В. Э. Молодяков

Россия и Италия: «исключительно внимательный прием» (1920–1935)

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 94:327(470+571+450)"1920/1935"

ББК 63.3(2Рос+4Ита)6-6

М75

Автор:

Молодяков В. Э., кандидат исторических наук, доктор политических наук, профессор Университета Такусёку (Токио), автор более 40 книг.

В жизни России, прежде всего духовной и культурной, Италия сыграла огромную и по достоинству оцененную роль. Немногим странам посвящено столько вдохновенных стихов русских поэтов – от Пушкина через Блока до наших современников – как «краю, где небо блещет неизъяснимой синевой». На протяжении веков политика почти не вмешивалась в двусторонние отношения: общей границы нет, общих интересов и тем более оснований для конфликтов тоже, даже с приходом единой Италии в европейскую Большую Политику в 1870-е годы. После Первой мировой войны, когда Италия оказалась в тяжелом экономическом положении и вступила в полосу социальной и политической нестабильности, начался ее трудный диалог с Советской Россией, который вскоре перерос в партнерство и даже дружбу, насколько она возможна между государствами с различными социальными системами и политически непримиримыми режимами.

Изображения на обложке: Максим Горький, 1926 г. (wikipedia.org), Бенито Муссолини, В. Арагоццини, ок. 1928 г., а также с ресурса Shutterstock.com

В оформлении макета использованы иллюстрации из собрания автора и с ресурса wikipedia.org

УДК 94:327(470+571+450)"1920/1935"

ББК 63.3(2Рос+4Ита)6-6

© Молодяков В. Э., 2025

© ООО «Проспект», 2025

ПРЕДИСЛОВИЕ

В жизни России, прежде всего духовной и культурной, Италия сыграла огромную и по достоинству оцененную роль. Немногим странам посвящено столько вдохновенных стихов русских поэтов — от Пушкина через Блока до наших современников — как «краю, где небо блещет неизъяснимой синевой». Перечисление русских писателей, побывавших в Италии хотя бы ненадолго, похоже на учебник литературы: полуденными красотами Апеннинского полуострова любовались не только кругосветный путешественник Бальмонт, но и домосед Чехов. Впрочем, вечный невыездной Пушкин так и не добрался до страны своей мечты… Для русских художников — на протяжении не менее столетия — пребывание и обучение в Италии было необходимой частью профессионального образования, будь то на казенный счет, за собственный или при помощи меценатов. Многие русские композиторы XIX века бранили «итальянщину» в опере, но статус Италии как одной из первых музыкальных и театральных держав Европы в нашей стране всегда оставался высок.

В самой России итальянцев было немного, причем почти все они принадлежали к художественному миру — архитекторы, художники, музыканты, актеры. Петербург, который неслучайно называли и называют Северной Венецией, немыслим без Доменико Трезини, Бартоломео Растрелли и Карло Росси. Любители драматического театра рукоплескали игре Элеоноры Дузе и Томазо Сальвини, а на русской оперной сцене царили великие итальянские гастролеры — Аделина Патти и Анджело Мазини, Франческо Таманьо и Титта Руффо, всех не перечесть. Наши соотечественники высоко ценили их и учились у них. Но не все были так удачливы. В русской классической литературе итальянец, оказавшийся в России, — обычно бедный, хотя и талантливый живописец или музыкант, который, конечно, совсем не пара полюбившей его дворянской или купеческой дочери…

На протяжении веков политика почти не вмешивалась в наши отношения: общей границы нет, общих интересов и тем более оснований для конфликтов тоже. Кроме того, Италия стала единым государством в современных границах только в 1870 году. Бытовавшие в России итальянские политические образы были настолько окрашены романтикой, что их уместнее отнести к «поэзии чувства и сердечного воображения», нежели к реалиям «суетного света». Революционеры-карбонарии, боровшиеся против австрийского владычества на севере и феодальных порядков повсеместно, создававшие тайные организации, строившие заговоры, убивавшие тиранов и кончавшие свои дни на плахе или в сырых и темных казематах, будоражили воображение не только русских вольнодумцев, но и просто впечатлительных людей из числа поклонников романтической поэзии. «Мои темницы» (1832) — записки карбонария Сильвио Пеллико, проведшего в одиночном заключении более десяти лет, — пожалуй, нигде не были так популярны, как в России, где их заметил Пушкин. А молодой и темпераментный Виссарион Белинский разбранил этико-философский трактат Пеллико «Об обязанностях человека» (1834), переведенный на русский язык уже через два года после первого итальянского издания, за проповедь смирения и отказ от политической борьбы. Пламенный борец за объединение Италии Джузеппе Гарибальди разросся в сознании наших предков до национального героя России, причем его образ вдохновлял не только мятежников, но и патриотов. Страна поэтов и художников, певцов и музыкантов, революционеров и героев — вот чем была Италия для России на протяжении всего XIX века и даже позже.

Джузеппе Гарибальди. 1861

С приходом единой Италии в европейскую Большую Политику в 1870-е годы в наших отношениях изменилось немногое. К началу Первой мировой войны она оказалась в одной коалиции со своим злейшим врагом Австро-Венгрией, а также с Германией и Турцией, к которым тоже не питала симпатий. Поэтому Италия сначала объявила о своем нейтралитете, а затем, в 1915 году, — возможно, не вполне благородно, но зато благоразумно — присоединилась к «сердечному согласию» Великобритании, Франции и России. Новой близости нашим странам это не принесло, но избавило от возможной вражды. Мало что изменила и русская революция — сначала Февральская, потом Октябрьская.

В союзной интервенции против «первого в мире государства рабочих и крестьян» Италия реального участия не принимала, но, будучи самой бедной и слабой среди великих держав, должна была следовать их общей политике. Эта политика была направлена на получение с новой власти долгов царского и Временного правительств, которые большевики решительно отказывались не только платить, но и признавать. Количественно претензий у Рима было немного, но ослушаться «старших» правящая верхушка не могла. В результате мировой войны Италия оказалась в тяжелом экономическом положении, что, как часто случается, спровоцировало социальную и политическую нестабильность. В стране активизировались крайние, радикальные политические силы: справа — фашисты, слева — коммунисты.

В таких непростых условиях в 1920 году начался диалог между нашими странами, которому вскорости суждено было перерасти в партнерство и даже дружбу, насколько она возможна между государствами с различными социальными системами и политически непримиримыми режимами. Свой вклад в эту непростую дружбу внесли аристократ-большевик Георгий Чичерин и фашист-революционер Бенито Муссолини, писатели Максим Горький и Луиджи Пиранделло, дипломат Владимир Потемкин, конструктор дирижаблей Умберто Нобиле и многие другие, о ком пойдет речь на этих страницах.

Глава первая. «ПОСЛАННЫЙ В ИТАЛИЮ ХЛЕБ»: ТРУДНЫЙ СТАРТ

Случилось так, что начало нормализации отношений между Советской Россией и Италией было положено не в Москве и не в Риме, а в Копенгагене. Датское правительство еще не признало Советскую Россию официально (де-юре), но вступило в контакт с ее представителями, что открывало дорогу к фактическому (де-факто) признанию новой власти. Этим воспользовались и другие страны, имевшие официальных дипломатических представителей в Копенгагене, в том числе Италия.

Положение, в котором находился в датской столице в 1920 году 44-летний Макс Моисеевич (Меир-Генох Мовшович) Валлах, более известный как Максим Максимович Литвинов (в революционном подполье — Папаша), было весьма двусмысленным. Он был членом Коллегии Народного комиссариата по иностранным делам (Наркоминдел, или НКИД) и имел все необходимые официальные полномочия от своего правительства на ведение переговоров с иностранными дипломатическими представителями, но его правительство никем официально не признавалось. Во многих столицах продолжали функционировать царские посольства, имевшие официальную аккредитацию, но не представлявшие никакую власть. За Литвиновым же стояла сила, которая контролировала немалую часть бывшей Российской империи и намеревалась распространять свою власть и дальше. Совсем не считаться с ней было нельзя.

Максим Литвинов

Для дипломата Литвинов был фигурой, мягко говоря, необычной, имея за спиной бурный опыт профессионального революционера с «эксами» (то есть попросту ограблениями), перестрелками, судами, тюрьмами и побегами из тюрем. Соратники и друзья называли его героем, недруги — уголовником, как, впрочем, и многих других дипломатов и государственных мужей новой России. При этом Литвинов около десяти лет прожил в Англии — буржуазной жизнью служащего издательской фирмы «Уильямс анд Норгейт» — и женился на Айви Лоу, дочери английского журналиста, которая, даже будучи женой советского министра, сохраняла британское подданство. Литвинов неплохо знал Европу, но предпочитал континенту Туманный Альбион и питал антипатию к немцам.

Его первым дипломатическим успехом стало заключение в том же Копенгагене советско-английского соглашения об обмене военнопленными и интернированными. В годы Первой мировой войны Англия и Россия друг с другом не воевали, но страны Антанты уже с начала 1919 года взяли под строгое наблюдение все лагеря русских военнопленных в Германии и распавшейся Австро-Венгрии, желая использовать их для борьбы против большевиков. На территории Советской России оказалось много пленных немцев и австрийцев, но были и подданные союзников. В конце 1919 года советские представители отправились в Европу для ведения переговоров о дальнейшей судьбе сотен тысяч этих людей. Даже те правительства, которые не признавали «рабоче-крестьянскую Россию» и не желали иметь с ней никакого дела, не могли отказаться от контактов с ее эмиссарами по вопросу, взывавшему к милосердию и гуманизму.

Читавшие мою книгу «Россия и Германия: дух Рапалло», которая вышла в этой же серии, знают, как зимой 1919/20 года в Берлине переговоры Виктора Коппа и Густава Хильгера о взаимном учреждении комиссий по делам пленных и интернированных стали первым шагом к восстановлению дипломатических отношений между двумя странами. Уже в июле 1920 года главы комиссий Копп и Хильгер получили статус, близкий к дипломатическому: право на шифропереписку, отправку и получение почты с курьерами и даже на выполнение консульских функций. Предполагалось, что в этом направлении будет развиваться и деятельность Литвинова в Копенгагене.

Итальянское правительство, которое возглавлял 51-летний экономист-либерал Франческо Нитти, было более всего озабочено внутренними неурядицами в стране. Во внешней политике оно ориентировалось на «старших сестер» по Антанте — Англию и Францию, союзнические отношения между которыми заметно испортились после окончания войны. Италия стремилась не проявлять инициативу, но и не отставать от других, о чем — насмешливо по форме, но верно по содержанию — сказал большевистский нарком по иностранным делам Георгий Васильевич Чичерин, выступая 17 июня 1920 года на заседании Всероссийского центрального исполнительного комитета (ВЦИК):

«Италия стушевывается за единым коллективом Антанты, которая является нашим постоянным и последовательным врагом. Можно сказать, что вся политика Италии сводится к словам „Италия тоже“: Италия тоже великая держава, Италия тоже является членом Антанты. Итальянские господствующие классы не хотят, чтобы их признали чем-то низшим, отдельным от руководящих империалистических правительств главных империалистических стран. И вот Италия во что бы то ни стало хочет вести ту политику, которую ведет Антанта в целом. Пусть итальянский народ голодает без хлеба, который он может получить из России. Главное, чтобы Италия „тоже“ была членом Антанты, чтобы она „тоже“ заседала в Верховном совете (Антанты. – В. М.), чтобы она „тоже“ якобы вершила судьбы всех стран, в то время как на самом деле она только на поводу у руководящих держав мира».

Начинать контакты с большевиками первыми итальянские дипломаты не хотели, но охотно последовали примеру англичан. Двадцать седьмого апреля 1920 года Литвинов и итальянский посол в Дании Манфреди Гравина «во взаимном желании действовать с наибольшей доброжелательностью по отношению к гражданам другой стороны» заключили соглашение об обмене пленных и интернированных гражданских лиц, а фактически — о возвращении русских пленных из Италии. Оба правительства, выступавшие на равных, обязались «доставить в возможно лучших условиях» всех подданных другой страны, которые изъявят желание вернуться на родину и не осуждены в стране пребывания за тяжкие преступления. В качестве места обмена пленными была выбрана Одесса, куда должны были прийти итальянские корабли, — собственного флота на Черном море у Советской России практически не было, а Крым еще контролировался белой армией. Соглашение было составлено по образцу того, которое Литвинов заключил с Англией и некоторыми другими странами.

Русских в Италии было много больше, чем итальянцев в России, поэтому Гравина поднял вопрос «о возможности того, чтобы советское правительство уступило Италии некоторое количество зерна в качестве компенсации за большую разницу в числе лиц, подлежащих обмену, а также для того, чтобы в известной мере возместить Италии значительные издержки, которые она будет нести либо за саму перевозку пленных, либо вследствие того, что ценный тоннаж в течение некоторого времени будет отвлечен от обычных торговых линий, которые имеют жизненно важное значение для страны… Что касается тоннажа, то, поскольку речь идет приблизительно о 5 тыс. русских, которых следует перевезти, количество погружаемого для обратного рейса зерна должно исчисляться в 15—20 тыс. тонн. Что касается срока, то он обусловлен статьей 7 соглашения об обмене наших пленных (в двухмесячный срок после подписания. – В. М.), и можно рассчитывать, что ваши пленные смогут быть на Черном море в течение первой половины июня месяца».

Для Италии русский хлеб имел огромное значение, поскольку перед Первой мировой войной Россия обеспечивала до 40% ее потребности в этом важнейшем продукте. После войны Италии приходилось импортировать зерно из США и Аргентины по более высоким ценам, на что непосредственно влияла стоимость перевозки: корабли из Америки шли около месяца, а из Николаева или Одессы около десяти дней, значит рейсы можно было совершать чаще. Москва охотно согласилась на компенсацию, видя в этом возможность завязать с Италией торговые отношения, не дожидаясь признания де-факто. Литвинов в принципе принял предложение Гравины, но воздержался от заключения конкретного соглашения, ссылаясь на то, что «на юге России все еще продолжаются военные операции и существует необходимость проведения военных приготовлений для отражения агрессии Польши на западе».

Поставки оказались более скромными, чем просили итальянцы, но в августе того же 1920 года они получили первые 4 тыс. тонн зерна. «Посланный в Италию хлеб произвел на Западе сильное впечатление, — сообщал 19 сентября Чичерин в Политбюро ЦК большевистской партии, высший орган реального управления страной. — Наши враги кричат, что хлеб оказался гнилой, но это легко опровергнуть, и мы это опровергаем. Теперь итальянская буржуазная печать кричит, что все это блеф и что мы хлеба больше не можем послать. Это необходимо фактически опровергнуть. Хотя бы немного, но сколько-нибудь хлеба надо еще послать, чтобы указать, что отправка продолжается. Именно факт этого продолжения особенно важен. Самое количество можно определить в зависимости от состояния запасов близ Черного моря. Нужно сейчас установить только принципиально, что сколько-нибудь хлеба мы еще Италии пошлем».

Гражданская война, в том числе на юге России, продолжалась, в стране действовала продразверстка, свирепствовали продотряды, изымавшие излишки зерна, которого вечно не хватало, в том числе из-за плохой работы государственного аппарата. Тем не менее Политбюро через день после письма Чичерина признало «политически необходимым дать Италии еще некоторое количество хлеба», а через неделю приняло решение выделить 160 тыс. пудов, т. е. 2560 т зерна. Это намного меньше, чем хотели итальянцы, но много для России и достаточно для поддержания контактов. А речь шла именно об этом.

Десятого июня 1920 года министр иностранных дел Италии Карло Сфорца заявил наркому внешней торговли Леониду Борисовичу Красину, что его правительство готово к возобновлению контактов и хотело бы заключить с Советской Россией ряд торговых контрактов. Семнадцатого июня по дипломатическим каналам была достигнута договоренность об обмене представителями для переговоров, но смена кабинета в Риме, произошедшая двумя днями ранее, замедлила ее исполнение. Новым премьер-министром стал 78-летний патриарх итальянской политики Джованни Джиолитти, озабоченный усилением красных, которые — не без влияния опыта русских товарищей — начали переходить к радикальным мерам вроде захвата фабрик и заводов. Только 14 марта 1921 года делегация из Москвы добралась до Рима. Трудные переговоры продолжались девять с половиной месяцев, за время которых Джиолитти успел уйти в отставку и передать власть лидеру правых социалистов Иваноэ Бономи, ранее занимавшему посты военного министра и министра финансов. Но дело было сделано.

Двадцать шестого декабря министр иностранных дел Италии Пьетро Томази маркиз делла Торретта и глава делегации РСФСР Вацлав Вацлавович Воровский подписали предварительное двустороннее торговое соглашение. Оно создало правовые основы для развития экономических отношений между нашими странами и означало признание РСФСР де-факто. Присмотримся повнимательнее к этому документу и к тем, кто поставил под ним свои подписи.

Будучи соглашением по торговым и экономическим вопросам, договор тем не менее содержал важное политическое положение в преамбуле, которое было обозначено как условие его выполнения: «Каждая из сторон будет воздерживаться от всякого акта или инициативы, враждебных по отношению к другой стороне, а также будет воздерживаться от прямой или косвенной пропаганды вне своих границ против учреждений Королевства Италии и Российской Советской Республики. В понятие „пропаганда“ включается помощь или поощрение, оказываемое одной из сторон какой бы то ни было пропаганде, ведущейся вне ее границ». Иностранные державы более всего страшились красной пропаганды на своей территории. Большевики от «мировой революции» не отказывались, но готовы были на подобное взаимное обязательство, которое могли использовать против любых белых и их возможных покровителей.

В статье первой стороны обязались не чинить друг другу никаких препятствий ни в двусторонней, ни в многосторонней торговле и, что диктовалось реалиями времени, «не вводить и не поддерживать ни в какой форме блокады друг против друга». Последнее было выгодно прежде всего Советской России. Статья вторая касалась режима благоприятствования «судам, их капитанам, экипажам и грузам», причем Италия дополнительно обязалась «не участвовать и не присоединяться к мероприятиям, которые ограничивали бы либо стремились ограничить или затруднить осуществление русскими судами их права свободного плавания в открытом море, проливах и каналах, каковыми пользуются суда других национальностей». Что это значит, понятно — смотри выше о «блокаде». Статья третья регулировала режим нахождения представителей сторон на территории друг друга «для осуществления настоящего соглашения». Власти страны пребывания могли ограничивать их передвижения, но те освобождались «от всяких принудительных повинностей» и получали «право свободно сноситься по почте и телеграфу и пользоваться телеграфными кодами», что фактически приравнивалось к шифропереписке. Подробности этого были оговорены в статье шестой.

Большой интерес для нас представляет статья четвертая — об «официальных агентах», которые «будут аккредитованы при правительстве страны, в которой они пребывают». То есть фактически о дипломатах, которые в отсутствие дипломатических отношений называются по-другому. Текст соглашения не оставляет сомнений, о ком идет речь. «Эти агенты будут пользоваться лично всеми правами и преимуществами, о которых говорится в предыдущей статье, а также свободой от ареста и обысков, неприкосновенностью служебных помещений и жилища; однако при этом имеется в виду, что каждая сторона сохраняет за собой право отказать в допуске в качестве официального агента всякого лица, которое будет для нее нежелательным, и может потребовать от другой стороны его отозвания, если оно совершит действия, противоречащие настоящему соглашению или нормам международного права». Статья пятая обещала официальным представителям «всякого рода покровительство, права и льготы, необходимые для ведения торговли» (соглашение-то торговое!), но с условием «все время подчиняться общим законам, действующим в соответствующих странах».

Здесь нет обычных для дипломатической практики слов «агреман» (согласие на прием посла), «верительная грамота», «дипломатический иммунитет» или «персона нон-грата» (нежелательное лицо). Точнее, все это есть, но под другим названием. Такое соглашение может пройти даже в консервативном парламенте, который непременно провалил бы признание большевиков де-юре, — время еще не пришло. А чтобы рассеять возможные сомнения относительно его содержания, приведу последнюю фразу статьи четвертой: «Официальные агенты будут иметь право ставить визы на паспорта лиц, ходатайствующих о въезде на территорию той или другой стороны». Вот и первые официальные слова — «паспорт» и «виза». Статья седьмая специально посвящена их взаимному признанию.

Дальнейшие статьи (всего их было 13) касались частных вопросов (собственность на территории другой договаривающейся стороны, торговые марки и т. д.), поэтому останавливаться на них мы не будем. Временное соглашение предполагалось заменить постоянным торговым договором в течение шести месяцев. Отметим только приложенное к нему «Заявление о признании претензий», поскольку этот вопрос станет главным камнем преткновения в отношениях Советской России с «капиталистическим окружением». Полное «справедливое разрешение» возможных претензий было отложено до будущего «общего договора», который предполагал установление полноценных дипломатических отношений. Однако Москва заявляла, что, «не предрешая общих норм договора… в принципе признает свою ответственность за выдачу известного возмещения частным лицам, доставившим товары или оказавшим услуги России и не получившим за это вознаграждения». Заявление было обоюдным. Большевики дали буржуям робкую надежду на получение хоть каких-то компенсаций за национализированное в России имущество и вклады, а также за военные кредиты и поставки. Без этого дальнейшие переговоры были невозможны, хотя для Рима проблема царских долгов — как их обычно называли, хотя многие были сделаны Временным правительством, — была не так актуальна, как для Парижа или Лондона.

Вацлав Воровский

Соглашение стало победой советской дипломатии. Одержал ее 50-летний Вацлав Воровский, сын польского инженера из Москвы и революционер с четвертьвековым стажем, в котором были конспиративные квартиры и стачки, тюрьмы и ссылки, эмиграция и бесконечные внутрипартийные «объединения» и «размежевания». Воровский был лично близок к Ленину, отличался разносторонним образованием и еще до революции получил известность как большевистский публицист и литературный критик, темпераментный, но догматичный. В 1915 году он переехал в Стокгольм — официально по делам немецкой фирмы «Сименс-Шуккерт», в которой служил инженером и заводами которой в России, переданными с началом мировой войны под государственный контроль, руководил… его старый знакомый — большевик и будущий нарком Леонид Красин. После Февральской революции Воровский стал фактическим руководителем Заграничного бюро ЦК РСДРП, контролируя партийные финансовые потоки. Поэтому с его именем связывают изрядно запутанный вопрос о «золотом немецком ключе большевиков», которого мы здесь касаться не будем, — он требует отдельного разговора.

Придя к власти, большевики официально назначили Воровского полномочным представителем (полпредом — это слово заменило буржуазное «посол») в Швеции и по совместительству в Дании и Норвегии. Точно так же полпредом был назначен живший в Англии Литвинов, но никто их официально не признал. Воровский продолжал жить в шведской столице, аккумулируя на банковских счетах средства на «мировую революцию», но в 1919 году был вынужден возвратиться в Москву, где возглавил Государственное издательство. На переговоры в Италию его отправили как образованного, знающего европейские дела и в то же время «стопроцентно надежного» человека. Вацлав Вацлавович с поручением справился и 16 января 1922 года был официально назначен полпредом в Риме.

Итальянское правительство на переговорах представлял глава внешнеполитического ведомства, что свидетельствовало не только об их официальном характере, но и о высоком статусе. Сорокавосьмилетний маркиз делла Торретта был опытным дипломатом, служившим как в центральном аппарате МИД, так и в зарубежных столицах. В 1917 году он возглавлял итальянскую торговую миссию в Петрограде, а с 17 ноября — итальянское посольство в ранге поверенного в делах. Большевистскую революцию он видел своими глазами, в восторг от нее не пришел, но взял на себя переговоры с эмиссаром красной Москвы, которые успешно завершил.

Следующим этапом постепенно налаживавшихся отношений между Советской Россией и Италией стала Международная экономическая конференция в Генуе, открывшаяся 10 апреля 1922 года. Ей предшествовало совещание Верховного совета Антанты в Каннах в январе 1922 года. Принятая там резолюция признала существование различных форм собственности, различных политических и экономических систем, что для того времени было революционным шагом. По инициативе британского премьера Дэвида Ллойд-Джорджа союзники пригласили РСФСР в Геную, рассчитывая, что делегацию возглавит Ленин как глава правительства. Предложение было принято. Владимир Ильич отдал много сил подготовке к конференции, но не рискнул ехать из-за ухудшавшегося состояния здоровья. Вместо себя он послал снабженного всеми необходимыми полномочиями Чичерина, будучи уверен как в его способностях, так и в его преданности, тем более что принципиальных разногласий между ними не было. В большую делегацию входили Красин как нарком внешней торговли (одновременно полпред и торгпред в Англии, с которой он уже подписал торговое соглашение), Литвинов как заместитель Чичерина и многие другие, а также руководители еще не объединившихся в единое государство советских республик, начиная с председателя Совета народных комиссаров и наркома иностранных дел Украины Христиана Раковского, будущего полпреда в Лондоне и Париже.

Советская делегация в Генуе. 1922

С чем большевики прибыли на международную экономическую конференцию? С лозунгами мировой революции и чемоданами пропагандистской литературы? Отнюдь нет. «Мы должны как марксисты и реалисты, — писал Чичерин в феврале 1922 года Ленину, — трезво учитывать сложность нашего положения. Наша дипломатия преследует в конечном счете производственные цели. Нашу внешнюю политику мы постоянно характеризуем как производственную политику, ставящую себе целью способствовать интересам производства в России. Если сегодня именно эти производственные цели являются для нас наиболее актуальными задачами момента, мы не должны упускать из виду, что какие бы то ни было выступления революционного характера будут идти с этими целями радикальнейшим образом вразрез. Мы должны все время иметь в виду, что именно эта купеческая деятельность есть основное содержание нашей задачи в Генуе». Сам Ленин раскрыл смысл предстоящей конференции и сущность советской позиции в тех же самых выражениях, пока непривычных для его слушателей. «Мы с самого начала заявляли, — говорил он на заседании коммунистической фракции Всероссийского съезда рабочих-металлистов 6 марта 1922 года, — что Геную приветствуем и на нее идем. Мы прекрасно понимали и нисколько не скрывали, что идем на нее как купцы, потому что нам торговля с капиталистическими странами (пока они еще не совсем развалились) безусловно необходима. Мы идем туда для того, чтобы наиболее правильно и наиболее выгодно обсудить политически подходящие условия этой торговли».

Задачей конференции было объявлено обеспечение экономического восстановления Европы. На ее торжественном открытии премьер-министр Италии Луиджи Факта — 60-летний либерал, не обладавший политической волей или авторитетом, — провозгласил, что здесь нет ни победителей, ни побежденных, поскольку, кроме России, на конференцию были приглашены бывшие противники Антанты — Германия, Австрия, Венгрия и Болгария. Ллойд-Джордж заявил, что все участники конференции равны. Чичерин приветствовал оба заявления, пояснив: «Экономическое восстановление России как самой крупной страны в Европе, обладающей неисчислимыми запасами природных богатств, является непременным условием всеобщего экономического восстановления. Россия со своей стороны заявляет о своей полной готовности содействовать разрешению стоящей перед конференцией задачи всеми находящимися в ее распоряжении средствами, а средства эти не малы».

Пересказывать ход конференции, о которой много и хорошо написано, я не буду¹. Не буду подробно рассказывать и о ее главной политической сенсации — подписании 16 апреля в городке Рапалло, под Генуей, советско-германского договора, который положил начало «рапалльскому» этапу в отношениях двух стран. Уже два дня спустя, 18 апреля, на стол германского канцлера Йозефа Вирта лег протест, подписанный главами союзных делегаций: «Нижеподписавшиеся державы с удивлением узнали, что Германия, не сообщив об этом другим державам, тайно заключила договор с советским правительством. Вопросы, затрагиваемые этим договором, составляют в данный момент предмет переговоров между представителями России и всех других приглашенных на конференцию держав, в том числе и Германии. Заключение подобного соглашения во время работы конференции является нарушением условий, которые Германия обязалась соблюдать при вступлении в число ее участников. Германия ответила актом, уничтожающим дух взаимного доверия, необходимый для международного сотрудничества». Премьер Факта подписал бумагу, инспирированную французами, что называется, по обязанности. Чичерину протест не подавали — вероятно, понимая бессмысленность такой затеи и невозможность реального давления на РСФСР.

Дебют советской дипломатии на мировой арене — именно на международной конференции, а не в формате прямых переговоров с одной или двумя державами — оказался удачным. Закрепить успех должно было торговое соглашение с Италией, подписанное Чичериным и Красиным 24 мая, через пять дней после окончания конференции. С итальянской стороны подписи под ним поставили министр иностранных дел Карло Шанцер и сенатор Этторе Конти, представлявший министерство торговли и промышленности. Соглашение было похоже на то, которое Красин заключил с англичанами, — тогда циничный Ллойд-Джордж произнес знаменитую фразу: «Торговать можно и с людоедами». Содержание этого подробного и тщательно проработанного документа я изложу коротко, потому что в нем много технических деталей, которые интересны только специалистам, и потому что он… так и не вступил в силу, будучи отвергнутым Москвой.

Как и почему это произошло? Почему советское правительство, озабоченное своим международным признанием, пошло на «потерю лица», дезавуировав подписи двух своих министров? Кто стоял за этим решением? Ответить на эти вопросы помогут рассекреченные и опубликованные документы из Архива Президента Российской Федерации.

Как видно из большого письма Воровского Ленину, написанного в день подписания соглашения, наркомы пошли на это, не получив окончательного согласия Москвы, поскольку время не терпит, но уведомили партнеров, что их «подписи приобретут силу лишь после согласия русского правительства». «Италия из кожи лезет вон, — сообщал полпред, — чтобы создать в Генуе для нашей делегации положение, ничем не ниже любой делегации великой державы. И этого она достигла. Официальный прием был неожиданно хорош. Пресса — и это тоже с поощрения правительства — рекламировала нас как нельзя лучше… Вместе с тем они просят теперь же, в Генуе, подписать торговый договор, чтобы принести парламенту и общественному мнению этот подарок, как плод их усилий в Генуе на сближение с Россией и результат их фило-русской политики. Это, мол, еще больше поднимет симпатии к России, так ярко проявленные во время конференции».

«Изучив Италию и итальянцев на своей шкуре, — продолжал Воровский, — и достаточно хорошо зная их общественное мнение, я считаю, что они правы и что принять эти условия нужно. Чичерин и Красин пришли к тому же выводу и притом самостоятельно, так как никто из нас друг друга не уговаривал и каждый знакомился с делом самостоятельно, непосредственно переговариваясь с итальянцами». Однако полпред понимал, что решение будет принимать Политбюро — Инстанция, как его называли в советской секретной переписке. Там едва ли будут довольны «самоуправством» двух наркомов и полпреда, которые не были членами высшего партийного органа, а их знание и понимание европейской ситуации вождей мировой революции особо не интересовало. Поэтому Воровский решил подстраховаться, рассчитывая на свою личную близость с Лениным.

«Если мы откажемся подписать договор, — продолжал он, понимая, что такая возможность не исключена, — настаивая хотя бы на официальном признании (большевиков. – В. М.) единственным представительством Российского государства, итальянское правительство принять этого сейчас действительно не сможет. Мы в лучшем случае останемся при старом соглашении, но отношения испортятся. Буржуазия, недовольная отказом в торговом договоре, обрушится на правительство, которое представит нас виновниками этого… Вы сделаете большую ошибку, если пойдете против нас и в погоне за формальным признанием единственного представительства расстроите так удачно начатую кампанию. Поддержите, Ильич, и верьте, что это к лучшему».

Двумя днями позже Красин послал в Москву подробное письмо с экономическим обоснованием необходимости соглашения, которое было выработано во многом благодаря его усилиям. «Ввиду истечения через месяц договора, заключенного Воровским в декабре, — напоминал он, — и необходимости иметь какую-то базу для торговых сношений с Италией, мы очутились перед дилеммой: либо предложить Италии возобновление договора декабрьского, либо, добившись максимально возможных в данный момент уступок, пойти на заключение торгового соглашения, оставляя себе полную возможность от него отказаться, как только это станет нам политически выгодно. Поскольку Ваша директива сейчас сводится главным образом к попыткам заключения сепаратных соглашений с отдельными странами, мы избрали второй путь… В соглашении определенно сказано, что, если Италия до 31 декабря не заключит договора о полном признании, мы оставляем за собой право разорвать все эти соглашения».

Новое соглашение развивало и конкретизировало основные положения старого, которое мы рассмотрели выше. Его статьи подчеркивали полное равенство сторон во всех вопросах, взаимное проявление доброй воли и готовности содействовать двусторонней торговле. Дополнительно МИД Италии обязался больше не признавать никаких «русских» посольств и консульств на своей территории, от чего оставался один шаг до признания Советской России де-юре. Двадцать восьмого мая итальянское правительство ратифицировало соглашение. Однако 1 июня Политбюро решило, что Чичерин и Красин «в договоре пошли на слишком большие уступки, предоставив (Италии. – В. М.) монополию в деле судоходства», — Красин категорически опроверг это — и потребовало исправления текста. «Вносить изменения поздно, — телеграфировал Воровский на следующий день, — отказ от утверждения вызовет большие затруднения, вероятный поворот в политике итальянского правительства не в нашу пользу. Правая печать уже начинает кампанию против министерства (т. е. правительства. – В. М.) из-за договора». «Ввиду антантовских отношений Италия не может дать больше, а договор с ней слишком важен, — повторял он 3 июня. — Весь смысл подписания торгового соглашения заключается в спешности и ненастаивании сейчас на изменении политического положения… Сейчас же задача — укрепить русофильскую политику итальянского правительства в стране». Шестого июня к его мнению присоединился авторитетный большевик Николай Крестинский, занимавший пост полпреда в Берлине. «Италия — член Верховного совета (Антанты. – В. М.), — напоминал он, — договор с ней имеет решающее значение для всего нашего международного положения».

У сторонников соглашения был еще один важный аргумент — предстоящая в Гааге экономическая конференция, открытие которой было намечено на 15 июня. На нее были приглашены все страны, представленные в Генуе, кроме Германии. «Мудрецы» из Политбюро предложили отложить утверждение соглашения с Италией до конференции, чтобы посмотреть, как она себя там поведет. «Решайте основной политический вопрос, — заклинал Воровский, — добиваться с помощью Италии в Гааге общего решения русского вопроса или же разойтись с ней и продолжать непримиримую и изолированную политику». «Оттягивать итальянский договор до Гааги, значит его сорвать, — решительно писал Красин 7 июня. — Явиться в Гаагу без этого договора для нас менее выгодно».

Кто же «утопил» договор? Кто подсказал аргументы против него членам Политбюро, не слишком сведущим ни в мировой экономике, ни в международном праве? Это был Литвинов, подмявший под себя Коллегию НКИД в отсутствие Чичерина. Седьмого июня он подал в Политбюро пространную записку о «крайней невыгодности» соглашения, которая окончательно решила дело. Личный момент просвечивал в ней слишком явно: «При моем отъезде из Генуи предполагалось, что переговоры с итальянцами будут вести тт. Красин и Воровский, причем последний был мною предупрежден о необходимости предварительного запрашивания Москвы до подписания. Факт подписания договора в Генуе и подпись под ним т. Чичерина явилась для меня полной неожиданностью».

«Аристократ в революции обаятелен», — не без иронии заметил Достоевский в романе «Бесы» о своем герое Николае Ставрогине. Эту цитату любил применять к себе аристократ и революционер Николай Бердяев, философ, оказывавшийся не ко двору любой власти. Можно отнести ее и к Чичерину. Его революционность сомнений не вызывала, как не вызывал сомнений его аристократизм, — и с этим не мог смириться не только Литвинов. Неприязнь между ними существовала с самого начала совместной работы. Бывший технический секретарь Политбюро Борис Бажанов, позднее ставший невозвращенцем, вспоминал: «Чичерин и Литвинов ненавидят друг друга ярой ненавистью. Не проходит и месяца, чтобы я (не. – В. М.) получил «строго секретно, только членам Политбюро» докладной записки и от одного, и от другого. Чичерин в этих записках жалуется, что Литвинов — совершенный хам и невежда, грубое и грязное животное, допускать которое к дипломатической работе является несомненной ошибкой. Литвинов пишет, что Чичерин — ненормальный субъект, работающий только по ночам, чем дезорганизует работу наркомата… Члены Политбюро читают эти записки, улыбаются, и дальше этого дело не идет».

Литвинов утверждал, что «договор дает Италии максимум торговых и экономических преимуществ и привилегий, на какие она не должна бы претендовать даже по признании де-юре или взамен каких-либо крупных кредитов. Договором фактически отменяется монополия внешней торговли по отношению к Италии и открывается обширное поле для бесшабашной спекуляции итальянцев… Отказ от утверждения договора… произвел бы весьма выгодное для нас впечатление за границей и укрепил бы нашу позицию в Гааге». Восьмого июня Воровский должен был дать ответ. В тот же день члены Политбюро, доверявшие подпольщику Папаше больше, чем «буржую» Чичерину и даже «инженеру революции» Красину, согласились с доводами против договора, формально сославшись на решение ВЦИК — тогдашнего как бы парламента. Восьмого июня Совнарком согласился с этим решением. Составление официального ответа было поручено Литвинову, который 14 июня подал в Политбюро записку с откровенно пренебрежительными, чтобы не сказать хамскими, высказываниями в адрес своего начальника.

Георгий Чичерин

Не позднее 21 июля Чичерин написал грустное письмо Сталину — одному из немногих членов Политбюро, с которым у него сложилось некое подобие личных отношений. «Удар, нанесенный дружбе с Италией отклонением ратификации итальянского договора, был бы ослаблен, если бы сразу начали новые переговоры… После Гааги произойдет падение министерства (правительства Факта. – В. М.) и замена его франкофильским министерством… Я все это сообщил т. Литвинову. Однако Москва оставила т. Воровского абсолютно без всяких указаний». Конференция в Гааге закончилась ничем — по крайней мере, для нашей страны, которая ничего не добилась, но и ничего не уступила (в старые времена это считалось главным успехом). Кабинет Факта не пал, но с каждым днем становился беспомощнее. Десятого августа Литвинов нанес упреждающий удар по своему главному противнику, написав Сталину: «Я опасаюсь (выделено мной. – В. М.), что в мое отсутствие, в особенности при созыве ближайшей сессии ВЦИК, будет вновь поставлен вопрос о ратификации итало-русского договора. Считаю необходимым сообщить Вам, что для ратификации этого договора в настоящее время имеется еще меньше оснований, чем после Генуи… От существующего положения мы должны переходить лишь к формальным соглашениям с полным признанием нас де-юре».

Отказ от соглашения на тот момент ничего не дал ни России, ни Италии, но время работало на большевиков и позволяло им жестче требовать признания де-юре как платы за торговые отношения. Именно такой линии — со ссылкой на «решение ВЦИК» и прецедент отказа ратифицировать договор с Италией — придерживался полпред на Дальнем Востоке Адольф Иоффе, когда весной-летом 1923 года в Токио вел неофициальные переговоры с влиятельным японским политиком Симпэй Гото, а затем с официальным представителем правительства Тосицунэ Каваками. Результатов это, впрочем, не дало.

Тем временем в Италии произошли события, которые тогда называли революцией. На первый план уверенно выдвинулась Национальная фашистская партия во главе с 39-летним Бенито Муссолини, бывшим социалистом, а ныне радикальным националистом, ветераном войны, блестящим журналистом и оратором, признанным вождем самой динамичной политической силы страны. С 1921 года дуче (вождь), как называли его сторонники, был депутатом парламента и быстро стал знаменитостью национального масштаба. Осенью 1922 года фашисты решили свергнуть беспомощный кабинет Факта, оставаясь в рамках закона, и не допустить торжества красных. Двадцать четвертого октября в Неаполе открылся съезд фашистской партии, на котором Муссолини поставил власти ультиматум: «Мы хотим роспуска нынешней палаты, избирательной реформы и новых выборов. Мы хотим, чтобы государство вышло из состояния того шутовского нейтралитета, который оно держит в борьбе национальных и антинациональных сил. Мы хотим пять портфелей в новом министерстве… Если правительство не уступит желаниям тех, кто представляет нацию, черные рубашки (форма фашистов. – В. М.) пойдут на Рим».

«Марш на Рим». Выставка к десятилетию «фашистской революции»

На следующий день съезд закрылся. Двадцать седьмого октября отряды чернорубашечников с четырех сторон начали «Марш на Рим», от формального руководства которым Муссолини уклонился. Днем позже Факта подал в отставку, просто не зная, что делать. Еще через день король Виктор-Эммануил III официально назначил Муссолини, находившегося в Милане, новым главой правительства. Утром 30 октября дуче прибыл в Рим, где его ждала триумфальная встреча. После аудиенции у короля он сформировал коалиционное правительство, включавшее даже социалистов, но оставил за собой по совместительству ключевые посты министров внутренних и иностранных дел. «Меня призвали в Рим править, — обратился новый премьер к соратникам. Через несколько часов у вас будет уже не министерство, а правительство. Да здравствует Италия, да здравствует король, да здравствует фашизм!»

Свершилось… Шестнадцатого ноября палата депутатов 306 голосами против 116 вынесла вотум доверия вождю, который призвал ее к сотрудничеству, но дал понять, что может обойтись без нее. Двадцать четвертого ноября 196 голосами против 19 аналогичное решение принял консервативный сенат, которому диалектик и демагог Муссолини объяснил, что революция — всего лишь крайнее средство, если не печальная необходимость в условиях надвигающегося хаоса.

Шестого ноября Муссолини — в качестве министра иностранных дел — принял полпреда Воровского с кратким протокольным визитом и сообщил, что готов рассмотреть вопрос о признании советского государства. Десять дней спустя, после первой программной речи премьера, Воровский телеграфировал в Москву его слова: «Относительно России Италия считает, что пришел час взвесить наши отношения с этой страной в их реальной действительности, отвлекаясь от ее внутренних дел, в которые мы как правительство не хотим вмешиваться». Это говорил человек, публично обещавший очистить Италию от коммунистов. Почему? Для ответа на этот вопрос надо обратиться к его прошлому, которое определяло будущее. Именно при нем отношения между Италией и Советской Россией сначала достигли расцвета, а потом оказались в «точке замерзания».

Глава вторая. «ОСТАВЛЯЮЩИЙ ВПЕЧАТЛЕНИЕ ОЧЕНЬ ЭНЕРГИЧНОГО И УМНОГО ЧЕЛОВЕКА»: МУССОЛИНИ И БОЛЬШЕВИКИ

В описываемое время — пока правительства Нитти, Джиолитти, Бономи и Факта сменяли друг друга — Италия переживала серьезнейший внутриполитический кризис, а временами оказывалась на пороге гражданской войны. Современник этих событий, выдающийся русский политический мыслитель Николай Устрялов, живший в полуэмиграции в Харбине, но получивший в 1925 году советский паспорт, писал в 1928 году, когда все уже было позади: «В Италии радикальные лозунги безвозбранно гуляли по городам и весям, взбудораженным военной грозой. Социалисты пользовались удобным случаем усилить свою пропаганду на соблазнительные темы: „земля — крестьянам, фабрики — рабочим!“. Посев попадал на благодарную почву и готовил пышные всходы. Крестьянам нравилась идея упразднения помещиков, и социалистическую агитацию они воспринимали прежде всего под знаком этой идеи. Требования рабочих непрерывно возрастали. На города надвигалась гражданская война — упорная, жестокая, беспощадная, отдающая средневековьем. В деревнях большевистские элементы тоже сеяли смуту; не прекращались беспорядки, грабежи усадеб, разгромы, уничтожение инвентаря. Казалось, Италия приближается к своему Октябрю».

Италия действительно приближалась к своему Октябрю, но это был не тот Октябрь, о котором мечтали социалисты и отделившиеся от них коммунисты. Итальянский октябрь 1922 года оказался окрашен не в красный, а в черный цвет — цвет форменных рубашек Национальной фашистской партии, лидер которой получил власть из рук короля, но в результате вполне революционных действий.

Слово «фашизм» превратилось в главное политическое ругательство ХХ века и продолжает оставаться таковым в XXI веке, когда его используют самым неожиданным и некорректным образом. Эта традиция пошла от Коминтерна, идеологи и пропагандисты которого сразу же начали употреблять модное слово для обозначения любой радикально-антикоммунистической идеологии или партии, невзирая на то, что сам Муссолини — бесспорный владелец «копирайта» на этот термин — имел под ним в виду нечто конкретное и совсем иное. Не вдаваясь в дискуссию, которая далеко увела бы нас от советско-итальянских отношений, ограничусь выводом Устрялова, одного из первых и, безусловно, лучших отечественных исследователей данной проблемы, который писал в работе «Итальянский фашизм» (1928): «Фашизм есть принадлежность современной итальянской жизни по преимуществу. Понять его можно лишь на родной его почве. Это не значит, что отдельные его элементы не могут проявляться в аналогичной обстановке и в других странах. Но как данный исторический факт, в его конкретности и целостности, он всецело — продукт специфических итальянских условий. История не любит работать по стандарту, ее пути индивидуальны и неповторимы. Если большевизм есть типично русское порождение и как таковой немыслим вне русской истории и русской психологии, то тщетно было бы изучать и фашизм в отрыве от его индивидуально-исторических истоков».

«А как же германский фашизм?» — спросит читатель. Фашизм германского образца, вождями которого можно назвать братьев Грегора и Отто Штрассеров, действительно существовал в радикально-националистическом движении этой страны до прихода к власти национал-социалиста Гитлера и его товарищей по партии, которые оперативно расправились с теми из соперников, кто вовремя не бежал за границу. Гитлер не только не называл себя фашистом, но настойчиво подчеркивал разницу двух политических доктрин в теории и на практике: в фашизме доминировало государство, в национал-социализме — раса. Это коминтерновцам было все равно: они привыкли ругаться словом «фашизм». Чтобы закончить этот сюжет, скажу: читайте Устрялова, среди работ которого есть и «Итальянский фашизм», и «Немецкий национал-социализм». В 1999 году они наконец-то были переизданы на родине автора.

У итальянского фашизма с самого начала был единственный и бесспорный вождь — Бенито Муссолини, сын деревенского кузнеца, школьный учитель, социалистический агитатор, полиглот, политэмигрант, оратор, журналист и организатор. Уже перед мировой войной Муссолини, оставаясь социалистом, отрекся от интернационализма, а с началом войны стал откровенным националистом, но отнюдь не превратился в «лакея буржуазии», как утверждали враги. После войны разрыв с бывшими однопартийцами стал полным и окончательным. Говорят, что Ленин, принимая в 1919 или 1920 году делегацию итальянских социалистов, первым делом сказал: «Ну а Муссолини? Почему вы его упустили? Жаль, очень жаль! Это смелый человек, он бы привел вас к победе». Пересказывать бурную жизнь дуче до прихода к власти я не буду — о ней можно прочитать в изданной по-русски книге историка Кристофера Хибберта, которого невозможно заподозрить в симпатиях к фашистскому диктатору. «Бессмысленно говорить о фашизме, не говоря о Муссолини», — писал один из первых исследователей этого явления Доменико Руссо. «Фашизм исторически неразрывен с Муссолини, — вторил ему Устрялов. — Будучи в достаточной мере сложной социально-политической силой, он, разумеется, не есть произвольное изобретение одного лица. Но редко где историческая сила находила столь яркое и полное персональное выражение, как в данном случае».

Бенито Муссолини – дуче (вождь) фашизма

Для нашей темы Муссолини важен не столько как вождь фашизма, сколько как диктатор Италии, который сам определял генеральную линию внешней политики, оставляя дипломатам лишь ее «техническое обеспечение». Придя к власти, он затребовал себе портфель министра иностранных дел, но фактическое руководство работой внешнеполитического ведомства осталось в руках вице-министра (его также называли генеральным секретарем министерства) Сальваторе Контарини, которого историки считают первым и единственным дипломатическим ментором Муссолини. Первые заметные «подвижки» в советско-итальянских отношениях связаны с этими именами.

Поначалу фашисты собирались встретить советскую делегацию в Генуе антибольшевистскими лозунгами и демонстрациями — в большей степени направленными против собственного правительства — но, как говорится, сбавили обороты в условиях всеобщего подчеркнутого внимания к посланцам красной Москвы. «Муссолини, — верно отметил Устрялов, — воюя с итальянскими коммунистами, отнюдь не был расположен дразнить русских». Возглавив правительство, он получил не только власть, но и ответственность. Обратимся к первоисточнику — записке Красина Чичерину из Рима, датированной пятым декабря 1922 года и впервые увидевшей свет только в наши дни.

Премьер принял Красина в день приезда, как только Леонид Борисович попросил о встрече. «Я указал Муссолини на те громадные экономические возможности, которые открываются перед Италией, если она решится затратить некоторые капиталы на работу в России… Поскольку итальянское правительство задается экономическим возрождением страны, необходим либо специальный заем на крупные экономические предприятия, либо определенное правительственное давление на банки с целью образования фонда, достаточного для крупных предприятий в России, эксплуатируемых на концессионных началах. На вопрос Муссолини, ставим ли мы необходимым условием участие самого итальянского правительства в эксплуатации предприятия, я ответил отрицательно, разъяснив, что мы готовы иметь дело и с частными предприятиями и концернами, но что без того или иного воздействия правительства вряд ли удастся собрать достаточно крупный капитал, а это является непременным условием».

Красин не ошибся в расчетах и услышал следующий ответ:

«Основным условием Муссолини считает восстановление нормальных дипломатических отношений между обеими странами. Его правительство ставит своим принципом невмешательство во внутренние дела других стран, а потому не входит в разбор качества других правительств… Но, продолжал Муссолини, итальянское правительство, соблюдая интересы своей страны, не может ничего давать иначе как за соответственный эквивалент. Таким эквивалентом в данном случае являлось бы: 1) заключение основного политического соглашения о возобновлении дипломатических отношений; 2) заключение общего торгового соглашения между обеими странами; 3) предоставление Италии экономических выгод и возможностей по эксплуатации естественных богатств России; 4) абсолютное взаимное невмешательство во внутренние дела другой страны… По мнению Муссолини, переговоры надо начинать немедленно и притом одновременно как о политической, так и о торговой части договора». Красин согласился, но отметил, что договоры общего характера не могут включать никаких конкретных обязательств о концессиях, и собеседник принял этот аргумент. Начало было обнадеживающим.

Двадцать седьмого декабря 1922 года Итало-русская торговая палата, созданная в 1918 году в Милане группой итальянских предпринимателей независимо от правительства, подготовила записку о перспективах восстановления экономических отношений с Россией на Черном море и представила ее на рассмотрение правительства. Еще 14 декабря, до подачи записки, Муссолини беседовал с представителями Палаты и дал им понять, что в принципе не возражает против признания Советской России де-юре. Как раз в эти дни в Москве произошло событие огромной важности: 30 декабря 1922 года РСФСР, Украина, Белоруссия и Закавказская советская федеративная социалистическая республика, объединившая Грузию, Армению и Азербайджан, объявили о создании нового государства — Союза Советских Социалистических Республик. Для Италии это было особенно важно, поскольку ее экономические и торговые интересы не ограничивались территорией РСФСР. Послесловие к записке, датированное восьмым января 1923 года, отразило эти изменения.

По ряду причин конкретные переговоры между Воровским и Контарини о новом договоре начались только весной. Двадцатого апреля 1923 года полпред в записке Литвинову четко суммировал их ход. В качестве платы за признание де-юре итальянская сторона желала следующее: «а) заключение торгового договора генуэзского типа (1922 год. – В. М.) с необходимыми поправками; б) предоставление определенных концессий Италии преимущественно в области сырья (нефть, уголь, лес, минералы) — на этот раз он говорил о хотя бы не особенно крупных, но реальных концессиях; в) ликвидация вопроса итальянских претензий; г) облегчение итальянской эмиграции в России». Торговый договор особых сомнений не вызывал. Вопрос о концессиях в принципе тоже, трудности предстояли впереди, когда дело дошло бы до конкретики. Против иммиграции в Россию даже представителей трудящихся классов (итальянская эмиграция, не исключая мафию, имела экономический характер) большевики решительно возражали, веря в неизбежность новой войны с «капиталистическим окружением» и опасаясь потенциальных солдат чужой армии на своей территории. В вопросе о претензиях иностранных государств и их граждан большевики заняли непримиримую позицию, принципиально отказываясь от их удовлетворения… и проявляя готовность к отдельным компромиссам в виде исключения. Так Воровский и заявил Контарини, пояснив, что «никоим образом не может быть речи о принципиальном признании платежей за национализацию, реквизицию и т. д.». Большевики предпочитали «рапалльский» вариант — полный отказ от взаимных претензий, который им удался в договоре с Германией и к которому они в это время склоняли японцев. Сумма итальянских претензий к России была невелика, поэтому вопрос имел скорее политическое значение.

Сальваторе Контарини

Воровский и Контарини решили сделать перерыв, чтобы проконсультироваться с «инстанциями». Вацлав Вацлавович отбыл в Лозанну на конференцию по ближневосточным вопросам и… 15 мая был убит эмигрантом Морисом Конради, которого вскоре оправдал швейцарский суд (поэтому дипломатические отношения между СССР и Швейцарской конфедерацией будут установлены только в 1946 году). Шестнадцатого июля новым полпредом в Риме был назначен 47-летний Николай Иванович Иорданский, известный еще с начала века социал-демократический публицист, журналист и редактор, однако вступивший в большевистскую партию только после революции. Четырнадцатого августа Муссолини принял у него верительные грамоты — как у настоящего посла, несмотря на отсутствие дипломатических отношений. Подробный отчет Иорданского, написанный опытным и бойким пером, занимает много страниц, поэтому выделим главное.

Бенито Муссолини – премьер-министр Италии. Фотография с дарственной надписью американскому писателю Джорджу Сильвестру Виреку

«Муссолини, оставляющий впечатление очень энергичного и умного человека, придал формальному акту представления серьезное политическое значение». Дуче сразу выразил желание поскорее завершить переговоры, которые Контарини вел с Воровским, и поинтересовался у полпреда: «Нужно ли теперь начинать переговоры снова, или Вы имеете определенные указания и уполномочены разрешить возникшие вопросы?» Советская историография привыкла винить буржуазную, в том числе итальянскую, дипломатию во всех задержках и заминках, но тут виноват оказался Наркоминдел. «Это заявление (Муссолини. – В. М.), — продолжал Иорданский, — поставило меня в довольно неприятное положение. Дело в том, что Воровский за несколько часов до своего последнего отъезда в Лозанну выработал с Контарини принципиальные основы соглашения, в результате которого можно было бы поставить вопрос о признании де-юре. Схему этого соглашения Воровский увез с собой; после его гибели она, по-видимому, была сожжена в Лозанне вместе с другими его бумагами (кем? почему? — В. М.). По крайней мере, ни в Москве, ни здесь (в Риме. – В. М.) я не мог найти следов этой бумаги. Да и по существу мы в Москве не обсуждали никаких конкретных условий соглашения в связи с признанием».

Тем не менее Иорданский не растерялся и дипломатично ответил, что «правительство СССР охотно будет продолжать переговоры, прерванные смертью Воровского, с целью привести их к желательному концу и что я имею от моего правительства общие директивы, но разрешать конкретные вопросы могу только путем сношений с Москвой. Муссолини на это ответил, что такова практика всех правительств (т. е. признал, что большевики „не хуже других“. — В. М.). Затем он снова заявил, отчеканивая и подчеркивая слова, что итальянское правительство желает вести переговоры об окончательном соглашении вплоть до признания де-юре, так как он, Муссолини, не имеет предрассудков».

Николай Иорданский. 1924

Отчеканивать и подчеркивать слова дуче умел. Он сделал ставку на признание Советской России как смелый дипломатический ход, который рассчитывал превратить в свой первый дипломатический триумф, и на получение «приза за смелость» в виде торгово-экономических выгод, на возможность которых намекала Москва и которые как воздух были нужны для выведения Италии из кризиса. «В заключение беседы он (Муссолини. – В. М.) еще раз заговорил о необходимости скорейшего развития торговли между двумя странами и сказал, что итальянское правительство совершенно готово немедленно начать переговоры». Иорданский срочно запросил у Чичерина инструкции.

Двадцать первого сентября, т. е. 5 недель спустя, состоялось первое совещание экспертов двух стран, но советская делегация все еще не имела конкретных указаний и могла отвечать только на технические вопросы. Двадцать третьего сентября Чичерин послал Сталину слезное письмо с просьбой дать «хотя бы основные, принципиальные директивы для ведения переговоров». «Получить признание де-юре от Италии было бы очень ценно, — писал нарком, — но надо знать, какую цену мы согласны за это заплатить. Муссолини заламывает чрезвычайно высокую цену. Это не значит, что при переговорах он ее не сбавит. Муссолини сильно желает закончить все переговоры с нами в две недели, ибо теперь благоприятный момент для договора с нами. Мы также заинтересованы в том, чтобы ловить момент». Куда торопился итальянский диктатор?

Дело в том, что Муссолини еще не стал диктатором и был вынужден считаться со многими политическими силами внутри страны, даже с теми, с кем давно мечтал разделаться. Признание СССР де-юре фашистским режимом, находившимся в процессе становления, выбивало важный козырь из рук его оппонентов «слева», социалистов и коммунистов. Прорыв в сфере торгово-экономических отношений привлек бы на его сторону симпатии делового мира. На международной арене приходилось учитывать давление Франции, которая хотела получить с России долги, и Соединенных Штатов, главного кредитора Италии. Поэтому дуче вынужденно сделал ставку на партнерство с Англией, которая, не признавая большевиков де-юре, торговала с ними, благодаря усилиям Красина. Установив с СССР дипломатические отношения на выгодных для себя условиях, Муссолини, которого в союзных столицах продолжали считать калифом на час и выскочкой, продемонстрировал бы всем свой политический талант. «Признание Италией стоит того, чтобы за него заплатить», — откровенно сказал Контарини Иорданскому. Вопрос был в цене — именно ей были посвящены переговоры.

Муссолини торговался лично, показывая, что для него нет мелочей. Полпред, по его собственным словам, стремился «к тому, чтобы договор носил характер установления взаимных выгод, а не односторонних жертв». Замедление темпа переговоров побудило Москву прибегнуть к испытанному средству давления на противную сторону — агитации и пропаганде. Партийная и коминтерновская печать вовсю клеймила фашизм, причем порой доставалось и лично вождю. Вот что писал о нем в 1923 году Владимир Маяковский:

В министерстве |
| первое |
| выступление премьера
было |
| скандалом, |
| не имеющим примера.
Чешет Муссолини, |
| а не поймешь |
| ни бельмеса.
Хорошо — |
| нашелся |
| переводчик бесплатный.
— Т-ш-ш-ш! — |
| пронеслось, |
| как зефир средь леса. —
Это |
| язык |
| блатный! —
Пришлось, |
| чтоб точить |
| дипломатические лясы,
для министров |
| открыть |
| вечерние классы.
Министры подучились, |
| даже без труда |
| без особенного,
меж министрами |
| много |
| народу способного.

Это самый пристойный фрагмент.

Иорданский заявил одной из итальянских газет: «Что касается фашизма, я не считаю его персональной авантюрой, или авантюрой группы лиц, увенчанной успешным захватом власти. Фашизм есть серьезная и оригинальная манифестация национальной жизни, великий политико-социальный эксперимент, требующий серьезного и глубокого изучения». Но даже такое осторожное и обтекаемое заявление вызвало отповедь со стороны Чичерина, одобренную Политбюро: «Это уже переходит в тон панегирика. Серьезную и оригинальную манифестацию национальной жизни всякий читатель поймет как положительное творческое явление, в котором проявляются положительные творческие силы общественности. Великий политико-социальный эксперимент всякий читатель поймет как нечто прогрессивное. Это абсолютно не вяжется с нашим представлением о фашизме. Итальянский фашизм не есть, конечно, уголовный бандитизм и не есть исключительно течение погромных банд, но все же это есть явление глубоко реакционное, которое при том на деле не дало ничего другого, кроме вульгарнейшей поддержки капиталистических интересов, иногда под мнимым соусом гармонии капитала и труда. Никакого социального эксперимента не было, если не считать экспериментом преследование коммунистов и разрушение коммунистических организаций. Такие отступления от наших взглядов, при том всем хорошо известных, прямо-таки опасны». Предупреждение звучало серьезно: большевики не собирались уступать монополию на социальный эксперимент никому, особенно той силе, которая объявила себя их идейным противником.

Иорданский получил черную метку, но менять его до завершения переговоров было не с руки. Параллельно они шли и в Москве, где их вели замнаркома Литвинов и итальянский полномочный представитель Патерно ди Манки да Биличи маркиз Гаэтано, приступивший к исполнению своих обязанностей 13 октября 1923 года. Переговоры уперлись в пункт об удовлетворении материальных претензий: на этом настаивали Англия и Франция, которые требовали того же от Италии. Муссолини продолжал балансировать и в конце ноября принял «составленную в достаточно туманных выражениях» формулу Литвинова о том, что претензии остаются и на заключение договора не влияют, но будут удовлетворены на таких же условиях, что и претензии других стран, т. е. «не хуже». Дуче громогласно объявил об этом в парламенте, но на переговорах за закрытыми дверями его представители и эксперты продолжали ожесточенно торговаться. Иорданский сник, и на помощь ему был отправлен член Коллегии Наркомата по внешней торговле Яков Янсон, старый большевик, бывший каторжанин, а затем министр иностранных дел «буферной» (или «марионеточной») Дальневосточной республики. «Переговоры ведутся все время с нашей стороны весьма неудовлетворительно, — раздраженно писал Литвинов в Политбюро 26 декабря, — и у нас нет возможности судить, шантажирует ли Муссолини наших неопытных делегатов или действительно есть опасность срыва».

Двадцать девятого декабря Политбюро постановило принять выдвинутые Римом условия (таможенные льготы, режим наибольшего благоприятствования, каботаж, хлебные поставки), кроме «разрешения на основание итальянского банка в СССР». Последнее особенно интересовало итальянцев, но этого в Кремле опасались еще больше, чем иммиграции, причем не только со стороны Италии (та же картина наблюдалась на переговорах с Японией). В канун Нового года и сразу после него допустимый максимум уступок был сообщен Иорданскому с категорическим разъяснением, что больше ждать нечего. Муссолини тем не менее решил подождать еще немного… и чуть не проиграл вчистую.

Двадцать второго января 1924 года Рамсей Макдональд сформировал первое в истории Англии лейбористское правительство, временно оттеснив от власти консерваторов и заключив союз с частью либералов. Подобно Муссолини, «рабочий» премьер оставил за собой портфель министра иностранных дел и объявил, что готов признать СССР де-юре в ближайшее время. Это был личный триумф полпреда в Лондоне Раковского, сочетавшего в себе «европейца» и большевика. Первого февраля Литвинов телеграфировал ему: «Муссолини обещает подписать договор 10 февраля, так что Англия все еще может быть первой. В каковом случае мы можем взять обратно некоторые уступки, данные Италии в качестве премии за первенство». Днем позже Макдональд объявил о признании, а Литвинов сообщил Иорданскому: «Англия опередила Муссолини. Предлагаем взять более твердый тон, новых уступок не делать». Перехитривший самого себя дуче оправдывался, что 31 января, после заключительного заседания комиссии по подготовке договора, «в протокол занесено, что с того момента советское правительство считается признанным и дипломатические сношения возобновленными», а в качестве «дополнительного приза» пообещал немедленно обменяться послами, на что Англия была не готова — консервативный МИД тормозил инициативы «рабочего» правительства.

Седьмого февраля 1924 года в Риме Муссолини, Иорданский и Янсон поставили подписи под договором о торговле и мореплавании между СССР и Италией, статья первая которого провозглашала установление «нормальных дипломатических и консульских сношений» между странами и взаимное признание «единственно законной и суверенной власти» друг друга. Одновременно были подписаны заключительный протокол, пояснявший технические моменты некоторых статей договора, протоколы о концессиях и таможенная конвенция с приложением тарифов. Тем же числом датирована нота Муссолини Чичерину о признании СССР де-юре. В ней тоже фигурирует дата «31 января», но дуче был вынужден признать, что опоздал и что «начиная с сегодняшнего дня, 7 февраля 1924 года, политические отношения между двумя странами окончательно установлены и определены».

Дело было сделано и сделано быстро. Однако Москва оставила за собой право потребовать внесения в договор, до его ратификации, некоторых поправок. С 18 по 20 февраля Инстанция с участием ответственных работников Наркоминдела и Наркомвнешторга снова разбирала плюсы и минусы подписанного документа, думая, что бы еще выгадать. Чичерин, Литвинов и Сталин оживленно спорили между собой с помощью «памятных записок». В ответ на упорство Литвинова нарком решительно заявил: «Отсрочка ответа была бы показателем отсутствия доброй воли и нежелания идти навстречу другой стороне. Задержка с нашей стороны ответа может иметь самые тяжелые последствия для наших отношений с Италией. Если признание не может быть взято обратно, то дружественная политика во всякий момент может быть взята обратно. При энергии и импульсивности Муссолини, если он будет считать, что мы злоупотребляем его доверием, и если мы с ним такую штуку проделаем, возможен внезапный чрезвычайно резкий поворот против нас. Это имело бы самые тяжелые последствия для всего нашего международного положения».

Решение было принято оперативно, хотя, например, Сталин предлагал «отложить ратификацию договора дней на десять». Двадцать первого февраля Иорданский и Янсон получили внушительный список поправок (надеюсь, читатель позволит мне не приводить его) с весьма циничным разъяснением: «Была тенденция внести еще много изменений, но мы решили ограничиться вышеуказанным с тем, чтобы переговоров не возобновлять, а предъявить их ультимативно». Муссолини согласился и на них. Двадцать седьмого февраля договор был ратифицирован королем Виктором-Эммануилом III, 7 марта — Центральным исполнительным комитетом (ЦИК) СССР. Двадцать пятого февраля, еще до ратификации, итальянский посол в Москве граф Гаэтано ди Манцони вручил в Кремле верительные грамоты «всероссийскому старосте» Михаилу Калинину, председателю ЦИК. Двадцать седьмого марта Муссолини принял верительные грамоты у нового советского представителя — 35-летнего Константина Константиновича Юренева, дипломата из красногвардейцев, успевшего с 1921 года побывать полпредом в Бухаре, Латвии и Чехословакии. Иорданского отправили домой, «на литературную работу».

Советско-итальянский договор, по ироническому замечанию Устрялова, «очень огорчил многих русских эмигрантов, в остальном поклонников фашистского вождя. Но нельзя не признать, что он не только вполне в духе общей политики Муссолини (do ut des²) и не только отвечает конкретным ее устремлениям (изоляция Югославии [занимавшей в то время резко антисоветскую позицию. – В. М.]), но также соответствует и его принципиальной оценке большевизма. Согласно собственным его (Муссолини. – В. М.) словам, „фашизм — чисто итальянское порождение, равно как большевизм — чисто русское; ни тот, ни другой не допускают пересадки, каждый из них может произрастать лишь на своей родной почве“». Победа фашизма над красными и харизматическая личность его вождя действительно привлекали многих, особенно молодых русских эмигрантов, не смирившихся с потерей родины, но осознавших бесперспективность попыток восстановления старого режима, с которыми связывали крах «Белого дела». Однако это совсем особая тема.

В Англии лейбористское правительство Макдональда, признавшее СССР, продержалось всего несколько месяцев и уступило власть консерваторам, после чего отношения между Лондоном и Москвой вернулись в «точку замерзания», а затем были формально разорваны англичанами. Похожая судьба ожидала левый кабинет Эдуара Эррио во Франции,