Розали Анмон
Дело Воронцова: Печать тьмы

Глава 1. Дождь на пепле

Город умирал медленно – так, как умирают старые хищники: не в бою, а в грязи, под дождем, с оскалом, застывшим на морде.

Серые громады зданий, словно надгробия, впивались в свинцовое небо. Узкие улицы тонули в тумане, а редкие фонари – желтые пятна в океане тьмы – лишь подчеркивали безнадежность, будто подсвечивали края пропасти. Дождь шел третий день подряд. Он не лил, не барабанил – он просачивался, как яд, разъедая камень, краску, надежды.

В этом городе даже время текло иначе – вязко, с хрипом, будто кровь из старой раны.

Я стоял у окна в кабинете, который когда‐то называл домом. Теперь это было просто помещение с мебелью, бутылкой виски без этикетки и стопкой неоплаченных счетов. На столе – фотография отца в рамке. Он улыбался. Я – нет.

Александр Воронцов.

Тридцать два года. Бывший полицейский. Неудавшийся сыщик. Ныне – человек без якорей. Это все, что важно знать про меня.

Я знал этот город наизусть: его шрамы, его ложь, его тихие убийства. Знал, что за каждым вежливым "добрый вечер" прячется нож, а за каждым пожатием руки – расчет. Мир – это шахматная доска, где фигуры давно сгнили, но продолжают ходить по привычке.

Мой отец погиб, когда мне было двенадцать. Официальная версия – несчастный случай. Я знал: это было убийство. Но кто, зачем, как – ответы тонули в бумагах, которые кто‐то очень старательно подменил.

Дед, бывший следователь, учил меня одному: "Правда – это осколок стекла. Держишь прямо – режешься. Держишь косо – видишь искажение. А если бросить – останется только грязь".

Я не бросил. Но и не держал прямо.

Сейчас я смотрел на дождь и думал о том, что мир – это место, где даже тишина кричит.

Письмо.

Оно пришло вчера. Без обратного адреса, без подписи. Только координаты и одна фраза: "Он знал, где лежит Печать. Теперь ты знаешь, где лежит он".

"Он" – Виктор Громов. Антиквар. Посредник. Человек, который всегда знал, "где" и "у кого" что‐то ценное. Мы пересекались пару раз: он продавал информацию, я покупал. Не из альтруизма – из необходимости.

Его смерть могла быть выгодна многим: коллекционерам, которым он задолжал; полиции, которая давно хотела прижать его за контрабанду; тем, кто искал Печать – древний артефакт, по легендам способный вскрывать чужие мысли.

Но зачем он мне? Возможно, потому что Печать – ключ к разгадке смерти отца.

Клуб "Черная роза".

Я приехал ровно в полночь.

Вывеска – алая буква "R" на черном фоне – мерцала как рана. У входа – два охранника с лицами, будто вырубленными из базальта. Один скользнул по мне взглядом, кивнул. Меня ждали.

Внутри – полумрак, дым, шепот. Барная стойка из темного дерева, зеркала в позолоченных рамах, отражающие не лица, а маски. В углу – рояль, на нем бокал с янтарной жидкостью. Никто к нему не притрагивался.

Я прошел в дальний зал. Дверь – тяжелая, с резьбой в виде переплетенных змей. Толкнул.

Он лежал на полу. Его лицо – бледное, почти прозрачное – казалось маской из воска. Глаза открыты, зрачки – две черные дыры. На правой руке – печать: черный воск, застывший в форме восьмиконечной звезды.

Я присел, потрогал пульс. Холодный. Давно.

Вокруг – ни крови, ни следов борьбы. Только запах: мята и что‐то металлическое. Яд?

– Впечатляет, не правда ли?

Голос – мягкий, с легким шипением. Я не обернулся. Знал, кто это.

София Рейн.

Она стояла в проеме, силуэт – черный контур на фоне тусклого света. Длинные волосы, собранные в небрежный хвост, глаза – как два осколка льда. На ней – кожаная куртка, под ней – что‐то светлое, почти невинное. Контраст, который режет взгляд.

– Ты всегда появляешься там, где труп, – сказал я, не поднимая головы.

– А ты всегда находишь то, что не следует, – она шагнула ближе. В руке – фотоаппарат. – Я сняла. Все.

Я наконец посмотрел на нее. В ее взгляде – ни страх, ни жалость. Интерес. Как у энтомолога, наблюдающего за насекомым.

– Зачем ты здесь? – спросил я.

– Затем же, что и ты. Печать. – Она присела на край стола, скрестила ноги. – Только я хочу себе крутую статью. А ты – использовать ее.

Я хмыкнул.

– Оптимистка.

– Реалистка. – Она подняла камеру, щелкнула затвором. – Знаешь, кто его убил?

Я провел пальцем по печати на руке Громова. Воск был еще липким.

– Тот, кто знал, что я приду.

Тень.

Он стоял у окна. Не двигался. Даже дым от его сигареты висел в воздухе, будто замороженный.

Максим Ржевский.

Высокий, лысый, с глазами, как два голубых лазера. На нем – идеально сидящий костюм, на запястье – часы, которые стоили больше, чем мой дом.

Он повернулся. Улыбнулся. Улыбка – как лезвие.

– Александр. Рад, что ты оценил мой подарок.

Я выпрямился.

– Это не подарок. Это приманка.

Он рассмеялся. Звук – как разбитое стекло.

– О, ты всегда был умен. Но недостаточно. – Он сделал шаг вперед. – Печать у меня. А ты… ты просто пешка, которая думает, что играет.

Я сжал кулаки. Знал: он прав. Но не сейчас. Сейчас я был близок.

– Почему Громов? – спросил я.

– Потому что он знал слишком много. Как и ты. – Максим достал из кармана перстень с черным камнем. Повертел его в пальцах. – Но ты… ты можешь стать полезным. Если согласишься играть по моим правилам.

София за моей спиной тихо выдохнула. Я почувствовал ее взгляд – острый как иголка.

– А если нет? – спросил я.

Максим наклонился, поднял с пола листок. На нем – мой адрес.

– Тогда уже твоя тетя Анна получит сюрприз.

Я замер.

Анна. Хранительница семейных архивов. Единственный человек, который еще называл меня "сынок".

– Ты не посмеешь, – прошептал я.

– Я так люблю, когда вы так говорите. – Он бросил листок на труп Громова. – Время идет, Александр. И оно не на твоей стороне.

Он вышел. Дверь за ним закрылась с тихим щелчком – как капкан.

Я посмотрел на Софию. Она держала камеру, но не снимала. Ждала.

– Что будешь делать? – спросила она.

Я поднял печать с руки Громова. Воск прилип к пальцам.

– Искать того, кто играет в эту игру "на самом деле".

* * *

Дождь за окном усилился. Где‐то вдали прогремел гром.

Мир кричал. А я слушал.

Пальцы сжимали печать. Воск – теплый, почти живой. Я провел по восьмиконечной звезде большим пальцем. Что‐то шевельнулось в памяти.

"Печать открывает двери. Но не те, что ведут к свету", – говорил дед, перелистывая потрепанный том в кожаном переплете. Тогда я не понял. Теперь – начал догадываться.

Виктор Громов знал. И умер.

Максим Ржевский – не просто богач с манией величия. Он – часть чего‐то большего. Что‐то древнее шевелится под этим городом, как червь в яблоке.

София наблюдала. Ее камера молчала, но я чувствовал: она уже составила план. Продать информацию, получить деньги, исчезнуть. Она не верила в справедливость. Только в выгоду.

А я?

Я верил в правду. Даже если она убьет меня.

Вышел из клуба. Дождь хлестал по лицу, смывая остатки сомнений.

Достал телефон. Набрал номер.

– Димон, мне нужна твоя помощь.

– Опять влип? – голос Дмитрия Карпова звучал устало, но без раздражения. – В который раз?

– В последний.

Он хмыкнул.

– Ладно. Где встречаемся?

– У "Старого маяка". Через час.

Отключился. Посмотрел на печать в руке. Она казалась тяжелее, чем была.

Где‐то в глубине города, за дождем и туманом, ждал ответ. Или ловушка. Не важно. Я уже сделал первый шаг.

"Старый маяк".

Бар – как пещера. Темные стены, тусклый свет.

"Старый маяк" – бар для тех, кто не ищет света.

Тусклый свет ламп, затянутых пыльной марлей. Стены – в разводах времени, будто карта забытых маршрутов. В углу – старый граммофон, из которого время от времени вырывается хриплый джаз, словно кашель умирающего. За стойкой – Бармен. Не имя, а должность. Он знает, кто ты, но никогда не спросит, зачем пришел.

Я занял место у дальнего столика. Положил на стол печать – восьмиконечная звезда будто пульсировала в полумраке. Достал сигарету, но не закурил. Ждал.

Дмитрий Карпов появился без предупреждения. Как всегда – тенью.

– Ты выглядишь так, будто только что вылез из могилы, – бросил он, опускаясь на стул напротив.

– А ты – как будто никогда оттуда не вылезал, – ответил я, не поднимая взгляда.

Он усмехнулся. В его улыбке – ни тепла, ни иронии. Только усталость.

Димон был моим напарником более семи лет. Мы работали вместе, пока однажды он не исчез, оставив записку: "Извини. Это не предательство. Это выживание". Теперь он сидел передо мной – в потрепанном плаще, с глазами, в которых отражался весь этот город.

– Что на этот раз? – спросил он, доставая из кармана фляжку. – Опять играешь в сыщика?

– Нет. В мертвеца, которого забыли похоронить.

Он хмыкнул, сделал глоток.

– Говори.

Я выложил все: письмо, клуб "Черная роза", труп Громова, печать, Максима.

Когда я упомянул Анну, его рука дрогнула.

– Он угрожал тебе? – тихо спросил Димон.

– Да.

Молчание. Где‐то за стеной – смех, звон стаканов. Жизнь шла дальше, будто ничего не случилось.

– Значит, он знает, где слабые места, – произнес Димон наконец. – Это плохо.

– Это значит, что он уверен в себе, раз разбрасывается козырями.

– Или хочет, чтобы ты так думал. Это может быть отчаяние.

Я посмотрел на него.

– Думаешь, что это блеф? Своего рода ловушка?

– Я верю, что ты уже в ней. Вопрос – как далеко ты готов зайти, чтобы выбраться.

Он достал сигарету и в отличие от меня – прикурил. Дым поднялся к потолку, смешался с тенями.

– Помнишь, как мы нашли того коллекционера в подвале на Литейной? – спросил я.

– Который хранил кости в банках? – Димон усмехнулся. – Помню. Ты тогда сказал: "Мир – это музей ужасов, где каждый экспонат имеет цену".

– И ты ответил: "А мы – аукционисты смерти".

Мы замолчали. Прошлое – как осколок стекла в ладони: вынуть больно, держать – еще больнее.

– Почему ты ушел? – спросил я прямо.

Он затянулся, выдохнул дым.

– Потому что понял: мы не ищем правду. Мы ищем оправдания.

– А теперь?

– Теперь я ищу способ не стать частью этой машины.

Я кивнул. Этого ответа я и ждал.

– Нам нужно узнать, что Громов знал о Печати, – сказал я. – И кто еще был в его круге.

– У него была помощница, – Димон достал блокнот, листал. – София Рейн. Журналистка. Она крутилась рядом с ним последние полгода.

– Она была в клубе. Снимала все.

– Значит, у нее есть кадры. И, возможно, записи.

– Но она не отдаст их просто так. Думаю, что у нее новый хозяин.

– Конечно, нет. – Димон закрыл блокнот. – Значит, будем торговаться.

Я поднял печать.

– Максим сказал, что Печать у него. Но я не верю.

– Почему?

– Потому что он хотел, чтобы я это знал. А значит, это не вся правда. Он не тот человек, что будет так яро кидаться информацией. – Я покрутил воск. – Но эта печать… Все факты на его стороне, пазл складывается так, что он не врет. Но зачем ему это? Зачем ему я?

Димон посмотрел на меня долгим взглядом.

– Ты все еще думаешь, что можешь его переиграть?

– Я думаю, что он играет не только с нами.

Дверь скрипнула. В бар вошла она. София Рейн.

На ней – плащ, мокрый от дождя. Волосы прилипли к лицу, но глаза – холодные, острые. Она оглядела зал, нашла нас. Подошла.

– Не ждали? – спросила, не дожидаясь приглашения, села.

– Ждали, – ответил я. – Просто не думали, что так скоро.

Она достала фотоаппарат, положила на стол.

– Вот. Все, что сняла.

– Просто так? – Димон поднял бровь.

– Нет. Не просто так. – Она посмотрела на меня. – Я хочу знать, что вы найдете. И буду рядом.

– Зачем? – спросил я.

– Потому что это история, которая изменит все. И я не хочу пропустить финал.

Я взял фотоаппарат, открыл. На экране – кадры: труп Громова, печать на его руке, мой силуэт над телом. И еще – тень в углу. Человек, который стоял там, когда мы вошли.

– Еще что‐нибудь? – спросил я у Софии.

– Да. – Она достала блокнот. – Громов перед смертью получил посылку. Я видела, как курьер принес ее за час до вашего прихода.

– Что в ней было?

– Не знаю. Но он открыл ее, прочитал записку и сразу позвонил кому‐то. Я записала номер.

Она протянула листок. Я взглянул. Цифры – как код к замку.

– Кто-то знал, что он получит это, – сказал Димон. – И знал, что после он будет уязвим.

– Или хотел, чтобы он стал уязвим, – добавил я.

София улыбнулась.

– Вижу, вы уже поняли: это не убийство. Это спектакль. Афиша для привлечения зрителей.

Мы вышли из бара в дождь.

Ветер рвал плащи, капли били по лицу, как мелкие пули.

– Номер, который дала София, – начал Димон, – он зарегистрирован на фирму "Антикварные сокровища".

– Подставная, – перебил я. – Я проверял ее год назад.

– Тогда кто за ней стоит?

Я достал печать, повертел в пальцах.

– Тот, кто знает, что такое Печать на самом деле.

– И кто знает, что ты за ней пойдешь, – закончил Димон.

Мы остановились у перекрестка. Свет светофора – красный как кровь.

– Куда теперь? – спросил Димон.

– К Анне. Она хранила записи деда. Возможно, там есть ключ.

– А если Максим уже там?

Я улыбнулся. Впервые за этот вечер.

– Тогда мы узнаем, кто из нас лучше играет в прятки.

Дождь усилился. Город молчал. Но где‐то в глубине его, за туманом и тьмой, уже звенел первый акт новой игры.

И мы – ее фигуры.

Пока еще – фигуры.

Глава 2. Тени в доме детства

Дом тети Анны стоял на окраине города – там, где асфальт переходил в глину, а фонари гасли один за другим, будто их кто‑то методично душил.

Двухэтажный особняк в стиле позднего модерна: узкие окна, резные карнизы, крыльцо с коваными перилами, покрытыми паутиной ржавчины. Когда‑то здесь было шумно – смех, разговоры, запах выпечки. Теперь тишина лежала на всем, как толстый слой пыли.

Я поднялся по ступеням. Дверь открылась без скрипа – тетя всегда следила, чтобы механизмы работали безупречно.

– Александр, – ее голос звучал, как старый рояль: мягко, но с едва уловимой тремоляцией. – Я ждала тебя.

Она стояла в прихожей, прямая как шпага. Седые волосы убраны в тугой узел, на плечах – вязаная шаль, которую я помнил с детства. В руках – серебряный поднос с чаем и двумя чашками. Ни слова о погоде, ни вопроса "как дела". Она знала: если я пришел – значит, дело серьезное.

Анна Воронцова.

Младшая сестра моего отца. Последняя из рода, кто еще помнил, как мы жили до того, как все рассыпалось в прах.

Ее глаза – светло‑серые, как зимнее небо – скользнули по моему лицу.

– Ты похудел. И опять не брился. Весь в мыслях?

– Да. Не до этого, – я прошел в гостиную.

Комната пахла книгами, воском и чем‑то неуловимо домашним – запахом, которого у меня больше не было. Диван, обитый выцветшим бархатом, камин с мраморной полкой, на которой стояли фотографии в серебряных рамках.

На одной – мой отец, молодой, с улыбкой, которую я почти забыл. На другой – дед, в мундире, с орденом на груди. На третьей – я сам, семилетний, с ободранными коленками и книгой в руках.

– Ты все еще хранишь это, – сказал я, указывая на снимки.

– А ты все еще не можешь смотреть на них без боли, – ответила она. – Но это не значит, что их нужно прятать.

Я поднялся на второй этаж.

Моя детская комната.

Дверь – с царапинами от ножа (в восемь лет я пытался вырезать на ней дракона). Стены – с остатками плакатов: Конан Дойл, Агата Кристи, "Мальтийский сокол". На подоконнике – пыльная коробка с игрушечным детективом и лупой.

Присел на кровать. Матрас просел с тем же жалобным звуком, что и двадцать лет назад.

Здесь я впервые прочитал дедова дневника. Здесь понял, что мир – это не то, что показывают в кино. Здесь научился не верить улыбке.

Дед был легендой. Следователь, который ловил маньяков, коррупционеров, предателей. Он говорил: "Правду можно найти только в грязи. Потому что чистая правда – это миф".

Отец пошел по его стопам. А потом – погиб.

А я? Я стал тем, кто ищет грязь. Потому что только в ней можно найти следы.

Вернулся вниз. Тетя уже разлила свежеприготовленный чай.

– Рассказывай, – сказала она, не поднимая глаз.

Я выложил все: письмо, труп Громова, печать, угрозу Максима.

Когда я упомянул Печать, она замерла. Чашка в ее руке дрогнула.

– Так значит, он все‑таки нашел ее, я думала, что это бредни – прошептала она.

Я вопросительно посмотрел на тетушку. В ее глазах – не страх. Что‑то глубже.

– Твой отец. Он знал о Печати. И знал, что это не просто артефакт.

– Что ты имеешь в виду?

Она встала, подошла к книжному шкафу. Вытащила том в кожаном переплете – тот самый, который я читал ребенком. Открыла на определенной странице.

Там – рисунок: восьмиконечная звезда, окруженная руническими символами. Под ним – надпись на латыни: "Veritas in umbra" ("Правда в тени").

– Это не ключ к власти, – сказала тетя. – Это ключ к памяти. Печать открывает доступ к чужим воспоминаниям. Но не выборочно. Она показывает все. Боль, страх, ложь – все, что человек когда‑либо пережил. – Она закрыла книгу. – Это не Максим ее нашел, нет…

– И отец…

– Он пытался использовать ее, чтобы раскрыть дело. Но она… – тетя запнулась. – Она поглощает. Тот, кто слишком долго держит ее в руках, теряет грань между своими воспоминаниями и чужими. Твой отец был умным человеком, даже скорее хитрым. Он бредил этой безделушкой, я не верила в эту магию, мистику. Думала, что он сам все раскрывает, а мысли про "силу печати" лишь сводили его с ума и не давали спать. – Она мягко опустилась на место.

Я вспомнил воск на руке Громова. Липкий, теплый. Как будто живой.

– Значит, его убили не за то, что он знал, – сказал я. – А за то, что он помнил.

* * *

Я задержался у порога, обернулся. Тетя стояла у книжного шкафа, ее силуэт размывался в полумраке комнаты.

– Анна, – голос прозвучал резче, чем я хотел. – Будь осторожна. Если Максим знает, что ты в курсе…

Она повернулась, и в ее глазах мелькнуло что‑то неуловимое – не страх, не тревога, а скорее усталая мудрость человека, который давно принял правила игры.

– Александр, – она шагнула ко мне, и свет лампы на мгновение выхватил из тени линии ее лица, – помнишь, что говорил твой дед?

Я нахмурился.

– Он много чего говорил.

Тетя улыбнулась – тонко, почти незаметно.

– "Если тень твоя длиннее дня – не беги от нее. Прими. Ибо только в своей тени ты найдешь путь".

– Это не поговорка, – возразил я. – Это…

– Это правда, – перебила она мягко. – Если мне суждено стать частью этой истории, значит, так тому и быть. Но пока я здесь – я буду защищать то, что осталось от нашей семьи.

Я сжал кулаки. Внутри клокотало что‑то горячее, похожее на ярость, но не против нее – против мира, где такие, как она, вынуждены произносить подобные слова.

– Ты не должна…

– Должна, – она коснулась моей руки. Ее пальцы были холодными, но твердыми. – Ты ищешь правду, Александр. Я – хранительница памяти. Мы идем разными путями, но цель у нас одна.

Я вышел из дома тети с ощущением, будто оставил ее на краю обрыва. Каждый шаг отдавался в голове набатом: "Она не должна быть одна. Она не должна стать следующей".

В кармане лежал телефон – один звонок, и я мог бы настоять, чтобы она уехала, спряталась, исчезла из этой игры. Но знал: она не послушает. Анна Воронцова никогда не бежала. Даже когда бежали все.

Страх сжимал горло, но я гнал его прочь. Страх – роскошь. А у меня нет времени на роскошь.

Мысли метались: Что еще она скрывает? Сколько правды в ее словах? И почему мне кажется, что она уже знает, чем все закончится?

Но одно было ясно: тетя не пропадет. Она – как старый дуб, чьи корни уходят в глубину веков. Ветер может ломать ветви, но дерево останется.

Димон. Я позвонил ему сразу после разговора с тетей.

– Нужно найти все, что связано с Громовым. Помощники, клиенты, тайники.

– Уже ищу, – ответил он. – Но у меня плохие новости.

– Какие?

– София опубликовала статью.

Ее материал вышел утром. Заголовок – как удар молота: "Убийство в "Черной розе": кто стоит за смертью антиквара?"

В тексте – фотографии трупа, упоминание о печати, намек на "могущественного покровителя". И – самое опасное – мое имя.

– Черт, – выдохнул я. – Она играет с огнем.

– Или кто‑то играет ею, – уточнил Димон. – Я проверил: статья вышла не через обычное издание. Ее разместили на анонимном портале. Кто‑то дал Софии доступ.

– Максим?

– Возможно. Но есть нюанс: в тексте есть код.

– Код?

– Да. В конце статьи – набор символов. Я уже отправил его Нате. Она разбирается.

Я провел рукой по лицу. Мир снова превратился в лабиринт, где каждый поворот ведет к новой загадке.

– Где ты сейчас? – спросил я.

– В "Старом маяке". Жду тебя. И еще…

Связь прервалась.

Я посмотрел на часы. Стрелки показывали 21:47. Время, когда тени становятся длиннее, а правда – еще более зыбкой.

Сон вышел липким, рваным, но это лишь придавало сил. Руки не слушались меня, голова кружилась: "Надо бы поесть". Надо…

* * *

Вышел под дождь. Капли били по лицу, смывая остатки сомнений.

Город кричал. А я шел туда, где ждали ответы. Или новые вопросы.

Кафе "У моста".

Забытое богом место на перекрестке старых трамвайных путей. Стены в разводах сырости, столики из искусственного мрамора с трещинами, запах прогорклого кофе и жареной картошки. Здесь не бывает случайных посетителей – только те, кто знает, что за этой обшарпанной фасадом скрывается один из лучших подпольных хабов для цифровых следопытов.

Наталья "Ната" Соколова.

Мы оказались в этом кафе не случайно. "У моста" – одно из тех мест, где можно говорить без опасений: гул старых холодильников, треск кофемашин и вечно занятые столики создают идеальный звуковой фон для тайных бесед. Ната выбрала его сама – сказала, что здесь "хороший сигнал и плохая память у официантов".

Она появилась ровно в 16:30 – как всегда, пунктуально. Вошла, стряхнула капли дождя с капюшона, окинула зал быстрым взглядом (привычка, выработанная годами работы в тени) и направилась к моему столику.

Когда она села, от нее повеяло холодом улицы и легким ароматом цитрусового геля для рук – единственное, что напоминало о ее женственности. Ната разместилась у окна, за которым медленно опускались сумерки. Перед ней – ноутбук с мигающими индикаторами, чашка черного кофе и тарелка с картофельными дольками. Она не ела – просто крутила вилку в пальцах, словно это был инструмент для тонкой операции.

Ей было около тридцати, но взгляд – как у человека, который видел слишком много темных углов цифровой вселенной. Короткие темные волосы, очки в тонкой оправе, обкусанные до крови губы и свитер с закатанными рукавами, обнажающими запястья с татуировками в виде двоичного кода.

– Ну что, гений, – сказал я, опускаясь на стул напротив. – Что накопала?

Она подняла глаза – холодные, как серверная комната.

– Пока что я уверена в том, что это просто набор символов.

– Но ты любишь непростые задачи? – Я попытался заглянуть в ее экран.

– Ты прав. Но не думаю, что наша журналистка способна на шифр. Еле кончила школу, далее два раза отчисление… – Она шарила глазами по экрану. – В общем мне нужно время.

Как мы познакомились? Я прикрыл глаза и окунулся в воспоминания.

Три года назад. Взлом городской системы видеонаблюдения. Кто‑то методично стирал записи с камер в районе старого порта. Полиция крутила пальцем у виска – "технические неполадки". Я знал: это не случайность.

Нашел ее в подпольном чате. Ник – NullByte. Сообщение: "За 5 000 р. найду, кто играет с вашими камерами. Предоплата – 50 %".

Встретились в том же кафе. Она пришла в капюшоне, с рюкзаком, полным проводов и плат. За два часа подняла резервные копии, которые все считали уничтоженными. Тогда я понял: Ната не просто хакер. Она – археолог цифрового мира, умеющий читать следы в битах так же, как я – по отпечаткам подошв.

С тех пор она – мой "мозг команды".

Пока я приношу ей интересные задачи, плачу, то она с нами… Пока что у меня есть на все это деньги, а что потом? У меня есть козырь в лице Димона. Ната всеми силами пытается добиться его внимания, хотя она могла просто за пару минут узнать все его предпочтения: в еде, фильмах, ресторанах и прочее. Но она знает его, знает, что такое он не оценит, к нему нужен другой подход, который она пока что не может найти.

Димон же в свою очередь два года назад пережил развод. Жена долго терпела опасные"приключения" мужа, они находили компромиссы, которые разбивались об мои просьбы и амбиции Димона. Так что сейчас у него немного другие заботы и нулевое желание заводить роман.

– Ешь, – кивнул я на ее тарелку.

– Не хочу.

– Я тоже. Но ты хотя бы попробуй.

Она усмехнулась, а я покачал головой.

– Мне нужен твой мозг. А он работает только на топливе.

– Тогда считай, что я заправляю реактор. – Она взяла дольку, надкусила. – Итак. Помнишь тот взлом в музее? – Я кивнул. – Это не случайность. Это послание.

– Кому?

– Тебе. Или тому, кто ищет Печать. Смотри. – Она развернула ноутбук. На экране – цепочка символов, складывающихся в восьмиконечную звезду. – Это не просто код. Это карта.

– Карта куда?

– Туда, где все началось.

Я почувствовал, как в груди что‑то сжалось.

– Так. Изначально она просто хранилась в музее, хотя ее искало несколько людей. Но все думают, что это слишком легко, а значит подделка. Там взламывают систему охраны, воруют печать и оставляют какой-то код-загадку. Спустя полгода мне приходит письмо с координатами трупа Громова. На его кисти отпечаток этой звезды. – Я отпил кофе. – А теперь ты говоришь о том, что только сейчас разгадала его и вообще заметила. Что он делал полгода. И Максим ли?.. – Ната привыкла к моему порой внезапному потоку размышлений вслух и тактично ждала. – Начало было в музее?

– Нет. – Она закрыла крышку. – Дом твоего деда.

Молчание. Где‑то за окном – шум проезжающего трамвая, будто стук колес истории.

Ната была похожа на сжатую пружину: невысокая, худощавая, с резкими, почти угловатыми движениями. Короткие темные волосы обрамляли лицо с высокими скулами и пронзительными карими глазами за стеклами узких очков. Ее одежда – свитер с закатанными рукавами, джинсы, тяжелые ботинки – казалась небрежной, но я знал: каждый элемент продуман. На запястье – татуировка из двоичных кодов, ее личный шифр.

Раньше в ее глазах горел азарт исследователя. Она ловила хакеров ради вызова, взламывала системы, чтобы доказать свое превосходство. Теперь в ее взгляде – усталость и холодная расчетливость. Она больше не играет. Она выживает.

Однажды она сказала: "Раньше я думала, что код – это язык свободы. Теперь знаю: это язык цепей. Кто‑то всегда следит".

На столе – две порции жареной картошки с грибами и две чашки кофе. Я покрутил вилку в пальцах, но есть не хотелось. Желудок сжимался от напряжения.

– Ешь, – сказала Ната, заметив мой пустой взгляд.

– Аппетита нет.

Она усмехнулась, взяла мою тарелку и подвинула к себе.

– Итак?

Я рассказал о встрече с тетей Анной, о ее словах про Печать, рассуждал, почему дом деда – ключ к разгадке.

Ната слушала, не перебивая, лишь изредка постукивала пальцами по столу – будто набирала код в уме.

– Значит, ты думаешь, что отец использовал Печать, чтобы раскрыть дело, и это его убило? – спросила она наконец.

– Или он узнал что‑то, что не должен был знать.

– А тетя? Она ведь тоже в "игре". – Она насмешливо изобразила кавычки.

– Она хранит память. Я ищу правду. Мы идем разными путями.

Ната допила кофе, поставила чашку.

– Помнишь, как ты сказал мне, что мир – это шахматная доска, где фигуры давно сгнили, но продолжают ходить? – Она посмотрела мне в глаза. – Так вот, теперь я вижу: мы – не фигуры. Мы – ходы.

Молчание. Где‑то за окном – шум проезжающего трамвая, будто стук колес истории.

Что я испытываю к ней? Этот вопрос не так часто появляется в моей голове, но нагружает знатно.

Не любовь. Что‑то более сложное, болезненное. Мы были похожи – оба жили в мире, где доверие – роскошь, а правда – оружие. Оба знали: любой союз может стать ловушкой.

В ее присутствии я чувствовал странное сочетание покоя и тревоги. Покой – потому что она понимала меня без слов. Тревогу – потому что видел в ее глазах ту же тьму, что жила во мне.

Мы не говорили о прошлом. Я не спрашивал, почему она ушла из легального IT, почему стала работать в тени. Я знал лишь, что ее брат погиб при странных обстоятельствах, а она с тех пор не доверяет ни системе, ни людям.

И все же – она была единственной, кому я мог доверить спину. Потому что знал: если я паду, она доведет дело до конца. Даже если это убьет ее.

– Мне нужно в дом деда, – сказал я, поднимаясь. – Сегодня ночью.

– Я останусь здесь, – ответила Ната. – Пробью все цифровые следы, проверю, кто за нами наблюдает. И… – она достала из кармана флешку, положила на стол. – Если что‑то пойдет не так, это тебе. Там все, что я нашла о Печати.

Я взял флешку. Холодная как лед.

– Спасибо.

– Не благодари. – Она улыбнулась – впервые за вечер. – Мы еще не выиграли.

За спиной, в полумраке кафе, осталась женщина, которая знала слишком много, чтобы быть счастливой, и слишком мало, чтобы сдаться.

Я уже выходил из кафе, когда она появилась.

Елизавета Воронина.

Она стояла под козырьком магазина, в светлом плаще, с сумкой через плечо. Волосы – рыжие, как огонь в темноте. Улыбка – мягкая, но с острым краем.

– Александр, – позвала она. – Нам нужно поговорить.

Я остановился.

– О чем?

– О том, что вы ищете. И о том, что я могу вам помочь.

Ее голос звучал спокойно, но в глазах – что‑то, что нельзя было назвать просто интересом.

– Почему я должен вам верить? – спросил я.

– Потому что у нас один враг. – Она сделала шаг вперед. – И потому что я знаю, где искать печать.

Я посмотрел на нее. Дождь стекал по ее лицу как слезы.

– Откуда?

– Давайте не будем стоять под дождем. – Она неловко поправила сумку. – Завтра в этом же кафе в час дня?

Молчание. Где‑то вдали – звук полицейской сирены.

Город кричал. А мы – слушали.

Вечером я вернулся в свой кабинет.

На столе – фотография отца. Рядом – печать, которую я забрал из клуба. Воск уже не липкий. Теперь он холодный как камень.

Достал блокнот. Начал записывать все самые главные мысли и вопросы.

За окном – дождь. Он не прекращался. Где‑то в темноте, за туманом, уже ждали следующие шаги. И следующие жертвы.

Глава 3. пыль и тени прошлого

Дом стоял на окраине, будто забытый богом осколок былой эпохи. Трехэтажное здание в стиле неоготики – острые шпили, узкие окна‑бойницы, чугунные ворота, покрытые ржавчиной, как коростой. Когда‑то здесь пахло воском, полированным деревом и табаком деда. Теперь – плесенью, тленом и чем‑то сладковатым, от чего сжималось горло.

Я вошел через черный ход. Дверь скрипнула – звук, похожий на стон раненого зверя. В коридоре – портреты предков в позолоченных рамах. Их глаза следили за мной, словно упрекали: "Ты опоздал. Ты сбежал. Ты струсил".

В кабинете деда все осталось как прежде: массивный стол из красного дерева, картотека с пометками на полях, глобус с отметками неизвестных мест. На стене – карта города, испещренная красными крестиками. Я помнил их с детства: точки, где дед находил тела. Места, где правда тонула в крови.

– Ты ищешь то, что он спрятал, – раздался голос за спиной.

Я обернулся. Елизавета.

Александр пришел сюда не просто искать следы прошлого – он искал ключ. Тот самый, что мог разомкнуть цепь смертей, тянущуюся через поколения его семьи. В доме деда все дышало невысказанными тайнами: каждый скрип половицы, каждый потертый корешок книги шептал: "Ты опоздал. Но еще не все потеряно".

Александр помнил, как в детстве прятался в этом кабинете, за массивным столом, и слушал, как дед разговаривает с кем‑то тихим, напряженным голосом. Тогда он не понимал слов, но чувствовал: речь шла о чем‑то опасном. О чем‑то, что нельзя произносить вслух.

Сейчас, стоя посреди комнаты, заваленной папками и картами, он осознал: дед не просто знал – он готовил его. Каждый урок, каждая история, каждая недосказанность были частью долгого, мучительного обучения.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.