекрасным, смелым, способным. А как они дружили с Миной! — продолжал Максим с неестественным надрывом.

— Где я останусь, Максим? — раздался голос Кесария. — Повтори, будь любезен, а то я немного не расслышал.

Он встал у входа в беседку и, сорвав вьющиеся лозы с незрелыми еще кистями винограда, в гневе бросил их оземь.

— Ты?! — выдохнул Максим, выпуская из объятий оторопевшую Нонну. — Как… как тебе удалось уйти от Юлиана? Он тебя не казнил?

— Ты совсем ума лишился, Максим, — спокойно сказала Горгония. — Ступай-ка в свою спальню, рабы приготовят тебе постель и ужин принесут. Мирьям, проследи.

— Иди, иди, — подтолкнул его в спину негостеприимный Кесарий.

— Как ты смеешь! — воскликнул Максим. — Ты отступник! Как ты смеешь поднимать на меня руку! Ты даже не крещен, ты живешь нехристианской жизнью, а я получил бичи за имя Христово!

И Максим привычным жестом обнажил плечи. Нонна охнула. Мирьям заплакала и закрыла лицо руками.

— Прекрати этот цирк, — проговорила жестко Горгония, прежде чем ее брат успел что-то сказать. — Здесь приличные женщины, не надо перед нами раздеваться. Иди проспись от своего вина, если выпил. На такой жаре вино плохо действует на флегму в желудочках мозга.

Кесарий молча взял съежившегося Максима за плечо и вывел вон.

— О чем он говорил? — тревожно спросила Нонна. — Почему он говорил про казнь?

— Я давно предостерегал Григу от восхищения этим безумцем, — спокойно ответил Кесарий. — Он же не в себе, прямо как мой раб Гликерий.

— Ох да, это который френит перенес, как же, помню, — закивала Нонна. — Ты уже видел Каллиста? Как я рада, что он приехал… Правда, мы его плохо встретили! Пойдем, дитя мое, поздороваешься с дядей Амфилохием.

Кесарий молча кивнул.

— Мама, в доме полно гостей, я заберу Аппиану на нашу половину и не буду ее выпускать, — заявила Горгония. — Девочка уже просватана, а у нас полный дом чужих мужчин. Потом тот же хорепископ сплетни и распустит. Наша Аппианка ведь сболтнуть всякую глупость может, вроде того как они с Молпадией хотели перед ее свадьбой к статуе Орфея в эллинское святилище съездить или как с Феозвой Салома на спор поцеловать…

Нонна ахнула. Горгония махнула рукой, пожала плечами и ушла искать дочь, чтобы водворить ее в целомудренный затвор.

— Госпожа Горгония, — раздалось за ее спиной.

Это была испуганная Мирьям.

— Что случилось, Мирьям? — ласково спросила дочь епископа.

— Вы простите… я услышала… Пусть девочки не шутят с Саломом… вдруг что… Он же раб, его же казнят сразу, если в чем-то против юной госпожи заподозрят, или похуже что сделают… — она разрыдалась, падая в ноги Горгонии. — Вы простите меня…

— Встань, встань, Мирьям, — поспешно подняла ее Горгония. — Салом — мой брат, я ему верю, как Кесарию. И Аппиану я в строгости держу. Так, сболтнула лишнего. Не тревожься.

— Благослови вас Бог, добрая госпожа, — прошептала Мирьям. — Вы тогда одна и спасли его.

— Будь моя воля, я бы выкупила его давно, да папаша моему мужу наотрез отказывается Салома продавать, — вздохнула Горгония. — И меня не слушает, хотя порой прислушивается к моим словам.

— Он вас высоко ставит, — проговорила Мирьям.

— Да, он часто расстраивается, что я не мальчиком родилась, — ответила Горгония. — Будь это так, он был бы спокоен.

***

Гости уже прогуливались по саду, ожидая, когда их пригласят в триклиний. Здесь же были стоящий по струнке Каллист с отсутствующим выражением лица и скучающий Рира, рассеянно слушающий Амфилохия. Амфилохий в очередной раз стыдил Риру за то, что он оставил служение чтеца, вернулся к риторской практике, выступает в судах, слишком рано женился, не помогает Василию в церковных делах, да к тому же еще и читает нечестивого Оригена.

Нонна подошла к брату-епископу в сопровождении младшего сына.

— Сандрион, к нам приехал дядя Амфилохий с Фофой и хорепископ Евагрий с сыном Евагрионом, — мягко улыбаясь, сказала она.

— Здравствуй, дядя! Привет, Фофа! — произнес Кесарий.

— Рад тебя видеть, племянник!

Амфилохий крепко обнял Кесария и отвел его в сторону от Каллиста, которого тем временем Нонна стала представлять хорепископу и двум подошедшим к ним юношам, почти мальчикам, в длинных хитонах чтецов. Подростки с интересом смотрели на вифинца. Рира весело стал знакомить Каллиста с худеньким племянником Нонны Фофой и Евагрионом, высоким, хорошо сложенным, чем-то похожим на Кесария в юности, скромным юношей, сыном хорепископа. Евагрион, видимо, понимал, насколько ниже его положение по сравнению с положением сына епископа Амфилохия, так как его отец был всего лишь простой хорепископ, и говорил мало, но на лице его была приветливая и добрая улыбка. Сам хорепископ, более похожий на зажиточного крестьянина, чем на князя церкви, расточая улыбки и похвалы, был весьма словоохотлив в разговоре с Нонной. Юноши в сопровождении Риры, не отпускавшего Каллиста, отправились в сад, но по другой тропинке, чем Амфилохий и Кесарий.

— Сандрион, — шепнул племяннику в ухо Амфилохий, — ты что это так долго в ссылку не ехал? Шутить с императором решил? Юлиан уже письма выслал начальнику легиона, чтобы он выяснил, дома ли ты или еще нет.

— Я дома, дома, дядя Амфилохий, как видишь, — ответил Кесарий, поморщившись. — Только откуда ты все это знаешь? — Он внимательно посмотрел на Амфилохия.

— Ну, остались же у меня кое-какие связи в Новом Риме при императорском дворе! — хлопнул Амфилохий по плечу племянника. — Как-никак дважды тебя туда удачно пристраивал… Хотя второй раз, признаюсь, сложновато было — после твоего неожиданного отъезда. Ты многих тогда подвел, Кесарий, и в первую очередь меня. После Александрии попал ко двору, был введен в сенат, стал городским архиатром, и что, как только за тебя стали сватать дальнюю родственницу императора, ты все бросаешь: и должность, и возможную невесту — и удираешь обратно к папаше в Арианз? Для чего? Чтобы здесь беситься? Мать изводить? Не нравилась невеста, так бы и сказал…

— Дядя Амфилохий, я признаю, что я тебя тогда подвел. Я просил прощения у тебя за это, могу и еще раз попросить. Я благодарен, что ты тогда снова вернул меня в Новый Рим. Но ты ведь обещал мне не напоминать об этом! — стиснув зубы, ответил непутевый племянник.

— Обещал! Да, обещал! Но при одном условии — если ты возьмешься за ум! И я думал, что ты взялся! — Амфилохий помахал узловатым коричневым пальцем с перстнем перед носом племянника.

— Мне тоже казалось, что в Новом Риме я взялся за ум, — язвительно заметил Кесарий. — Разве я не достиг успеха в городе? Все должности покойный император Констанций мне с радостью вернул, невесту навязывать не стал и больше жениться не предлагал, кстати. Я получил и повышение, и награды, а также пользовался доверием императора. Служил народу римскому и при Констанции, и при Юлиане. Последнее, правда, папаше не нравилось, он мне ежедневно письма писал, почту, видимо, помогал реформировать нашему новому императору, загружая ее работой. Чем ты недоволен? Тебе же все это известно! Чем я тебя подвел? — Кесарий говорил все громче и громче. Урания, рыжей тенью неотступно следовавшая за хозяином, встала на задние лапы и положила свою гривастую голову Кесарию на грудь, словно желая не допустить его до вспышки гнева.

— Ничем, ничем… — ворчливо проговорил Амфилохий, хмуря кустистые брови. Он положил руку Кесарию на плечо и стал уводить его все дальше, и дальше, и дальше от Нонны, любезно беседующей с хорепископом Евагрием. — Что за нрав, в Григория-старшего один в один! У тебя прямо в крови — гневаться, эх, Кесарион, племянничек! Ты мне лучше ответь, зачем ты вызвался на этот несчастный диспут? Что за ребячество? Ведь не было же приказа императора, что все должны через этот диспут пройти, чтобы на службе остаться! Тебя Юлиан и так оставил при дворе! Чего ты еще хотел? Что за дикие каппадокийские развлечения, все равно что на медведя в одиночку с рогатиной ходить! Неужели мучеником хотел заделаться? А ты о матери подумал? Ты вообще о ком-нибудь, кроме Феклы, думать умеешь? — тут Амфилохий понизил голос. — Ты из-за Феклы, что ли, в мученики нацелился, чтобы ее потрясти? Говори мне, непутевый! Ох, плохой был знак, когда ты в столицу ехал, когда кони тебя чуть не затоптали у нее на глазах! Не заметил табун и побежал к ней! Хорошо, что Саломушка тебя догнал и спас от гибели! Что бы я твоей матери сказал, случись с тобой беда? И прямо на моих глазах!

Дядя схватил Кесария за плечи и устремил снизу вверх проницательный взор ему в лицо — глаза в глаза. Брат маленькой диакониссы тоже был небольшого роста.

— Я не вызывался на диспут сам, дядя Амфилохий, — неестественно спокойным голосом промолвил Кесарий, накручивая на пальцы огненно-рыжую шерсть Урании. — И Фекла здесь ни при чем! Не надо о ней говорить вообще!

— А как ты тогда оказался на этом диспуте? — шепотом спросил Амфилохий. — Признавайся!

— Митродор внес меня в списки для диспута. В первые ряды длинной очереди. По родству и дружбе. Вот так я и оказался на этом диспуте, будь он неладен, — объяснил Кесарий и что-то пробормотал по-каппадокийски.

— Митродор?! — видавший виды епископ Амфилохий онемел. Его морщинистое лицо, похожее на древесный нарост, стало еще более темным и морщинистым. Епископ потер лоб, пожевал седую кудрявую бороду и воскликнул, будто забыв, что его сестра, диаконисса Нонна, неподалеку и может его услышать: — Как он мог? Так подвести брата! Какой ты ему… четвероюродный или пятиюродный… Да неважно!

— Троюродный, — хмуро поправил Кесарий. — Но это уже неважно, дядя, ты прав.

— Это он после всех твоих благодеяний! Это после того, как ты его ко двору представил! Да с ним бы никто в Новом Риме и разговаривать не стал, пусть он трижды богат-разбогат, не будь он братом архиатра столичного! Деревенщина разъевшаяся! — Амфилохий все более и более распалялся. — А ты его выдуманные хвори лечил, плетору да боли головные! Вот и пожалуйста тебе! Он что, на твою часть имения нацелился? Да Григорий-старший ни денария своим родственниками-ипсистариям не даст, пусть Элевсиппа не надеется! Это она сынка настроила, уж я уверен! У него мозгов у самого, как у курицы! Пусть не надеется, ее братец двоюродный скорее любимому и верному рабу Феотимушке все завещает, в конце концов, а не ее Митродору!

— Да Митродор ничего такого не имел в виду, дядя, — нахмурив лоб, сказал Кесарий. — Он как лучше хотел. Отблагодарить меня и помочь продвинуться вверх по карьерной лестнице… Ты маме только не говори ничего, — спохватившись, добавил он.

— Я-то не скажу, только Элевсиппа ей уже все, поди, и так разболтала…

— Не разболтала. И, думаю, ничего и не скажет.

— Так вот почему Митродор был так подавлен, когда я видел его в свите Юлиана в Кесарии Каппадокийской! Он похудел раза в два, даже немного на тебя стал похож, он же тоже высоченный, в их породу, ипсистариев…

— Дядя, а Феотим не мог меня с ним перепутать? — задумчиво спросил Кесарий.

— Запросто! — закивал приземистый Амфилохий, тряся бородой.

— Феотим говорил отцу, что видел меня в свите императора…

— Ну, вообще-то, многие подумали, что это ты. Я-то быстро понял, что это Митродор, я твою и его походку знаю, со спины вас различить могу. Поздоровался даже с ним, а он от меня шарахнулся, узнал. Я подумал, что он испугался при императоре с епископом христианским общаться, а теперь думаю, что напрасно я его осудил, он боялся, что я его о тебе расспрашивать буду… Да, даже я сначала его с тобой едва не спутал. А другие уж что подумать могли, посуди сам? Высокий, черноволосый, стоит рядом с императором, одет богато, о здоровье и болезнях с Орибасием архиатром рассуждает… Вот и приняли Митродора за тебя. Еще говорили, дескать, разъелся Кесарий на эллинских идоложертвенных мясах из египетских котлов. А я-то думал, чего это наш Митродор так резко схуднул, вдруг и правда заболел… А он, видишь ли ты, переживал, что брата в ссылку отправил. Дурачина!

Амфилохий почесал затылок.

— Он переживает, бедняга, — вздохнул Кесарий. — А я еще его и приложил сильно после того, как узнал, что он меня в списки внес, а он, несчастный, подумал, что это лечение такое, еще благодарил… На время диспута его Юлиан с поручением из города выслал, тут уже Орибасий тоже постарался. А то бы Митродор меня не оставил в беде…

— Дурак твой Митродор, — подвел итог Амфилохий. — Сломал тебе жизнь. Ну что, собираешься в Арианзе киснуть до конца дней своих? У ног Гамалиила, отца родного?

Кесарий не ответил.

— Слушай теперь дядю! — снова поднял узловатый палец Амфилохий. — В Новый Рим тебе теперь хода нет. Но ничего. Жизнь не кончена! Приезжай в Иконию, ко мне. Станешь епископом на моей кафедре. Я уже давно на покой хочу, да Фофа мой еще отрок.

Он кивнул в сторону Фофы и Евагриона, увлеченно беседующих с Каллистом. До Кесария долетали слова: «экстаз», «единое», «ум»⁹⁰.

— Он что, эллин, дружок твой? Как бы мой Фофа не нахватался от него чего непотребного. Евагрий-хорепископ тоже вон сына распустил, я на днях его Евагриона поймал за чтением Плотиновых нечестивых книг, вместе с Фофой моим. Велел строго выпороть обоих розгами, чтобы больше неповадно было.

— Ты что, дядя? — ужаснулся Кесарий. — За Плотина розгами наказывать? Давай тогда уже и за Гомера пороть! И за «Апологию Сократа»! С нами ты так строг не был! Что ты, в самом деле, таким суровым стал на старости лет! Они же не Сотада⁹¹ читали!

— Гомера и Сократа пусть читают, и, я замечу, в их возрасте Сотад извинительнее, чем эллинская лжеименная мудрость Плотина, — снова потряс пальцем перед носом племянника Амфилохий. — Не слышишь, кстати, о чем это они сейчас беседуют?

— Кажется, о сочинениях Оригена, — небрежно ответил Кесарий. — Рира очень его любит. И мой Грига тоже. И Василий. Они даже книгу выписок из Оригена составили вдвоем, Григорий и Василий, я имею в виду.

— Не одобряю я этого, — нахмурился Амфилохий. — И название какое-то придумали… «Любовь к прекрасному»…⁹²

— Перепороть бы их всех, да, дядя? — понимающе кивнул Кесарий. — С Василия начиная.

— Шуточки свои в сторону отложи, племянничек, — буркнул Амфилохий. — Ты отвлек меня, а я тебе о деле говорить начал. Приезжай ко мне, осваивайся, сначала помогать будешь, потом рукоположим тебя в епископы.

— Нет! Ни за что! — вдруг выкрикнул Кесарий.

Юноши обернулись. Нонна и хорепископ прервали разговор и тоже поглядели в их сторону.

— Ну-ну, не горячись, — примирительно похлопал по спине племянника Амфилохий. — Чем тебе плоха иконийская кафедра? Это не ваш Назианз. Тем более выйдешь из-под власти родителя, закон об эмансипации сына, поставляемого в епископы, еще никто не отменял. Будешь уважаемым человеком во всей Ликаонии, моим преемником, и Фофа мой будет у тебя под началом, пока он оперится…

— Фофу пороть тоже в мои обязанности будет входить? — еще более раздраженно заметил Кесарий. — За чтение «Теэтета» и «Федра»? Юлиан будет очень рад. Он христианам запретил эллинские науки изучать. К награде государственной тебя представит того и гляди.

— Замолчи! — побагровел Амфилохий. — Я ведь только добра тебе желаю! Лучше быть первым в деревне, чем вторым в Риме! Великий человек сказал, Юлий Цезарь, не нам с тобой чета! Ты мне не чужой, я о тебе пекусь. Вот старший ваш, Грига, пристроен, хоть и ноет, бездельник. Налог собрать не может да рабов приструнить! Борода вон какая выросла, а ровно как девица — ахи да охи! Ну, с него станется! А у тебя что? Какое у тебя наследство? Имения батюшкиного кусочек, который того и гляди Феотим приберет? Или ты со своим Саломом хочешь до конца жизни брататься и с коняшками в ночное ходить? Как раз для взрослого мужа, благородного происхождения и в Александрии учившегося, прекраснейшее занятие! Лучше и не придумать! Ты вот людям и Богу как епископ послужи! Это не дома в деревне с папашей ругаться по пустякам и мать расстраивать! Пора уже дружбу с кормилицыными сынками заканчивать! Ты архиатр и сенатор, а он раб!

— Салома я не брошу, дядя Амфилохий, — твердо ответил Кесарий. Урания заскулила, прижимаясь к ноге хозяина. — Особенно теперь, когда я и бывший архиатр, и бывший сенатор, и бывший карьерист из каппадокийской глубинки. Мне как раз только с сыновьями рабыни в ночное коней водить.

— Я знаю, что Салом — твой брат, — помолчав, каким-то чужим голосом проговорил Амфилохий. — Ну, возьмем его с собой. Я твоего отца уговорю.

— Если уговоришь, я согласен стать епископом! — горячо ответил Кесарий. — Дядя, я прошу тебя, уговори отца дать Салому вольную! Если у тебя получится, я клянусь, что приму крещение и стану епископом!

— Вот, это уже другие речи, — довольно произнес старик, поглаживая племянника по руке. — Не думай, я только против эллинской философии, а не против учености. Вон и Фофа мой поедет у Либания учиться, даром что тот язычник. Хочет в Новый Рим, Василий нарассказывал ему, как там да в Афинах учился. Напридумывали про какую-то эпоптию⁹³ свою языческую, науки-де – это малые мистерии перед принятием больших, то есть крещения святого… Совсем увлекся речами такими мой Фофа, мечтает в судах выступать, как этот Василиев Рира… Тоже вот пример плохой, о чем это он там с ними болтает? Распустили парня… Отец помер, вот и нет на него управы, Василий не может брата в узде держать… Младшего, Петра, так совсем испортили там женским воспитанием! Так, о чем это я? Что епископом тебя хочу сделать, да. Батюшка твой, конечно, не согласится сразу, но поработаем над этим, поработаем. Он тебя при себе оставить хочет, но это несправедливо, у него Грига есть. Вот Грига пусть и будет здесь у него епископом. А тебе ни кафедры, ни имения — будешь в лучшем случае если не пресвитером, то хорепископом, как отец этого парнишки, Евагриона. Он за плугом сам ходил, деревенщина деревенщиной, из Иворы родом, но честный человек, порядочный. Я его приблизил, конечно, но спуску ему не даю. Василий, опять же, за него поручился, они в Аннисе, говорит, познакомились, они там рядом жили, там и поле их, а потом и отца ко мне устроил…

— Не думаю, дядя, что мой папаша отпустит меня к тебе, — задумчиво покачал головой Кесарий. Его внезапный пыл уже прошел. — Он хочет всех трех сыновей держать при себе и распоряжаться ими, как рабами. Вот поэтому и Григе он не позволил в Афинах остаться, и Салома под бичи отправил…

— Да ты что?! — Амфилохий в волнении схватил племянника за руку. Урания заворчала, показывая зубы. — Бичевать Саломушку? Эвона что этот ипсистарий удумал! Саломушка-то кроток и смирен, не в пример тебе, племянничек, чисто ягненок! Святой человек! Я еще его отроком помню, когда его с вами в учение ко мне прислали, чтобы прислуживал вам. Он все на лету запоминал, получше вас с Григой… За что же его, болезного-то?

— За меня заступился, — кратко ответил Кесарий. — Отец кричал, что я отступник, потому что какое-то письмо якобы от меня, получил.

— А, письмо это проклятое! Да я Григорию, отцу твоему, мириады мириад раз говорил, что не ты это проклятое письмо писал. Почерк-то не твой, девичий какой-то. Может, девка какая отомстила тебе — знаешь, какая женская месть бывает жестокая? Эх, предупреждал я тебя! Надо понимать же — ты красавец, глаза синие, волос черный, сам статный, что еще девушкам надо? Да они просто вешаются на таких, дурехи! А потом отомстить могут! Остерегаться надо было! Измен женщины не прощают! Сами помрут, так и бывшего дружка с собой утащат…

— Да замолчи ты, дядя Амфилохий! — воскликнул Кесарий. Урания, глухо зарычав, залаяла.

— Не надо на дядю покрикивать, дитя мое, — назидательно заметил Амфилохий. — Лучше расскажи мне все как есть. Я пойму. Что там у тебя в Новом Риме с женщинами стряслось? Запутался в них, поди?

Кесарий не отвечал, стиснув зубы так, что на скулах заходили желваки.

— Ты мне сказки только не рассказывай, что ты в Новом Риме монахом жил нитрийским. Это ты батюшке своему будешь заливать, — продолжил Амфилохий. — Как это ты покойному императору Констанцию объяснять изволил свой побег от помолвки, это же надо так было умудриться! «Моя единственная невеста — это искусство врачевания!»⁹⁴

— Мне было чем заняться в Новом Риме, дядя, — с расстановкой ответил Кесарий. — Труд врача и труд сенатора отнимает все свободное время. А наш покойный император Констанций, сторонник воздержания, полностью понял и поддержал меня⁹⁵.

— Да ты что! — Амфилохий с опаской заглянул в потемневшие глаза племянника. — Ты что, до сих пор… Ты до сих пор верен этой Фекле? Да так нельзя! Ты, поди, и умом от этого повредился, вот и потащился на диспут с новым императором, с Юлианом, а Митродор, дубина эдакая, философ доморощенный, и помог тебе! Не волнуй дядю, признайся, у тебя ведь были увлечения? Я не про благородных женщин, не про кувикуларий императрицы говорю — про актрисулек, танцовщиц, певичек… Ну вот как у Митродора Лампадион… По тебе все сохла, хоть и при Митродоре жила, мне-то рассказали…

— Дядя, замолчи! — резко сказал Кесарий.

— Так я не осуждаю! Сандрион, ну что я, не понимаю, сам молодым был! Да, грешно, но кто без греха! Не стыдно признаться: ну, развлекся и забыл. Это девкам грех честь терять, а мужчине следовать природе возможно, если за пределы умеренности не выходить…

— Я работал над открытием ксенодохия, дядя, — с деланым спокойствием ответил Кесарий. — И еще книгу начал писать, приводил в порядок свои александрийские заметки. Я считаю, что у человека есть околоушная железа, и именно она воспаляется при болезни, которую в просторечии называют «свинкой»…

— А-а, это та, что у вас с Григой-то была? Ну, у него не только та железа воспалилась, так что я не удивлен, что он девушками не интересуется, но ты-то, ты-то… Али у тебя какие столичные пороки? Вот это дело нехорошее. Противоестественное. Кстати, император Констанций был весьма против такого… Вон, дружок к твоему Григе приехал, Максим, не видел еще?

— Максим?! — гневно воскликнул Кесарий. — Видел, еще бы! И зачем он только сюда притащился?

— Да, явился из Александрии своей Григория-младшего повидать, — недовольно сказал Амфилохий. — Грига-то не может все его раскусить, никого не слушает, упрям, хуже тебя. А Максим-то еще тот философ особенной философии… Ну, я не верю, что ты таковым стать можешь, в нашей семье дух здоровый. Ладно, про девок я понял. Значит, ты у нас будешь епископом непорочным, что, может быть, и к лучшему. Не то что твой батюшка с сыном от рабыни, теперь не расхлебать, всем горе одно.

Он нагнул племянника за шею, приближая к себе, и прошептал в самое ухо:

— А и украл бы ее, умыкнул! Я бы что-нибудь придумал. Болезнь, синкопы — тоже выдумали! Это все глупости, чтобы Василия не опозорить, честь семьи, то да се. Там, если врачей послушать, у всех синкопы, и у Василия, и у девчонки этой младшей… Феозвы, или как ее — а все живехоньки-здоровехоньки! Вот ты епископом станешь, мы и Феклу… то есть Макрину твою к себе и позовем! Всякое в жизни бывает. Помощь нужна, все такое. И в Новом Риме такое есть, синизакты, агапиты… Не то чтобы я это одобрял, но вижу, как вы вдвоем мучаетесь уже столько лет!

Кесарий резко выпрямился и стряхнул дядины руки со своей шеи.

— Дядя Амфилохий, ты епископ и предлагаешь мне такие вещи?! — шепотом, так как у него перехватило горло, проговорил он.

Амфилохий замолк и отступил на шаг, словно испугался.

— Это я тебя проверял, — наконец сказал он. — Все думал, что тебя Новый Рим развратил, что ты нашу деревенскую простоту утратил. Ну, считай, что ты прошел испытание. Беру тебя к себе!

— Это у вас в деревне обычаи поразвратнее, чем в Новом Риме! — вспылил Кесарий, повернулся спиной к Амфилохию и, огромными шагами пересекая сад прямо по траве, пошел, почти побежал прочь. Урания прыжками последовала за ним.

— Вот характер-то отцовский, — покачал головой Амфилохий, но племянник его уже не слышал.

***

— Кушай, Фофа, кушай, и ты, Евагрион, не стесняйся! У нас, конечно, пост, но раз уж Каллистион выздоровел, то лепешки сдобные можно, — говорила Нонна, предлагая угощение из лепешек с тмином, абрикосами и изюмом. — И ты, Каллист, и ты, Рира! Редко ты у нас бываешь, надо бы чаще заезжать, вот с Василием твоим вместе… Григе моему это большая радость была бы.

— Ну, Грига сейчас с Василием у нас в имении, а я у вас, — заметил Рира. — Очень хороший обмен, тетя Нонна. Вот так бы и оставить. Только вашего братца вместе с вашим супругом к нам в имение к Василию на постоянное проживание переправить…

Нонна шутливо замахала на Риру руками и засмеялась.

— Ах, Рирочка, ты такой шутник, а с виду как ангел Божий выглядишь, только бескрылый…

— Тетя Нонна, так я же брат Эрота, сын Киприды⁹⁶, разве вы не знали? – засмеялся он.

— Все это язычество, Рира, все это нехорошо… — строго сказала Нонна и добавила: — И похлебку чечевичную тоже кушайте! Курицу сегодня нельзя в суп, потому что пост этот… А есть-то вам хочется!

— Да, Евагрион, ешь, это тебе детство напомнит, как ты отцу на пашню обед таскал! — захохотал Фофа.

Юноша, его спутник, густо покраснел. Нонна недовольно посмотрела на племянника.

— Не стыдно, Фофа, отцу на пашню обед носить, а стыдно высмеивать это! — заметила она.

— Ладно, тетя Нонна, я же шучу, — засмеялся худосочный Фофа, уплетая лепешки за обе щеки.

Евагрион, сын хорепископа, задумчиво сидел, положив ложку подле своей остывающей миски с похлебкой, и слушал Каллиста, вдохновенно что-то рассказывающего и не замечающего происходящего вокруг:

— Душа его была бодрственной и чистой, всегда устремленной к божественному, куда влекла его всецелая любовь, и все силы свои он напрягал, чтобы преодолеть горькие волны этой жизни, — рассказывал Каллист. — И Плотин устремлялся мыслью к высшему Богу, и ему являлся сам этот Бог, ни облика, ни вида не имеющий, свыше мысли и всего мысленного возносящийся, и он с ним воссоединялся, приблизившись. Разве не сближение и воссоединение с всеобщим Богом есть для нас предельная цель? А божественный Плотин достигал ее четырежды, не внешней пользуясь силой, а внутренней и неизреченной⁹⁷.

Рира, завидев приближающегося Амфилохия, толкнул Каллиста в бок локтем, тот закашлялся, но сразу же продолжил:

— Знайте, что природа ничего не делает без цели, как справедливо говорил Аристотель. Итак, спинной мозг дает начало всем плотным нервам, а его нижний конец — самым плотным, головной же мозг есть источник всех мягких нервов, а центр его передней части предназначен для самых мягких; наконец, место соединения головного и спинного мозга есть начало субстанции средних нервов⁹⁸.

— Очень, очень интересно! Продолжай, пожалуйста, Каллист! — закивал головой Рира. — Люблю я слушать, как ты Галена толкуешь!

— А, Галена читать — это хорошо! — сказал, подойдя к ним, Амфилохий. — Я уж подумал, что вы о нечестивом Асклепиаде рассуждаете, про атомы его, онки да про всякое такое безбожие. А вы тут, значит, Галена… Ну молодцы, это учение благочестивое, потому как он писал о божественной цели создания человека. Ну, что молчишь? — И он ткнул пальцем в грудь Каллисту. — Ты где учился, тоже в Александрии, как мой племянник непутевый? Это там он онков Асклепиадовых нахватался.

— Я учился на Косе, — кратко и сдержанно отвечал Каллист.

— На Косе — это при асклепейоне, что ли? — пожевал губами Амфилохий. Рира нервно заерзал на пиршественном ложе.

— Да, при асклепейоне, — с вызовом ответил Каллист.

— Ну, мой племянник себе друзей по характеру подбирает, — хмыкнул Амфилохий. — Дерзят прямо в лицо, никакого почтения к старшим.

— Каллистион был помощником архиатра в Никомедии и в Новом Риме, — сказала уважительно Нонна.

— А нам в Иконии врачи нужны, нужны, — задумчиво проговорил Амфилохий. — Тем более которые Галена уважают. Ну-ка, скажи, как Гален говорит о цели человека?

Рира незаметно для епископа закатил глаза. Фофа заметил это, с трудом сдержал смех и состроил рожу — так, чтобы отец не увидел. Только Евагрион сидел прямо, словно проглотив аршин. Каллист, покрывшись пунцовыми пятнами, словно школьник, отвечающий урок, срывающимся от волнения голосом рассказывал Амфилохию:

— Истинное благочестие, писал Гален Пергамец, состоит не в том, чтобы воздвигать Богу гекатомбы быков или возжигать благовония из корицы и лавра, но в том, чтобы познать и показать другим, как велики мудрость, могущество и благость Создателя. Бог для всех смог найти наиболее совершенное устройство и сотворил все, как Он хотел…

— Великолепно! — сказал Амфилохий. — Вот настоящая медицина и философия, а не то что ваш Плотин! Что ты хихикаешь, Фофа? Мало получил прошлый раз?

— Нет-нет, — ответил сын Амфилохия. — Просто не в то горло попало.

— Надо умеренность в пище иметь и не есть непрестанно, а слушать, когда умные люди говорят, — заметил Амфилохий, покровительственно глядя на побледневшего Каллиста. — Ну, тебе потом мой племянник все подробно объяснит, как и когда ты с ним в Иконию поедешь.

— В какую… Иконию? — с трудом выговаривая слова, спросил Каллист и сделал несколько судорожных глотков из кубка.

— Как в какую, в нашу Иконию! — сурово ответил Амфилохий. — А ты что, неразбавленное вино так прямо и хлещешь? Это плохо, будем отучать.

Рира неустанно пихал Каллиста локтем под ребра, набив ему уже не один десяток синяков.

— Амфилохий, братец, я тебя провожу в твои покои, — засуетилась Нонна, тревожно поглядывая на Каллиста.

— Хорошо, сестрица. И ты, хорепископ, со мной пойдешь. А мальчишек в комнатах попроще разместят, нечего их баловать.

Когда Амфилохий в сопровождении хорепископа Евагрия и Нонны удалился, все четверо собеседников облегченно вздохнули, а Фофа даже расхохотался.

— Ну, Каллист врач, кто вам больше нравится, Григорий-старший или мой папаша? — спросил он.

— Никто, — кратко ответил Каллист.

— А вы что, к нам переезжаете? — продолжал спрашивать Фофа.

— Впервые слышу об этом, — так же кратко отвечал вифинец любопытному юнцу. — Пойдем в треугольник сыграем лучше. После еды надо двигаться.

— Точно! — воскликнул Рира и деловито крикнул рабам, чтобы они принесли мячи из его повозки — у епископа Григория мячей не держали.

***

Кесарий долго сидел на берегу пруда, пока солнце не склонилось к вечеру и тени от деревьев не дотянулись до воды. Он встал на ноги, за ним, словно разгорающийся лесной пожар, вскочила Урания, встряхиваясь. Кесарий бросил в недвижимую воду несколько камешков — с размаху, словно целясь по головам невидимых врагов, подстерегающих его в воде, и спустился вниз, чтобы искупаться. Вода безмолвно и ласково приняла его. Он долго плавал и нырял наперегонки с Уранией, а потом, веселый и успокоенный, вышел на берег.

— Значит, Икония, — проговорил он. — Но только если Салом станет свободным и поедет со мной. А, Каллист?

Он нехотя пошел к дому, то и дело бросая палку резвящейся Урании.

— Вот тебя-то как забрать в Иконию? — спросил он собаку, когда та, в очередной раз принеся палку, прыгнула, чтобы лизнуть Кесария в лицо. — Тебе там непривычно будет и скучно, большой пыльный город, уже не порезвишься. А Салом уедет со мной, и на кого мы тебя оставим? Нет, заберем и будем где-нибудь выгуливать… В садике епископского дома.

Он представил себя в виде епископа, а Салома в виде пресвитера, выгуливающих Уранию тайком от дяди Амфилохия, и расхохотался. Ему стало легче на душе, словно он опять омылся в тихих послеполуденных водах.

Издалека он заметил, что полуобнаженные Каллист, Рира и плюгавый Фофа играют мячом в треугольник. Их возгласы долетали до него, и он подумал, не присоединиться ли к ним. Потом он вспомнил, что с Фофой приехал Евагрион, и удивился, что тот не играет с остальными в мяч. Вскоре он увидел и четвертого гостя. Евагрион сидел на траве и читал какой-то свиток.

— Привет, — сказал Кесарий. — Ты отчего не играешь со всеми в мяч? Книжкой увлекся? Что читаешь, покажи?

— Здравствуйте, Кесарий врач, — вскочил юноша на ноги. — Извините, я не успел с вами поздороваться… Оригена читаю, Рира дал.

— Оригена? Ты осторожнее, в обложку, что ли, другую оберни кодекс… — покачал головой Кесарий. — Ну да, и я тоже не успел с тобой поздороваться, дядя Амфилохий меня уволок для важной беседы, — добавил он, пристально изучая Евагриона взглядом. — Ты что, болен? Выглядишь плохо. И в мяч играть не пошел.

— Да нет, я…

Евагрион смутился и смолк. Кесарий все понял.

— Ясно, — покачал он головой. — За Плотина пострадал?

Юноша кивнул и покраснел, стыдясь.

— А Фофа что так резво скачет тогда? — спросил Кесарий.

— А чего ему не скакать, — неожиданно сказал Евагрион и тут же опять смолк.

В это же мгновение мяч, выпущенный рукой Риры, чуть не пролетел над головой Кесария. Но тот успел подпрыгнуть, отбивая подачу Каллисту, а тот снова передал мяч Фофе, и игра продолжилась.

— У тебя книги есть? — спросил Кесарий у Евагриона.

— Ну… есть немного… Евангелие от Луки, потом Послание к Римлянам… — тихо ответил юноша, опустив глаза.

— Понятно, — сказал Кесарий. — Плотин-то чей был?

— Фофин. Он у Василия взял. А мне Василий не дает книг, дает только Фофе, чтобы мы вместе читали, — неожиданно горячо начал рассказывать Евагрион, словно Кесарий снял с него какой-то суровый обет. — Фофа всегда заставляет меня конспектировать, чтобы он Василию показать мог, тот строго с него требует.

— Ну, братец двоюродный, ну погоди у меня, — пробормотал себе под нос Кесарий. — Вот послал Бог родственничков, что Митродор, что Фофа... А ты что сам к Василию в ученики не попросишься? Ты же умный парень, он таких любит и продвигает. У него большие связи. У меня тоже связи есть, — поспешно добавил бывший архиатр, — но я уехал из Нового Рима и вернусь туда не скоро, так что лучше тебе пока с Василием общаться. Попросись в ученики, так прямо ему и скажи при встрече.

— Я боюсь, — честно признался Евагрион. — Фофа мне запретил.

— Фофа? Запретил? — Кесарий был потрясен. — Вот приеду к вам в Иконию, буду твоего Фофу лично пороть ежедневно, пока не поумнеет. Кто он такой, чтобы запрещать?

— Вы? Приедете к нам в Иконию? — просиял Евагрион, всплеснув руками. — Какое счастье, Кесарий врач!

Хитон слегка съехал с его правого плеча, и стали видны свежие полосы от розог. Евагрион смутился, поправляя хитон. Кесарий сделал вид, что ничего не заметил.

— В Иконию? — продолжил он как ни в чем не бывало. — Ну, это еще не совсем решено. Ты же знаешь, у меня императорские поручения… И потом, как мой отец посмотрит на такой переезд… — проговорил Кесарий. — А книги я тебе отдам, все свои книги. У меня они в комнате без дела пылятся, мама только видит их и расстраивается, что я не возвращаюсь. Сундук целый книг. Да ты не бойся, они в обложках правильных, Левит да Второзаконие, мой папаша тоже не особо Плотина одобряет, — засмеялся Кесарий, осторожно кладя руку на плечо Евагриона. — Вечером, после молитвы, загляни — у нас комнаты рядом. У меня не только Плотин, много чего накопилось, и Оригена много.

— Оригена? — глаза юноши зажглись счастьем.

— Да. Все тебе отдам. Только Фофе не рассказывай лишнего. А с Василием я о тебе сам поговорю.

***

— Славно в треугольник поиграли! — воскликнул Фофа, накидывая хитон. — Сегодня не так жарко, хоть в мяч поиграть можно. Всю неделю такая жарища стояла!

— Да, — весело ответил Рира, перекидывая из руки в руку шерстяной валяный мяч. — Каллист отлично подает! Жаль, Кесария нет. Пришел, постоял, ушел. Это у него новый способ Юлия Цезаря из себя изображать, видимо. А ты почему не стал играть, Евагрион?

— Простите, — смутился юноша и покраснел. — Я не хочу… просто нет настроения.

— Он не хочет, — покровительственно сказал Фофа и похлопал сына хорепископа по спине. Каллист услышал, как тот подавил вскрик. — Ну ладно тебе, — сказал Фофа и подошел к накрытому столу.

Каллист с неприязнью отодвинулся от сына епископа Амфилохия, опять уплетавшего за двоих. Рира медленно отпивал ключевую воду из серебряного кубка, заедая виноградом. Каллист и Евагрион сидели молча, ни к чему не притрагиваясь.

— Каллист врач, расскажите еще… про Плотина, — нарушил молчание Евагрион, с надеждой глядя на столичного архиатра.

— Да, теперь уже безопасно, — важно заметил Рира. — А то вы мучениками и исповедниками плотиновыми станете. И мы с вами заодно.

— Я-то не стану, у меня рабы научены, папаша меня пороть отправляет, а у меня все договорено — они скамейку стегают, я ору, — сообщил Фофа. — Понимают, что я будущий молодой хозяин. Ну и всякие подарочки я им тоже даю… короче, как-то выхожу из положения.

Евагрион молчал, грустно глядя перед собой.

— А ему-то, да, досталось, — продолжал весело рассказывать Фофа.

— Какой ты непорядочный человек, Фофа, — вдруг резко сказал Рира, поднимаясь из-за стола. — Раз у тебя с рабами все договорено, мог бы и Евагриона избавить. Это же ты его подбил Плотина читать.

— Да ну, ерунда, розги — не больно, правда, Евагрион? — засмеялся Фофа. — Как я в одной латинской книге прочел: ««Вот гладиаторы, они — преступники или варвары, но как переносят они удары! Насколько охотнее вышколенный гладиатор примет удар, чем постыдно от него ускользнет! Как часто кажется, будто они только о том и думают, чтобы угодить хозяину и зрителю! Даже израненные, они посылают спросить хозяев, чего те хотят, — если угодно, они готовы умереть. Был ли случай, чтобы даже посредственный гладиатор застонал или изменился в лице? Они не только стоят, они и падают с достоинством; а упав, никогда не прячут горла, если приказано принять смертельный удар! Вот что значит упражнение, учение, привычка!»⁹⁹ А, я забыл, Евагрион, ты же латинского не знаешь!

— Вот и получил бы сам розог! — рассвирипел Рира. — Эх, оттаскал бы я тебя за уши, если б мог! Гадкий ты человечишка, чуждый великодушию! И еще крещеный и в хитон чтеца нарядился, изображаешь из себя, Цицерона он читал, видите ли… Ладно, Каллист, поеду я домой. Пора мне. Келено ждет. Кесария увидишь — привет передавай. Не хочет к нам выходить — не надо.

Рира, велев рабу седлать своего коня, быстро ушел. Повисла тишина. Фофа запил последнюю лепешку вином и, рыгнув, встал из-за стола.

Они остались вдвоем: Каллист и Евагрион. Вечерело. Где-то вдалеке были слышны голоса рабов, возвращающихся с поля, лай собак — Урании и ее выросших щенков, тянуло дымом костра.

— Расскажите еще из Плотина что-нибудь, Каллист врач! — неожиданно попросил Евагрион.

И тот начал говорить на память, словно читал стихи:

— Поскольку то, что мы ищем, — едино, а ищем мы начало всего, то есть Благо и Первое, то нужно оказаться неподалеку от тех, что рядом с первыми, не падая до самых последних, а стремясь к первым и возводя себя от чувственного, то есть последнего, сделаться свободным от всякого зла в силу этой устремленности к благу, подняться к началу в себе самом и стать единым из многого в намерении стать созерцателем начала и Единого…¹⁰⁰

9. О Хайрее, Каллирое и прокаженных

Евагрион лежал ничком в своей спаленке и не мог заснуть. Он беззвучно плакал от боли и обид. Фофа постоянно вышучивает его при старших. Кесарий весь вечер был занят, разговаривал со своим другом Каллистом врачом, запершись в таблине¹⁰¹. Может, Кесарий тоже над ним посмеялся, обещав книги? В самом деле, неужели недосягаемый архиатр Нового Рима обратит внимание на какого-то сына хорепископа? Может быть, он просто пошутил, сказал, чтобы поддразнить и высмеять? Но неужели он, благородный Кесарий, может так жестоко поступить?

Повернулась, скрипнув петлями, дверь, и Евагрион натянул простынь на голову, притворяясь спящим.

— Бедный ты сиротка! — прошептала Нонна, целуя мальчика. — Давай я тебя маслом намажу, легче будет.

Откуда она узнала? Заметила? Или Кесарий рассказал? Евагрион смутился, но маленькая диаконисса, сломив его слабое сопротивление, щедро намазала маслом его спину.

— Ты и не ел ничего, вот тебе лепешки и сыр, — сказала она шепотом. — А Кесарий весь вечер с Каллистионом проговорил, тайком все, тайком… Какой-то важный разговор, вот он и не наведался к тебе. Завтра придет. Я тебе по секрету скажу: он тебе книги свои отдать хочет. У него хорошие книги, не отказывайся.

Когда Нонна закрыла дверь, Евагрион с жадностью набросился на еду, а потом, напившись воды, улегся и почти сразу погрузился в сон.

— Тс-с, дитя только уснуло, не буди его, — проговорила Нонна, встретив Кесария, вышедшего из таблина и направляющегося в сторону комнат для гостей.

— Да уж, мама, дитя — словно грудью его кормят. Я книги ему хотел отдать, пока дядя Амфилохий не заметил.

— Завтра отдашь уж… Он тебя сегодня ждал, все глаза проглядел, а ты все с Каллистом разговаривал… Даже с Фофочкой не поговорил… Зачем ты с дядей Амфилохием поссорился? Я вижу, он недоволен.

— Не ссорился я с ним, — ответил Кесарий.

— Я грудью только Григу кормила, — вздохнула Нонна, — тебя и не довелось, поэтому ты такой, наверное, и взбалмошный, а Грига кроткий и тихий.

— Ну да, мне твоей кротости не досталось, согласен, мама, — сказал младший сын и, наклонясь, поцеловал маленькую диакониссу.

— Я Фофе сказала, что он нехорошо себя ведет с Евагрионом, отругала его, — заметила Нонна. — Очень он меня расстроил сегодня.

— Вот кого бы драть и драть розгами, так это Фофу! — ответил с чувством Кесарий.

— И ты, как твой отец, ничего другого для воспитания придумать не можешь, кроме розог! — огорченно произнесла Нонна. — Надо с ним поговорить, объяснить ему, что так нехорошо поступать, он же тоже сирота, наш Фофочка, бедная Ливия не дожила сына в отрочестве увидеть, — вздохнула маленькая диаконисса. — Иди, Сандрион, помолись и спи. — И она перекрестила сына, а он поцеловал ее руки.

По пути к себе он встретил прогуливающегося Фофу.

— Ты уже помолился, братец? — спросил Кесарий.

— Да, — заулыбался Фофа. — Меня батюшка к Либанию в Антиохию отправляет, знаешь?

— Поздравляю, — сдержанно произнес старший брат.

— Хочу знаменитым ритором стать. Возьмешь меня потом в Новый Рим? — продолжал Фофа.

— А в Старый Рим не хочешь? — спросил его Кесарий. — Тебе там больше понравится, уверен.

Оставив растерянного Фофу под фиговым деревом, он быстрыми шагами ушел в ночь.

***

Каллист сидел на окне, слушал шорохи ночного сада и не мог уснуть после долгого и мучительного разговора с другом. Икония? Неизвестный, враждебный и чужой ему провинциальный город? Богатый город… Кесарий будет там одним из первых людей.

«У тебя будет самая лучшая врачебная практика, Каллист, разбогатеешь, женишься на Финарете… Видишь сам — имения у меня с гулькин нос, да и его мне, похоже, не видать, отец точно лишит меня имения. Пекулий он у меня уже забрал. А я тебе сдуру обещал, что поделим мою часть имения на двоих, видишь, а делить-то и нечего. Может, поедешь со мной? Мне ведь там будет нелегко… Нет, я не могу тебя заставлять, я могу тебя только просить, как друга, как моего лучшего, верного друга».

Да, он, конечно, поедет с Кесарием. «Креститься не надо, я не заставлю тебя, ты что!» — ну да, не заставит, он же будет епископом, как его отец, как его дядя…

Каллист с недавнего времени испытывал внутренний страх перед христианскими епископами, они напоминали ему главного жреца Иасона из Пергама, друга его покойного дяди Феоктиста. Иасон прогнал Каллиста из Пергамского асклепейона без гроша в кармане, отказав в помощи племяннику сосланного императором теурга, чье имение было отобрано в казну. Каллист поежился, вспомнив, как хотел тогда покончить с собой у статуи Асклепия и как Кесарий его спас и устроил помощником архиатра Леонтия в Никомедию.

В соседних спальнях, при дверях которых дремали рабы-постельничие, храпели Амфилохий и Евагрий-старший. Амфилохий храпел деловито, басом, а хорепископ присвистывал.

Стрекотали цикады, и уже взошла луна. Каллист думал о Финарете. Да, ради нее можно и в Иконию. Он разбогатеет и сможет на ней жениться — не как странствующий врач-периодевт без гроша в кармане, а как состоятельный иконийский врач.

Потом ему вспомнился сегодняшний длинный тяжелый день и Эммелия, мать Риры. Совсем непохожая на маленькую Нонну, высокая и стройная, несомненно, в молодости она была замечательной красавицей, и имя ей прекрасно подходило¹⁰². Она и сейчас хорошо сохранилась, несмотря на то что у нее было много детей. «Каллиопу мы удачно выдали замуж, слава святым мученикам, правда, далеко от дома, в Армению, но на все уж Божья воля, — говорила она Каллисту, — только Феозва еще юна, да еще Макрина, старшая, решила диакониссой стать… Так при мне и осталась, словно не покинула моего чрева… Петрион все больше при ней, чем при мне, словно ее собственное дитя. Я беременна была, когда Василий умер, и родила его раньше срока от горя, болела, так все на ее плечи легло… У Петриона, можно сказать, как две матери, я и Макрина… Ну, у нас здесь, в имении, Каллист врач, полное запустение: старший мой, Василий, хозяйством не занимается совсем, ему некогда такими мелочами заниматься, он весь в церковных делах, Рира и Навкратий совершенно от всего далеки, кесарский налог их не интересует… Вот только Макрина всеми имениями занимается, поэтому пока и не уходит в диаконисы, потому что тогда все мы с голоду умрем. А сейчас худо-бедно живем, даже помогать можем во время голода сельчанам. Нам-то много не надо, у нас ведь христианская семья, мой папа мучеником за Христа был, казнили при Лицинии… Я и не помню его, меня тетки растили и рано замуж отдали, хоть я и хотела диакониссой стать, но тетки боялись, что меня украдут, я ведь такая красавица была... — Тут Эммелия вздохнула, оплакивая свою юность, но продолжила: — Но Бог устроил нечто лучшее обо мне! Как мы счастливы были с Василием, как счастливы! Редко у кого бывает такой счастливый брак… А вот Макринион у меня несчастная уродилась… Зачем ее Феклой назвали, это для девственниц имя, а не для маленьких девочек… Свекровь моя, Макрина-старшая, настояла, а Василий согласился, он матери не отказывал никогда, как святую ее почитал, и доченьке моей старшей так два имени и дали, Фекла и Макрина, второе в честь свекрови…

Каллист молча кивал, благодарный Эммелии за свое спасение от епископа Григория, совершающего сейчас молитвы в церкви Сорока мучеников.

«И Василия моего в том храме Сорока мучеников, где их тела, и похоронили, и меня туда же я завещала похоронить, в одном саркофаге с ним. Хотя я и диаконисса, но все равно пусть нас вместе похоронят… — говорила Эммелия. — Петр уже после его смерти родился, я болела, слаба была, сначала смерть Василия, потом роды… А Макрине Петрион как сын, она им занимается, пожалуй, больше, чем я. Но она девушка очень образованная, отец сам ее образованием занимался, и способности у нее, скажу я прямо, лучше, чем у любого из братьев. Так что Петрион в надежных руках…»

Каллист кивал и слушал.

«Василий правильно хочет приют для прокаженных создать, но где тут — даже Григорий епископ его не больно-то поддерживает. Один отец Евстафий, святой человек, епископ Севастийский, в ссылках побывавший, занимается больными… Ксенодохий у него небольшой в Севастии был. Вот сейчас Юлиан-император его из ссылки вернул, так что все к лучшему…»

«Юлиан вернул на кафедру христианского епископа?» — удивился Каллист.

«Как же вы не знаете? Вы же из Нового Рима? — упрекнула его Эммелия, но было видно, что она гордилась тем, что вовсе не выглядела в глазах столичного врача провинциальной простушкой. — Юлиан всех низложенных епископов вернул на кафедры, всех, кого Констанций сослал… И Афанасия Александрийского вернул, представляете? Он, мне кажется, полжизни в ссылке, больше, чем батюшка Евстафий. А отец Евстафий — он-то молитвенник наш, святой человек… Он и богослов, придумал выражение „подобие по сущности“, разум у него богопросвещенный… Вот за это и сослали, не любят у нас таких-то… А он еще и подвижник великий, у египетских монахов учился…»

Потом другое лицо всплыло перед его памятью — лицо Келено, юной жены весельчака Риры. Эммелия попросила Каллиста осмотреть невестку: «Кесария она будет стесняться, он же друг семьи, она его знает, а ты для нее пока чужой человек. После того выкидыша она стала таять…» Келено, худенькая и бледная золотоволосая девочка, молчала. Каллист, осмотрев ее, сказал, стараясь быть хладнокровным, что случай, несомненно, сложный, но можно делать окуривания из розы, корицы, благоуханной акации с добавлением масла миндаля. Служанка с готовностью притащила большой горшок, «над которым еще госпожа Эммелия после родов окуривалась». «И одеялами надо хорошенько укутывать, чтобы не застудить», — добавила деловито Эммелия. Каллист рассказал, как делать пессарии¹⁰³ на овечьей шерсти из нежных листьев миндального и оливкового деревьев, тмина, ягод лавра, аниса, сурепицы, майорана и соды, а попеременно употреблять с пессариями из гусиного жира, белого воска и ладана. «И еще натощак пить настойку руты в черном вине», — добавил он. Эммелия, тревожно слушая Каллиста и записывая состав пессариев, сразу же пошла со служанкой в кладовку при кухне, искать составляющие лекарств.

Оставшись наедине с Каллистом, Келено тихо сказала: «Каллист врач, а у вас есть рецепт, как приготовить сильную настойку опия? — А потом добавила: — Ты христианин? Оглашенный? Я тоже из эллинской семьи, крестилась, когда замуж вышла… Я боюсь за Риру. Он пока ничего не понимает, что происходит, хотя на врача учился. Ты ему тоже не говори, пусть он думает, что меня можно вылечить. Он меня очень любит, не знаю, что с ним станет, если я умру. Но я все равно умру, ты же понимаешь… Ты помолись за меня Христу, чтобы я не очень страдала».

Каллист вздохнул и прошептал слова молитвы, повернув лицо к звездному небу.

***

— Ладно, давай книги спрячем, пока мой дядя не проснулся, — сказал Кесарий. — Вот сундук не очень большой, я тебе его подарю, ты его сам нести сможешь? Попробуй, подними. Отлично. Вот, на дно клади Плотина.

— Это же Второзаконие, — осторожно заметил юноша.

— Это Плотин в обложке Второзакония. Обложки сложно делать, но меня Горгония, сестра, научила. Вот сверху Ориген, у него обложки Галена, дядя Амфилохий его уважает, и еще Гален сам. Вот тебе Диоскорид, вот Асклепиад... Не знаю, нужен ли тебе Соран… Вот его книгу об острых и хронических болезнях возьми, впрочем. И Аретея Каппадокийского обязательно возьми… Хорошо, все помещается, вот еще место остается. Что тебе еще дать? А, вот романы еще остались в обложках Левита — о Хайрее и Каллирое. Еще про Дафниса и Хлою есть, под обложкой Книги Чисел. Хочешь себе забрать? И о Левкиппе и Клитофонте¹⁰⁴.

Евагрион покраснел, но кивнул. Кесарий улыбнулся.

— А «Киропедию» и «Анабасис» Ксенофонта? А «Историю Александра Великого»? А «Сравнительные жизнеописания» Плутарха о великих людях? Или ты только романы читаешь? — нарочито строго спросил Кесарий.

— Это все у меня есть, и «Анабасис», и «Киропедия». Романы я люблю, но их епископ Амфилохий не разрешает дома держать. А вы же их тоже читали, раз они у вас в шкафу? — засмеялся осмелевший Евагрион.

— Да это от сестры Горгонии осталось, — ответил находчиво Кесарий. — И не переживай из-за розог, — продолжил он, — это обычное дело, в эти годы всех пороли. Скоро пятнадцать лет тебе исполнится, и все это закончится, станешь римским гражданином. Ты же не раб!

Евагрион замотал головой:

— Мне… мне уже шестнадцать, а все равно…

Он неожиданно всхлипнул, отворачиваясь, но не смог сдержаться и разрыдался, закрывая руками лицо.

— Евагрион, не может быть! — проговорил пораженный Кесарий. — Евагрион, я поговорю с дядей Амфилохием, слышишь? Это же унизительно, в этом возрасте свободных мальчиков уже не наказывают даже в самых строгих училищах!

— Рабы… рабы уже не верят, что я свободный… — продолжал несчастный Евагрион, — думают, вру им… что я не раб… А Фофе еще только тринадцать… еще долго ждать… никуда меня не отпустят… А отец говорит: терпи, мы люди бедные, нас из милости Амфилохий приютил… А у него чуть что — розги… Фофе ничего, а мне… Не говорите ничего господину Амфилохию… будет только хуже… Я, право, убегу… сил нет терпеть… Или в Ирис… сразу в водоворот… чтобы все уж закончилось…

Бывший архиатр встал, и Евагрион, решив, что Кесарий хочет уйти из презрения к его слезам, весь затрясся от отчаянных рыданий. Но Кесарий молча подошел и сел рядом с Евагрионом на медвежью шкуру, обнимая его. Юноша сильно вздрогнул.

— Больно? — сочувственно проговорил сын Григория-старшего.

— Н-нет… Ваша матушка… масло вчера принесла… Да не в боли дело… дело в стыде, в унижении…

— Понимаю тебя, — сказал Кесарий, гладя светлую макушку Евагриона, уткнувшегося в его хитон, словно с последней надеждой на спасение. — Я сам хотел в Ирис броситься как-то…

— Вы? — поднял полные слез и удивления глаза на него Евагрион.

Кесарий взял кубок, наполнил его родниковой водой из кувшина с дельфинами и долго давал юноше пить маленькими глотками, пока тот не успокоился.

— Мне тоже шестнадцать было или около того… Отец хотел меня под бичи отправить… суд был… — Кесарий крепко обнял Евагриона. — Я решил тогда покончить с собой. Но Василий ритор спас меня от наказания.

— Как страшно… Родной отец — и под бичи… Святые мученики… — проговорил Евагрион. — Я никогда… никогда не слышал об этом… Я думал…

— Думал, что у меня в жизни все как по маслу идет? — с печальной усмешкой спросил его Кесарий. — Да, мы небедные, но и у богатых в семьях такое творится… Ты не плачь, не плачь, Евагрион. Не плачь. Я придумаю что-нибудь. Вызволим тебя. Василий тебя возьмет к себе. Я напишу ему письмо. Не волнуйся, я разумно напишу, тебя никто не обвинит и ни в чем не заподозрит. А Василий тебя возьмет, я уверен.

Снаружи раздался голос Амфилохия. Евагрион вжался в медвежью шкуру. Кесарий продолжал его обнимать, заслонив собой, словно готовясь защитить от Амфилохия. «Не подумает ли дядя чего про столичные пороки?» — пронеслось в голове у Кесария. Но тут Нонна заглянула в комнату, сделала успокоительный жест рукой и произнесла:

— Братец, нет их здесь, они, наверное, в саду, с Фофой и Каллистом!

— Эх, нани, братишка, — вздохнул Кесарий, отставляя кубок и похлопывая юношу по руке. — «Нани» — это «брат» по-каппадокийски, не знал? Не плачь, не плачь! Вот и Аэций, и Евномий из незнатных людей, а гремят на всю ойкумену. И ты еще станешь Евагрием Каппадокийским, учеников собирать вокруг будешь!

— Я же из Понта, — впервые улыбнулся юноша. — Я каппадокийского не знаю совсем, у нас все по-гречески говорят.

Кесарий обнимал его, почти как Нонна: так же ласково, но только сильно, как старший брат может обнять младшего брата.

— Ну, тогда Евагрием Понтийским, — с улыбкой поправил он себя.

Евагрион последний раз судорожно вздохнул, вытирая глаза.

— Ну вот, тебе получше стало? Тогда пойдем, умоешься. Я тебе из кувшина воды полью, — сказал Кесарий.

— Нет, что вы… — растерялся юноша.

— Сам Спаситель не постыдился ученикам ноги умыть, — весело заметил Кесарий, поливая на голову Евагриона холодной водой из большого кувшина, на котором тоже красовался улыбающийся синий дельфин. — А мы тем более должны друг другу помогать. Бери полотенце.

Евагрион выглядел уже гораздо лучше. Он слабо улыбнулся и попытался расчесать пятерней мокрые взъерошенные волосы. Кесарий кивком указал ему на лежащий рядом гребень.

— И не бери в голову, что твой отец пахал на волах или что-то еще в этом роде, — добавил Кесарий. — Мало ли кто из простых людей выбился наверх своими трудами. Мой прапрапрапрадед вообще вольноотпущенником был, его сын в легионе до центуриона выслужился, при Каракалле гражданство получил, а уже прапрадед разбогател, и никто не помнит, что у нас в роду вообще рабы были. Это моего папаши родня, — сообщил бывший архиатр Нового Рима.

— Правда? — удивленно спросил Евагрион, вытираясь полотенцем и расчесываясь.

— Конечно, — повел плечом Кесарий. — И если твоего благородного Фофу копнуть, нечто похожее будет. Это только Василий в дальнем родстве с императором, но он себя ведет не в пример скромнее Фофы.

— Василий? Родственник императора? — выдохнул Евагрион. — Но он так прост в обхождении…

— Чем выше и благороднее человек, тем меньше ему надо напускать на себя вид. Вот наш Спаситель и Его апостолы — разве они напускали на себя какую-то важность? — заговорил Кесарий, обращаясь к Евагриону. — Они были простыми людьми, работали своими руками — плотничали, рыбу ловили, даже Павел, самый образованный, гражданин римский, умел палатки шить. Нас, врачей, тоже многие упрекают в том, что мы как ремесленники — у нас «техне иатрике»¹⁰⁵, и у горшечника тоже «техне». Мы трудимся своими руками. Но я всегда хотел что-то уметь руками делать, не только риторским искусством владеть…

Евагрион слушал Кесария, затаив дыхание.

— В Новом Риме меня особенно никто не ждал, я там чувствовал поначалу себя, как ты в Иконии, поверь мне. И Фофа, если приедет в Антиохию, так же себя чувствовать будет, даже хуже — потому что ума у него маловато. Это здесь он знатностью похваляется, а там… Знаешь, в Новом Риме при императорском дворе, когда даже рабы-секретари пересмеиваются над твоим акцентом, не особенно про знатность расскажешь. Там познатнее и побогаче тебя найдутся. Я это сразу понял.

— А вы… вы можете взять меня с собой в Новый Рим, Кесарий врач? — выдохнул Евагрион. Кесарий с грустью понял, что это было его главной и несбыточной мечтой.

— Возьму. Обязательно возьму. Только повзрослей, побудь у Василия. Я сейчас долго в Новый Рим не поеду. Очень долго. Так что тебе лучше пока с Василием побыть… безопаснее, — вдруг вырвалось у него.

Евагрион вдруг поглядел на Кесария с восторгом и, захлебываясь словами, проговорил:

— Кесарий врач, так, значит, это правда… Я знаю… я слышал разговор дяди Амфилохия… вы почти мученик Христов… вы спорили с императором Юлианом, и вас в ссылку отправили… Я все знаю! — тут юноша сделал движение, чтобы поцеловать его руку.

Кесарий неожиданно крепко схватил его за подбородок и повернул к себе лицом так, что Евагрион испугался.

— Где ты слышал? С кем говорил Амфилохий? — резко спросил он и вдруг неожиданно закашлялся, словно захлебываясь.

— Не здесь — в Иконии… С кем-то из военных начальников… О том, что вы, Кесарий врач, дескать, до сих пор в ссылку в имение отца не прибыли… — залепетал он.

— Ты кому-нибудь рассказывал об этом? Фофе? — продолжал допрашивать его бывший архиатр Нового Рима.

— Нет, клянусь, никому, — прошептал перепуганный Евагрион.

— Не надо клясться, — сказал Кесарий, отпуская его. — Хорошо, что не говорил. Вот никому и дальше не говори, — добавил он более спокойно.

Они сели рядом на низенький сундук.

— Я не мученик и не исповедник, не придумывай, — не сразу, после долгого молчания проговорил Кесарий тяжело и медленно. — Так, ничего особенного. Это называется «неприятности на императорской службе».

Евагрион перевел дыхание и ответил:

— Да, Кесарий врач.

Кесарий кивнул и, словно забыв об этом разговоре, вдруг начал рассказывать:

— Помню, я в горячую чечевичную похлебку мячом попал, когда мой батюшка обедал, вот было дело!

Евагрион испуганно схватился за голову и вскрикнул, будто это он облил епископа Григория чечевичной похлебкой.

— Да не пугайся ты так! Как видишь, я жив остался, — сказал Кесарий.

И они вдвоем весело рассмеялись.

— Сейчас письмо напишу Василию, только сразу передай ему, как приедешь, и никому не показывай.

Кесарий взял вощеную табличку и быстро начертил на ней стилем четкие строки:

«Кесарий — Василию радоваться! Прошу, обрати внимание на этого одаренного юношу, Евагриона, а заодно проведи испытания относительно домашнего задания Фофы, моего двоюродного брата, который меня очень тревожит, и проведи это испытание непременно при моем дяде Амфилохии. Надеюсь скоро тебя увидеть. Будь здоров».

— Ох, какой у вас шрам на плече! — воскликнул Евагрион. — Это… это… ваш батюшка?

— Да что ты, Евагрион! Это от меча. В сражении получил, — небрежно бросил Кесарий.

— А у вас еще и на бедре шрам, Фофа говорил, от копья, — с восторгом произнес юноша. — Вы так много участвовали в битвах?

— Фофа очень много говорит, — недовольно ответил Кесарий. — Какое копье… Это когда Платон…

Он осекся, поняв, что едва не проговорился. Евагрион испугался неожиданной перемене в старшем собеседнике.

— Неважно, в общем, — продолжил Кесарий с деланым безразличием. — Подальше от Ириса держись, там водоворот на водовороте.

***

— Вот так, эта мазь с серой и луком принесет вам облегчение, — заметил Каллист, накладывая повязку от пальцев до плеча одному из неожиданных гостей епископа Григория. Кесарий и Каллист с помощью Аканфа обрабатывали язвы прокаженных.

— Спасибо, добрый господин, — сказал уже перевязанный прокаженный, с благодарностью гладя на Кесария.

Кесарий тем временем занимался язвами на лице его соседа, предводителя прокаженных. Аканф, немного труся, держал пальцами с воспаленными заусенцами горшок с серной мазью.

— Аканфушка, да это никак ты? — вдруг воскликнул больной. — Вишь ты, как вымахал… и один в один батюшка твой…

— Я… я вас не знаю, — испуганно проговорил Аканф.

— Ну как ты меня не знаешь, я ведь соседом вашим был. Помню, как вы разорились и ваш батюшка детей младших в рабство продал, я еще уговаривал мне тебя продать, но денег у меня не хватило, он и отказал. Очень мне жалко тебя было, что рабом станешь…

— Дяденька Архип! — зарыдал Аканф, бросаясь на шею прокаженному. — Это вы… дяденька Архип!

— Ну, полно, полно… еще заразишься… — проговорил Архип, уворачиваясь от поцелуев. — А меня вот семья прогнала, как я заболел. И то, заразный я… А как брат твой, Агаф?

— Помер братик, помер, — отвечал Аканф. — Я один остался, вот, давно уже у епископа Григория живу, к лошадкам приставлен… А как батюшка и матушка?

— Померли в голод, — отвечал Архип. — И старшие ушли неведомо куда, сгинули, а сестрицу лихие люди украли… вестимо…

Аканф вытер глаза. Кесарий вмешался в разговор:

— Я велю проводить вас к Василию, он временно устроит вас в одной деревне. Там и перезимуете. Деревня заброшенная, но жить есть где. Он давно там хочет небольшой ксенодохий открыть.

— Да благословит тебя Христос, сын Григория епископа! — вразнобой проговорили прокаженные.

— А вы что не помогаете? — раздался голос Горгонии. Она вела за руку довольную Аппиану, а за ними следом тащились девки-рабыни с кислыми лицами.

— Так заразно же! — протянула одна из них.

Горгония отвесила ей оплеуху.

— Быстро за работу! Не видишь, и госпожа Нонна, и я, и юная госпожа Аппиана не брезгуем прокаженными! Заповеди Христовы пора бы научиться выполнять, если в доме у епископа служишь!

— Так Феотим же сказал… — продолжала плаксивым голосом прежде бойкая девица, держась за щеку.

— Феотим на Страшном суде сам за себя отвечать будет, а вы за себя ответите, что странников и больных прогоняете! — с гневом сверкнула Горгония глазами.

— Не надо… про Феотима… — шепотом попросила Нонна.

— За работу, девочки! — властно взмахнула рукой Горгония.

— Горгонии бы мальчиком родиться, правда, Каллистион? — засмеялся Кесарий.

— О, она точно тогда соправителем императора стала бы, — заметил вифинец.

***

Нонна и Мирьям сидели днем в беседке и разбирали шерстяную пряжу. Горгония сидела рядом, держа в руках книгу. Аппиана плела венок из собранных в саду цветов.

— Какие несчастные эти прокаженные! Как Каллист с Кесарием не боятся их трогать, ведь от них можно заразиться, — сказала Мирьям, нарушая тишину.

— Мирьям, но ты-то не боялась! — заметила Нонна. — Ты мне всегда помогаешь!

— Мне уже все равно, госпожа, — тихо ответила Мирьям. — Я не боюсь проказы. Пострашнее вещи есть.

Нонна промолчала.

Аппиана надела венок на голову матери и произнесла:

— Дядя Кесарий никогда не заразится, он настоящий врач, а настоящие врачи не болеют, вот как Асклепиад, который на спор сказал, что только от старости умрет.

— Никогда ничего нельзя делать на спор, — раздался вкрадчивый голос незаметно подошедшего Феотима. — Вот Платон так в реке утонул.

— Какой Платон? — спросила Аппиана.

— Да жених Фек… девушки одной, ты ее не знаешь, — быстро перебила сама себя Нонна. — Иди, Феотим, мне ничего не надо от тебя.

— Горгония, а как Алита? Ну, та девушка, твоя горничная? — спросила маленькая диаконисса, складывая клубки шерсти в корзину, когда Феотим ушел.

— Успешно родила уже третьего, здоровенький такой мальчишечка. Она обучилась на повитуху и замужем за помощником нашего управляющего, помнишь, я тебе рассказывала?

Нонна кивает, закрывает глаза — теплое вечернее солнце греет ее вечно мерзнущие руки — и вспоминает…

***

— Я здесь управляющий, второй человек для тебя после хозяина. Где скажу работать, там и будешь, и спорить не смей. Мое слово для тебя — закон.

— Да, господин Феотим, — маленькая сероглазая служанка, почти девочка, чуть не плакала, сжимая в руках ветошь для уборки. — Я все поняла… не гневайтесь…

— Хорошо, что поняла! Ну, отвечай мне, как тебя зовут?

— Алита… Ой, простите, не гневайтесь, — Марина, Марина! — рабыня в ужасе прикрыла голову руками, но Феотим влепил ей тяжелую оплеуху.

— Марина, и никак иначе! Запомни это, как следует. Другие имена свои забудь! Новый хозяин — новая жизнь! Так господин Григорий требует. Теперь иди, в спальнях убирай. Вот с того угла начни, хозяева у нас рано встают.

Заплаканная Марина-Алита, прикладывая руку к горящей щеке, вошла в господскую спальню. Ее поразило обилие книг: у ее прежних хозяев никогда в спальне не держали книг. На корешках пестрели странные имена: Диоскорид, Соран, Асклепиад… Она подошла к столу, вытирая пыль, и не удержалась, чтобы не открыть толстую книгу с чудным варварским названием — Левит. Алита хорошо умела читать, ее научила этому самая первая госпожа, которая ее подобрала как найденыша и вырастила: грамотная девочка, которая к тому же хорошо делает прически и может играть на кифаре, стоит дороже, чем простая неотесанная поселянка. Взгляд Алиты сразу ухватил знакомые строчки:

«Харитон-афродисиец, писец ритора Афинагора, расскажу я историю одной любви, происшедшую в Сиракузах. Гермократ, сиракузский стратег, знаменитый победитель афинян, имел дочь, Каллирою по имени, замечательную, гордилась которою вся Сицилия. Ибо не человеческой, а божественной была она красоты, не красоты даже нереиды или какой-нибудь нимфы гор, а красоты самой Афродиты-девы. Повсюду бежала об ее наружности слава, и стекались женихи в Сиракузы к ней, властители и сыновья тиранов, и не из одной лишь Сицилии, но и из Италии, и из Малой Азии. Но возжелал, однако, Эрот связать ее узами брака по собственному выбору…»¹⁰⁶

Алиту всегда захватывало повествование о Хайрее и Каллирое, и она не заметила, как погрузилась в чтение — с мокрой тряпкой в одной руке и горящей пунцовой щекой.

«Каким скульпторы и живописцы изображают нам Ахиллеса, Нирея, Ипполита или Алкивиада, таким выглядел и выдававшийся среди всех сиракузян красотой своей юный Хайрей… Было народное празднество Афродиты, и почти все женщины направились в храм, куда и Каллирою, до той поры никуда еще не выходившую, повела мать по приказу отца, велевшего дочке пойти поклониться богине. А сияющий, словно звезда, возвращался как раз в это время к себе Хайрей после гимнастических упражнений, как золото на серебре, играл на его лучезарном лице румянец палестры. Случайно на одном из поворотов узкого переулка Каллироя и Хайрей столкнулись друг с другом, так как их встречу нарочно устроил бог с тою целью, чтобы они увидели один другого. И мгновенно оба они обменялись любовным чувством: красота встретилась здесь с благородством».

Алите стало легко и радостно на сердце, и она уже не думала про страшного Феотима, купившего ее на днях и до смерти запугавшего по дороге сюда. Он говорил, что и хозяин, и хозяйка — христиане, и очень строгие. Если она не христианка, то ее будут наказывать за малейшую провинность, и лучше вообще держаться от хозяйки подальше, она даже свою родственницу-язычницу никогда не приветствует и не целует. «Разве это тоже грех — целовать?» — робко спросила Алита-Марина, и Феотим сурово подтвердил: «Очень большой, страшный грех! Ты, верно, никогда в христианских домах раньше не служила, вот и задаешь глупые вопросы!»

Алита никогда не жила у хозяев-христиан, и от этого ей стало еще страшнее. А вдруг они нарочно ее купили, чтобы использовать в своих каких-нибудь тайных мистериях, где едят мясо и пьют кровь какого-то человека? Конечно, это все надо понимать мистически. Но вдруг там не все исключительно мистическое…

Алита читала и не могла оторваться, хотя здравый смысл ей должен был подсказать: Феотим может заметить, что она так долго прибирается в одной-единственной спальне.

Она с грустью отложила книгу, закончила вытирать пыль со стола и решила заняться постелью, что располагалась в дальнем углу довольно большой комнаты. Там был сумрак, хотя солнце уже давно взошло. Алита-Марина решительно схватила покрывала, чтобы вынести их и встряхнуть на улице, и сдернула их. В тот же миг она окаменела от страха, держа огромные тяжелые куски льняных и шерстяных тканей в руках. На нее смотрел широко раскрытыми синими, сияющими от счастья глазами, в которых еще был след беспокойных сновидений, юноша — ей показалось, что он красив, как Антиной. Только уродливый шрам на его правом бедре бросился ей в глаза, и ей стало еще страшнее.

Он вскрикнул, и она будто услышала свое новое имя — «Марина!» — и еще больше оцепенела, роняя простыни и покрывала. А юноша схватил ее в объятия и начал целовать — страстно, нежно, закрыв глаза. Его черные густые волосы упали на лицо Алиты.

«Хозяин, не надо!» — хотела она закричать в страхе, но поняла, что язык ее не слушается. Ужас, темный ужас объял ее, она стала отбиваться, понимая, что ей уже не вырваться из объятий молодого хозяина, который уже казался не Антиноем, а Дионисом, пьяным от страсти и опьяняющим собою все вокруг. Он называл ее то именем Марины, то какой-то Феклы, и ей подумалось, что он просто безумен, и сейчас она в полной власти этого безумца, и никто не сможет прийти к ей на помощь. «Ты пришла сюда! Ты пришла ко мне! — повторял он. — Мы бежим с тобой, сейчас же бежим в Армению, в горы!» Когда они приблизились, как показалось несчастной Алите, к последней черте, Дионис открыл глаза и посмотрел на нее. Лицо его мгновенно изменилось, словно безумие покинуло его, сменившись страхом, словно Алита заразила его своим страхом.

— Ты не Макрина, — в нечеловеческом ужасе проговорил он. — Ты не Фекла…

И он, как был нагишом выскочил наружу, оставив ее.

Несчастная Алита, не в силах более стоять на ногах, упала на шкуру медведя, постеленную на полу. Понимая, что оставаться здесь нельзя, она собрала все силы и встала и выбежала прочь, вслед за Дионисом, чтобы упасть в ноги госпоже и просить пощады, пока не поздно.

Нонна сидела в своей комнате вместе с верной Мирьям, когда к ним влетела юная рабыня в хитоне, разорванном на одном плече, и упала ей в ноги.

— Господи… Макрина… — прошептала Нонна. — Откуда ты здесь… да еще в таком виде…

— Госпожа моя, это не Макрина! — проговорила испуганная Мирьям, поднимая с пола рыдающую рабыню.

— Я Марина, Марина… Я провинилась, госпожа, простите меня… — рыдала девушка.

Она стала сбивчиво рассказывать, и Нонна от ее речей схватилась руками за голову. Когда на крики и причитания всех трех вышла заспанная Горгония, гордо неся свой живот на сносях, ей предстало такое зрелище: Нонна и Мирьям обнимали плачущую от страха девчонку-рабыню и причитали:

— Ох, Сандрион! Ох, какой грех!

— Перестаньте, — резко, подобно отцу, произнесла старшая дочь Нонны. — Что произошло?

— О горе, горе! Тяжко согрешил твой брат! — запричитала Нонна. — Девушку невинную испортил! Как он мог!

— О горе, госпожа Нонна! — причитала Мирьям. — Но ведь если ребеночек родится, вы же его не выбросите?

— Конечно нет, воспитаем! — продолжала Нонна. — А вот Сандриона я видеть больше не хочу… Или постой, вели сейчас же его позвать… Где Салом? Пусть разыщет Сандриона и приведет немедленно!

— Подождите! — прикрикнула на мать и рабыню Горгония. — Тебя как зовут?

— Ма… Марина, — пролепетала сероглазая служанка.

— Вставай, Марина, — протянула ей руку Горгония. — Пойдем ко мне в комнату, и ты мне все расскажешь.

Когда они вышли из комнаты, Алита робко улыбалась сквозь слезы и с благоговением смотрела на свою спасительницу.

Горгония села перед медным зеркалом, которое поддерживали медные нимфы с широкими бедрами, словно они были уроженками Каппадокии, и как ни в чем не бывало велела Алите:

— Ты говорила, что умеешь прически делать? Бери гребни в шкатулке и начинай меня причесывать.

— Что… что происходит, Горгония? — растерянно спросила Нонна, наблюдая, как девушка-рабыня, вытирая слезы, рьяно взялась за выполнение поручения и начала укладывать рыже-каштановые кудри госпожи.

— Сейчас, мама, я расскажу, что происходит, вернее, что произошло. А еще вернее, что не произошло, — ответила Горгония, покрывая сползшей шалью с вышитыми розами, фиалками и листьями петрушки свой огромный живот. — Феотим, не сказав никому, купил это девчонку, похожую на… сами понимаете кого, и поменял ей имя, чтобы похоже звучало. А потом подослал в спальню к братцу. Кесарий проснулся и увидел предмет своих ночных сновидений. Конечно, он…

— Ты все время оправдываешь брата! Он согрешил, и теперь уж я-то точно прослежу, чтобы он и постился, и каялся и без всяких уже шуточек! — возмущенно вскричала Нонна. — Рановато по следам отца идти! И то, Григорий только тогда нашу Мирьям привел, когда решил, что я бесплодная! И, кроме того, он был тогда то ли язычником, то ли иудеем — до сих пор не могу понять, во что верят эти ипсистарии! Но он все про Агарь и Исмаила тогда рассказывал и толковал применительно к себе, будто мы во времена Авраамовы живем, а не в новозаветные... Так то отец! А Кесарий, мой сын, от христианки рожденный, в молитвах выношенный! Он из христианской семьи! Для него это грех!

Алита вздрогнула и уронила гребень.

— А когда папаша христианином стал, что же он Салома не освободил? А? — риторически спросила Горгония. — И опять из Писания повод придумал, где апостол иносказательно про Авраама объясняет. Ну, апостол-то объясняет иносказательно, а папаше главное, чтобы уцепиться была возможность за Писание, — сказала резко Горгония, при этом ободряюще гладя Алиту по руке. — Высокую прическу делать не надо, сделай мне сегодня такую, чтобы локоны были по плечам рассыпаны, — другим, ласковым тоном сказала она девочке.

Мирьям, завернувшись в покрывало, сидела у ног Нонны в молчании, переводя взгляд с госпожи на ее старшую дочь.

— Мама, я продолжу, — Горгония села вполоборота к зеркалу. — Конечно, брат согрешил…

— И ты так спокойно говоришь об этом! — всплеснула руками Нонна.

— Мама, ты дашь мне договорить? — Горгония повысила голос, и в нем снова зазвучали знакомые нотки Григория-старшего. Нонна вздохнула и умолкла, покорно положив руки на колени. Верная Мирьям прижалась к госпоже.

— Конечно, Кесарий согрешил, но не такой уж это большой грех… — продолжила дочь Нонны.

— Горгония! — ахнула Нонна.

— Может, Горгония и права, — робко произнесла Мирьям. — Он же хозяйский сын все-таки. И ребеночка мы воспитаем, не выбросим, правда?

— Не выбросите ребеночка? — захохотала Горгония. — У вас уже все решено? Мудрые матроны, может быть, вы слышали когда-нибудь, что от поцелуев дети не рождаются? И не такой большой уж и грех для юноши — девушку поцеловать, причем по ошибке.

— Поцеловать… девушку? — растерянно проговорила Нонна. — Нет, конечно, это грешно… но по сравнению с…

— Ваш Сандрион схватил бедняжку, начал целовать, но, слава святым мученикам, разум его все-таки не настолько был помрачен истомчивым Эротом, и он вовремя понял, что это не та, про которую ему сны снятся, и он убежал, что очень благоразумно, — бесстыдно продолжала Горгония. — Вот этот локон подбери, Алита, он мне мешает.

— Не та? То есть она ему… снится? — Нонна заломила руки.

— Мама, ну конечно, она ему снится. А чего ты хотела?

— Он тебе… сам рассказал? — шепотом проговорила Нонна. — А мне, матери родной, — нет. Скрывает…

— Околдовала она его, околдовала, — прошептала Мирьям. — И Салома моего эта ведьма Дионисия опоила водой заговоренной!

— Нет, мама, мне он не рассказал, но это и так понятно, — продолжила Горгония. — Кроме того, Кесарий, или Сандрион, или Сандрионион, называй его, как хочешь, уже давно бреет бороду. Может быть, ты не заметила, но он уже вполне взрослый молодой человек. И сны у него соответствующие, надо полагать.

— А вот Грига никогда бы… — начала Нонна, но смолкла. — Да, Горги, ты права, конечно. И что же, он убежал… и что?

— И все, — завершила рассказ о похождениях брата Горгония. — А бедная Алита — еще невинное дитя, она напугалась, конечно, от такого напора нашего Ахиллеса, да еще напугана до этого была рабом благоразумным Феотимом. Он ей объяснил, что у христиан поцелуи — страшный грех, и за них могут чуть ли ни к столбу поставить под бичи. Вот и получилось то, что видели.

— Феотим… Зачем это все ему, Феотиму? — пробормотала Нонна.

— О, это хитрость, госпожа, — вздохнула Мирьям. — Большая и гнусная хитрость против нашего бедного Сандриона.

— Да, Мирьям, ты тоже поняла? — спросила Горгония, испытующе глядя на мать. Та беспомощно развела руками.

— Макрина! Опять, опять эта Макрина! — всплеснула руками Нонна.

Алита-Марина вздрогнула.

— Если бы, предположим, брат не смог сдержать себя, то об этом событии поползли бы слухи вроде того: «А вы слышали, Григориев-то сын спортил девицу, Марину? — Кого-кого? Макрину? — Ну да, ее самую, Макрину. — Это ту самую, через которую Платон утоп, жених ее? Вот ведьма! — Да и парень хорош, из Нового Рима прогнали, так он в деревню к отцу вернулся девок портить!» — Горгония мастерски передала интонацию и говорок каппадокийских сплетников. — И отцу бы нашему, епископу, через уста преданного Феотима было бы тщательнейшим образом это передано.

— Господи… — Нонна побледнела. — Это как же… Отец бы Кесарию не простил такое. Сын епископа и будущая диаконисса, сестра знаменитого пресвитера Василия… Боже мой… Святые мученики…

— И Феклу бы ославили, — добавила сумрачно Горгония. — У нее и так жизнь не мед.

— Я не понимаю, как ты, Горги, можешь продолжать дружить с Макриной после того, как твой брат так много пострадал из-за нее! — вдруг резко сказала Нонна.

— Колдунья она, — с отчаянием прошептала Мирьям. — Как и Дионисия… Дионисия эта неспроста у них в церкви молится… Тянет их друг ко другу…

Алита снова выронила гребни и заплакала.

— Вы звали меня, госпожа Нонна? — раздался вкрадчивый голос. Не дожидаясь разрешения, вошел Феотим и остолбенел, видя Алиту-Марину, со слезами на глазах причесывающую дочь хозяйки.

— А, это ты, Феотим! — сказала Горгония. — Давно ли ты евнухом стал?

— К-как? — растерялся Феотим и невольно дернул себя за кудрявую, умащенную маслом черную бороду.

— А если не стал еще евнухом, то отчего нагло на женскую половину вваливаешься? — продолжала Горгония. — У моего мужа в доме такого не позволено, хоть он и не крещен пока, а ты в доме епископа служишь! Как ты смеешь к своей госпоже вот так вваливаться, как к рабыням в спальню? Ну, отвечай?

Феотим растерянно смотрел на дочь епископа Григория. По его спине прошла дрожь — такая, какая иногда била его при неприятном разговоре с хозяином.

— Девчонка эта, право, безрукая — я ей уже оплеух надавала, что она у меня в спальне плохо прибралась. Лентяйка! — замахнулась она на Алиту. — Я ее к себе заберу, отец мне обещал рабыню подарить, чтобы мне книжки вслух читала. Это-то у нее хорошо получается.

— Ты… ты что же, в какую спальню-то пошла? — шикнул Феотим на Алиту-Марину.

— На какую вы мне показали, господин, — неожиданно бойко ответила Алита. — Вот в эту самую, госпожа-то, поди, на сносях, ей особо чистота требуется, чтобы, значит, ни пылинки не было нигде.

— Поди прочь, Феотим, — произнесла Нонна.

— Госпожа Нонна… — начал Феотим. — Я хотел сделать вам приятную неожиданность, купил эту девочку-рабыню, она мила, и образованна, и прически вот тоже… умеет…

— Выйди вон, Феотим! — возвысила голос Нонна. — Или мне на коленях тебя умолять, как я тебя уже один раз умоляла?

Феотим побледнел и выскочил из покоев маленькой диакониссы.

— Мирьям, принеси мне прибор для письма, — произнесла Нонна. — И пусть Салом отвезет письмо моему брату в Иконию, заодно и от Дионисии отвлечется… Напишу Амфилохию, пусть крутится как хочет, но чтобы снова пристроил Кесария в Новый Рим. Здесь ему не место. Погубит его Феотим.

***

— Григорий, ты приехал! А папаша где? Потерял?

— Привет, Кесарий. Отец пока остался у Василия… Рад тебя видеть, Каллист, в добром здравии… Вы играете с моим братом в мяч практически нагишом, а между тем у нас христианский дом, и это может смутить и нашу мать, и сестру, и рабынь… А я вот снова неважно себя чувствую, отец даже меня отпустил… Кесарий, все эти переживания ухудшают мое здоровье и доводят до состояния, близкого к припадку, — Грига говорил тихо и с мягкой укоризной в голосе. — Наш отец и дядя Амфилохий страшно поссорились, — добавил он.

— Из-за чего? — спросил быстро Кесарий, поправляя сублигакулум на бедрах и перекидывая в ладонях войлочный мяч.

— Из-за тебя, брат мой! Почему ты не сказал мне, что собрался стать епископом Иконийским? Не знаю, стоит ли, имея шрамы на теле, идти к престолу…

— Что-что? — нахмурился Кесарий. — При чем тут шрамы?

— Я объяснил бы тебе, насколько это сейчас неразумно — тебе становиться епископом. И потом, принимать это служение раньше старшего брата — неправильно и противно человеческому и божественному закону! Ты знаешь сам, что я не хотел пресвитерства, но раз уж наш отец возложил на меня этот тяжкий труд, это бремя, то надо соблюдать благообразие и чин! Я должен стать епископом раньше тебя, Кесарий!

— Да ради Бога, Грига, в Сасимах сколько лет уж кафедра свободна! Иди!

— Нет, почему же ты поедешь в Иконию, а я — в захудалые Сасимы?

— Ну, тогда в Новый Рим поезжай, кто тебе мешает?

— Ты снова смеешься надо мной? Если я буду епископом, то только в Назианзе.

— Так чем закончился спор между папашей и дядей? — притворно безразлично спросил Кесарий.

— Наотрез отказался тебя отпускать, чтобы не пустить на кафедру в Иконию эллинского волка в овечьей шкуре, хотя Амфилохий сказал, что он проверял и у тебя нет шкуры… То есть ты не в шкуре… то есть… Да ну тебя, Кесарий! Все равно не вышло по-твоему, не поедешь ты в Иконию! — торжествующее воскликнул Грига.

— Не поеду? — радостно переспросил Кесарий, словно избавившись от тяжелого гнета. — Слышишь, Каллист, мы не едем в эту треклятую Иконию!

— Клянусь Гераклом, не едем! — закричал Каллист и запустил мяч, который держал в руках, на крышу кухни, разгоняя перепуганных ворон и галок, с громкими криками поднявшихся вверх.

— Вы с ума сошли, — сказал Григорий, согнувшись пополам от боли в желудке.

— Пойдем, приляжешь, я тебе отвар желудочный сделаю, будем катар желудка лечить, — сказал Кесарий. — Каллист, а ты сходи пока в баню, думаю, там уже рабы приготовили все, как я велел, и стол накрыли, пообедай, а я попозже приду.

Кесарий взял под локоть несчастного, еле стоящего на ногах Григу, которого к тому же еще и укачало в повозке, и повел в спальню, как заболевшего ребенка.

***

— А что еще новенького? — спросил он, когда его брат уже лежал с катаплазмой из фиников на животе и прихлебывал желудочный отвар.

— Амфилохий собственноручно выдрал розгами нашего бедного Фофу, тот так ужасно кричал и просил пощады. Но жестокий Рира и даже Василий, обычно столь снисходительный, не дал мне вступиться за двоюродного брата, — проронил Грига.

— О, выдрал? Очень хорошо, — заметил Кесарий. — За что же?

— Василий стал спрашивать у мальчиков домашние задания наизусть, а Фофа, очевидно, растерялся, Евагрион же, как свойственно сыновьям простолюдинов, отвечал бойко. И Василий предположил, что все письменные домашние задания делал не Фофа, а сын хорепископа… — Григорий прерывисто вздохнул и продолжил: — Затем началось быстрое расследование, сличение писем, почерка, суд, приговор, казнь. Один Евагрион, хоть он сын земледельца и человека грубого, плакал во время жестокой расправы над Фофой и потом утешал сына своего благодетеля, утащив засахаренные фрукты к нему в комнату. Я заметил это, но не выдал его столь благородный поступок. Ибо что прекраснее того, чтобы утешать невинно гонимых? Я и сам такое познал, нося в детстве тебе засахаренный миндаль, когда после наказания за детские провинности наш суровый отец запрещал тебе выходить из своей спальни на обед.

Кесарий уже вовсю хохотал. Григорий обиженно продолжал:

— Тебе доставляет радость смеяться над чужим горем, Кесарий, как и Рире! Рира, жестокий человек, со смехом повторял: «Да ну что ты, ерунда какая, розги же — это не больно, Фофа!» И еще что-то декламировал из какого-то латинского сочинения… Как он мог так издеваться над отроком! Я не мог этого вынести, ведь Фофа не чужой нам, он наш брат… Я ушел прочь от них и гулял по саду, пытаясь отвлечься от страданий души составлением речи о братолюбии…

— Салом тоже не чужой нам, он наш брат, — быстро посерьезнев, сухо ответил Кесарий. — Ты же, Грига, пальцем о палец не ударил, чтобы спасти его от бичей. А это тебе не розги дяди Амфилохия, которые, кроме укрепления тела и оздоровления духа, ничего иного Фофе не принесут. Это уже пытка, практически казнь. Салом же под бичами умереть мог! А ты где был?

— Я болел, я не знал, что происходит… — заговорил, побледнев, Грига. — У меня была лихорадка трехдневная, и горло болело. Я не знал… Это ужасно, что сделали с Саломом, если бы я знал, я бы вступился…

— Ты что, без сознания лежал? Как ты мог не знать, что происходит в имении? Это же публичное наказание было! — повысил голос Кесарий.

— Я думал, это каких-то других провинившихся рабов… Я спросил Феотима, он так и сказал… — бормотал Грига.

— Нашел кого слушать, Феотима!

— Я не мог с постели встать. Поэтому мне пришлось довольствоваться ответом Феотима, — пошел Григорий в наступление, повышая голос. — И почему ты называешь Салома нашим братом? Он мне вовсе не брат, он только твой молочный брат, не надо путать, он все равно не роднее нам, чем несчастный Фофа. А я не имею молочных братьев, я питался только грудью матери своей. Это у тебя кормилица была. Поэтому у меня особая привязанность к нашей святой матери. Я плод ее молитв, и вся моя жизнь прошла от чрева ее и у груди в молитвах, словно у второго Самуила… Если бы ты попал в тот страшный шторм, в какой попал тогда я, ты бы тоже крестился! Я и увидел нашу мать на корме, ведущую в чудном видении корабль в гавань.

— Все это хорошо, все это я знаю, теперь лежи спокойно и отдыхай. Вот тебе отвар из фиников. Теперь, отвлекаясь от кораблекрушения, что с Евагрионом? Василий его взял к себе?

— Да, взял. Мы даже поспорили по этому поводу, потому что я хотел, чтобы Фофе, моему брату, было оказано предпочтение. Но он сказал, что Фофе еще рано думать об этом и надо сначала доказать свои способности и благие намерения.

— Правильно Василий сказал, я с ним полностью согласен.

— Ты? С Василием? Удивительно.

— Ну, порой у нас мысли сходятся.

— А где Максим? Я так спешил повидать его! — с воодушевлением произнес Григорий.

— Максим уже уехал, так поспешно, будто за ним Урания со всеми своими щенками погналась. В Антиохию поспешил. Странно, ведь там императорский двор. К Юлиану, что ли, твой мученик спешит?

— Но ты же сам был при дворе, многие видели тебя в Кесарии Каппадокийской, когда Юлиан переезжал в Антиохию. Как ты можешь упрекать Максима? — сказал Грига.

— Многие? А ты лично сам видел? Или только Феотим слухи распускал? — нахмурился Кесарий.

— Конечно, я не видел, но многие говорили, не только Феотим.

— А ты мог предположить, что я был в Кесарии и не дал тебе никаких вестей? Хорошо же ты думаешь о своем родном брате! Или я тоже тебе не брат, как ты о Саломе выразился? А ты не мог мозгами пораскинуть и догадаться, что это Митродор, а не я? И мог бы спросить у дяди Амфилохия, он-то сам с Митродором разговаривал, чуть нас не перепутал.

— Значит, это был не ты, Кесарий! Значит, ты не отступил от Христа! — радостно воскликнул Григорий.

— Грига… Эх, Грига! — вздохнул Кесарий и махнул рукой. — Вот тебе успокоительный отвар с мелиссой. — Нет, конечно, я не отступил от Христа. Надеюсь, отец тоже уже так считает благодаря твоему афинскому красноречию?

— Не совсем… — замялся Грига, — но Василий и Амфилохий надавили на него… Надо еще сказать, что Эммелия очень хитроумна… Так что отец готов тебя простить, чтобы не сделал нашей семье ущерба Сатана, ибо нам небезызвестны его умыслы, как сам папаша сказал. Он сегодня вечером приедет.

— Вот и хорошо.

— Но как же мой Максим…

— Он оставил тебе письмо, вот. С цветочками, на полях нарисованными.

— Не издевайся. Нет здесь никаких цветочков… Только цветистые словеса, достойные философа… Я так мечтал поговорить с ним — о философии, о тайнах мученичества, к которым он был уже так близок. Ведь он принял бичи за свою веру, о брат мой Кесарий, а не как Салом, которому я, конечно, очень сочувствую, но в страданиях должна быть степень и мера: одно дело пострадать от хозяина жестокого и нечеловеколюбивого несправедливо, но за рабские дела, а другое — пострадать от градоначальника за проповедь христианства юношам…

— Да-да, один из юношей был сыном градоначальника Александрии, и его отцу очень не понравилась Максимова проповедь, — кивнул с сарказмом Кесарий. — Объяснить тебе почему?

— Ты любишь возводить на людей напраслину! А ведь даже язычник Теон, глава Александрийской библиотеки, весьма приблизил Максима к себе, но это не спасло моего друга от гнева градоначальника, когда он решил обратить его сына на истинный путь Христов.

— Это был, видимо, какой-то особый истинный путь и вовсе не Христов. А Теоновы пристрастия я знаю, — хмыкнул Кесарий.

— Тогда я обращу твои слова против тебя же — ты ведь тоже был знаком с Теоном? — хитро усмехнулся Грига.

— Был, потому и предупреждаю тебя против Максима, — ответил Кесарий, сгоряча не заметив ловушки брата.

— Ну вот! Твоими же словами ты и уловился! — торжествующе сказал Григорий.

— Ты хочешь сказать, что я… — с угрозой начал младший брат Григория.

— Это просто упражнение в логике! Если ты обвиняешь Максима на основании того, что он был вхож к Теону, то как снимешь подобное обвинение с себя? — довольно сказал философ и ритор.

Кесарий вплотную склонился над Григорием — нос к носу, лицо к его лицу — так, что тот зажмурился от страха.

— Я не обвинял тебя, Сандрион! Это просто риторика и логика! — взмолился наконец Грига, не выдерживая напряженного ожидания.

— Твое счастье, что ты хилым уродился, а то сейчас бы просто атлетика и просто кулачный бой случились, — сказал Кесарий.

Он отпустил несчастного Григория и раздосадованно проговорил:

— Ну неужели ты не видишь, с кем ты связался?

— Я хочу побыть один, — срывающимся голосом проговорил Григорий. — Тебе и дела нет до моих бед, а мне надо собрать и отправить кесарский налог… Любомудрствовать о Боге можно не всякому, Кесарий! Да! Не всякому! Это приобретается не дешево и не пресмыкающимся по земле! А я должен корпеть над этими книгами!

— Побудь, побудь один… Но помни: «Философствовать необходимо, но понемногу; вообще же это занятие успеха не имеет», как говорил Цицерон¹⁰⁷.

— Опять ты со своей латынью! – разозлился Грига.

— Любомудрствуй, сколько хочешь! А если будешь уважительно со мной разговаривать, то я помогу тебе налог собрать. Я уже просмотрел часть твоих так называемых хозяйственных книг — их лучше бы назвать бесхозяйственными, — проворчал Кесарий.

***

— Феклион, тебе надо было семью завести и жить по-человечески, и такой красивый парень у тебя был, Сандрион, сын Григория. Почему на меня он даже не смотрел, что он в тебе нашел? Ведь ты старшая, ты уже совсем старая, а я-то как раз ему ровня была…

— Опомнись, Каллиопа, сестрица, ты замужем, у тебя дети!

— Да я-то замужем, а вот ты-то нет. Твой Кесарий уже, поди, скольких перелюбил, а ты в девственницах-диакониссах осталась. Рано еще тебе в диакониссы. Да у тебя еще и нет настоящего обета, просто носишь покрывало и все. Вот бежала бы ты с ним, когда он предлагал.

— Он сбежал из Нового Рима, когда ему предлагали жениться на знатной патрицианке.

— Ну вот, а ты почему отказалась с ним бежать? Испугалась? Ну и дура. Мы бы вас спрятали у нас, в Армении, и жили бы вы припеваючи, на озеро Ван целоваться ходили. Здесь всем место найдется. Я всегда только добра тебе желала.

— Спасибо. Не будем говорить о Кесарии. Это все равно уже давно в прошлом.

— Да, он уже не бросит Новый Рим ради тебя, а тебя туда уже нельзя везти. Ну, не грусти! Он при новом императоре прекрасно себя чувствует, так что, может, и к лучшему он с язычниками общается. Не ровня он тебе, с самого начала было видно. У нас бабушка почти мученицей была, а у него отец — почти иудей.

— Каллиопа, я не хочу говорить об этом. Завтра у нашего племянника Месропа день рождения, я ему подарок привезла.

— Покажи-ка… Надо же, какой медальончик! Золотой! А что это за странная буква? Под стать армянскому языку! Макрина! Ты армянам азбуку решила на досуге придумать?

— Здесь альфа и омега вместе, переплетены, видишь? Это имя Христово, Он — Альфа и Омега. Очень искусная работа. Пусть Месроп растет умным мальчиком.

— Вардан считает, что у него сын невероятно одаренный. Я не считаю, что об этом можно судить, когда ребенку всего лишь год исполняется. Ты тоже, Макрина, думала, что Петрион умница, а он ни единого стиха из «Илиады» на память прочесть не может!

— Каллиопа, у Петриона плохая память! И вспомни, что мальчик растет без отца!

— Василию следовало бы заниматься его воспитанием… Или Навкратию, на худой конец. Ты испортишь ребенка, Макрина!

***

Нонна помнила, как она хватала младшего сына за плащ, за хитон с золотой каймой, луна была полной, и ее желтый странный свет обливал лицо Кесария, и оно казалось безумным. Он, не слушая слов Нонны, не обращал внимания на ее слезы и седлал белого коня.

— Умоляю тебя, умоляю, не делай этого, Сандрион! Отец тебя проклянет, изгонит… Или отдаст под суд… как тогда! А Василий ритор уже в могиле, помочь тебе никто не сможет!

— Ты и по ночам за мной следишь, мама? Вы все следите за каждым моим шагом…

— Ты убьешь Феклу! Послушай меня… Из-за любви к ней не делай этого!

— Теперь ты пожалела Феклу, мама? Как необычно! Знаешь, я очень от многого отказался из-за любви к ней и совершил много ошибок! Теперь я сам буду решать!

Но она продолжала плакать и умолять его, и тогда Кесарий сделал то, чего никогда не делал ни до, ни после, — твердо взял мать за плечи и вывел из конюшни.

— Ахи, ты что здесь делаешь? — раздался удивленный голос Салома.

— Проехаться хочу. Отойди в сторону, Салом! — с угрозой проговорил Кесарий.

— Салом, милый, родной Саломушка, останови его! Как хочешь, так и останови! — взмолилась Нонна, кидаясь к рабу-конюшему. — Он погубит себя!

Она запнулась.

Салом все понял и, настежь распахнув двери, вихрем ворвался в конюшню.

— Ахи! — закричал он. — Ат у дайвана?¹⁰⁸ Ну-ка пойдем отсюда! Прекрати эти глупости! Ант якель мефтараху!¹⁰⁹

— Ин, ахи!¹¹⁰ — коротко и зло ответил Кесарий, занося ногу через седло, и добавил по-гречески: — Отойди с дороги, Салом!

— Ла тэ-бад л-хай! Ла вале лах! Ш-ли! Ат у дайвана!¹¹¹ — крикнул Салом и с размаху ударил брата в ухо так, что Кесарий от неожиданности упал на землю, но тут же вскочил. Нонна, в страхе шепча молитвы и закрывая рот одной рукой, другой часто и мелко крестила издали обоих молодых людей.

Кесарий поднялся и, нагнув голову, бросился на Салома, но не рассчитал силу своего соперника — тот снова отшвырнул его, и сын епископа Григория отлетел в угол, задев один из столбов, подпиравших крышу. Салом сделал несколько шагов в его сторону и спросил по-гречески:

— Будешь мать слушаться? Или еще наподдать?

Кесарий промолчал, вставая и вытирая ладонью кровь из разбитого носа.

Медленно, словно в полусне, он двинулся на Салома, как бык идет на другого быка. Но Салом стоял, выжидая, и, прежде чем хозяйский сын успел замахнуться, тот снова оказался на полу, хватая воздух ртом.

— Что здесь происходит? — раздался голос Феотима. — Салом, в конюшню ночью не велено ходить. Розог захотелось?

— Феотим, ступай отсюда. Это я вечером на белой кобыле решил покататься, велел Салому мне двери открыть, — раздался голос Кесария, сидящего на полу среди соломы.

— А что это вы тут делаете, молодой хозяин? — Феотим внимательно смотрел то на Кесария, то на Салома.

— Я с лошади упал, — ответил тот.

— Как так — с лошади упал?

— Так и упал, как падают. Решил сам седлать, без Салома, да ремень порвался, вот я и упал.

— Да не помочь ли вам чем, молодой хозяин?

— Иди вон, Феотим, — резко сказал Кесарий.

И когда то и дело оборачивающийся Феотим скрылся за постройками, Кесарий сказал Салому:

— Дай мне руку, подняться помоги.

А потом оперся на плечо Салома, и они в обнимку прошли мимо плачущей и крестящейся Нонны.

Салом довел Кесария до его спальни, и тот со стоном опустился на пол, на медвежью шкуру.

— Ш-вак ли, ахи! Эна авдах на вла вале ва ли эвдет л-хай…¹¹² — сказал тихо Салом, укрывая брата плащом. — Можешь велеть меня наказать, — добавил он.

— Ат у дайвана? — скрипнув зубами, проговорил Кесарий. — Прекрати ерунду говорить и дай-ка мне лучше воды и губку, я умоюсь, ты мне нос разбил.

— И не только нос, — заметил Салом. — Что у тебя за характер — прямо как у батюшки… то есть у мара Григория. Собой не владеешь, а потом раскаиваешься. Я тебе сейчас припарку сделаю. Из травы руты.

— Да, уж сделай милость… А ты меня намного сильнее, Салом, — задумчиво проговорил Кесарий. — И это хорошо. Кто бы нашего батюшку в тяжелую минуту вот так останавливал? Чтобы спасти его от мук раскаяния?

— Ты над книгами все, брат, а я с коняшками, конечно, я немного посильнее, — ответил Салом. — Зачем ты Феклу красть решил? У нее сердце больное, она умрет, если дитя понесет, а ты что будешь делать?

— Я тоже умру, — помолчав, твердо сказал Кесарий. — Я не переживу ее смерти.

— Ты будешь причиной ее смерти, понимаешь? Если ты ее любишь, то дай ей жить.

— Ты мне, кажется, и ребро сломал… Ничего себе… — пробормотал Кесарий. — Сможешь тугую повязку наложить, как на коняшку, а то дышать как-то больновато?

— Смогу, — улыбнулся Салом. — И руты заварю.

— Тебя мама попросила меня остановить? — отдышавшись, снова спросил Кесарий.

— Да, — кивнул Салом.

— Понятно… — ответил Кесарий и опять помолчал. Потом попросил: — Подай мне это письмо, что утром пришло. Я еще не читал.

— Охота тебе глаза портить, завтра утром и почитаешь, — заметил Салом.

— Все равно никакого сна сейчас… У тебя нет, случайно, настойки мака опийного, а, Саломушка?

— Нечего к нему привыкать, — ответил сириец. — И так все пройдет.

Кесарий, скрипя зубами, сел на постель и распечатал письмо. Луна светила ярко, и он смог прочитать первые строчки:

«Кесарию, моему племяннику, от Амфилохия, епископа Иконии, радоваться о Христе! С большой радостью сообщаю тебе, мой Кесарий, что я договорился о твоем возвращении ко двору императора Констанция в Новый Рим. Но снова и снова не устану я тебе напоминать, что ты очень подвел меня своим неразумным ребяческим поступком, внезапно покинув свою должность и город. Если тебе не нравилась невеста, то мог бы прямо сказать императору или, например, поделиться со мной. Император, к твоему счастью, списал это на твою природную горячность характера и на стремление к воздержанию, к которому и сам весьма склонен. Итак, теперь прочти внимательно, как тебе следует вести себя, когда ты вернешься…»

— Синяки пройдут, и сразу — в Новый Рим, — пробормотал Кесарий, падая на ложе.

Салом заботливо укрыл его одеялом, а сам лег у ног брата и хозяина на медвежьей шкуре.

10. О братьях и жале в плоть

Кесарий подошел к входу в маленькую часовню Сорока мучеников и некоторое время стоял неподвижно. Потом он медленно, произнося что-то одними губами, изобразил на себе крест. Нередко здесь совершалось празднество в честь Сорока мучеников — с пением, свечами и возвышенными, вдохновенными речами старшего сына Нонны.

Но теперь он сам, несчастный Григорий-младший, содрогался на холодном каменном полу в беззвучных рыданиях.

— О великий Христе мой! Забери меня из этого ада! Прерви мою жизнь! На что мне она, полная неизбывного страдания? Ни часа радости, ни дня без скорби! — хрипло шептал Григорий, прижимаясь горящим, как в лихорадке, лбом к гладкому известняку.

— Грига, родной мой Грига! — произнес Кесарий, склоняясь над ним. — Что с тобой стряслось?

— О Кесарий! — Григорий с трудом приподнялся и снова упал — уже на руки брата. — Тебе не понять меня… Ты другого склада… Тебе всегда все давалось легко, ты сумел вырваться из-под отцовского гнета и теперь в Новом Риме ведешь счастливую независимую жизнь… А я… я последний из рабов нашего отца, хоть и старший сын по праву рождения.

Кесарий печально улыбнулся и вздохнул, прижимая брата к своей груди.

— С какой радостью я забрал бы тебя в Новый Рим с собою, Грига! — сказал он.

— Правда? — оживился Григорий. — Я готов! Бежим! Я оставлю все! О, каким глупцом я был, что не соглашался, когда ты звал меня раньше!

Кесарий несколько мгновений колебался, говорить брату или нет о том, что он больше не архиатр Нового Рима, а опальный сосланный государственный преступник. Наконец он ласково обратился к Григе — так, как он обратился бы к плачущей Аппиане:

— Я думаю, это возможно. Но теперь тебе надо принять горячую ванну и выпить успокоительного отвара.

— Это не поможет, Кесарий! — прерывающимся голосом произнес Грига. — Ничто не поможет мне собрать кесарский налог в срок!

— Так ты из-за кесарского налога так расстроился? — немного раздраженно переспросил Кесарий.

— «Расстроился!» — передразнил его интонацию Григорий, решительно высвобождаясь из объятий брата. — Да это жало в плоть, это ангел сатанинский! Это чума, хуже той, что в Афинах при Перикле была! И хуже поветрия, что императора-философа Марка Аврелия убило!¹¹³ — задыхаясь от возмущения, прохрипел он. — У меня нет ни капли свободного времени ни для созерцания, ни для чтения, ни даже для сна. Днем я служу суровому господину — нашему с тобой отцу-епископу, а вечером сижу над этими проклятыми хозяйственными книгами… Ради этого ли я оставил Афины и возлюбленную мою…

— Возлюбленную? — тихо переспросил Кесарий, решив, что брат проговорился о трагической истории своей любви. В голосе бывшего архиатра прозвучало несказанное сочувствие.

— …филологию! — продолжал Григорий, не обращая внимания на вопрос брата. — Возлюбленную филологию мою!

— А-а, — облегченно протянул младший брат.

— Мое лучшее богатство — Христос, который непрестанно возносит ум мой горе, а не поля, засеянные пшеницей, не прекрасные рощи, не стада волов или тучных овец, не рабы… Ради этого ли бросил я свое пустынное уединение? — продолжал Григорий, простирая руки к невидимым слушателям.

— Нет, милый мой брат, — отозвался единственный его слушатель и друг, похлопав ритора и филолога по плечу, — не для этого. Сейчас я кликну рабов, они приготовят тебе ванну и разотрут тебя, а отвар мною уже с утра приготовлен, тоже тебя ждет.

— Отец не позволяет принимать ванны во время поста, — вздохнул Григорий. — А у нас пока еще пост. Из-за тебя и Каллиста, между прочим, — добавил он сварливо.

— Эй, рабы! — громко позвал Кесарий, выйдя из часовни. К нему поспешно подбежали двое человек в коротких хитонах.

— Приготовьте теплую ванну для господина Григория, — сурово велел он.

Рабы почтительно поклонились, но по их лицам пробежала тень страха.

— В той бане, что далеко от покоев епископа Григория, — добавил младший сын епископа, слегка улыбаясь.

— Понятно, молодой хозяин! — благоговейно ответил старший из рабов. — Все, как раньше делали, помню, так и поступим. Знамо дело! Хорошо-то как, что вы наконец приехали. Феотим совсем проворовался.

— Феотим? Управляющий? — сурово спросил Кесарий. — Его еще не отстранили от управления имением? Я же велел тебе, Григорий!

Несчастный затряс головой, и слезы снова полились из его глаз.

— И отец, и ты — все вы кричите на меня! — срывающимся голосом проговорил он. — Хорошо вам, свободным людям! А я хоть и свободный, но всем раб!

— Вот так он, сердешный, уж давно заговаривается, — доверительно шепнул Кесарию на ухо старший раб.

— Ясно. Приготовьте поскорее теплую ванну, — повторил бывший архиатр.

К тому времени, как рабы доложили, что баня истоплена и ванна готова, Григорий наконец выплакался на груди брата и даже вымученно улыбнулся, узнав об истории с письмом Фессала:

— Да, у нас тут такая свистопляска после этого письмеца началась… Но что ты отцу собираешься рассказывать? Неужели правду? Он никогда не поверит.

— Посмотрим… — уклончиво ответил Кесарий. — Пойди прими ванну, а я пока побуду здесь, в часовне, хочу помолиться святым Сорока мученикам.

— Да, Сорок мучеников, — снова улыбнулся Григорий, уже не так страдальчески. — Я помню — они ко мне во сне приходили, когда я в отрочестве во время праздника в саду уснул. Грозили, что накажут.

— И я к тебе одновременно с ними приходил, обыскавшись по всему саду, — заметил Кесарий. — Я боялся, что отец с тебя голову снимет, — так он бушевал, что тебя не обнаружил в часовне. Насилу тебя я нашел тогда, на пригорочке под солнышком задремавшего, и добудиться не мог, в ухо тебе кричал про кары отчие.

— Нет, это ты меня с Рирой путаешь! А мне точно мученики являлись, — ответил Григорий. — Ты не можешь судить об этом, у тебя никогда не было видений! И поэтому ты всегда меня высмеиваешь, Кесарий, а сам ничего не понимаешь.

— Никогда я не высмеивал твоих экстазов! — серьезно отвечал Кесарий. — Но иди же, прими ванну! Я помолюсь и приду к тебе, а потом мы вместе придумаем, как справиться с этим кесарским жалом в плоть. Кстати, скоро тебе принесут лекарство из кидонийских¹¹⁴ яблок, которое я сегодня тебе приготовил.

— Из каких яблок? — недоверчиво спросил Грига.

— Из конских! — разозлившись, воскликнул Кесарий. — Право, ты такого и заслуживаешь, распустив рабов с Феотимом во главе.

— Ты уже так воспринял столичный образ жизни, что уже и айву по-нашему назвать гнушаешься, — с укором проговорил Грига.

— Я тебе сколько раз писал из Нового Рима, что тебе необходимо ежедневно пить это лекарство из айвы, и называл ее айвой! — продолжал Кесарий, все повышая и повышая голос. — Но айва тебе непонятна, ты в Афинах аттической мудрости набрался! Поэтому я называю ее благородным столичным названием, чтобы до тебя дошло наконец!

— Хорошо, хорошо, отец… то есть Кесарий… — залепетал испуганно Грига. — Я все выпью: и кидонские яблоки, и айву… Иди, иди в часовню, помолись!

— И отвар из мелиссы с сирийским нардом тоже выпей, — несколько успокоившись, добавил Кесарий.

***

Высокий черноволосый мальчик в простой тунике чистил скребком белую лошадь.

— Салом? — подбежал к нему похожий на него мальчишка в дорогом, хотя порванном и запачканном хитоне. Он был младше, немного ниже ростом, и глаза у него были не карие, а синие.

Старший нехотя обернулся, и младший заметил, что тот плачет.

— Больно? — сочувственно произнес младший.

— Ничего… Тебя-то хоть не поймали?

— Я сам к ним вышел, когда понял, что они тебя поймали, — гордо сказал младший и хлюпнул носом. На его лице тоже были грязные разводы от слез.

— Ну зачем ты так, молодой хозяин? — покачал головой Салом. — Я же велел тебе: я выйду, они на меня отвлекутся, а ты беги. Я тебя не выдам никогда.

— Не называй меня больше «хозяин», — быстро сказал младший. — Я навсегда для тебя Сандрион.

— Эх, Сандрион, — сочувственно произнес старший. — Тоже попало?

— А то, — ответил Сандрион. — Или я буду отсиживаться, когда тебя наказывают?

Салом растерянно посмотрел на него:

— Я же раб…

— Я вот что узнал, Салом, — задыхаясь от волнения, проговорил младший. — Ты на самом деле — мой старший брат. Ты не можешь быть мне рабом. Ты мой брат. Ахи.

Салом побледнел.

— Кто… кто тебе сказал? — в его голосе был ужас.

— Феотим.

— Как? — онемел Салом.

— Ну, он не мне сказал… С конюшим говорил, дескать, обоих сыновей хозяина сегодня высек… И смеялся… Гадко он смеется… — поморщился синеглазый Сандрион и добавил скороговоркой: — Да я уже давно понял, что ты мой брат, просто сказать тебе боялся… ахи…

Он обнял старшего мальчика за шею.

— А ты… ты знал, Салом, что я твой брат?

Салом, кусая губы, ответил не сразу:

— Знал… знал, ахи… Я и люблю тебя, как брата любят… Ты хороший друг, анта рахма тава. Только… запрещено про это говорить, мар Григорий запретил и матушке, и госпоже Нонне, и Горгонии говорить. Не выдавай нас. Мар Григорий матушку наказать может.

— Конечно, я не выдам… Но послушай, Салом, я… я клянусь тебе: я вырасту и отпущу тебя на свободу! Слышишь, Салом?

Маленький сириец улыбнулся в ответ.

— И в училище тебя с нами возьмут, вот увидишь, — добавил Сандрион.

— Что ты, — вздохнул Салом. — Это же не учитель Картерий, который мне слушать на занятиях разрешал… И не господин Амфилохий, который тоже добр ко мне был, когда мар Григорий меня к вам с Григой в услужение послал, пока вы у него учились…

— Я придумаю что-нибудь, — уверенно заявил синеглазый мальчик.

— Я тебе верю, — ответил Салом. — И не переживай. Помнишь, мы про воспитание спартанских мальчиков читали? Они совсем розог не боялись.

— Да, — бодрясь, ответил Сандрион.

— И еще раб был такой, философ Эпиктет. Он вообще ничего не боялся, даже когда хозяин велел его пытать и ногу ломать, — продолжил Салом, вытирая слезы брату и себе.

— Видишь, у лошади во рту пузырьки? — по-взрослому сказал Салом, наклоняя голову белой лошади и заворачивая ее губу. — Это лошадиная оспа, конюший велел ей десны отваром зверобоя с медом протирать.

— Дай я тебе помогу! — воскликнул Сандрион. — Можно?

***

— Госпожа Нонна! — раздался детский голос.

— Святые мученики, Салом!

Нонна вскочила, уронив пряжу, которую она разматывала вместе с дочерью.

— Мама, он Сандриона тащит на плечах! — закричала Горгония. — Что-то случилось с Сандрионом!

Черноволосый мальчик-сириец вошел в комнату и осторожно положил тело брата на медвежью шкуру к ногам окаменевшей Нонны.

— Сандрион… заболел… лихорадка… не смог идти… — пробормотал он, теряя сознание и падая рядом.

Нонна, опустившись рядом на колени, прижала к груди головы обоих сыновей Григория-старшего.

— Святые мученики… Да вы как в огне горите… заболели… И весь день неизвестно где проболтались… — говорила она, пока позванные Горгонией рабыни готовили воду для ванны и полотенца. — И отец вас еще наказать велел, ах, Христос Спаситель, что за жестокость… Вот все вместе и сложилось… Сейчас, сейчас, родные мои…

Прибежала вызванная срочно Мирьям и, глотая слезы, молча помогала хозяйке мыть мальчиков в теплой воде с отваром трав.

— Это лошадиная оспа, — вдруг сказала она. — Госпожа, видишь, как Салома обсыпало…

— Значит, и у Кесария тоже, — облегченно вздохнула Нонна. — Это ничего, переболеют в детстве, этим все должны переболеть.

— А у меня была лошадиная оспа? — с интересом спросила Горгония, поливая на Сандриона воду из кувшина. — Вдруг я настоящей оспой заболею и некрасивой останусь, тогда мой жених Аппиан от меня откажется и придется идти в диакониссы…

— Уйди, девчонка! — крикнул младший сын Григория, неожиданно придя в себя. — Мама, пусть Горги не смотрит на меня, когда я голый!

— Она не смотрит, дитя мое, успокойся, — сказала Нонна, обливая теплой водой бредящего по-сирийски Салома. — Горги, никто от тебя не откажется, что ты придумываешь!

— Скорей бы выйти замуж и уехать отсюда, — мечтательно вздохнула девочка. — Мальчикам хорошо, их учиться скоро отправят, весь мир объездят, а я — сиди да на кур с лошадьми смотри…

— Ты же занимаешься с учителем Картерием, Горгония, — с упреком проговорила Нонна. — Отец и так все время идет у тебя на поводу. Других девочек так много не обучают…

— Папа говорит, что я вся в него. Другие девочки — обыкновенные дуры, а я умная, — сказала Горгония. — Вот Каллиопа, к примеру. Круглая дура. А Феклу Василий ритор сам обучает. Она тоже умная.

Нонна вздохнула и ничего не ответила дочери.

Скоро братья, вытертые цветными полотенцами и напоенные отварами, с примочками на лбах лежали на общей широкой постели под огромным одеялом из лидийской шерсти.

— Госпожа Нонна, я заберу Саломушку к себе в хижину? — умоляюще попросила Мирьям.

— Нет, Мирьям, пусть рядышком лежат… Посмотри, Сандрион Салома за руку схватил и не выпускает… Вместе они быстрее поправятся. А ты со мной останешься, рядом с ними будешь. Я уже и врача позвала, который на днях Григу смотрел, Алексея из Кесарии Каппадокийской.

— Братик мой… — проговорил Кесарий, сжимая запястье Салома. — Я тебя отпущу на свободу… отпущу… ахи…

— Госпожа, я клянусь, я ничего не говорила Сандриону! — Мирьям прижала к груди руки.

— Мирьям, послушай меня, — медленно, словно слова давались ей с