Николай Чернышев
Потусторонняя любовь

ОТ АВТОРА

Несмотря на фантастичность изложенной истории, в её основе лежат реальные события.

Будучи студентом медицинского института, я подрабатывал санитаром в психиатрической больнице. Именно там я познакомился с участниками этой удивительной истории. Поначалу я относился к их рассказам как к плодам больного воображения, но постепенно накапливающиеся необъяснимые факты заставили меня пересмотреть своё мнение.

Первым, что меня поразило, стали телепатические способности одного из пациентов – бывшего инженера, страдающего тяжёлой формой шизофрении. По слухам, он был богат, выдвигался в мэры города, после покушения попал в больницу с ранением и сошёл с ума. Здесь он убил своего охранника, расчертил пол палаты странными символами. Он перестал узнавать близких, забыл прошлое и почти полностью утратил речь, учась говорить заново.

Однажды утром я застал его привязанным к кровати в состоянии сильнейшего возбуждения. Весь в поту, он то пытался вырваться, то раскачивался, выкрикивая одно и то же имя: «Люцифер!» Не реагируя на окружающее, лишь иногда он просил пить – и неважно, сколько ему давали, стакан или два литра, он выпивал всё залпом и снова погружался в бред.

Когда медсестра готовилась сделать ему успокаивающий укол, больной внезапно затих, осмысленно посмотрел на неё и закричал, коверкая слова с каким-то странным акцентом:

– Толи! Толи! Тилифони!

– Лёша, о ком ты? Какой телефон? – растерянно переспросила она.

– Анатилий Питрович! Помогите! Ему больна!

Прокричав это, он вновь погрузился в бред.

Лицо медсестры побледнело. Забыв про инъекцию, она дрожащими руками достала телефон и начала набирать номер. Абонент не отвечал. Когда через несколько минут ей перезвонили, она воскликнула: «О Боже!» – и бросилась к дежурному врачу отпрашиваться.

На следующий день я узнал подробности. Её муж, Анатолий Петрович, в тот самый момент разговаривал по телефону со своим братом, когда ему стало плохо. Он потерял сознание от инсульта. Брат, услышав шум падения, пытался дозвониться, затем позвонил жене. К сожалению, через три дня Анатолий Петрович скончался, так и не придя в сознание.

Для всех нас осталось загадкой: как больной в состоянии острого психоза, находясь в нескольких километрах от места событий, мог узнать о случившемся в реальном времени?

Через несколько недель я сам столкнулся с чем-то необъяснимым. Другой пациент – он поступил в больницу в один день с тем телепатом – предложил составить мой гороскоп. К астрологии я относился скептически, но мне была интересна психология больного. Он долго изучал мои ладони, делал расчёты в своей записной книжке. Через два часа принёс мне два исписанных мелким почерком листка с предсказаниями на ближайшие годы.

Первым пунктом стояла конкретная дата, когда я подверну левую ногу, и мне окажет помощь «свет, который будет сопутствовать всю жизнь». Я тогда подумал: какой свет? В указанное число я действительно подвернул ногу – это ещё можно списать на самовнушение. Но откуда он мог знать про Свету – девушку, оказавшую мне первую помощь и ставшую через год моей женой?

Заинтригованный, я стал внимательнее общаться с пациентами, у которых замечал необычные способности. Это была непростая задача – многие были замкнуты или невменяемы. Но за несколько месяцев, по крупицам собирая их воспоминания, случайные фразы, наблюдая за поведением, я пришёл к поразительному выводу: нескольких пациентов связывает одно событие. Постепенно из разрозненных фрагментов сложилась целостная история.

Прошу простить возможные литературные огрехи – некоторые эпизоды пришлось реконструировать, восстанавливая пропущенные звенья цепи.

К сожалению, я не успел побеседовать с одной пациенткой из женского отделения – она умерла до моего обращения к ней. Но санитарки рассказывали, что она часто упоминала своего первого мужа, Алексея Гусева – того самого телепата из моего отделения. По её словам, он притворялся влюблённым, женился на ней, а оказался бандитом и «агентом марсиан». У него была богатая любовница, которая платила ему миллионы. После развода и повторного замужества женщина утверждала, что Гусев (уже находившийся на лечении в психиатрической больнице) вместе с любовницей по ночам прыгали к ней в постель голыми с потолка, приводя с собой чертей.

Санитарки называли её «сложным клиническим случаем». Но я так не считал. К тому времени у меня уже сложилась единая картина произошедшего – история, в которую трудно поверить, но которую невозможно полностью отвергнуть.

История о любви, способной преодолеть границы между мирами. О предательстве, мести и искуплении. О том, как демоны обретают человечность, а люди становятся чудовищами. О выборе между светом и тьмой, который каждый из нас делает ежедневно.

Вы держите в руках результат моих месяцев работы в психиатрической больнице – историю, рассказанную теми, кого общество считает безумными. Но что если граница между безумием и прозрением тоньше, чем нам кажется? Что если они видели то, что скрыто от остальных?

Судите сами.

ПРОЛОГ

Высшее общество потустороннего мира кипело от негодования. Виданное ли дело, чтобы супруга третьего советника самого Сатаны крутила любовный роман с самым что ни на есть рядовым чёртом! Скандал разразился с силой подземного извержения, сотрясая основы незыблемой иерархии Преисподней.

Разбившись группами в ожидании бракоразводного процесса, черти и чертихи обсуждали сенсационную новость, их голоса сливались в какофонию осуждения и злорадства.

– Как она посмела изменить Великому Крысину! – шипела одна чертиха, её раздвоенный язык нервно метался между клыков.

– Какая наглость! Казнить её на медленном огне! – вторила другая, сжимая когтистые пальцы.

– Посмотришь на неё – сама невинность, личико херувима, а на деле хуже всякой твари. Лицемерка! – ехидно добавил старый чёрт с обломанным рогом.

– Бедный, бедный Крысин! Эта проститутка опозорила его перед всем двором, наставив навозные рога, – причитала дородная чертиха в чёрном кружевном платье. – Как он теперь в глаза кому смотреть будет?

Свет запредельного мира был оскорблён и возмущён поступком юной Змеяны, жены Крысина, третьего помощника самого Сатаны. Огромный сводчатый зал Преисподней, выложенный чёрным обсидианом и украшенный барельефами семи смертных грехов, был до отказа забит представителями правящего класса. Тысячи существ – от низших чертей до высших демонов – столпились, жаждя увидеть расправу над дерзкой нарушительницей порядка.

Ветер зла, сотканный из презрения и жажды мщения с густой примесью зависти, метался над рогами собравшихся чертей. Этот невидимый, но осязаемый ураган, рождённый из шёпота и выкриков, из проклятий и насмешек, собравшись в одно целое и закрутившись смерчем праведного негодования, обрушился всей своей тяжестью на очаровательную Змеяну, одиноко стоявшую в дальнем углу зала.

Она содрогнулась под этим напором ненависти и, оторвав потупившийся взгляд от чёрного мраморного пола, подняла голову и посмотрела своими удивительно зелёными глазами – цвета изумрудов в огне – на бушующую толпу. Тысячи зрачков, излучающих чистейшее, концентрированное зло, были направлены на неё одну. Их взгляды, подобно крепкой кислоте, разъедающей металл, обволокли её тело, жгли кожу, проникали под рёбра. Чутьём, древним инстинктом выживания, она почувствовала, что сейчас, в эту самую минуту, её растерзают на куски.

Толпа колыхнулась раз, словно единый многоголовый зверь, затем другой, и медленно, неотвратимо двинулась к ней. Выкрики смолкли. Наступила гробовая тишина, от которой кровь стыла в жилах сильнее, чем от любых угроз. Змеяна плотнее прижалась спиной к холодной стене, не отрывая взгляда от приближающейся смерти. Её сердце билось, как крылья птицы в клетке, но она не позволила себе дрогнуть.

Но вдруг в зале раздались спасительные звуки горнов – протяжные, торжественные, повелительные. Толпа мгновенно отхлынула назад, словно морской прибой, и, прижавшись плотнее к стенам, образовала в центре широкий проход, устланный алым бархатом.

В сопровождении семи старших советников в зал величественно вошёл Верховный правитель – сам Сатана. В накинутом тёмно-красном плаще, расшитом рунами проклятий, он быстрым, уверенным шагом прошёл к своему древнему трону из человеческих костей и чёрного хрусталя. Его присутствие наполнило зал особой, густой атмосферой страха, смешанного с благоговением. В конце свиты, понуро опустив голову и волоча хвост по полу, уныло плёлся опозоренный Крысин, не смея поднять глаз.

Сатана воссел на трон, окинул собравшихся холодным, оценивающим взглядом и властно произнёс:

– Привести виновного!

Стража в чёрных доспехах ввела в зал раздетого догола, закованного в тяжёлые кандалы молодого симпатичного чёрта. Его вели под руки, и цепи звенели с каждым шагом зловещей мелодией. Толпа зашелестела, с любопытством разглядывая жертву.

– Отвечай! – голос Сатаны прорезал тишину, как лезвие. – Как посмел ты, ничтожество, прикоснуться к жене моего верного слуги? Объясни своё безумие!

Окованный немедленно пал на колени, цепи грохнули о мрамор:

– Смилуйся, мой Великий Господин! Умоляю о милосердии! – его голос дрожал от ужаса. – Я не хотел, клянусь бездной, это она меня совратила! Как я, ничтожный, мог отказать знатной госпоже? Она приказала, говорила, что муж ни о чём не узнает, обещала награды и защиту, а если откажусь – пригрозила, что расскажет, будто я сам её домогался, насильничал!

Чёрт на коленях, звеня кандалами, подполз ближе к трону и, схватив краешек мантии Сатаны дрожащими руками, начал её целовать, преданно и умоляюще смотря снизу вверх на повелителя.

– Господин, Великий Князь Тьмы, я не виноват! Пожалейте меня! Я всего лишь исполнял волю высшей особы! Это всё она, презренная соблазнительница! – он потрясал перстом в сторону Змеяны, пытаясь переложить всю вину.

Змеяна стояла неподвижно, её лицо было холодным и непроницаемым, как маска, но в глубине изумрудных глаз плясали огоньки презрения.

– У тебя есть ещё что сказать в своё оправдание, трусливая тварь? – презрительно, почти скучающе спросил Сатана, разглядывая свои когти.

– Клянусь вечным мраком, я исправлюсь! Я буду рабом из рабов! Больше такое не повторится никогда! – залепетал допрашиваемый, теряя остатки достоинства.

Едва заметная ухмылка промелькнула на тонких устах Люцифера, придав его прекрасному лицу особую жестокость:

– В этом я нисколько не сомневаюсь, – он сделал паузу, наслаждаясь моментом, затем повысил голос, чтобы слышал весь зал: – Повелеваю отрезать ослушнику рога и на триста лет отправить на каторгу в самое пекло, в топку девятого круга!

Осуждённый завопил от отчаяния, его крик был полон такой животной боли и ужаса, что даже видавшие виды черти поёжились. Но вопль быстро потонул в одобряющем, торжествующем гуле голосов присутствующих. Стражники потащили его прочь, он царапал когтями пол, оставляя борозды, но сопротивление было бесполезным.

Сатана выждал, пока шум утихнет, затем произнёс, и голос его стал тише, но от этого ещё страшнее:

– Змеяна, жена Крысина! Подойди ко мне. Немедленно.

Зал затих так, что стало слышно, как потрескивают факелы на стенах. Юная Змеяна, дотоле с нескрываемым удивлением и презрением наблюдавшая за жалкими оправданиями бывшего любовника, выпрямилась во весь рост и медленно, не торопясь, с высоко поднятой головой подошла к трону. Её шаги отдавались эхом в мёртвой тишине.

– Отвечай мне, дерзкая! – Сатана впился в неё взглядом. – Как посмела ты изменить своему законному мужу, нарушить священные узы брака, опозорить знатный род?

Змеяна встретила взгляд Сатаны и посмотрела прямо на его восковое, холодное, как смерть, лицо. В её голове пронеслись мысли: «Что она может ответить? Оправдываться, что не она совращала, а как раз наоборот её совратили? Смешно! Впрочем, она и не отвергала его настойчивые ухаживания, более того – искала встреч. Да и какая теперь разница, что случилось, то случилось, уже поздно что-то менять. Ждать прощения или милости? На это глупо надеяться. Будь что будет. Страх – удел слабых».

Решив, что терять больше нечего, чертиха резко вскинула голову, расправила плечи и твёрдо молвила:

– Великий Господин, я двести шестая жена Крысина. Всего лишь одна из сотен! Я юна и хочу любить и быть любимой, а не пылиться в гареме, как забытая игрушка. За сорок долгих лет моего замужества муж ни разу, слышите – ни единого раза! – не удостоил меня своим вниманием. Я не хочу и не буду существовать в холодной тени своего мужа в этой мрачной, бесконечной вечности. Я не соглашалась на такую жизнь!

Возмущённые дерзостью Змеяны, по толпе прокатился глухой, угрожающий ропот, перемежающийся шипением. Как она смеет оправдываться! Как смеет обвинять мужа!

Но ни один мускул не дёрнулся на безупречном лице Сатаны. Таким же холодным, безжизненным взглядом, как минуту назад, он продолжал изучать Змеяну. В этом взгляде читалось не то презрение к чувствам и желаниям чертихи, не то брезгливость к её жалким человеческим слабостям. Впрочем, она ошибалась, не догадываясь о том, какое дьявольское злорадство испытывает Господин в эту минуту, предвкушая свой изощрённый приговор. План уже созрел в его извращённом разуме.

– Так-так-так, – протянул он, барабаня когтями по подлокотнику трона. – Значит, ты страдала от одиночества? Бедняжка. И что же ты желаешь теперь, раз уж проявила такую откровенность?

Выдержав испытующий взгляд Сатаны, Змеяна ответила, и голос её не дрогнул:

– Желаю свободы от пустого брака. Желаю любви настоящей, искренней. Желаю жизни полной, наполненной смыслом, а не жалкого прозябания!

– Амбициозно, – усмехнулся Сатана. – Ты получишь всё, что просишь, сполна, обещаю. Но прежде ответь мне на один вопрос, любопытство разбирает: почему ты, особа благородных кровей, из древнего рода, изменила с представителем низшего сословия? Неужели во всей Преисподней не нашлось никого достойнее этого жалкого придворного?

– Потому, мой Господин, – Змеяна чуть помедлила, подбирая слова, – что никто другой из знатных не решился переступить дорогу Крысину, который заведует работой твоих палачей и имеет власть над пытками. Все боятся его мести. Только простые черти, которым нечего терять, осмеливаются не считаться с его положением.

– Занятно! – расхохотался Сатана, и смех его прокатился по залу ледяным эхом. – Значит, ты любишь идиотов и безумцев, я правильно тебя понял? Тех, кто слишком глуп, чтобы бояться последствий?

– Нет, Господин, – спокойно возразила Змеяна. – Вы не совсем поняли меня. Я люблю тех, кто способен на смелость. Глупость и храбрость – разные вещи.

– О-о-о, – протянул Сатана, прищурившись. – А ты дерзка, весьма дерзка. И страх, похоже, совсем потеряла. Это либо отвага, либо безрассудство. Посмотрим, что окажется правдой.

Он встал с трона, сделал несколько шагов, его плащ развевался за ним, словно окровавленные крылья.

– Впрочем, мне искренне жаль твою молодость и красоту, – продолжил он с притворным состраданием. – Ты могла бы ещё послужить украшением нашего двора. Поэтому я великодушно смягчаю свой приговор – не буду отправлять тебя в топку. Я приговариваю тебя всего лишь к ста годам ссылки в человеческое измерение. Казалось бы, мягкое наказание, не правда ли?

Он сделал ещё шаг к ней, и его голос стал вкрадчивым, насмешливым:

– Но, чтобы наказание не показалось тебе слишком простым, чтобы ты не сочла меня мягкосердечным, я добавляю условие. Слушай внимательно! Ты вернёшься обратно в Преисподнюю лишь при условии, что первый человек, которого встретишь на Земле, проживёт эти все сто лет целым и невредимым. Понимаешь? Он должен прожить век! Но если он хотя бы сломает кость на мизинце, хотя бы поцарапается до крови – ты навсегда останешься на Земле в образе смертной. Будешь стареть, болеть и умрёшь, как все жалкие людишки. Навсегда потеряешь бессмертие!

По залу пробежал восхищённый шёпот – какое изящное, какое дьявольски изощрённое наказание!

Змеяна побледнела, но не отвела взгляда. Она поняла – вероятность сохранить человека целым сто лет практически равна нулю. Это был смертный приговор, лишь растянутый во времени, приправленный ложной надеждой.

– Дьявольски умно, Господин, – тихо произнесла она.

– Я стараюсь, – Сатана улыбнулся. – Развлекать себя – моё любимое занятие.

Выходя из зала в сопровождении советников, он остановился, полуобернулся к жалко ссутулившемуся Крысину и процедил сквозь стиснутые зубы, так, чтобы слышали только приближённые:

– И запомни, Крысин: если она не выполнит условия, если останется смертной – она снова твоя. Будешь иметь над ней полную власть. Сможешь мстить вечно. Утешься этой мыслью.

Крысин поднял голову, и в его глазах вспыхнул злобный огонёк надежды.

А Змеяну уже уводили в портал, ведущий в мир людей – мир, где её ждало столетие отчаянной борьбы за невозможное.

Глава 1 Обман

Инженер Гусев сидел на холодной каменной скамье у фонтана в сквере Грибоедова, погружённый в глубокое, почти безысходное уныние. Струи воды монотонно журчали, отбивая ритм его мрачных мыслей. Вечерело. Последние лучи осеннего солнца пробивались сквозь пожелтевшую листву лип, окрашивая всё вокруг в тревожный янтарный цвет, словно сама природа предчувствовала нечто необычное.

Полтора года назад, после окончания института, он устроился на рыбоконсервную фабрику, полный надежд и амбиций. Тогда мечты открывали перед ним двери радужного будущего: через несколько лет он видел себя ведущим инженером завода, главным специалистом, незаменимым человеком. В этих грёзах он любовался своей машиной – непременно иномаркой, чёрной, с кожаными сиденьями. Представлял, как с красавицей-женой приезжает на великолепной тачке на уик-энд к друзьям на дачу. Друзья завидовали, жена обожала, начальство ценило. В мечтах у него всё получалось легко и красиво, деньги не считал, владел собственным двухэтажным коттеджем с камином и бильярдной, имел всё, что хотело его честолюбивое сердце.

Но жизнь, как обычно, внесла свои жестокие коррективы.

Реальность оказалась куда более прозаичной и беспощадной. С трудом устроившись обыкновенным инженером третьего разряда, он им и остался. Зарплата едва покрывала расходы на съёмную однокомнатную квартиру на окраине города и скудное питание. О машине не могло быть и речи – даже на подержанные «Жигули» не хватало. Начальство не замечало его усердия, коллеги посмеивались над его попытками выделиться, а перспективы карьерного роста туманились с каждым месяцем всё больше.

Правда, на третьем месяце работы он женился на Зинке из бухгалтерии. Тогда ему казалось, что это и есть та самая судьбоносная удача, тот поворот, который всё изменит. Но именно жена оказалась причиной, по которой его жизнь в одночасье рухнула.

Гусев не блистал красотой – это он понимал трезво, хотя и с горечью. Не был он и талантлив, хотя упрямо считал себя таковым, убеждая себя, что мир просто не способен разглядеть его скрытый гений. На вид немного щуплый, с узкими покатыми плечами, всегда сутулый, словно пытающийся спрятаться от чужих взглядов, он был самой обыкновенной посредственностью. Серое лицо, тусклые глаза за дешёвыми очками в пластиковой оправе, редеющие волосы – ничего примечательного, ничего, что заставило бы обернуться женщину на улице.

До окончания института он ни разу не был в близости с женщиной. Эта постыдная тайна жгла его изнутри. Однокурсники хвастались своими похождениями, а он мог лишь кивать и улыбаться, делая вид, что тоже в теме. По ночам, лёжа в общежитской койке, он частенько предавался горячим грёзам, представляя, что в скором времени встретит ту самую – единственную и неповторимую девушку, которая полюбит его таким, какой он есть, разглядит в нём то, чего не видят другие.

И казалось, мечты начали сбываться.

Знакомство

Устроившись на работу, уже через несколько дней он познакомился с замечательной, как ему тогда казалось, девушкой Зиной, которая работала на этом же заводе бухгалтером. Зинка сама проявила инициативу в знакомстве с ним – это обстоятельство особенно льстило его самолюбию. Неужели он наконец стал интересен женщине? Неужели его час настал?

Когда он по какой-то текущей надобности – сейчас уже и не вспомнить, по какой именно, – зашёл в бухгалтерию, то сразу приметил эффектную блондинку за столом у окна. Она разговаривала по телефону, наматывая на палец прядь светлых волос, и её смех, звонкий и беззаботный, наполнял всё помещение какой-то особенной жизнью.

В то время Гусев ещё не умел отличать настоящих блондинок от крашеных. Впрочем, какая разница? Главное, она была блондинкой, а он всегда мечтал именно о блондинке – как в голливудских фильмах. От этого его сердце особенно затрепетало, участился пульс, вспотели ладони. Он застыл в дверях, не решаясь войти, чувствуя себя неловким и лишним.

Окинув быстрым, оценивающим взглядом робко вошедшего Гусева, Зинка положила трубку. Глаза её заблестели особым огоньком – хищным, расчётливым, хотя он этого тогда не заметил. Мило, почти кокетливо улыбнувшись и обнажив ровные белые зубы, она спросила медовым голоском:

– Вы наш новый сотрудник? Я вас ещё не видела раньше.

– Да, я четыре дня назад устроился на завод, – пробормотал Гусев, чувствуя, как краснеют уши. – Меня в конструкторский отдел…

– О, конструктор! – воскликнула она с преувеличенным восторгом. – Как интересно! Значит, вы умная голова, раз чертежи рисуете. А я вот только в цифрах разбираюсь, скучное это дело, если честно.

Она встала из-за стола, поправила юбку, которая, как заметил покрасневший Гусев, была довольно короткой, и подошла ближе. От неё пахло сладкими духами и чем-то ещё – чем-то тревожащим, волнующим.

– Думаю, вам понравится работать здесь, – продолжала она доверительным тоном, словно делилась секретом. – Коллектив у нас дружный, начальство не очень придирчивое. И вы, надеюсь, будете почаще заглядывать в бухгалтерию, а то мне так скучно целыми днями копаться в этой макулатуре, в этих бесконечных накладных и отчётах. С ума можно сойти! А как вас зовут?

– Гусев Алексей Фёдорович, – представился он, пытаясь говорить увереннее, но голос предательски дрогнул.

– Лёша, – протянула она задумчиво, словно пробуя имя на вкус. – Красивое имя. Сильное. Мужское. А меня зовут Зиной.

И она, весело щебеча о всякой чепухе – о погоде, о новом начальнике отдела кадров, о том, что в столовой снова испортили котлеты, – помогла ему разобраться в накладных на получение новых станков для цеха. Её пальцы с ярко-красным лаком скользили по бумагам, иногда случайно касаясь его руки, и от этих прикосновений по телу Гусева пробегали мурашки.

На прощание она, мило улыбаясь и многозначительно глядя прямо в глаза, ещё раз напомнила:

– Лёша, не забывай к нам приходить, ладно? Мне так приятно с тобой разговаривать. Ты не такой, как остальные. В тебе что-то есть… особенное.

Гусев вышел из бухгалтерии словно пьяный. Ноги подкашивались, голова кружилась. «Особенное, – повторял он про себя. – Она сказала, что во мне есть что-то особенное!»

Бессонная ночь

Всю ночь он не спал. Сон просто не шёл, хотя тело ломило от усталости. Ворочаясь на узкой койке в съёмной комнате, слушая, как сосед за стенкой храпит, Гусев, глупо улыбаясь в темноту, мечтал. Он до мельчайших подробностей представлял, как завтра зайдёт в бухгалтерию и, непринуждённо поболтав с девушкой (он даже придумывал остроумные фразы, от которых она будет смеяться), пригласит её в кафе. Они закажут по чашке кофе, может быть, пирожные. Он будет рассказывать ей о своих планах, о проектах, о том вечном двигателе, идею которого он вынашивает. Она будет слушать, восхищённо глядя на него, и он прочтёт в её глазах то самое чувство…

Потом они пойдут гулять по ночному городу, вдоль набережной, где фонари отражаются в тёмной воде. Он будет умён, остроумен и обаятелен – совсем не таким, как обычно. И Зина, конечно же, полюбит его. Обязательно полюбит. Как же иначе?

Поворачиваясь с боку на бок, сминая подушку, он всё мечтал и мечтал, прокручивая в голове каждую деталь, каждый нюанс их завтрашней встречи. Заснул только под утро, когда за окном уже начало светать, и проспал будильник.

На работу опоздал на целый час.

Начальник цеха, Петрович, мужик грузный и хмурый, посмотрев на невыспавшегося, с красными глазами и всклокоченными волосами Гусева, грозно заметил:

– Нехорошо, Гусев, нехорошо начинать карьеру с опозданий. В следующий раз выпишу выговор. Предупреждаю по-хорошему.

Но сделанное замечание нисколько не испортило настроения. Гусев лишь виновато кивнул и заспешил к своему рабочему месту. Ему было всё равно. Он думал только о своей Зине. О том, как её глаза блестели, когда она на него смотрела. О том, как она назвала его особенным.

В течение дня он несколько раз под разными надуманными предлогами пытался найти повод зайти в бухгалтерию. Вроде бы нужна справка, вроде бы требуется уточнить данные, вроде бы… Но как только подходил к заветной двери, сердце его начинало колотиться так сильно, что он боялся, что его услышат все в коридоре. Горло пересыхало, ладони потели. Он останавливался, делая вид, что куда-то торопится по срочному делу, и проходил дальше по коридору, мысленно ругая себя последними словами за трусость.

«Идиот, – шипел он про себя. – Жалкий, трусливый идиот. Просто зайди и скажи: "Привет, Зина, как дела?" Что тут сложного? Но нет, ты опять струсил, опять прошёл мимо, как последний…»

Ночью он опять не мог заснуть. Лежал с открытыми глазами, думал о Зине, лихорадочно искал веский повод, убедительную причину, чтобы встретиться с ней, заговорить, пригласить куда-нибудь. Может, прямо спросить, не хочет ли она сходить в кино? Или это слишком смело? А вдруг откажет? Вдруг посмеётся?

Встреча в кабинете

На следующий день, тупо уставившись невидящими глазами в чертежи, он сидел за своим захламлённым рабочим столом. Рядом Саня Акимов, его сосед по кабинету, парень наглый и самоуверенный, с вечной ухмылкой на загорелом лице, весело и подробно рассказывал, как в выходные оторвался в пивном баре:

– …Короче, Лёха, сидим мы, значит, бухаем, а тут такие две цыпочки подсаживаются, прямо огонь! Одна – брюнетка с формами, вторая – рыженькая, стервочка такая. Я, конечно, сразу на брюнетку запал, а мой кореш – на рыжую. Ну, мы их… – Акимов залпом выпил воду из кружки и продолжал с азартом. – В общем, под утро мы уже у меня на хате…

Гусев только кивал, делая вид, что слушает, а сам думал о Зине. О том, как она улыбалась. О том, как сказала, что ему идёт его имя. О том, что, может быть, прямо сейчас она тоже о нём думает…

Внезапно в дверь постучали. Акимов на полуслове замолчал. Дверь приотворилась, и в кабинет, неся пачку папок и коробку с канцелярскими принадлежностями, вошла она – Зина.

– Здравствуй, Лёша, – произнесла она тепло, с особой интонацией, словно они были давно знакомы, словно между ними уже существовала какая-то тайная связь. – Я канцелярские принадлежности принесла, а то вы про нас совсем забыли и перестали заходить. Я уж думала, может, обидела чем?

– Да тут у меня работы так много, – промямлил Гусев, покраснев до корней волос и не в силах отвести взгляд от стройных ног Зинки в чёрных чулках и туфлях на высоком каблуке. – Всё некогда было зайти, прости…

Акимов присвистнул восхищённо, окинул Зину откровенным оценивающим взглядом, подмигнул Гусеву и, понимающе ухмыльнувшись, тактично удалился, прикрыв за собой дверь.

– Лёша, – Зина придвинулась ближе, присела на край его стола, так что её бедро оказалось совсем рядом с его рукой. – У тебя такой замученный вид, такие тёмные круги под глазами. Ты, наверное, и по вечерам занят работой? Нельзя так, милый, нельзя так себя изматывать. Здоровье дороже любой работы.

Слово «милый» обожгло его сознание.

– Да вот надо поскорее запустить новые станки, – пробормотал он, чувствуя, как учащается дыхание. – Начальство торопит, сроки горят…

– Ах, Лёша, Лёшенька, – она вздохнула, и вздох этот был полон какой-то грустной нежности. – Сегодня такая чудесная погода, солнышко, тепло, а ты тут сидишь в этой душной конуре над бумажками. Может, погуляем вечером? Развеешься немного, отдохнёшь. А то совсем на себя не похож.

Сердце Гусева заколотилось так, что он боялся, что она услышит. Это было именно то, о чём он мечтал эти два дня! Она сама, сама предлагает!

– Ну, если хочешь, давай сходим в кино, – с трудом выдавил из себя Гусев, краснея до корней волос и чувствуя, как горят уши. – Говорят, хороший фильм идёт…

– Алёша, – она придвинулась ещё ближе, и он почувствовал её духи, от которых кружилась голова. – Говорят, сегодня такой классный фильм в «Октябре» идёт, ужастик американский. Сплошные ужасы, кровь, маньяки! Я, правда, боюсь таких фильмов, но так хочу посмотреть. Все уже посмотрели, а я всё никак…

– Я буду рядом с тобой, – Гусев почувствовал, как внутри него просыпается что-то новое, незнакомое – уверенность, мужественность. – Поэтому можешь не бояться. Я тебя защищу.

Зина вдруг подошла совсем вплотную и взяла его за руку. Её пальцы были тёплыми, мягкими. Она посмотрела ему прямо в глаза:

– Ты такой сильный парень, Лёша. Я это сразу поняла, как только увидела тебя.

Гусев таял от счастья. Весь мир сузился до этих глаз, этой руки, этого прикосновения.

Первое свидание

Вечером они встретились у кинотеатра. Зина пришла в облегающем платье и короткой курточке, накрашенная ярче обычного. Весь сеанс она от «страха» прижималась к нему, вскрикивала в особо кровавых сценах, хваталась за его руку и шептала дрожащим голосом, что фильм ужасно страшный, что она боится, что хорошо, что он рядом.

А он обнимал её за плечи, успокаивал, говорил низким «мужественным» голосом, что рядом с ним ей нечего бояться, что он никому не даст её в обиду. И эти слова, казалось, действительно успокаивали Зину – она лишь всё плотнее прижималась к нему, и он чувствовал тепло её тела, ощущал тонкий аромат духов, и это было упоительно, это было невероятно.

После фильма они пошли гулять по набережной. Ночь была тёплой, звёздной. Вода тихо плескалась о гранитные ступени. Редкие прохожие проходили мимо, не обращая на них внимания. Гусев хотел было сорвать для неё цветок с клумбы – романтический жест, о котором он читал в книгах, – но, увидев вдалеке двоих в полицейской форме, испуганно передумал и сделал вид, что просто поправляет шнурки.

– Алёша, а где ты живёшь? – спросила Зина, остановившись и глядя на него с любопытством.

– Снимаю комнату, – признался он. – Правда, у меня там беспорядок, везде книги раскиданы, чертежи… Не прибирался давно, всё недосуг…

– А что в этих книгах пишется? – спросила она, и в голосе её прозвучал неподдельный интерес. – Ты что, всё время читаешь?

– Да разное, – Гусев воодушевился, ему хотелось произвести впечатление. – В основном я читаю о науке, люблю физику. Знаешь, все говорят, что вечный двигатель изобрести невозможно, что это противоречит законам термодинамики. А я думаю, это возможно! Просто никто ещё не подошёл к вопросу правильно. И я уже набросал кое-какие чертежи этой машины, сделал расчёты. Если получится реализовать…

– Как интересно! – воскликнула Зина, и глаза её загорелись. – Вечный двигатель! Лёш, я хочу посмотреть на эти чертежи. Правда хочу! Покажешь?

– Ну… если хочешь… – пробормотал он, не веря своему счастью.

В эту ночь Гусев стал мужчиной.

Счастливые дни

На следующий день, перебирая в памяти каждую деталь прошедшей ночи, он всё ещё не мог поверить в реальность произошедшего. Это было как во сне, как в тех самых фантазиях, которыми он тешил себя долгие годы. Он удивлялся, как неопытна была в этих делах Зина – она даже застенчиво, краснея, призналась утром, что он у неё первый мужчина, что она никогда в жизни ещё так не любила, что боялась этого момента, но с ним всё было так естественно, так правильно…

Эти слова пьянили его больше, чем вино.

С этой ночи жизнь инженера Гусева изменилась кардинально. На работе он большую часть времени проводил в бухгалтерии, под любыми предлогами забегая туда по пять-шесть раз на дню. Коллеги уже переглядывались и посмеивались, но ему было всё равно. По ночам Зинка неизменно оказывалась в его постели, в его узкой холостяцкой комнате, и мир за окном переставал существовать.

Не успел окончиться первый месяц их романа, как возлюбленная преподнесла ему неожиданный сюрприз.

Был обычный вечер. После утомительной работы они лежали в постели, Зинка прижималась к нему, гладила по груди. И вдруг она спросила, и в голосе её прозвучала какая-то странная нотка – то ли тревога, то ли что-то ещё:

– Лёша, ты меня любишь?

– Люблю, – ответил он, целуя её в макушку, вдыхая запах её волос.

– Сильно любишь? – настойчиво переспросила она.

– Сильно, очень сильно, – уверил он, обнимая крепче. – Ты же знаешь.

Она помолчала, а потом тихо, почти испуганно произнесла:

– Лёш, у нас, кажется, ребёнок будет…

– Что?! – Гусев резко приподнялся на локте, уставившись на неё.

– Не что, а кто, – она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла какой-то натянутой. – Я задержку заметила, потом тест сделала… Две полоски, Лёш.

Гусев не ожидал такого оборота. Не потому, что боялся стать отцом – нет, эта мысль даже льстила его самолюбию. Просто он не предполагал, что это произойдёт так быстро, так скоро. Они ведь только месяц вместе! Но разве это имело значение? Он любил её. Она любила его. У них будет ребёнок. Разве не об этом мечтают все мужчины?

– Зина, – сказал он торжественно, беря её лицо в ладони. – Мы поженимся. Обязательно поженимся. Я не брошу тебя. Никогда.

Она расплакалась, прижавшись к его груди, и он гладил её по волосам, чувствуя себя защитником, опорой, настоящим мужчиной.

Свадьба и рождение

Через два месяца состоялась свадьба. Скромная, даже убогая – денег не было. Свидетелем со стороны жениха был Сашка Акимов, который весь вечер подмигивал и хихикал. Под белым свадебным платьем невесты уже довольно отчётливо выпирал округлившийся живот. Некоторые гости – немногочисленные родственники и коллеги – косились на этот живот и многозначительно перешёптывались, но Гусеву было всё равно. Он был счастлив. У него будет семья. У него будет ребёнок. Он – отец!

Когда после шумного, пьяного дня они наконец остались вдвоём в той же съёмной комнате, только теперь уже официально их общей, Гусев, обняв жену, провёл ладонью по её животу:

– Как быстро он растёт, – пробормотал он с умилением. – Скоро совсем большим будет.

Зина, обняв Гусева за шею, нежно поцеловала его в губы:

– Доктор говорит, что у нас, может быть, двойня, Лёш. Представляешь? Сразу двое!

– Я буду самым счастливым отцом на свете, – глуповато улыбаясь, шептал он ей на ухо, уже мысленно представляя, как будет гулять с коляской, как будет учить своих детей кататься на велосипеде, как…

Ещё через два месяца после свадьбы светящийся от радости и волнения Гусев с огромным букетом ярко-красных роз и большой коробкой дорогих шоколадных конфет – он потратил на это почти всю зарплату – вошёл в родильный дом. В коридоре пахло лекарствами и чем-то кисло-сладким. Медсестра, круглолицая и усталая, объяснила ему, что у жены были преждевременные роды – на целый месяц раньше срока, но ребёнок родился здоровым, крепким. Вес четыре килограмма, рост пятьдесят пять сантиметров.

– Богатырь у вас! – улыбнулась медсестра. – Такой крупный для недоношенного. Прямо чудо какое-то.

Гусев в тот момент не уловил странности в её словах, не заметил лёгкой иронии в улыбке. Он просто ощутил себя самым счастливым отцом на всём белом свете. У него родился сын! Он – отец! У него теперь есть семья, настоящая семья!

Но счастье, как известно, редко бывает долгим. Особенно счастье, построенное на лжи.

Крушение иллюзий

И вот прошёл год. Всего один год – и его радужный мир рассыпался в прах, превратился в горькую пыль разочарования.

Сейчас, сидя на холодной скамье у фонтана, Гусев мысленно прокручивал события того ужасного дня, который перевернул всю его жизнь. День, когда иллюзии разлетелись вдребезги, а правда ударила его с силой кувалды по голове.

Он вернулся из очередной командировки – три дня мотался по заводам, согласовывал поставки запчастей. Усталый, измотанный, он мечтал только об одном – добраться домой, обнять жену, поцеловать сына. В конце рабочего дня, сидя один в пустом кабинете (Акимов уже ушёл), он составлял авансовый отчёт, вписывал суммы, прикладывал квитанции.

Ему понадобилась обыкновенная канцелярская скрепка для бумаг. Такая мелочь, такая ничтожная деталь – а какие последствия повлекла! Порывшись у себя в ящиках и не обнаружив ни одной скрепки, он машинально подошёл к столу Акимова и выдвинул верхний ящик в надежде найти там искомое.

То, что он увидел, повергло его в шок, от которого земля ушла из-под ног.

В ящике стола, небрежно брошенные поверх каких-то бумажек и фотографий, лежали женские трусики. Кружевные, чёрные, с красной оторочкой. И он узнал их. Боже, как он узнал их! Это были именно те самые трусики, которые он подарил своей жене два месяца назад, привезя из командировки в областной центр. Он специально зашёл в дорогой магазин женского белья, долго выбирал, краснея перед продавщицей, потратил почти треть зарплаты. А на них была вышита прикольная фраза крупными красными буквами: «Давай ещё разок».

Зина тогда смеялась, целовала его, говорила, что он самый лучший, самый заботливый муж на свете.

Несколько секунд Гусев просто стоял, остолбенело глядя на эти трусики, не в силах осмыслить, что это значит. Мозг отказывался работать, отказывался принимать очевидное. Может, это ошибка? Может, похожие? Может…

Но нет. Он взял их дрожащими руками, рассмотрел вблизи. Та же самая вышивка. Это были они. Именно они.

Схватив «улику», он бросился из кабинета, сбивая на ходу вешалку с чьим-то плащом. Люди в коридоре оборачивались на его бегущую фигуру, но ему было наплевать. Он мчался домой, задыхаясь, спотыкаясь, и единственная мысль билась в голове, как птица в клетке: «Нет, нет, это не то, что я подумал. У неё есть объяснение. Обязательно есть разумное объяснение!»

Но в глубине души он уже знал правду.

Страшная правда

Ворвавшись в квартиру, он не снял даже обувь. Зинка сидела на диване, красила ногти ярко-алым лаком и смотрела какой-то сериал по телевизору. Она вздрогнула от грохота распахнувшейся двери и обернулась. Увидела его – взъерошенного, красного, с горящими глазами – и лицо её вытянулось.

– Где мои трусы?! – заорал Гусев, и голос его сорвался на визг. Он даже сам не узнал свой голос – он звучал истерично, жалко.

Зинка ошарашенно смотрела на него, не понимая. Таким бешеным, таким исступлённым она ещё ни разу не видела своего тихого, покорного мужа.

– Где трусы, которые я тебе подарил?! – кричал он, одновременно тряся перед нею этими злополучными трусиками, как обвинительным флагом. – Где?! Отвечай!

И тут Зинка врубилась, в чём дело. Она поняла. На её лице на миг промелькнуло что-то похожее на испуг, но тут же сменилось холодным презрением. Она не стала оправдываться, не стала юлить и придумывать жалкие объяснения. Зачем? Всё уже ясно. Всё кончено.

Она встала с дивана, выпрямилась во весь рост, сложила руки на груди и выложила ему всё. Спокойно, методично, с каким-то даже садистским удовольствием.

Она никогда его не любила. Ни секунды, ни мгновения. Он был для неё просто удобным, податливым дураком, лохом, которого можно использовать.

Она попала в трудную ситуацию – была беременна, но от кого именно, сама не знала. Может, от Акимова, может, от того парня из спортзала, а может, от женатого начальника соседнего отдела, с которым у неё была интрижка. Кто их всех разберёт? А аборт делать было уже поздно – срок большой.

Выход подсказала её подруга Ленка, работающая в родильном доме акушеркой:

– Послушай, Зин, найди какого-нибудь лопуха, лоха безобидного, навешаешь ему лапши на уши, что залетела от него, а потом скажешь, что якобы у тебя произошли преждевременные роды. И будет у твоего отпрыска законный отец, который к тому же будет искренне считать ребёнка своим. Алименты платить будет исправно, если что. Всё схвачено!

– Гусев, – процедила Зинка сквозь стиснутые зубы, глядя на него с нескрываемым презрением, – ты недоумок. Ты полный идиот. Такого тупого, как ты, нигде больше не найдётся. Я специально выбрала тебя – девственника жалкого, который от одного женского взгляда в штаны писается. Ты повёлся на первую же улыбку, как последний простофиля!

Она шагнула к нему ближе, и в глазах её плясали злые огоньки:

– И даже как мужчина ты ничего не стоишь! Только трусы и можешь дарить, а в постели – как тюфяк набитый. Я с Акимовым твоим трахаюсь уже полгода, и он хотя бы знает, как удовлетворить женщину, а не пыхтит две минуты, как паровоз, и сразу засыпает!

Каждое слово было как удар ножом.

– Катись ты ко всем чертям, идиот! – выкрикнула она напоследок. – Убирайся из моей жизни! Ребёнок не твой, квартиру я себе оформлю, а ты – ты никто! Ничтожество! И всегда им останешься!

Глава 2. Миллион из ниоткуда

Крах

Гусев ничего не смог ответить, огорошенный услышанным. Взяв по инерции свой дипломат, он вышел на улицу, словно выброшенный в другой мир – холодный, чужой, безразличный к его боли. Он ни разу не пробовал курить, даже алкоголем особенно не увлекался, но сейчас ему хотелось куда-нибудь исчезнуть, раствориться, стереть из памяти последние часы. В первом попавшемся магазине приобрёл сигареты и бутылку водки, которую, откупорив дрожащими руками прямо на пороге, стал пить с горлышка. Жидкость обжигала горло, но эта физическая боль была ничем по сравнению с той, что терзала душу.

Идти было некуда. Единственный товарищ в этом городе переспал с его женой. Шатаясь, он побрёл по улицам, туда, куда вели ноги. Город казался декорацией к чужому спектаклю – витрины магазинов светились неестественно ярко, прохожие сновали мимо, точно призраки, их голоса доносились откуда-то издалека, словно сквозь толщу воды. Время потеряло смысл. Он сидел где-то на скамейках, курил, давясь едким дымом, снова шёл, пил, останавливался, не помня маршрута.

Встреча у фонтана

К утру Гусев оказался около фонтана в каком-то сквере. Первые лучи солнца пробивались сквозь листву деревьев, окрашивая воду фонтана в золотистые и розовые оттенки, но эта красота не доходила до его сознания. Мысли зашкаливали, словно радиоприёмник, настроенный на все станции сразу. Он не представлял, что ему теперь делать. Одно было ясно точно – домой он не вернётся, на работу тоже, пусть увольняют по статье. Какая разница?

«Что же делать? Может, решить сразу со всем, покончить с этой жизнью?»

Гусев ухватился за эту мысль с отчаянной надеждой, как утопающий хватается за соломинку. Ему казалось, что это единственный выход из лабиринта, в котором он оказался. Единственная дверь, ведущая к покою. Сидя на скамейке, он стал продумывать способ самоубийства, перебирая варианты с жутким спокойствием человека, принявшего окончательное решение.

В это время раздался странный шипящий звук – резкий, неестественный, похожий на лопнувшую электрическую лампу. Боковым зрением Гусев заметил яркую вспышку света, ослепительную, но не режущую глаза, а скорее мерцающую зеленоватым сиянием. Инстинктивно повернув голову, он встретился взглядом с невесть откуда взявшейся молодой женщиной, сидящей по другую сторону скамейки.

Она была совершенно нагой.

Гусев замер, не в силах оторвать взгляд. Женщина была не просто красивой – она была безумно, нечеловечески прекрасной. Брюнетка с иссиня-чёрными волосами, ниспадающими волнами до самой поясницы, с правильными, словно вырезанными из мрамора греческими чертами лица. Её кожа была безупречной, молочно-белой, без единого изъяна, а тело – совершенством пропорций, которое можно увидеть только в музеях на античных статуях. Но самое поразительное были глаза – огромные, миндалевидные, изумрудно-зелёные, они буквально светились в предутреннем сумраке, излучая какое-то внутреннее сияние.

И эти глаза смотрели на него с жадным, почти хищным любопытством, словно он был редким экспонатом, диковинкой, достойной тщательного изучения.

«Галлюцинация или нет?» – лихорадочно думал Гусев, чувствуя, как в затуманенном алкоголем мозгу начинает пробуждаться нечто похожее на панику. «Наверное, всё-таки галлюцинация».

Он перевёл взгляд на валявшуюся рядом пустую водочную бутылку, потом снова на женщину.

«Допился до белой горячки», – безрадостно констатировал он.

Потряс головой, пытаясь прогнать наваждение. Растёр лицо руками, поморгал, будто сбрасывая с ресниц невидимую пелену. Снова посмотрел в сторону незнакомки.

Галлюцинация не исчезла. Более того, она продолжала смотреть на него с тем же неослабевающим, почти детским восторгом первооткрывателя.

С минуту они молча изучали друг друга. Гусев чувствовал, как по спине пробегают мурашки – не то от страха, не то от чего-то другого, необъяснимого. Наконец, не выдержав гнетущего молчания, он спросил, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем ему было на самом деле:

– Ну и зачем ты возникла в моей голове? Что тебе надо от меня?

Женщина проигнорировала его вопрос, словно не услышав. Её губы – полные, чувственные, невероятно алые на фоне бледной кожи – искривились в странной полуулыбке. Голос её, когда она наконец заговорила, был низким, бархатистым, с какой-то едва уловимой хрипотцой:

– Человек. Первый раз вижу живого человека.

Она произнесла это с такой искренней завороженностью, словно рассматривала невиданное чудо. Её взгляд скользил по его лицу, фигуре, задерживался на деталях одежды, возвращался к глазам.

– А я первый раз вижу голую женщину в общественном месте, – огрызнулся Гусев, чувствуя, как щёки предательски наливаются краской. – Ты вообще стыд-то имеешь?

Женщина удивлённо приподняла одну бровь – изящную, идеального изгиба. В её зелёных глазах мелькнуло нечто похожее на любопытство и… разочарование?

– А в чём проблема? – спросила она, оглядывая себя с явным удовольствием. – Разве моё тело некрасиво? Оно вызывает у тебя отвращение?

Она провела рукой по бедру, по животу, по груди – движение было естественным, лишённым какой-либо похоти, скорее оценочным, как если бы она демонстрировала произведение искусства.

– К тому же, – продолжила она, и в голосе появилась нотка досады, – у меня не было времени приготовиться к встрече с тобой. Это всё произошло так внезапно. Сатана не дал мне даже минуты, чтобы…

Она осеклась, словно спохватившись, что сказала лишнее.

Но Гусев уже не слушал. Что-то внутри него взорвалось – вся накопившаяся за ночь боль, унижение, ярость обрушились лавиной.

– У меня все вы вызываете отвращение! – закричал он, вскакивая со скамейки. Руки тряслись, голос срывался на визг. – Вы, женщины, отвратительные создания! Вы выходите замуж, клянётесь в вечной любви, а сами при первой возможности наставляете рога суженым! Изменяете им, обманываете, врёте ради удовлетворения своих плотских желаний! Вы все лгуньи! Все до одной!

Женщина выслушала его тираду, не прерывая, не пытаясь защититься. Странное выражение мелькнуло в её глазах – то ли сочувствие, то ли понимание. Когда Гусев выдохся, она тихо спросила:

– Откуда ты об этом узнал? От Крысина?

– Сама ты крыса! – взбеленился Гусев, хватая пустую водочную бутылку. – Чёртова тварь! Исчезни!

Он запустил бутылку в сторону своей галлюцинации с такой силой, на которую только был способен в своём состоянии.

Видение испарилось – буквально растворилось в воздухе, словно его и не было. Бутылка, пролетев сквозь то место, где только что сидела голая женщина, разбилась об скамейку, осыпав асфальт осколками стекла.

Последняя попытка

Гусев замер, глядя на пустое место, где мгновение назад была она. Внезапно ноги подкосились. Он рухнул обратно на скамейку, сжав ладонями голову.

– Я схожу с ума, – прошептал он, чувствуя, как по щекам текут слёзы. – Я пропал. Как мне плохо. Я один в этом мире. У меня нет родного, близкого мне человека. У меня ничего нет.

Он раскачивался из стороны в сторону, всхлипывая, как ребёнок.

– За что мне, Господи, это наказание? В чём я виноват? Зачем жить в этом мире лжи и обмана? Я не хочу больше жить.

Решение созрело мгновенно. Встав и сильно пошатываясь, Гусев пошёл совершать суицид.

Для храбрости зашёл в магазин за новой порцией водки. Руки так тряслись, что он едва смог передать продавщице деньги. Выйдя на улицу, открыл бутылку и, давясь, выпил залпом грамм триста. Жидкость огнём разлилась по пищеводу, но в голове появилась желанная пустота. Теперь можно было приступить к делу.

Вытащив брючный ремень, он стал искать подходящее место. Заметив небольшое дерево в глубине сквера, шатаясь и спотыкаясь о собственные ноги, направился к нему. Руки не слушались, петля получилась кривой, но в конце концов он закрепил ремень за сук, сунул голову в петлю и поджал ноги.

Раздался треск дерева, и Гусев вместе с обломившимся суком оказался на земле, больно ударившись плечом о корень.

Не теряя духа – а точнее, уже не имея сил что-либо чувствовать, кроме тупого упрямства, – Гусев выбрал сук потолще, покрепче и повторил попытку. И снова оказался на земле, больно ударившись ягодицами о камень. Он с тупым удивлением разглядывал разрезанный ремень, недоумевая, как крепкая кожа могла так ровненько порваться, словно её аккуратно разрезали лезвием.

– Какой же брак выпускает промышленность, – пробормотал он в раздражении, отшвырнув обрывки.

Следующей идеей стали шнурки от ботинок. Но пьяные руки не слушались, пальцы путались, и ему никак не удавалось распутать намертво затянувшиеся узлы. Бросив это бесполезное занятие, Гусев зарыдал. Жалость к себе заполонила его целиком – покинутому всеми, одинокому во всей вселенной, без друзей и родственной души.

Плача и вытирая сопли рукавом, он побрёл наугад, не имея определённого направления. Всхлипывая, бормотал о том, как он несчастен, что если бы у него были деньги, то он не стал бы вешаться, а уехал бы из этого проклятого города, забыл бы о своих несчастьях и зажил новой жизнью.

Заметив скамейку возле одного из подъездов стоящего неподалёку дома, Алексей пошёл к ней. Он не почувствовал, как дипломат в руке вдруг стал тяжёлым – настолько тяжёлым, что он машинально перекинул его в другую руку. Не задумался об этом – голова гудела, мысли путались, а единственным желанием было просто сесть и больше никуда не идти.

Задержание

Сидя в патрульной машине, припаркованной в тени деревьев, сержант полиции Сидоров и рядовой Кукушкин томились от скуки. Ночная смена подходила к концу, план по административным протоколам был на грани срыва, а начальство уже намекнуло, что неплохо бы его выполнить.

– Вон, смотри, – ткнул пальцем Кукушкин. – Пьяный.

Сидоров проследил за пальцем напарника. Из парка действительно вышел мужик – щуплый, в измятом костюме, шатающийся и с трудом держащий равновесие. Он направился к подъезду ближайшего дома.

– Будем брать! – решительно заявил Сидоров, заводя мотор. – А то если этот гад живёт в этом доме, паразит запрётся в своей квартире и сорвёт нам план по административным протоколам.

Машина резво затормозила в метре от Гусева, подняв облако пыли. Выскочивший из кабины Сидоров схватил нарушителя за шиворот и поволок к машине. Гусев не сопротивлялся – он просто не понимал, что происходит, мир вокруг расплывался в цветные пятна.

Но Сидоров, войдя в раж и желая показать власть, решил для порядка съездить пьянчужке дубинкой – так, для профилактики. Размахнувшись, он опустил дубину на спину Гусеву. Но та, не долетев до цели каких-то пару незаметных для глаза сантиметров, вдруг с удвоенной силой отскочила назад и заехала Сидорову прямо в лоб.

От такого неожиданного удара сержант вскрикнул и свалился с ног, точно подкошенный.

Кукушкин, увидев упавшего напарника, закономерно счёл виновным в этом пьяного Гусева. Выпрыгнув из машины с криком:

– Ах ты, гнида! – он со всей мочи нанёс удар ногой Гусеву в пах.

Боль оказалась настолько чудовищной, что Кукушкин завыл и рухнул на асфальт, катаясь по нему и хватаясь за ногу. Все последующие годы он так и не смог понять, почему у того пьяни яйца оказались крепче цемента. Сам же Кукушкин отделался тогда закрытым переломом правой стопы.

Дальнейшие события развивались стремительно. Упав и покатившись по асфальту, Кукушкин дико орал:

– Мама! Мама! Нога! О Боже, нога! Папа! Мама! О Боже, нога!

Придя в себя от крика товарища и ощупав болезненную шишку на лбу, Сидоров выхватил табельное оружие и, выстрелив вверх, заорал:

– Стоять! Ни с места! Стрелять буду!

Гусев из окружающего ничего не понимал. Стоять больше он не мог – алкоголь взял своё, ноги подкосились, и он рухнул наземь. Дипломат стукнулся об асфальт, замок щёлкнул, крышка раскрылась, и из него высыпались запечатанные в аккуратные пачки деньги – евро, новенькие, хрустящие купюры.

Разбуженные криками и выстрелами жильцы дома повысовывались из окон и наблюдали, как полицейский надел на преступника наручники, затащил его в машину, после чего тщательно собрал все до единой пачки денег и помог раненому товарищу.

Сенсация на фабрике

По странному стечению обстоятельств в этом же доме, на первом этаже, проживала Вралёва Варвара Степановна – экономист с той самой рыбоконсервной фабрики, где работал Гусев. Варвара Степановна была женщиной любопытной, языкастой и склонной к преувеличениям. К обеду все работающие на предприятии знали сенсационную новость: щупленький инженер Гусев оказался из мафии. Утром его задержали с крупной партией денег, полученных за наркотики, и во время перестрелки он чуть не застрелил полицейского.

Зинка с утра была не в настроении – всю ночь не спала, прокручивая в голове вчерашнюю ссору. А тут ещё все на неё косятся, перешёптываются, замолкают, когда она проходит мимо. Интуитивно она поняла, что атмосфера недомолвок связана с Гусевым. Не выдержав, спросила у подруги из соседнего кабинета:

– Что случилось?

И тут обрушилась лавина:

– Как, ты не знаешь? – Твой муж убил полицейского! – Он нёс целый чемодан денег! – Откуда у него столько? – Говорят, это за наркотики!

Зинка не могла ответить, откуда у мужа оказалось оружие и чемодан денег. Она попросту не поверила в эту чепуху – Гусев? Мафия? Наркотики? Да он мухи не обидит, трус и размазня! Но после обеда на работу позвонил следователь и попросил прийти к нему через час для дачи показаний.

Вечером Зинке было плохо. Сидя в перевёрнутой после обыска квартире, среди разбросанных вещей, вскрытых полов и разломанного кафеля в ванной, она пила валериану и жаловалась подругам:

– Сволочь! Представляете, он, оказывается, имел целый миллион евро, а мне, гад, дарил только цветы и конфеты! А вчера и вовсе бросил меня! Миллион, понимаете? Миллион евро!

– У него где-то есть тайник, – выдвинула версию одна из подруг, жадно блестя глазами. – Надо искать лучше.

Когда подруги ушли, Зинка повторно, после полиции, обшарила квартиру. Разломала оставшийся кафель, где, по её мнению, звук от постукивания был подозрительным, кое-где разобрала паркет, проверила антресоли, заглянула в вентиляцию. И всё-таки ничего не нашла, кроме пыли, грязи и собственного разочарования.

Первый допрос

Гусев пришёл в себя после обеда. Голова раскалывалась, словно в черепе работал отбойный молоток. Из прошедшей ночи он помнил только обрывки: жена его бросила… ребёнок оказался не его… и ещё смутно какую-то женщину с зелёными глазами.

Как ни пытался припомнить прошедшую ночь, где был, что делал – не смог. Провалы в памяти, чёрные дыры, куда проваливались целые куски времени. Он чувствовал, что с образом той женщины что-то важное связано, но кроме зелёных, светящихся глаз ничего в памяти не возникало.

Голова раскалывалась. Мучила жажда – рот пересох так, что язык прилипал к нёбу. Почему-то сильно болела шея, будто её пытались свернуть, и задница – видимо, от падений, которых он не помнил.

Сидя в одиночестве на жёстких нарах в камере предварительного заключения, Гусев пытался понять, за что сюда попал. Может, дрался с кем-то? Но он никогда в жизни не дрался. Может, что-то украл? Абсурд.

Скоро за ним пришли. Надели наручники – холодный металл больно впился в запястья – и отвели в кабинет к следователю, мужчине средних лет с усталым, циничным лицом.

– Старший следователь по особо важным делам Чупов, – представился тот, не предлагая руки. Кивком показал Гусеву на стул: – Садись.

Разложив на столе бумаги и взяв авторучку, он начал с формальностей:

– Фамилия, имя, отчество? – Гусев Алексей Фёдорович, – хрипло ответил тот. – Год рождения, месяц, число?

Гусев ответил. Чупов записал, потом заполнил ещё какие-то графы. Наконец поднял взгляд – холодный, оценивающий, как у мясника, прикидывающего тушу.

– Откуда у тебя миллион евро? – Чего? – не понял Гусев. – Не строй из себя придурка, – жёстко отрезал Чупов. – При задержании ты оказал сопротивление сотрудникам полиции, причинил им тяжкие телесные повреждения. – Чего? – только и смог повторить Гусев, чувствуя, как накатывает новая волна ужаса. – Твои действия подпадают под статью 111 Уголовного кодекса – умышленное причинение тяжкого вреда здоровью, – методично перечислял Чупов, загибая пальцы, – а также под статью 317 – посягательство на жизнь сотрудника правоохранительного органа. В совокупности это даёт до двадцати лет лишения свободы. Понял? – За что? – выдавил Гусев, чувствуя, как мир окончательно рушится.

Чупов наклонился вперёд, впился взглядом:

– К тому же скоро выясним происхождение валюты. И думаю, ты согласишься, что после этого тебе засветит пожизненное заключение! – закончил он на высоких, почти торжествующих тонах.

Но как ни колол следователь Гусева, тот упорно молчал. На все вопросы мямлил, что ничего не помнит, что не понимает, о чём речь, что это какая-то ошибка. В конце допроса, не выдержав давления, он разрыдался – по-настоящему, навзрыд, как ребёнок.

Чупов, скривив губы в подобии улыбки – не то брезгливой, не то сочувствующей, – подал стакан воды. Выписал постановление об аресте и велел конвою увести Гусева.

Расследование

Из допроса Чупов понял одно: трусы, единственная вещь, лежавшая в дипломате вместе с валютой, были похищены Гусевым из ящика инженера Акимова. Это хоть какая-то зацепка. Чупов отправил трусы на экспертизу, сам же стал звонить жене арестованного.

Встреча с Зинаидой ничего не дала. Узнав о сумме – целый миллион евро! – та на несколько секунд потеряла дар речи, потом начала задавать вопросы, на которые у Чупова не было ответов.

Чупов, предположив, что Гусев мог взять деньги вместе с трусами из ящика Акимова, навестил того на рабочем месте.

– Чупов, следователь по особо важным делам, – представился он, показывая удостоверение. – Чем могу помочь? – настороженно спросил Акимов, побледнев. – Я веду дело вашего сослуживца Гусева. Он дал показания, что обнаружил в ящике твоего стола трусы своей жены. Не мог бы ты объяснить, как они там оказались?

Акимов замялся, покраснел:

– Понятия не имею. Наверное, сама Зина их там забыла. – Так, так, это интересно, – Чупов прищурился. – А зачем она их туда положила? – Ну, надеюсь, вы понимаете… – пробормотал Акимов, отводя взгляд. – Хочешь сказать, что вы любите друг друга?

Акимов закивал головой:

– Вот это я и хочу сказать. – Как часто и сколько за раз? – деловито спросил Чупов, доставая блокнот.

У инженера вытаращились глаза. Через секунду он завизжал:

– Вы что?! Это моё личное дело! – Цыц, а то посажу, – холодно оборвал его Чупов. И, решив взять Акимова на пушку, резко выпалил: – Между прочим, Гусев признался, что деньги вынул из твоего ящика. Показывай, в каком именно.

У Акимова судорогой свело челюсть. Лицо стало пепельным:

– Не знаю я ни о каких деньгах! Не было у меня! Он специально оговаривает, мстит за то, что я с его женой спал! – Ладно, разберёмся, – пробормотал Чупов и, не прощаясь, вышел.

В искренность Акимова он поверил – слишком уж натурально парень испугался. И теперь Чупов решил жёстче колоть Гусева. Для этой цели у него был старый, хорошо отработанный способ. Взглянув на мраморную плиту доски почёта при заводской проходной, он усмехнулся, предчувствуя скорые признания Гусева.

Через полчаса, сидя в кабинете оперативных работников следственного изолятора, прихлёбывая из чашки горячий чай, Чупов давал наставления:

– Прежде всего меня интересует этот лимон евро. Уверен, что если на Гусева чуть нажать, он даст показания. Парень слабый, интеллигентный. Такие ломаются быстро.

– Ха, ещё бы! – подхватил молодой оперативник с погонами младшего лейтенанта, самодовольно ухмыляясь. – Как только его задница прочувствует атмосферу, сразу забарабанит в дверь, чтобы вывели из хаты. А там мы ему условие: или чистосердечное признание, или станешь сексуальным меньшинством.

– Надеюсь на вас, – Чупов допил чай и поставил чашку. – За мной не заржавеет.

– Завтра будет всё окей, – заверил лейтенант, потирая руки.

Камера

В тот же день Гусева перевезли в следственный изолятор. Конвой был молчалив и груб – толкали в спину, когда он шёл недостаточно быстро, грубо схватили за руки, когда снимали наручники у двери камеры.

Оперативные работники посадили инженера в камеру со стукачом по кличке Мраморный. К этому стукачу обычно подсаживали впервые оказавшихся в тюрьме – зелёных, растерянных, напуганных. Таких легко было разговорить.

Мраморный был сучьим вором, паханом камеры, державшим её в своём повиновении. Он исповедовал воровские законы – вернее, делал вид, что исповедует, – рассказывал неопытным птенцам байки про себя, какой он крутой, сколько «дел» за плечами, как уважают его в зоне. Входил в доверие, а потом слово в слово пересказывал исповеди товарищей по несчастью оперативникам. Следователи, получив столь ценные сведения, знали, как добыть улики, на чём давить, где искать.

За эти услуги Мраморный имел ряд льгот. Во-первых, получал хорошую диету – белый хлеб вместо чёрного, масло, иногда даже консервы. Оправдывался перед сокамерниками, что болен язвой желудка и ему положено лечебное питание. Во-вторых, до конца своего срока ему была гарантирована относительно сухая, не переполненная камера. А главное – некоторая сумма денег, которую МВД постоянно перечисляло на его счёт. На воле это позволяло жить безбедно.

Мраморный был проинструктирован насчёт новенького. И как только Гусев переступил порог камеры, на него сразу наехали.

– Кто таков? – грозно спросил Мраморный, вставая с нар. Он был крупным мужчиной с бритой головой, покрытой татуировками. Шрам через всю щеку придавал ему устрашающий вид.

– Гусев я, Алексей Фёдорович, – пролепетал тот, прижимаясь спиной к двери.

– Гусей мы любим, особенно запечённых, – оскалился Мраморный, и несколько сокамерников захихикали. – Зачем прилетел к нам?

– Не знаю я! – запинаясь, скороговоркой невпопад объяснял Гусев, не решаясь отойти от двери. – Был пьяный, а когда пришёл в себя, то сказали, что я ударил… и деньги там какие-то…

Мраморный сделал шаг вперёд, нависая над ним:

– Ах ты, гнида! Так ты, значит, избил, изнасиловал и деньги у бедной девочки забрал!

– Не брал я! – прижимаясь спиной к двери, от надвигающегося Мрамора оправдывался Гусев. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот вырвется из груди.

– А откуда они родились? С неба упали?

– Не знаю! Не видел!

– А это ты видел? – И Мраморный, сбив Гусева с ног одним движением, схватил его за волосы и потащил к унитазу.

В этот момент вор почувствовал неудержимое желание оправиться – и по большому, и по малому одновременно. Позыв был настолько силён, настолько внезапен, что он уже не мог сдерживаться даже секунды.

Отшвырнув Гусева в сторону, Мраморный принялся судорожно расстёгивать штаны. Но предательская жидкость уже текла по ногам двумя ручьями, а кишечник сводило нестерпимой спазмой.

Вся камера хохотала до слёз. Авторитет Мраморного, выстраиваемый годами, рухнул в одно мгновение.

– Доктора! – стучал он в дверь, теряя остатки достоинства. – Мне плохо! – голос его звучал жалко, почти по-детски. Постовой позвонил в медицинскую часть. Дежурный врач, выслушав надзирателя, зевнул:

– Отравление. В СИЗО опять кормят чем попало. Сейчас приду.

Но пришёл только через два часа – когда пахан камеры уже лежал в полуобморочном состоянии от обезвоживания, а Гусева все считали счастливчиком.

Вещественное доказательство

Деньги в сумме одного миллиона евро тщательно пересчитали – дважды, для верности. Номера всех банкнот переписали в специальный журнал, каждую пачку сфотографировали с разных ракурсов. Всё оформили как положено: составили опись, акт изъятия, поставили печати. И как вещественное доказательство положили в массивный сейф Чупова.

Для верности сохранности денег начальник отделения, полковник Крылов – седой мужчина с потухшим взглядом и печальными чертами лица – распорядился около опечатанного кабинета следователя выставить часового. Дежурство было круглосуточным.

Размышления Чупова

Вечером Чупов сидел на кухне своей тесной однокомнатной квартиры, пил дешёвый портвейн из гранёного стакана и размышлял. Откуда у замухрышки Гусева такие большие деньги? Ладно, если бы фальшивые – их можно было бы отследить, найти источник, закрыть дело. А то настоящие, новенькие, словно только что из банка. А главное – никто не заявил о краже, ни одного объявления, ни одной зацепки.

«Везёт некоторым», – мрачно думал Чупов, наливая себе ещё. Жидкость плеснулась в стакан, отражая тусклый свет лампочки под потолком.

«Тут из года в год вкалываешь, отдаёшься весь работе, а отдача – крохи. Разве можно прожить на эту зарплату? Жена пилит, что детям не на что одеться. Однокомнатная халупа, которую и квартирой-то назвать стыдно. А этот шкет, с виду дурачок, а ведь сумел заработать миллион. Миллион, чёрт возьми!»

Чупов уставился в окно, за которым сгущались сумерки. Небо наливалось свинцовой чернотой, первые звёзды пробивались сквозь городской смог. Какое-то время он бездумно смотрел вдаль, потом со злостью рубанул кулаком по столу. Стакан подпрыгнул, портвейн расплескался.

– Гноить надо таких гадов! – выдохнул он с ненавистью.

– Саша, ты о ком? – спросила вошедшая жена, худая женщина с усталым лицом и потухшими глазами.

– Не важно, – огрызнулся он. – Сколько тебе говорить – не лезь не в своё дело.

– Да я только спросила, – тихо ответила она, сжимая руки.

– Занимайся своими делами.

– Какими? – В её голосе прорезалась горечь. – Обстирывать тебя, готовить тебе, чистить твою обувь?

– За детьми смотри.

– Дети? – Она усмехнулась безрадостно. – А ты когда последний раз интересовался ими? Вчера? Позавчера? Ни разу не позанимался с Игорьком, не поинтересуешься, как дела у Веры. Придёшь с работы…

– Прекрати! – рявкнул Чупов, вскакивая. – Я работаю! Зарабатываю деньги для семьи!

– Я зарабатываю не меньше твоего, – тихо, но твёрдо ответила она. – Но в отличие от тебя не забываю про дом. Про семью.

– Мне уйти? – Чупов поднялся со стула, намереваясь покинуть кухню.

– Саша! – Она схватила его за руку. – Ты изменился за последнее время. И с каждым годом меняешься всё больше. Я прошу – брось свою работу. Уйди на какую-нибудь фирму юристом-консультантом. У тебя же образование, опыт…

– Денег мало? – холодно спросил он, не оборачиваясь.

– Причём здесь деньги?! – в голосе появились слёзы. – Ты перестал бывать дома. А когда ты тут, тебя словно нет. Ты как призрак. Как чужой человек.

Последние слова Чупов не слышал. Хлопнув дверью так, что задребезжало стекло в шкафу, он вышел из квартиры.

Ночные круги

На улице моросил мелкий, противный дождь – тот самый, что проникает под воротник, забирается в ботинки, пропитывает одежду ледяной сыростью. Чупов, застегнув на все пуговицы куртку и подняв воротник, закурил сигарету. Прикуривал дважды – первая спичка погасла от ветра. Затянувшись, он пошёл мотать круги вокруг своего квартала.

Эти пешие прогулки вошли у него в привычку – почти каждый вечер он выходил на свои одинокие маршруты. Один круг занимал сорок минут ходьбы. Иногда он делал до шести кругов, выкуривая за это время целую пачку сигарет. Приходил домой за полночь, когда жена и дети уже спали. Ложился в постель, не раздеваясь, засыпал тяжёлым, мутным сном без сновидений. Просыпался в семь утра и уходил на работу, не позавтракав.

На работе он считался на хорошем счету. Ему поручали наиболее сложные и деликатные дела – те, что требовали изощрённости ума и отсутствия сантиментов. Через него прошло много человеческих судеб – он давно сбился со счёта. В судах он добивался наиболее максимальных наказаний, не признавая смягчающих обстоятельств, не веря в раскаяние. По слухам, доходившим до него через коллег, подследственные считали его жестоким следователем. Некоторые даже просили сменить ведущего дело.

Чупов работал на износ. Но не потому, что любил свою работу – он её ненавидел всей душой, до физической тошноты. Просто с детства был очень исполнительным, въедливым, дотошным. Не умел работать спустя рукава. И сейчас, став зрелым, эта въевшаяся в кровь исполнительность мешала ему, держала в тисках.

«Если бы кто знал, как мне хочется вырваться из этого замкнутого мира», – думал Чупов, идя вокруг квартала по накатанному маршруту. Под ногами хлюпали лужи, дождь усиливался. Он выбросил окурок в сточную канаву и тут же достал новую сигарету.

«Ненавижу. Всё ненавижу. Как хочется стать свободным. Мне бы этот миллион…»

Он шёл и мечтал, что бы сделал с деньгами: «Первым делом уволился бы. Потом переехал из своей однокомнатной конуры в особняк – с камином, с библиотекой, с садом. Машина, обязательно престижная – может, "Мерседес", а лучше "БМВ". И ещё бы…»

Но в глубине души знал, что не посмеет тронуть этот миллион. Что завтра, придя на работу, вновь механически начнёт её исполнять. Вновь будет допрашивать, давить, ломать. Вновь добиваться максимальных сроков.

В молодости ему неоднократно пытались всучить взятки. Но они были или малы, или же он боялся взять и попасть сам под статью. Теперь, когда он вёл крупные дела и мог многие из них замять одним росчерком пера, ему уже не предлагали взяток. Сказывалась слава неподкупного, принципиального следователя.

«Уволься, устройся в фирму», – вспомнил он слова жены.

«Болтает, сама не знает что», – раздражённо подумал о ней, затягиваясь.

«На кой чёрт я нужен там? Идти в подчинение баранам, сидящим в креслах из кожи, понтующимся своими "Лексусами"? Ни за что. Когда они попадают в мой кабинет, сразу становятся смирными, ручными ягнятами. Съёживаются, мямлят, готовы на всё, лишь бы отмазаться. А если я приду к этим придуркам проситься на работу, что же получится? Мне становиться угодливым сосунком? Нет уж. Пусть буду зарабатывать крохи, зато все они боятся меня. Всех держу в кулаке».

Он сплюнул на мокрый асфальт.

«Может, скоро место шефа займу. Тогда не только буржуи, но и некоторые мои сотрудники узнают меня по-настоящему. Будут лезть из кожи вон, чтобы мне угодить».

Закуривая новую сигарету – уже седьмую или восьмую, он сбился со счёта, – Чупов вновь подумал о жене:

«Тоже нянька нашлась. Не понимает, что лезет в душу. А душа моя – моё дело. Никого туда не пущу. Никого».

Как женщину он не воспринимал её уже давно – года три, может, четыре. Собственно, и к другим женщинам относился равнодушно. Забыл, когда они последний раз волновали его, вызывали желание. Да и какая любовь может быть в однокомнатной халупе, в присутствии детей, которые спят в трёх метрах за фанерной перегородкой?

Сплюнув на асфальт, Чупов машинально потянулся за пачкой сигарет. Пачка оказалась пустой. Он смял её и швырнул в кусты.

Молитва

Арестованный Гусев, свернувшись калачиком, лежал на жёстких нарах в опустевшей камере. Мраморного увезли в больницу, остальных заключённых временно перевели в другое помещение – из-за карантина.

По ресницам текли слёзы от жалости к себе. Он не понимал, за что ему выпала такая тёмная, беспросветная полоса жизни. Сначала жена изменила, оказалось, что ребёнок не его. Потом он оказался в тюрьме, где его чуть было «не опустили». Что дальше? Двадцать лет? Пожизненное?

Всхлипнув, он горячо зашептал, обращаясь к пустоте камеры:

– Господи, если Ты есть… пусть этот злополучный миллион исчезнет туда, откуда он появился. Пусть его не будет. Пусть всё это окажется ошибкой, кошмаром, дурным сном…

Исчезновение

В это же самое время сержант Сидоров, нёсший караул около опечатанной двери кабинета Чупова, услышал внутри какой-то шорох. Звук был очень слабый и кратковременный – словно кто-то что-то переставил.

«Мыши», – решил Сидоров, зевая. Голова после вчерашнего удара дубинкой всё ещё побаливала, и он не хотел лишних хлопот. Успокоившись, он снова погрузился в дрёму, стоя у двери.

Утром и Чупова, и Сидорова арестовали. Обоим задавали один и тот же вопрос, методично, раз за разом:

– Где деньги?

Никаких посторонних следов в кабинете не было. Никаких признаков взлома сейфа. Только отпечатки пальцев Чупова на ручке сейфа. И пустой сейф, зияющий своей пустотой.

Миллион евро исчез бесследно, словно растворился в воздухе.

Глава 3. Дары таинственной благодетельницы

Освобождение

За дело Гусева взялось сразу три влиятельных в городе адвоката. Накануне вечером им позвонила женщина с удивительно приятным, бархатным голосом – таким голосом, казалось, можно было бы уговорить дьявола отречься от ада. Каждый из них, будучи опытными циниками, давно разучившимися удивляться человеческим капризам, не смог отказать незнакомке. Голос проникал в самую душу, обволакивал сознание, словно дорогой коньяк обволакивает горло, оставляя после себя странное, почти наркотическое послевкусие.

Утром на их счета поступила весьма приличная сумма – такая, что даже самый жадный из троих, Аркадий Борисович Лукин, известный тем, что брал гонорары исключительно пятизначными цифрами, присвистнул от удивления, глядя на выписку. Деньги пришли с анонимного офшорного счёта.

В результате их совместных усилий обвинения против Гусева были сняты одно за другим. Следователя Чупова обвинили в незаконном лишении свободы, фальсификации улик и превышении должностных полномочий.

Главная свидетельница, Вралёва Варвара Степановна – женщина предпенсионного возраста, любопытная и склонная встревать в чужие разговоры – поведала в прокуратуре слезливую историю.

– Шла я, значит, рано утром с рынка, – начала Варвара Степановна, прижимая к груди потёртую сумочку. – Устала страшно, ноги гудят, давление скачет. И тут вижу – двое в полицейской форме на мирно идущего гражданина напали! А в нём-то я узнала работника нашего предприятия, инженера Гусева Алексея Фёдоровича, человека тихого, интеллигентного.

Она замолчала, приоткрыла сумочку и тайком туда заглянула. Глаза её радостно блеснули, увидев на дне пухлую пачку купюр. Воодушевлённая, она продолжила с ещё большим пылом:

– Эти изуверы в полицейской форме без всяких видимых причин зверски избили бедного инженера! Он даже сопротивляться не пытался! А они его – дубинками, ногами!

Давая показания, Степановна то и дело приоткрывала свою сумочку и тайком туда заглядывала, словно проверяя, не исчезли ли деньги.

Нашлось ещё несколько свидетелей. Все они дружно подтверждали противоправные действия полиции, хотя их показания странным образом расходились в деталях. Впрочем, защитники искусно сглаживали эти нестыковки.

Адвокаты требовали немедленного освобождения Гусева из СИЗО. Возникла было некоторая трудность из-за карантина – врачи настаивали на том, что Гусев является потенциальным носителем инфекции. Но адвокаты нашли компромисс – Гусева поместили в одиночную палату повышенной комфортности обычной больницы.

Адвокаты пообещали решить вопрос о снятии карантина с Алексея после его медицинского обследования. Также они сообщили, что Чупов, который вёл дело, в сговоре с другим полицейским похитил его миллион. Защитники уговаривали написать заявление о произволе экипажа полиции, напавшего на него. Но Гусев, обрадованный тем, что его освободили из СИЗО, отказался от этого предложения. Он по собственной инициативе подал заявление о том, что не имеет претензий ни к действиям полиции, ни по поводу пропавших денег, которые, как он утверждал, не принадлежали ему.

В это же самое время из изолятора выпустили поседевшего Чупова. Волосы у него на висках стали совершенно белыми, руки мелко подрагивали, а в глазах застыл нездоровый блеск. Отделался он только увольнением с работы за халатное отношение к своим обязанностям.

Вместе с Сидоровым, уволенным по той же причине, они молча шли по серым улицам, пока Чупов не остановился возле неприметной вывески «Бар "Последний шанс"».

– Зайдём? – хрипло спросил он. – Надо выпить. Надо поговорить обо всей этой чёртовщине.

В баре

Бар оказался полупустым – три часа дня, не лучшее время для заведений такого рода. За стойкой скучал бармен, лениво протирая бокалы. Чупов и Сидоров устроились в дальнем углу, подальше от любопытных глаз.

– Водки, – коротко бросил Чупов. – Бутылку. И чего-нибудь закусить.

Первую рюмку они выпили молча, жадно, словно воду после долгой жажды. Вторую – тоже молча, но уже медленнее.

– Слушай, – наконец заговорил Сидоров, оглядываясь по сторонам и понижая голос. – Ты ведь точно положил деньги в сейф? Я своими глазами видел.

– Клянусь, – Чупов провёл дрожащей рукой по лицу. – Я сам их туда положил. Запечатал. Всё по инструкции. Понимаешь? Всё правильно сделал!

– Тогда как? – Сидоров налил третью. – Как, чёрт возьми, миллион мог исчезнуть из запечатанного сейфа?

– Не знаю, – Чупов залпом опрокинул рюмку. – Честное слово, не знаю.

– Тогда что? – В голосе Чупова послышались истерические нотки. – Телепортация? Магия? Или, может, чёрт на самом деле существует и решил поиздеваться над нами?

Он рассмеялся – нервно, надрывно, – но смех быстро перешёл в кашель.

– Без помощи чёрта миллион из сейфа исчезнуть не мог, – наконец сказал Сидоров, и в его словах прозвучало что-то окончательное. – Другого объяснения нет.

После этих слов оба замолчали, глядя в свои рюмки.

После третьей рюмки к ним за стойку незаметно пристроился старичок. Откуда он взялся – непонятно, секунду назад его точно не было. Возраст старика было невозможно определить: ему могло быть и семьдесят, и девяносто, а может, и все сто лет. Лицо его походило на пожелтевший пергамент, испещрённый глубокими морщинами, а глаза… глаза были странными. Слишком живыми для такого древнего тела. Они блестели каким-то нездоровым, хищным блеском.

Старик достал потёртую курительную трубку – штука явно старинная, может, даже антикварная. Не спеша, с явным удовольствием, набил её табаком, раскурил, выпустил несколько колец дыма, которые причудливо повисли в воздухе, и смачно сплюнул на пол.

Бармен дёрнулся было, но старик метнул в его сторону взгляд – короткий, но такой, что бармен резко отвернулся и принялся усиленно натирать уже чистый бокал, делая вид, что ничего не заметил.

Старик повернулся, ткнул пальцем в сторону молоденькой официантки, которая как раз проходила мимо с подносом, и прохрипел голосом, похожим на скрежет ржавых петель:

– Неплохая задница! Упругая. Молодая. Жаль, что дура.

Официантка покраснела и поспешила скрыться за дверью подсобки.

Чупов и Сидоров переглянулись. Вот ещё не хватало пьяного старого извращенца.

Сидоров, достав из кармана мятую банкноту, положил её перед стариком и постарался говорить вежливо:

– Слушай, старик, возьми и отвали отсюда. Дай людям поговорить спокойно, а?

Старик взял банкноту, повертел её в пальцах – пальцы были удивительно длинными, с желтоватыми когтями вместо ногтей, – поднёс к лицу, словно принюхался, потом поднёс к самым губам и тихо дунул.

Банкнота вспыхнула бледно-голубым огнём и истаяла, не оставив даже пепла. Просто исчезла в воздухе.

– Ловко, – протянул Сидоров. – Фокусник, значит. Ну давай, дед, покажи ещё что-нибудь, раз уж решил развлекаться.

– Фокусник? – Старик медленно повернул к нему голову, и Сидорову вдруг стало холодно, словно из открытой двери повеяло зимним ветром. – Нет, милый. Не фокус, а магия. Настоящая, древняя, тёмная магия.

Чупов нервно хмыкнул:

– Ага, щас. Магия. Ты случайно из дурдома не сбежал, дед?

– Вы же сами только что говорили, – старик неторопливо выпустил струю дыма, которая странным образом не рассеялась, а поползла по столу, словно живая, – что без помощи чёрта миллион из сейфа исчезнуть не мог. Так вот: вы были правы. Абсолютно правы.

Повисла тяжёлая тишина. Где-то капала вода. За окном проехала машина.

– Откуда ты… – начал было Сидоров, но осёкся.

– Откуда я знаю? – Старик оскалился, обнажив редкие, но удивительно острые зубы. – Да оттуда же, милый. Оттуда, где знают всё. Где видят всё. Где помнят каждый ваш грешок, каждую вашу подлость.

– Ты подслушивал, – твёрдо сказал Чупов, хотя сам не верил в эти слова. – Стоял за углом и подслушивал.

– Подслушивал? – Старик хихикнул – тихо, противно. – Ох, как же вы смешны, вы, людишки. Всегда ищете простые объяснения. Всегда цепляетесь за свою жалкую рациональность, как утопающий за соломинку.

– Хотите знать правду? – прошептал он, и его шёпот почему-то был слышен лучше, чем обычная речь. – Хотите узнать, кто украл ваш миллион? Кто разрушил ваши жизни? Кто сделал вас посмешищем?

– Кто? – сорвалось у Сидорова.

Старик наклонился ближе. От него пахло серой и чем-то ещё – чем-то древним, гнилостным, потусторонним.

– Только с ошибочкой в определении рода вышла, – медленно проговорил он, смакуя каждое слово. – Не чёрт. Чертиха. Молодая, красивая, дерзкая чертиха. Зовут её Змеяна, и эта проститутка должна сполна заплатить за причинённую душевную боль моему хозяину.

Последние слова он произнёс с такой злобой, что Чупов невольно отшатнулся.

– Сукин ты сын, – прохрипел Сидоров, пытаясь изобразить храбрость. – Кто ты такой вообще? Как тебя звать?

Старик выпрямился и торжественно объявил:

– Я и есть Сукин Сын. Именно так меня называли последние… э-э-э… – он задумался, загибая пальцы, – …лет триста, наверное. А до того было много других имён. Но это не важно.

– Ты спятил, – Чупов вскочил со стула и схватил старика за грудки. – Совсем ум за разум зашёл, старый хрыч!

Он хотел как следует тряхнуть деда, но в ту же секунду руки его свело судорогой. Такая острая, обжигающая боль пронзила ладони, словно он схватился за раскалённое железо. Чупов взвыл и попытался отпустить, но не смог – пальцы словно приросли к одежде старика.

Дальше всё происходило словно в замедленном фильме, хотя на самом деле прошли считанные секунды.

Из-под седых волос старика стали вырастать рога – сначала маленькие бугорки, потом они вытянулись, почернели, закрутились спиралью. Самые настоящие рога, как у барана, только чёрные, блестящие.

Нос его задвигался, расплылся, превратился в свиной пятак, который громко и мерзко захрюкал.

Изо рта показались клыки – длинные, кривые, желтоватые – и старик, нет, уже не старик, а нечто другое, облизнул их раздвоенным языком.

Сидоров заорал, схватил бутылку со стола – тяжёлая, стеклянная, хорошо подойдёт, чтобы врезать по голове, – и замахнулся.

Бутылка вылетела из его руки – сама, будто её кто-то выдернул, – описала в воздухе странную дугу, совершенно невозможную с точки зрения физики, и с грохотом обрушилась на голову Чупова.

Тот рухнул на пол, а руки его наконец разжались.

– Мать… твою… – только и смог выдавить Сидоров.

Он стоял, вцепившись в стойку, и не мог оторвать взгляда от трансформации. Ноги отказывались слушаться. Всё внутри сжалось в ледяной комок.

Существо – уже невозможно было называть его стариком – улыбнулось, и улыбка эта была страшнее любого оскала.

– Ну что, – прохрипело оно, и голос теперь звучал совсем по-другому, с металлическим скрежетом, – поверили в магию? Или ещё нужны доказательства?

Сидоров попытался закричать, позвать на помощь, но горло перехватило.

Чёрт повернулся к бармену, который стоял белый как полотно, уронив бокал:

– А ты, рожа бесполезная, забудь про меня. Понял? За-будь.

И щёлкнул пальцами, испарился.

Бармен мгновенно расслабился, заморгал, словно проснулся, и принялся орать на Чупова с Сидоровым.

Вызванному им наряду полиции рассказал:

– Пришли вдвоём. Распили бутылку, а потом передрались. Бывает такое, знаете, алкоголь – страшная вещь. А что за старик, о котором они бормочут? – он пожал плечами с искренним недоумением. – Я никуда не отлучался, видел всё с начала до конца. Они всё время были одни. Никакого старика здесь не было. Наверное, белочка у них началась, мало ли…

Уже в полиции начальник районного отделения, полковник Крылов, спросил Чупова:

– Что, Саша, миллион не поделили?

Чупов вспылил:

– Да не брал я их! Клянусь! Это всё чёрт! Там был чёрт, настоящий! Он превращался! У него рога выросли, и пятак свиной, и клыки! Он…

– Угу, – полковник понимающе кивнул, обмениваясь красноречивыми взглядами с подчинёнными. – Все воры оправдываются тем, что чёрт попутал. Ладно, хватит. Посадить их на десять суток за хулиганство. И пусть там головы проветрят, может, поумнеют.

Чупова и Сидорова увезли в суд, и в отделении долго смеялись над их историей про чёрта в баре.

А в баре ещё долго пахло серой.

В больнице

Гусеву снился удивительный сон – один из тех редких снов, которые настолько ярки и реальны, что граница между сном и явью размывается, исчезает без следа.

Он видел себя студентом, молодым и полным сил. Сидел с однокурсниками вокруг костра на вершине холма. Пламя весело потрескивало, искры взлетали к звёздному небу. Кто-то играл на гитаре, кто-то пел вполголоса. Было тепло, уютно, по-студенчески беззаботно.

Кругом простиралась непроглядная ночь. Внизу, у подножия холма, раскинулось старое кладбище – место, о котором в городе ходили мрачные легенды.

Студенты рассказывали девчатам страшные истории – как здесь видели призраков, как по ночам слышны стоны умерших, как несколько лет назад пропал студент, решивший пройти через кладбище на спор.

Девушки испуганно ахали, кутались в куртки, прижимаясь друг к другу.

И тут Гусев встал.

– Я пройду, – сказал он твёрдо, глядя в темноту. – Один. Сейчас. Через всё кладбище, от входа до выхода на дорогу.

Наступила тишина. Даже гитара замолчала. Все уставились на Алексея.

Его пытались отговорить – и друзья, и девушки. Но Алексей был упрям. В его упрямстве была смесь молодой бравады и желания произвести впечатление на Марину, девушку, в которую он был тайно влюблён.

– Пойду и пройду, – отрезал он. – Встретимся на той стороне, у дороги.

Он взял фонарик, но тот вскоре погас. Батарейки сели окончательно. Не хватало ещё вернуться из-за такой мелочи! Алексей сунул бесполезный фонарик в карман куртки и пошёл вниз, к кладбищу.

Первые минуты было не страшно. Даже интересно. Потом начались надгробия. Становилось всё жутковатее с каждым шагом. Ветер усилился, скрипели ветки деревьев. Где-то вдалеке ухнула сова.

И вдруг он почувствовал – кто-то идёт за ним.

Не слышал шагов, не видел ничего, но чувствовал кожей. Сзади было присутствие. Чужое. Холодное. Враждебное. Голодное.

Боясь обернуться, Алексей ускорил шаг. Присутствие не отставало. Теперь он уже явственно слышал за спиной тяжёлое, хриплое дыхание – нечеловеческое, звериное.

Гусев побежал. Спотыкаясь о надгробия, царапая лицо о низкие ветки, больно ударяясь ногами о каменные ограды. За спиной храп становился ближе, громче, яростнее.

Лёгкие горели огнём, в боку кололо, ноги путались, но Гусев бежал, понимая, что остановка означает смерть.

Наконец кладбище закончилось. Гусев перемахнул через низкую каменную ограду и оказался у опушки леса. И здесь произошло странное – стало легко. Невероятно, непостижимо легко.

Страх отпустил мгновенно. Дыхание за спиной смолкло.

Он чувствовал защиту леса – как будто деревья узнали его, приняли, укрыли. Ветки расступались перед ним, освобождая дорогу. Он слышал разъярённый рёв – далёкий, злобный, полный бессильной ярости. Хруст ломаемых стволов – но то, что гналось за ним, не могло пройти. Лес не пускал. Лес защищал своего.

Наступало утро. Где-то защебетала ранняя пташка. Небо на востоке окрасилось в нежные розовые тона.

Услышав впереди журчание ручья, Алексей вбежал на лесную опушку и замер, забыв дышать.

Она стояла на берегу ручья, в лучах восходящего солнца, и была прекраснее всего, что он когда-либо видел.

Обнажённая, прекрасная, нездешняя. Свет обволакивал её тело золотистым сиянием. Длинные тёмные волосы струились по плечам и спине водопадом ночи.

И глаза – изумрудно-зелёные, невероятные, бездонные, магические.

Она повернулась к нему и протянула руки.

Счастливый, Алексей шагнул к ней. Взял за ладонь – она была тёплой, живой, реальной. Их пальцы сплелись, и он почувствовал, как волна блаженства накрывает его с головой.

Он смотрел в её зелёные глаза и тонул в них, как в тёплом море.

И вдруг всё исчезло.

Он проснулся от пронзительного крика Зины:

– Немедленно пустите меня к нему! Я его жена! Жена!

Голос был визгливым, истеричным, резким. Гусев застонал, зажмурился, пытаясь вернуться в сон, но было поздно.

– Тише, гражданочка, – умоляла медсестра. – Вы его разбудите! Больной должен отдыхать!

– Да плевать мне на ваш карантин! – завизжала Зина. – Я его законная жена! Я требую впустить меня немедленно!

Дверь палаты приоткрылась, но Зинка тут же оттолкнула медсестру и ввалилась в палату.

– Лёша! Алёшенька! – она бросилась к кровати. – Прости меня! Люблю тебя, не могу без тебя жить! Наврала тебе всё, сама не знаю зачем!

Она говорила быстро, захлёбываясь словами, начала лихорадочно выкладывать из сумки свёртки и контейнеры.

– Вот блинчики сделала с творогом, как ты любишь! И молочка принесла! И колбаски твоей любимой!

Гусев не слушал. Он ещё был там, в том лесу, у того ручья. Видел перед собой не Зинкино раскрасневшееся лицо, а её – женщину из сна, с изумрудными глазами.

Зинка, приняв его улыбку на свой счёт, воодушевилась и продолжила причитать о прощении и любви.

Из сновиденческого оцепенения Гусева вывел появившийся в дверях врач:

– Алексей Фёдорович, – произнёс он с некоторой торжественностью, – вам доставили обед из ресторана. Разрешите заносить?

Гусев, решив, что врач шутит, рассеянно кивнул.

Но то, что началось дальше, окончательно вернуло его к действительности.

В палату стали заходить официанты в безукоризненно белоснежных пиджаках с золотыми пуговицами – настоящие, профессиональные, с безупречными манерами. На лацканах пиджаков поблёскивали золотые значки с надписью «Гранд Империал».

Тумбочку с Зинкиными блинчиками убрали в угол. Вместо неё внесли настоящий стол – тяжёлый, дубовый, накрытый белоснежной скатертью с вышитыми золотом вензелями.

Стол быстро заполнялся разнообразными напитками и снедью на серебряных подносах. Тончайшие ломтики мраморной говядины с трюфелями, зажаренный молочный поросёнок с хрустящей золотистой корочкой, запечённая осетрина, камчатские крабы, устрицы на льду, чёрная икра в хрустальной вазе. Паштеты, буженина, копчёная форель. Овощные салаты всех цветов радуги, фруктовые композиции с экзотикой.

А напитки! Бордо, Бургундия, десертные токайские и портвейны, коньяки высших проб, шампанское французское – «Moët» и «Dom Pérignon».

Даже пришедший адвокат Лукин – человек, повидавший немало богатых клиентов, – был поражён обилием угощений.

Зинка застыла с открытым ртом, сжимая в руках свой жалкий контейнер с блинчиками.

– Приятного аппетита, господин Гусев, – церемонно произнёс старший официант. – Если что-то не по вкусу – немедленно сообщите, заменим.

Зинка кинулась к столу:

– Ой, Лёшенька! Ой, икорка! Ну ты даёшь!

Появление Смирнова

Но в этот момент через порог переступил ещё один посетитель.

– Извините, – произнёс он вежливо, но твёрдо. – Дама, прошу вас выйти. У меня назначена встреча с Алексеем Фёдоровичем.

Это был представительный мужчина лет сорока пяти, в дорогом сером костюме, с военной выправкой и цепким взглядом. В руке он держал кожаную папку.

– Смирнов Павел Эдуардович, – представился он, протягивая Гусеву визитку. – Директор частного охранного агентства «Бастион». Я доставил для вашей охраны лучших моих сотрудников.

Гусев взял визитку, не понимая, что происходит.

– Простите, но я не заказывал охрану, – пробормотал он растерянно.

– Алексей Фёдорович, – Смирнов достал из папки документы, – в нашу фирму позвонила женщина, представившаяся вашей супругой. Она оплатила услуги на полгода вперёд. Деньги уже поступили на счёт.

– Но я никуда не звонила! – взвизгнула Зинка, вцепившись в рукав Смирнова. – Это какая-то афера!

Павел Эдуардович посмотрел на неё с плохо скрываемым презрением и осторожно высвободил рукав:

– Нет, не вы. У вас голос визгливый и резкий, извините за прямоту. А у той женщины голос был особый – бархатный, приятный, обволакивающий. Такой голос невозможно забыть или спутать.

Он повернулся к Гусеву:

– Алексей Фёдорович, гарантирую вам полную безопасность. У нас работают профессионалы – бывшие спецназовцы, офицеры ФСБ. Круглосуточная охрана, слежение за периметром, сопровождение при выходах.

История контракта

Смирнов был рад этому контракту больше, чем показывал. Его фирма находилась на грани банкротства – последние три месяца заказов почти не было, оборудование приходилось продавать, чтобы расплатиться с кредиторами.

Звонившая женщина попросила всю фирму – все восемьдесят шесть сотрудников – переключиться на охрану одного человека. Смирнов воспринял это как шутку и на вопрос, сколько ей заплатить, от злости назвал цифру в пять раз превышающую необходимую.

– Хорошо, – спокойно ответила женщина тем самым бархатным голосом. – Через час деньги поступят на ваш счёт.

Смирнов хмыкнул и положил трубку, уже забывая о разговоре.

Каково же было его удивление, когда через полчаса в кабинет вбежала перепуганная секретарша и закричала, задыхаясь:

– Павел Эдуардович! Там… на счёт… по-моему, ошибка!

Он зашёл в банк-клиент и обомлел. На счёт фирмы, который ещё утром был почти пуст, поступила гигантская сумма. Такая, что можно было не только оплатить всех сотрудников на полгода вперёд, но и купить новое оборудование, расплатиться с долгами и ещё останется на развитие.

Смирнов три раза проверил выписку, думая, что глюк системы. Но нет – деньги были настоящими, перевод прошёл через швейцарский банк, всё чисто и легально.

Женщина уже не отвечала на звонки, но прислала СМС с адресом больницы и именем клиента: «Гусев Алексей Фёдорович. Приступайте немедленно. Жизнь этого человека – ваша главная задача на ближайшие полгода».

Адвокат Лукин

– Алексей Фёдорович, – обратился адвокат Лукин, отложив в сторону свою папку с документами, – мне час назад также звонила ваша… э-э… вторая супруга. Она просила заняться бытовыми условиями вашего пребывания здесь. С администрацией больницы я всё решил. Главврач был очень сговорчив, когда узнал сумму.

Звонившая женщина – а голос у неё действительно был потрясающий, Лукин за тридцать лет адвокатской практики такого не слышал – чётко отметила, что переселять Гусева из больницы пока не нужно по медицинским показаниям. А только создать на месте все удобства, роскошь и покой, чтобы он ни в чём не нуждался и быстрее шёл на поправку.

Видя, что Гусев его не слушает, а сидит с бокалом красного вина, уставившись взглядом в противоположную стену, явно о чём-то мечтая – по лицу блуждает счастливая полуулыбка, – адвокат замолчал и кивнул ожидавшим в коридоре рабочим.

Преображение палаты

Те, стараясь не шуметь, стали заносить в палату один за другим свёртки и коробки: персидские ковры ручной работы, новую мебель из красного дерева, домашний кинотеатр с огромным плазменным экраном, стереосистему, бар с зеркальными полками, заставленный бутылками дорогого алкоголя, торшеры с шёлковыми абажурами, картины в золочёных рамах.

Даже притащили аквариум – большой, на сто литров, с золотыми рыбками, подсветкой и компрессором, который тихо забулькал в углу, создавая умиротворяющую атмосферу.

Главврач

Прибежал главврач – полный мужчина с лысиной и добродушным лицом – и радостно, даже восторженно сообщил:

– Алексей Фёдорович! Заканчиваем монтаж высокоскоростного интернета – оптоволокно, гигабит в секунду! Во время вашей вечерней прогулки соседнюю палату переоборудуем в ванную комнату с гидромассажем, джакузи и сауной! А к вечеру, если вы не возражаете, всех больных отделения переселим на другой этаж, чтобы вам никто не мешал!

При этом главврач руководствовался отнюдь не корыстными целями. Он уже обдумывал, какую медицинскую аппаратуру закупить на вырученные деньги для больницы – новый томограф, современный рентген-аппарат, аппарат ИВЛ, дефибрилляторы, – и какие необходимые медикаменты, которых катастрофически не хватало.

Финансирование больницы за последние три года упало до тридцати процентов от необходимого. Комитет города по здравоохранению уже полгода готовится ликвидировать данное лечебное учреждение. И тут – новоявленный богач объявился! Это был подарок судьбы, шанс спасти больницу.

Гусев энергично замотал головой, почти испуганно:

– Нет-нет, не надо! Никто мне не мешает, правда! Не тревожьте из-за меня больных людей, они и так мучаются. Мне и так хорошо, даже слишком хорошо.

Главврач облегчённо вздохнул – переселение всего корпуса было бы логистическим кошмаром – и, пожав Гусеву руку с благодарностью, поспешил прочь координировать работы.

Переезд в особняк

Через пять дней, когда карантин наконец сняли и все анализы оказались чистыми, адвокат Лукин привёз Гусева к новому месту жительства.

Чёрный блестящий «Мерседес S-класса» остановился перед высокими коваными воротами. За ними виднелся трёхэтажный особняк в классическом стиле, окружённый ухоженным садом.

– Документы на жильё оформлены на вас, Алексей Фёдорович, – пояснил адвокат, доставая из портфеля толстую папку. – Вот свидетельство о собственности. Всё чисто, никаких обременений. Дом ваш, земля ваша.

Гусев вышел из машины и замер. Бывший инженер третьего разряда, всю жизнь мечтавший о собственной однушке в панельной хрущёвке, стоял перед трёхэтажным дворцом и не мог поверить, что это реальность.

Белокаменный фасад с колоннами, широкие ступени, ведущие к массивной дубовой двери с витражными вставками. Высокие арочные окна с резными наличниками. Вокруг дома – осенний сад: багряные клёны, золотые берёзы, тёмная зелень елей.

Внутри роскошь была ещё более поразительной. Просторный холл с мраморным полом, широкая лестница с резными перилами, хрустальная люстра из богемского стекла. На стенах – зеркала в золочёных рамах, картины старых мастеров.

– Пройдёмте, я покажу вам основные помещения, – предложил Лукин.

Он провёл Гусева по особняку. Огромная гостиная с камином из белого мрамора и гигантским окном во всю стену, за которым открывался вид на осенний сад. Пять спален, каждая с отдельной ванной комнатой. Кабинет с книжными шкафами от пола до потолка. На третьем этаже – бильярдная, спортзал с тренажёрами, домашний кинотеатр.

Но самое удивительное ждало внизу, в цокольном этаже.

– Здесь у вас сауна, – Лукин открыл дверь в помещение, отделанное липовой вагонкой. – Финская, сухой пар. А рядом – русская парная. А это – бассейн.

Гусев ахнул. Огромный зал с бассейном, облицованным голубой мозаикой. Вода переливалась всеми оттенками бирюзы и аквамарина. Над бассейном – стеклянный потолок, через который лился солнечный свет.

Вернувшись наверх, Алексей озадаченно уставился на панель управления рядом с унитазом.

– Это японская система, – пояснил Лукин. – Подогрев сиденья, биде, фен, музыка. А главное – автоматический анализатор состояния здоровья.

Унитаз вдруг заговорил приятным женским голосом:

– Добрый день. Система готова к работе.

Гусев попятился от говорящего унитаза, как от чёрта.

Когда экскурсия закончилась, они вернулись в гостиную. Алексей опустился в кресло, чувствуя себя совершенно подавленным.

– Аркадий Борисович, мне не нужно всё это. Правда. Я простой человек, инженер. Мне бы что-нибудь поскромнее… Комнату в коммуналке или однокомнатную квартиру где-нибудь на окраине. Этот дворец – он не для меня.

Лукин снисходительно улыбнулся:

– Алексей Фёдорович, боюсь, это невозможно. Я действовал по указаниям вашей новой супруги. Она настаивала – очень твёрдо – что вы должны проживать именно здесь. К тому же дом уже оформлен на вас. Документы подписаны, сделка проведена. Возвращать его некому.

Адвоката поддержал Смирнов, появившийся в дверях:

– Алексей Фёдорович, позвольте доложить о системе безопасности. – Он постучал по стеклу костяшками пальцев. – Все наружные стёкла бронированы. Триплекс толщиной сорок миллиметров. Выдерживают не только очередь с автомата Калашникова, но и прямое попадание из гранатомёта.

Он указал на высокий забор, окружающий территорию:

– Периметр обнесён трёхметровым железобетонным забором. По периметру несёт службу взвод охраны – двенадцать человек посменно, круглосуточно. – Он вложил в ладонь Гусева небольшой брелок. – Стоит вам нажать кнопку экстренного вызова, как не пройдёт и пятнадцати секунд, и на помощь придут вооружённые телохранители.

– Безопаснее этого жилья просто не существует, – резюмировал Смирнов. – Здесь вы под защитой лучше, чем первые лица государства.

После того как адвокат с начальником охраны удалились, Гусев долго бродил по особняку. Он размышлял о том, что с ним происходит в последнюю неделю. События следовали одно за другим с калейдоскопической быстротой: измена жены, попытка самоубийства, встреча с той загадочной женщиной, арест, чудесное освобождение, больница, а теперь – этот дворец.

«Неспроста всё это, – думал Алексей, останавливаясь у окна гостиной. – Не к добру. Что-то скрывается за всем этим. Что-то страшное, опасное. Но что?»

Войдя в библиотеку – огромную комнату с книжными стеллажами до потолка, – Гусев стал просматривать корешки книг. Классика, зарубежная литература, научная фантастика, детективы, поэзия.

Придя к библиотечному компьютеру, он стал просматривать каталог. И только тогда понял, чего здесь не хватает.

Библии. Ни одной. Ни синодального издания, ни современного перевода – ничего.

Зато в изобилии имелась литература по мистике, чародейству, магии, оккультизму. «Гоэтия», «Ключ Соломона», «Книга Еноха», «Некрономикон», труды Агриппы, Парацельса. Целая секция была посвящена демонологии – «Молот ведьм», «Псевдомонархия демонов», описания адской иерархии, договоры с дьяволом.

Алексею стало не по себе. Холодок пробежал по спине. Кто подбирал эту библиотеку? И для кого?

Он поспешно вышел из библиотеки, закрыв за собой дверь.

Вечером Гусев наскоро перекусил и отправился в видеозал на втором этаже. Выбрал какой-то американский боевик, устроился в кресле, открыл бутылку коньяка. Закусывая икрой, неспешно потягивая напиток, он уставился на экран, но мыслями был далеко.

В самый разгар фильма Алексей к своему ужасу увидел, как дверь с грохотом раскрылась настежь.

В зал ворвался шквальный ветер – холодный, пронизывающий, несущий запах серы и чего-то горелого. Он закрутился по залу смерчем, сдувая со стола диски, опрокидывая предметы.

Ветер сгустился, образовал маленький смерч прямо в центре зала. И внутри этого смерча проглядывалось очертание человека – размытое, дрожащее. Фигура в длинном плаще или балахоне, с капюшоном, скрывающим лицо.

Гусев в испуге вскочил с кресла, опрокинув бокал. Сердце бешено колотилось. Пальцы нащупали в кармане брелок – он ткнул кнопку экстренного вызова.

Смерч в тот же миг растаял. Ветер стих, очертание фигуры исчезло. Только холод остался в воздухе и слабый запах серы.

В зал с оружием наготове ворвались телохранители. Трое ворвались через дверь, двое через окна, заняли позиции, стволы автоматов описали дугу по комнате.

– Что случилось?! – рявкнул старший. – Где угроза?!

Бледный как полотно Алексей молча указал дрожащей рукой в сторону, где только что был смерч. Охранники посмотрели туда, потом на экран, по которому продолжал транслироваться боевик. Старший оглядел помещение – никаких следов проникновения – потом посмотрел на пролитый коньяк, на пустую бутылку, на бледное лицо клиента.

– Алексей Фёдорович, – сказал он понимающе, почти сочувственно, – вам, может, стоит на ночь что-нибудь полегче посмотреть? Комедию какую-нибудь. А то ужастики на нервную систему действуют. Особенно с алкоголем.

Гусев засомневался. А видел ли он? Может, правда глюк?

– Да… наверное, вы правы, – пробормотал он неуверенно. – Извините, что побеспокоил.

Но Алексей, несмотря на их увещевания, оставаться ночью в одиночестве наотрез отказался. Охранники остались, и они устроились компанией смотреть комедии. Так они и просидели до утра. К рассвету Гусев задремал прямо в кресле.

Первый день свободы

Утро началось с сюрприза.

Гусева разбудил звук мощных двигателей. Он вскочил с кресла, подбежал к окну и ахнул.

На подъездной дорожке стояли три автомобиля. Чёрный бронированный «Роллс-Ройс Фантом», красный «Ламборджини Авентадор», серебристое «Феррари 812 Суперфаст».

Рядом с машинами стоял человек в деловом костюме.

Гусев поспешил вниз.

– Алексей Фёдорович? – переспросил человек. – Игорь Семёнович, из автосалона «Престиж Моторс». Привёз вам транспорт. Все автомобили оформлены на вашу фамилию. – Он выложил на капот брелоки. – Общая стоимость – чуть больше трёх миллионов долларов. Оплачено полностью. Приятной езды!

И он уехал на такси, оставив ошеломлённого Гусева наедине с тремя суперкарами.

Почти сразу следом у ворот появились новые гости – менее приятные.

Налоговая служба. Трое чиновников в серых костюмах, с портфелями и важным видом.

Они долго задавали нудные вопросы: откуда деньги, кто плательщик, какие доходы. Гусев терялся, не знал, что отвечать, путался.

Один из чиновников доставал бумаги и тыкал в них пальцем:

– Значит, так, гражданин Гусев. У вас недавно было банкротство, а теперь – особняк, три машины класса люкс. Откуда деньги? Нужно подтвердить источники. Иначе возникает подозрение в уклонении от налогов, отмывании средств.

– Я ничего не знаю, – пробормотал Гусев. – Мне просто помогли. Один человек.

– Кто? Имя, фамилия!

– Я не знаю. Она звонила по телефону.

– Женщина дарит незнакомому мужчине имущество на несколько миллионов долларов? И вы даже не знаете, как её зовут? Это выглядит крайне подозрительно.

К счастью, появился адвокат Лукин. Он быстро оценил ситуацию и взял всё в свои руки. Началась долгая процедура. Адвокат объяснял, показывал документы, ссылался на статьи закона. Чиновники сопротивлялись, требовали справки.

Через два часа налоговики удалились. Адвокат похлопал Гусева по плечу:

– Не волнуйтесь, Алексей Фёдорович. Я всё улажу. У них нет оснований для претензий – все переводы легальные, все налоги будут уплачены.

Когда все непрошеные гости разъехались, Гусев почувствовал себя свободным. Он решил прокатиться по городу.

Выбрал «Ламборджини» – самый яркий, самый вызывающий. Телохранители хотели сопровождать его, но Алексей категорически отказался.

Смирнов нахмурился:

– Алексей Фёдорович, это нарушение контракта. Ваша супруга оплатила круглосуточную охрану…

– Я отпускаю вас на пару часов, – перебил его Гусев. – Я просто покатаюсь по городу, вернусь к вечеру. Что со мной может случиться средь бела дня?

Смирнов уступил.

Гусев сел за руль, и сердце его забилось быстрее от предвкушения. Двигатель взревел, как проснувшийся зверь. Машина рванула вперёд с такой силой, что Алексей вдавился в сиденье.

Он ехал по улицам города, и люди оборачивались, показывали пальцами, доставали телефоны. Гусев чувствовал себя королём.

Он заехал на родную рыбоконсервную фабрику. Припарковал «Ламборджини» прямо перед входом в заводоуправление. Поднялся по лестнице, вошёл в коридор. Прошёл к отделу кадров.

– Здравствуйте, – сказал он кадровичке. – Я за трудовой книжкой.

Та посмотрела на него – и не узнала. Гусев изменился: одет в дорогой костюм, волосы пострижены в элитной парикмахерской, осанка уверенная.

– А вы кто?

– Гусев Алексей Фёдорович. Работал инженером третьего разряда в цехе номер два.

Её глаза округлились:

– Гусев? Вы?! – Она лихорадочно искала нужную папку. – Вот, пожалуйста, ваша трудовая.

Алексей взял книжку – потрёпанную, в пятнах. Посмотрел на последнюю запись: «Уволен по статье 81, пункт 5».

Гусев улыбнулся – холодно, презрительно. И прямо на глазах ошеломлённой кадровички разорвал книжку пополам. Потом ещё раз. И ещё. И выбросил клочки в урну.

– Вы что творите?! – взвизгнула женщина. – Это же документ!

– Был документом, – спокойно ответил Алексей. – Теперь – мусор. Всего доброго.

В коридоре его окликнула Зинка. Она бежала, туфли стучали по линолеуму.

– Лёша! Лёша, подожди!

Он обернулся, посмотрел на неё – и почувствовал ничего. Пустоту. Совсем недавно, казалось ему, он любил её. А теперь – ничего. Ни любви, ни ненависти.

Алексей догадывался, что перемена чувств возникла не из-за богатства. Просто он влюбился. Влюбился в женщину из сновидений, в ту, которую видел у ручья в лучах рассвета.

– Лёша, мы же можем поговорить? – Зинка остановилась перед ним, тяжело дыша. – Ты не можешь так просто уйти! У нас же был ребёнок!

– Не мой ребёнок, – спокойно ответил он. – Ты же сама призналась.

Она схватила его за рукав – он брезгливо отстранился:

– Не надо. Всё кончено между нами, Зин.

– Но мы же были женаты!

– Да, были. Теперь нет. Ты получишь алименты на ребёнка – не волнуйся. Адвокат свяжется с тобой, всё оформим по закону.

– Лёша, заедешь вечером? – она схватила его за руку умоляюще. – Мы же поговорим. Я объясню всё!

Алексей высвободил руку и приветливо улыбнулся:

– Знаешь, Зин, я не держу на тебя обиды. Правда. Но между нами больше ничего не будет. Деньгами я помогу – на ребёнка, на твои нужды. Но лично встречаться мы больше не будем. Так лучше для нас обоих.

И, развернувшись, пошёл к выходу.

Зинка взорвалась:

– Сволочь! Ты скотина, Гусев! Нашёл богатую шалаву! Да она тебя через две недели бросит! Будешь ко мне на коленях ползать, а я плюну тебе в рожу!

Но Алексей уже не слышал. Он шёл по коридору, и ему казалось, что он летит. Лёгкий, свободный, счастливый. Позади осталась старая жизнь. Впереди – новая.

Размышляя о таинственной незнакомке, Гусев отобедал в элитном ресторане «Гранд Империал».

Метрдотель встретил его с поклоном:

– Господин Гусев! Какая честь! Ваш столик готов.

Для него уже был забронирован лучший столик – у окна, с видом на городской парк. Алексей заказал наугад – рябчика в винном соусе, салат с трюфелями, французский луковый суп. Запивал дорогим бургундским вином.

Еда была восхитительной, но Гусев почти не чувствовал вкуса. Он думал о ней – о женщине с изумрудными глазами, с голосом, который мог уговорить дьявола отречься от ада.

Кто она? Почему выбрала именно его? Что ей от него нужно?

После обеда, бесцельно колеся по городу, он вдруг приметил золотые купола православного храма. Они сияли на солнце, манили, звали.

Алексей никогда не был особо религиозным человеком. Но сейчас вдруг почувствовал непреодолимое желание зайти внутрь, поставить свечку, исповедаться. Может, батюшка что-то объяснит, подскажет.

Он остановил машину у обочины, метрах в пятидесяти от церковной ограды.

Но тут произошла странность.

Он попытался открыть дверь – и не смог. Ручка не поддавалась. Он дёрнул сильнее – бесполезно. Попробовал другую дверь – та же история.

– Да что за чёрт! – выругался Гусев.

Он колотил по двери изнутри, дёргал ручки, давил на все кнопки. Ничего не помогало. Машина словно превратилась в клетку.

Гусев заехал в ближайшую автомастерскую, стал колотить по окну. К машине подошёл автослесарь.

– Что случилось?

– Заклинило все двери! – кричал Гусев. – Не могу выйти! Помогите!

Слесарь попробовал открыть дверь снаружи – и та свободно поддалась.

– Работает же. Вот, смотрите.

Он несколько раз открыл и закрыл дверь, проверил остальные – всё функционировало идеально.

Гусев, взбешённый и озадаченный, вернулся к церкви. Подъехал к тем же воротам – и двери снова заклинило. Отъехал метров двести дальше – всё заработало. Вернулся к церкви – опять заклинило.

Он повторил этот эксперимент несколько раз. Закономерность была очевидной: как только машина оказывалась вблизи храма, двери блокировались. Стоило отъехать – всё начинало работать.

– Что за дьявольщина, – пробормотал Гусев, и сам вздрогнул от своих слов.

Он вспомнил библиотеку в особняке – книги по демонологии, отсутствие Библии. Вспомнил смерч в видеозале. Вспомнил ту женщину в ночи, говорившую о Сатане.

Холодок пробежал по спине.

Алексей решил отправиться в храм пешком. Припарковал машину подальше и пошёл по улице к золотым куполам.

Он не дошёл и десятка шагов, когда вдруг услышал позади голос:

– Алексей!

Голос был женским – низким, бархатным, обволакивающим.

Сердце Гусева пропустило удар. Он медленно обернулся – и увидел её.

Она стояла на противоположной стороне улицы, у трамвайной остановки. Та самая женщина из его сна. Высокая, стройная, в простом тёмно-зелёном платье. Длинные тёмные волосы распущены, развеваются на ветру. И глаза – те самые, изумрудно-зелёные, сияющие внутренним светом.

Сердце Алексея радостно застучало. По телу разлилось опьяняющее чувство – смесь восторга, желания, счастья. Ноги сами понесли его к ней.

– Постойте! – закричал он, бросаясь через улицу, едва не попав под машину. – Подождите!

Но она, окинув его взглядом – странным, отстранённым, словно смотрела сквозь него, – повернулась и вошла в подошедший трамвай. Двери с шипением закрылись, и трамвай тронулся.

– Нет! Стойте! – Гусев бросился обратно к машине.

Он помчался вслед за трамваем, обгоняя машины, нарушая правила. Трамвай остановился на следующей остановке. Гусев затормозил, выскочил из машины и вбежал в вагон.

Её не было.

Он прошёл вагон от начала до конца. Вернулся обратно, снова всё обходил. Трамвай не останавливался между остановками. Она не могла выйти.

– Вы не видели женщину? – спросил Гусев, оборачиваясь к пассажирам. – Высокая, в тёмно-зелёном платье, длинные чёрные волосы, зелёные глаза? Она только что вошла!

Один мужчина покачал головой:

– Я стоял у дверей. Никто не входил. Только вы вскочили.

– Но я же видел!

Водитель высунулся из кабины:

– Слушай, ты выходишь или нет? Или билет купи, или вали отсюда!

Гусев выскочил из трамвая, снова сел в машину и поехал дальше. Он ехал по маршруту трамвая, останавливался на каждой остановке, всматривался в лица. Высматривал тёмно-зелёное платье, длинные чёрные волосы.

Так продолжалось несколько часов. Он объехал весь маршрут дважды. Заглядывал в каждый трамвай. Останавливался, когда видел высоких брюнеток.

Солнце клонилось к закату. Гусев наконец остановился у парка, заглушил двигатель и опустил голову на руль. Он устал. Но вместе с усталостью пришло странное чувство.

Да, поиски окончились неудачей. Но теперь он знал главное: женщина из сна существует. Она реальна. Она не галлюцинация.

Она где-то рядом. Она наблюдает за ним. И рано или поздно они встретятся снова.

Гусев поднял голову, посмотрел на закатное небо, расцвеченное всеми оттенками багрянца и золота. В груди разлилось тепло – смесь надежды, предвкушения и смутного беспокойства.

Он завёл машину и поехал домой, в свой новый дворец. Ехал медленно, наслаждаясь последними лучами заходящего солнца, и думал только об одном – о ней, о женщине с изумрудными глазами, которая изменила его жизнь и продолжала оставаться загадкой.

Впереди его ждала ночь в пустом особняке, где каждый скрип и каждая тень могли оказаться чем-то большим, чем просто игрой воображения. Но Алексей больше не боялся. Или, точнее, страх отступил перед чем-то более сильным – перед жаждой увидеть её снова.

Что бы ни скрывалось за всеми этими странностями, какая бы цена ни ждала его впереди – он был готов заплатить её. Потому что впервые за всю свою серую, бесцветную жизнь он почувствовал себя по-настоящему живым.

Глава 4. Путь в бездну

Десять дней в камере

Десять суток за решёткой – это не срок, а вечность, когда каждую ночь тебя душат призраки упущенных возможностей. Александр Чупов лежал на продавленных нарах, уставившись в потрескавшийся потолок камеры, и прокручивал в голове одну и ту же мысль, как заезженную пластинку: всё из-за Гусева. Этого жалкого инженеришки, этого ничтожества, которое каким-то дьявольским образом перевернуло его жизнь вверх дном.

Жизнь, прежде стабильная и определённая, словно накатанная колея, внезапно подставила ему подножку, и он полетел кувырком в бездну. Работа – потеряна. Репутация – растоптана. Уважение коллег – превратилось в презрительные усмешки за спиной. И всё это – из-за одного человека. Из-за Гусева.

«Миллион евро, – скрипел зубами Чупов, сжимая кулаки до боли в суставах. – Чёртов миллион просто взял и испарился. Как будто его никогда и не было. А ведь я видел эти деньги своими глазами, держал в руках! Этот засранец Гусев как-то связан с пропажей, я чувствую нутром. У него были сообщники, должны были быть. Простой инженер не может творить такие вещи».

Хуже всего было другое – унижение. Липкое, тошнотворное чувство собственного ничтожества. Какой-то мошенник, какая-то мелкая сошка вдруг великодушно «прощает» ему миллион. Словно он, Александр Чупов, бывший следователь, человек закона – теперь всего лишь пешка в чужой игре. Его изрядно измяли, пожевали и выплюнули. А государство, которому он честно отдал лучшие годы, без колебаний выбросило его, как сломанный инструмент, как использованную вещь.

Особенно мерзким было то, как они отнеслись к его объяснениям. Никто не поверил в исчезновение денег из запечатанного сейфа. Бывшие коллеги только ухмылялись, обмениваясь многозначительными взглядами. Они считали его вором и лжецом. Его, Чупова! Человека, который отправил за решётку десятки преступников.

«Нет, – с каждым днём крепла в нём решимость, твердела, как сталь под молотом кузнеца. – Я не позволю обращаться со мной, как с выброшенной на помойку тряпкой. Я докажу всем, кто настоящий преступник. Я отомщу этому Гусеву так, что он пожалеет, что вообще родился на свет».

Чупов потягивался на нарах, разминая затёкшие мышцы, и строил планы мести. Один изощрённее и жесточе другого. Он представлял, как Гусев корчится от боли, как умоляет, как его жалкая жизнь рушится, превращаясь в руины. И с каждой новой фантазией сердце Александра наполнялось тёмной, почти сладкой радостью.

«Этот чёртов старик из бара, – вспоминал он подробности дела. – Он явно что-то знает. Может быть, он и есть связующее звено. Надо найти его, надо заставить говорить. Любыми средствами».

Встреча у ворот

Когда их с Сидоровым наконец выпустили, день выдался на редкость солнечным, почти насмешливо ярким. Они прошли через ворота изолятора, щурясь от непривычного света, и тут Чупов замер.

Через дорогу, небрежно прислонившись к блестящему новенькому джипу, стоял тот самый старик. Он выглядел так, словно ждал их здесь вечность – или знал заранее точное время их освобождения. При виде Чупова и Сидорова старик расплылся в широкой ухмылке, сунул два пальца в рот и лихо, по-пацански, засвистел.

– Намаялись, родимые? – его голос был насмешливо-сочувствующим, в нём слышались нотки, от которых кожа покрывалась мурашками. – Садитесь в тачку, съездим похаваем. Небось за решёткой кормили так, что собаки отказались бы.

Чупов хотел было возмутиться, спросить, каким образом старик узнал о времени их освобождения, но язык словно прилип к нёбу. Он обменялся с Сидоровым растерянными взглядами, и оба молча направились к джипу.

За рулём сидел бритоголовый парень с лицом, выражение которого можно было бы назвать добродушно-дебильным. Широкая улыбка обнажала крупные, неровные зубы.

– Здорово, братва! – он повернулся к ним, и Чупов заметил странную пустоту в его глазах, словно никто не был дома. – Вован меня кличут. Рад знакомству, хоть и необычному.

После краткого представления четвёрка заехала в несколько продуктовых магазинов. Старик делал покупки с размахом миллионера: вино и водка ящиками, дорогие сигареты блоками, импортный шоколад коробками, деликатесы, о которых Чупов раньше только читал в журналах. Деньги он швырял, не считая, словно это была макулатура.

– Слышь, дед, – не выдержал наконец Сидоров, наблюдая, как старик небрежно сует в корзину очередную бутылку элитного коньяка. – А чего это ты так раскошелился? У нас что, день рождения намечается?

Старик повернулся к нему, и в его глазах на мгновение блеснуло что-то хищное, почти нечеловеческое.

– Можно и так сказать, Сидорыч, – усмехнулся он. – Можно и так. День вашего нового рождения. Прежняя жизнь кончилась – началась новая. Разве не повод отметить?

Чупов почувствовал, как холодок пробежал по спине, но бесплатная выпивка, еда, перспектива хорошо провести время после кошмара изолятора – всё это перевешивало смутную тревогу.

Элитный притон

Свернув в какой-то переулок, они затормозили возле облезлого подъезда пятиэтажной хрущёвки. Поднялись на четвёртый этаж, пахло мочой и старой штукатуркой. Старик позвонил в одну из квартир – три коротких, один длинный.

Чупову с Сидоровым и раньше приходилось бывать в притонах, но тогда это были служебные проверки. Тогда они врывались с оружием наготове, надевали наручники, составляли протоколы, наблюдали презрительно-жалкую картину человеческого падения. Притоны тех лет запомнились ему грязными вертепами, воняющими потом, дешёвым алкоголем и отчаянием.

Здесь всё было по-другому.

Дверь открыла девушка лет двадцати пяти, одетая в лёгкий шёлковый халатик, из-под которого просвечивало стройное тело. Она улыбнулась им так тепло, словно встречала старых друзей.

– Проходите, проходите! Мы вас ждали.

Квартира изнутри поразила воображение. Свежий ремонт, дорогие обои с тиснением, паркет под ногами. В воздухе витал аромат дорогих духов, смешанный с запахом индийских благовоний. Это был не притон в привычном понимании – это был салон, клуб, место, где господствовал изысканный порок.

Широкоплечий парень, похожий на профессионального боксёра, принял у Чупова ящик с водкой и коробку с фруктами, учтиво, почти галантно уступив дорогу.

– Раздевайтесь, чувствуйте себя как дома, – улыбнулся он, и его улыбка была на удивление искренней.

Откуда-то из глубины квартиры вынырнула симпатичная девица в полупрозрачном топе и крошечных шортиках. Она изящно обвилась руками вокруг шеи Чупова, прижалась всем телом, и он почувствовал её жар сквозь тонкую ткань одежды.

– Я Таня, – её голос был низким, бархатным, обволакивающим. – А ты, чудесный, как тебя величать?

– Александр, – пробормотал Чупов, чувствуя, как кровь приливает к лицу.

– Саша, – она протянула имя, словно лакомство. – Мне нравится. Пойдём, я тебе всё покажу.

Во всех четырёх обширных комнатах мебели было минимум: низкие диваны вдоль стен, столики, мягкие кресла-мешки. Полы устилали роскошные восточные ковры, на которых лежали или полулежали, сидели в непринуждённых позах одетые и обнажённые мужчины и женщины. Несмотря на работающий кондиционер, воздух был густым, перенасыщенным сигаретным дымом и чем-то ещё – сладковатым, дурманящим ароматом.

То там, то здесь раздавался смех, кто-то негромко играл на гитаре, звуки музыки лились из колонок – что-то плавное, гипнотическое, как мантра. В углу одной из комнат пара занималась любовью прямо на ковре, на виду у всех, но никто не обращал на них внимания. Это было так естественно, словно они просто разговаривали.

– Не стесняйся, – шепнула Таня Чупову на ухо, её дыхание обжигало кожу. – Здесь все свои. Здесь можно всё.

Первая доза

Чупов с Сидоровым прошли в столовую, откуда доносились звуки музыки и оживлённые голоса. Вокруг большого стола сидело несколько человек. Они уговаривали девушку. У неё было нежное лицо, круглые испуганные глаза, русые волосы, заплетённые в косичку. Она выглядела так, словно случайно забрела сюда с дискотеки.

– Лен, ну давай! – увещевал её парень лет двадцати пяти с приятным лицом и умными глазами. Он больше походил на студента престижного вуза, чем на наркомана. – Это совсем не больно, даже приятно. Ты же хочешь попробовать настоящую свободу?

– Нет, ребята, я боюсь, – девушка нервно кусала губы, её пальцы теребили край футболки. – Мне и так хорошо, зачем мне это?

– Да ты не бойся, я сам всё сделаю, быстренько, – парень ласково гладил её по руке. – Даже не почувствуешь. А потом тебе откроется такой мир… Ты не представляешь, какие там краски, какие ощущения.

– Я боюсь! – Лена отодвинулась, но в её глазах читалось любопытство, опасное, искушающее любопытство.

– Валь, давай тебе сделаю, покажем Ленке, что бояться нечего, – обратился парень к девушке, сидевшей рядом.

Та с готовностью, почти с нетерпением протянула руку. Валя была постарше, опытнее, в её движениях читалась привычка. Она закатала рукав, обнажив бледную кожу с едва заметными следами от старых инъекций – зловещими отметинами того пути, по которому она уже шла.

– Смотри, Лен, – парень быстро сделал укол. – Валька совсем не боится. Это же просто укус комара, правда, Валь?

– Даже не комара, – улыбнулась Валя, откидываясь назад. – Поцелуй ангела.

Секунда – и её глаза затуманились противоестественно, зрачки расширились до краёв радужки. Лицо расслабилось, черты разгладились, но в этом было что-то пугающее, словно жизнь вытекала из неё. Она откинулась на спинку дивана, и по её лицу разлилась странная улыбка – не совсем человеческая.

– Видишь? – парень повернулся к Лене. – Вот она, настоящая радость.

Чупов, наблюдавший за сценой, вдруг ощутил тревогу. Что-то было неправильным в том, как Валя смотрела в никуда, как её руки безвольно повисли вдоль тела. Это не походило на счастье. Это походило на забвение.

Но Лена смотрела на подружку широко раскрытыми глазами. В них боролись страх и зависть, сомнение и желание.

– А если… а если что-то пойдёт не так? – прошептала она.

– Не пойдёт, – уверенно сказал парень.

Посмотрев на довольную, умиротворённую Вальку, Лена медленно протянула руку. Она дрожала.

– Давай, – голос её прозвучал надломленно. – Только я отвернусь.

– Умничка, – одобрительно кивнул парень. – Закрой глаза и думай о чём-нибудь хорошем.

Лена зажмурилась, отвернув голову. Чупов видел, как дрожат её плечи, как судорожно сжимаются пальцы. Через несколько секунд всё было кончено.

Глаза Лены распахнулись. Зрачки расширились, почернели, в них отразилось что-то похожее на изумление и ужас одновременно. Она открыла рот, но не смогла ничего сказать, только медленно откинулась назад.

Прошла минута. Целая вечность в тишине. А потом Лена вдруг рассмеялась – тихо, звонко, но как-то пронзительно.

– Ребята, – выдохнула она, и в её голосе звучало откровение. – Как мне… хорошо… Как я люблю вас всех!

– Видишь, как клёво? – улыбнулся парень. – А могла бы упустить этот кайф.

Он повернулся к Чупову и Сидорову.

– Тоже в первый раз, я так понимаю? – в его голосе звучало приглашение.

Чупов нерешительно кивнул. Где-то на краю сознания билась тревога, но она была слабой, заглушённой усталостью, обидой, жаждой забыться. Он не понимал тогда, что сейчас сделает выбор, который перечеркнёт всю его жизнь.

– Не бойся, друг, – парень говорил убаюкивающе. – Это ключ к себе настоящему.

Откуда-то снова появилась Таня. Она забрала шприц у парня, поставила его на столик и изящно устроилась на коленях у Чупова. Её обнажённая грудь была прямо перед его лицом, запах её кожи кружил голову сильнее любого вина.

– Разреши мне сделать тебе укол, – прошептала она, глядя ему в глаза. Её взгляд был гипнотическим. – Это как первая брачная ночь. Интимно. Навсегда.

Чупов смотрел на её грудь, чувствовал острое, почти болезненное возбуждение. Кровь стучала в висках, разум затуманивался. Он даже не заметил, как всё произошло – быстро, почти незаметно.

И тут весь мир перевернулся.

Это было не похоже ни на опьянение, ни на оргазм, ни на что-либо из того, что он испытывал прежде. Пространство расширилось, раздвинулось во все стороны, словно невидимые стены отступили. Комната вдруг стала огромной, как собор, и в то же время душной, давящей. Краски обрели невероятную, неестественную яркость – он видел каждый оттенок, но они резали глаза, причиняли странную боль. Музыка перестала быть просто звуками – она стала живой сущностью, она вибрировала в каждой клетке его тела, и это было почти невыносимо.

Постоянно преследовавшее чувство неудовлетворённости жизнью, эта тяжесть на душе, которую он тащил за собой, как арестант кандалы, – всё это на мгновение исчезло, растворилось в воздухе. По телу волнами разливалось ощущение, похожее на блаженство, тёплое, обволакивающее, но где-то глубоко внутри мелькала мысль – это неправильно, это химическая ложь, это ловушка.

Окружающие люди вдруг стали родными, близкими, словно он знал их всю жизнь. Они улыбались ему, но в их улыбках была какая-то пустота.

Таня целовала его, и её поцелуи казались сладкими, как мёд. Он наполнялся иллюзией счастья до краёв, переполнялся им. Слёзы потекли по щекам – не от горя, а от странной, почти болезненной эйфории.

– Я здесь, – шептала Таня, её губы скользили по его шее. – Я с тобой. Ты в безопасности. Ты любим.

Чупов не заметил, как оказался на ковре. Таня сидела на нём верхом, её волосы падали на его лицо, как занавес, отгораживая от внешнего мира. Она целовала его медленно, глубоко.

– Ты мой, – шептала она между поцелуями, – принадлежишь мне на веки вечные. Навсегда. Слышишь? Навсегда.

Он кивал, соглашаясь, готовый согласиться на всё, лишь бы это состояние не заканчивалось никогда. Он не понимал тогда, что продал свою свободу. Что каждая следующая доза будет нужна всё сильнее, всё отчаяннее. Что этот призрачный рай – всего лишь приманка, за которой скрывается настоящий ад.

Потерянные дни

Дни и ночи слились в один бесконечный поток. Время потеряло смысл. Не было больше вчера и завтра, была только эта пульсирующая вечность настоящего момента – липкая, затягивающая, как болото.

Его несло в каком-то вихре ощущений. Таня была постоянно рядом – его тюремщик в обличье ангела, его отрава в облике музы. Они не могли наговориться, хотя потом он не мог вспомнить, о чём именно говорили. Какие-то бесконечные разговоры о смысле жизни, о любви, о вечности. Тогда всё казалось таким глубоким, таким важным. Потом он понял – это была пустота, прикрытая красивыми словами.

Курили сигареты – одну за другой. Занимались любовью – медленно, часами, но это было механично, отстранённо, словно он наблюдал за собой со стороны. Снова принимали дозу, когда эйфория начинала отступать, и вместо неё приходила тревога, холодная и липкая. И снова укол – и мир снова на мгновение превращался в иллюзию рая.

Принесённый ящик водки так и стоял нетронутым в углу. Здесь не нужен был алкоголь. Здесь господствовала другая отрава – королева, не терпящая соперников.

В один из дней – или ночей? – он встретил в одной из комнат заросшего щетиной Сидорова. Тот занимался любовью сразу с двумя женщинами, и на его лице было выражение, которое раньше Чупов принял бы за счастье. Но сейчас он видел – глаза Сидорова были пусты, движения механичны, улыбка неживая.

– Саша! – прокричал Сидоров, заметив его. – Братан! Как же хорошо, что мы здесь! Это же рай, понимаешь? Настоящий рай!

Чупов кивнул, но внутри что-то сжалось. Это не был рай. Это была клетка. Золотая, украшенная, но клетка. И они сами захлопнули за собой дверь.

Он только тогда не понимал этого. Понимание придёт позже – когда будет слишком поздно.

Облава

Очнулся от наваждения он внезапно и жестоко.

Дверь с грохотом вылетела из петель. В квартиру, как разъярённые звери, ворвались люди в чёрных масках и бронежилетах. На спинах крупными белыми буквами было написано: ОМОН.

– Руки на стену! Быстро! – команды сыпались, как удары дубинкой по голове. – Ноги расставить! Не двигаться, твари! Один рывок – и получишь!

Эти фразы доходили до сознания медленно, с трудом, словно сквозь толщу воды. Реальность была слишком резкой, слишком яркой, слишком жестокой после нежного тумана блаженства.

Его грубо обыскали, прижав лицом к стене. Защёлкнули наручники – холодный металл больно врезался в запястья. Вместе с другими полуголыми, обдолбанными людьми его вывели на лестничную площадку, потом затолкали в автобус.

Разговор с полковником

На следующий день он стоял в кабинете полковника Крылова. Знакомый кабинет, знакомое лицо. Когда-то они были коллегами. Работали бок о бок.

– Не стыдно, Чупов? – полковник смотрел на него с нескрываемым отвращением. – Ну посмотри на себя, только посмотри! Во что ты превратился? До чего докатился!

Чупов молчал, опустив голову. Он видел себя в зеркале утром: заросшее лицо, потухшие глаза с красными прожилками, трясущиеся руки. Жалкий обломок человека.

– Ты был следователем! – Крылов повысил голос, ударив кулаком по столу. – Причём до определённого момента – хорошим работником! Перспективным! А теперь? Теперь ты бандит, вор, наркоман! Ты стал тем, кого сам когда-то сажал за решётку!

– Не ори, – пробормотал Чупов, не поднимая глаз.

– Я не ору, я констатирую факты! – полковник обошёл стол, встал прямо перед ним. – А твоя жена? Она с ног сбилась, разыскивая тебя по больницам и моргам! Каждый день звонила сюда, умоляла найти. Думала, ты мёртв! А ты в это время блядовал с наркоманками! У тебя дети, Чупов! Дети! О них ты думал? Им, наверное, не очень приятно знать, каким ты стал! Каким жалким, ничтожным…

Что-то внутри Чупова щёлкнуло. Остатки гордости, последние обрывки самоуважения вдруг вспыхнули злостью.

– Крылов, может, остановишь свой словесный понос? – он поднял голову, посмотрел прямо в глаза полковнику. – Ты мне не родственник и даже не начальник. Я тебе ничего не должен. Ничего! И эти твои нотации можешь засунуть себе в задницу!

Лицо Крылова побелело, потом налилось краской.

– Увести его в камеру! – рявкнул он. – Немедленно!

Новая встреча со стариком

Продержали их с Сидоровым в изоляторе временного содержания несколько дней. Ровно столько, сколько нужно было для проверки документов и сбора минимальных улик. Но улик-то и не было. Наркотики при них не нашли. Деньги – тоже. Всё, что у них было – это состояние наркотического опьянения, а это максимум административное правонарушение.

За недостатком доказательств их выпустили.

У ворот снова ждал старик. Как будто и не было этих дней ареста. Как будто время для него остановилось, пока они сидели в камере.

– Ну, ребята, отдохнули? – он улыбался, и в улыбке этой было что-то хищное, торжествующее. – Неприятность, конечно, вышла. Но мы же не бросаем своих. Теперь за дело возьмёмся. Настоящее дело.

На этот раз Вован привёз их не в квартиру, а в шикарную сауну в центре города. Деревянная отделка, бассейн с подогревом, массажистки с волшебными руками. Пар, ароматы эвкалипта, холодное пиво после парилки. Чупов чувствовал, как тело оживает, как выходит грязь последних дней.

Потом был магазин брендовой одежды на центральной улице. Их с Сидоровым одели по последней моде: итальянские костюмы, швейцарские часы, кожаные туфли ручной работы. Чупов смотрел на своё отражение в зеркале и не узнавал себя. Элегантный мужчина средних лет с уверенным взглядом смотрел на него из зеркала. Не было и следа от жалкого арестанта.

– Вот теперь ты выглядишь как человек, – одобрительно кивнул старик, обходя его кругом. – Костюмчик сидит отлично. Настоящий джентльмен.

– Слушай, дед, – Сидоров примерял галстук перед зеркалом, – а ты кто такой вообще? И нахрена тебе нужны мы?

Старик усмехнулся, прищурив глаза.

– Назови меня… благодетелем. Я человек, который умеет видеть потенциал в людях. А вы, ребята, обижены судьбой. Несправедливо обижены. Я это ценю. Злость – великая движущая сила, если её правильно направить.

– И куда же ты хочешь её направить? – спросил Чупов, поправляя запонки.

– Всему своё время, Александр, – старик похлопал его по плечу. – Всему своё время. Сначала хорошо поедим, выпьем, обсудим кое-какие детали. А потом… потом ты сам всё поймёшь.

Предложение в ресторане

Вечером, так и не побывав дома, они со стариком сидели в одном из самых дорогих ресторанов города. Зал был оформлен в классическом стиле: хрустальные люстры, тяжёлые бархатные портьеры, белоснежные скатерти. Официанты скользили между столиками бесшумно, как тени. Играла ненавязчивая музыка – что-то классическое, изысканное.

Старик заказал всё самое дорогое: устрицы, чёрную икру, лобстеров, мраморную говядину. Вино – коллекционное, выдержка двадцать лет. Чупов ел медленно, наслаждаясь каждым кусочком. Когда он в последний раз ел настоящую еду? Кажется, целую вечность назад.

– Вот что я думаю, ребята, – старик отпил вина, покатал его во рту, оценивая букет. – Жизнь с вами обошлась несправедливо. Особенно с тобой, Александр. Ты служил закону верой и правдой, а он тебя предал. Выбросил, как использованную тряпку.

– Откуда ты это знаешь? – напрягся Чупов.

– Я многое знаю, – загадочно улыбнулся старик. – Например, знаю, что некий инженер Гусев разрушил твою жизнь. Из-за него ты потерял работу, репутацию, уважение. Правильно?

Чупов сжал кулаки под столом. Одно упоминание этого имени заставляло кровь закипать в жилах.

– Гусев, – процедил он сквозь зубы. – Этот ублюдок…

– Вот именно, – старик наклонился ближе, его голос стал тише, интимнее. – А знаешь, что самое интересное? Этот самый Гусев сейчас живёт как царь. У него особняк, машины, охрана, миллионы на счетах. Он купается в роскоши, пока ты ютишься чёрт знает где.

– Что?! – Чупов чуть не подавился вином. – Откуда у него деньги? Он же жалкий инженеришка третьего разряда!

– Был жалким, – поправил старик. – Теперь уже нет. Кто-то очень влиятельный взял его под своё крыло. Осыпал деньгами, дал всё, о чём можно мечтать. И знаешь, что самое обидное? Он не заслуживает этого. Совершенно не заслуживает.

Сидоров тоже отложил вилку, уставился на старика.

– Погоди, погоди… То есть ты хочешь сказать, что, пока мы гнили в камере, этот гад жировал?

– Именно, – кивнул старик. – Более того, я знаю, где он живёт, что делает, с кем общается. Знаю всё.

– И что ты предлагаешь? – хрипло спросил Чупов. Его била дрожь – от ярости или от предчувствия чего-то важного.

Старик откинулся на спинку стула, сложил пальцы домиком.

– Месть, Александр. Я предлагаю тебе месть. Не мелкую, не жалкую. Настоящую. Такую, чтобы Гусев пожалел, что вообще появился на свет.

– Убить его? – выдохнул Сидоров.

Старик медленно поставил бокал на стол. В его глазах мелькнуло что-то хищное, довольное.

– Именно, – произнёс он тихо, но каждое слово прозвучало, как удар молота. – Убить. Но не просто так, не второпях, в пьяной драке. Я говорю об осмысленном, хладнокровном устранении. О том, чтобы он исчез из этого мира навсегда.

Чупов почувствовал, как холодок пробежал по спине. Одно дело – мечтать о мести в камере, рисовать кровавые фантазии. Совсем другое – услышать это вслух, от чужого человека, всерьёз.

– Ты понимаешь, о чём говоришь? – хрипло спросил он. – Это убийство. Статья. Пожизненное.

– Только если поймают, – старик усмехнулся, отпил вина. – А поймать не должны. Потому что всё будет сделано профессионально. Чисто. Без следов.

– Погоди, погоди, – Сидоров нервно закурил. – Ты серьёзно? Мы вообще-то не киллеры. Мы менты были, блин!

– Были, – подчеркнул старик. – Но больше не являетесь. Система вас выбросила. Предала. Так почему вы должны следовать её правилам?

Чупов молчал, барабаня пальцами по столу. В голове крутилась бешеная карусель мыслей. С одной стороны – это безумие. Чистое безумие. С другой… Гусев разрушил его жизнь. Из-за этого ублюдка он потерял всё. Разве не заслуживает он смерти?

– Допустим, – медленно произнёс Чупов. – Допустим, я соглашусь. Как ты представляешь это? У Гусева охрана, деньги, связи. Он не просто так живёт теперь.

– Всё верно, – кивнул старик. – Именно поэтому нужен план. Тщательно продуманный, без спешки. Мы будем изучать его распорядок, привычки, слабости. Найдём момент, когда он окажется уязвим. И тогда… – он щёлкнул пальцами, – тогда он просто исчезнет. Несчастный случай. Самоубийство. Сердечный приступ. Вариантов множество.

– А что мы с этого получим? – спросил Сидоров, затушив окурок. – Кроме риска сесть пожизненно?

Старик достал из кармана конверт, положил на стол. Чупов открыл его – внутри лежали фотографии пачек купюр.

– Пятьсот тысяч долларов, – спокойно сказал старик. – Каждому. Плюс новые документы, билеты за границу, если захотите. Новая жизнь, господа. С чистого листа.

Сидоров присвистнул, разглядывая фотографии.

– Охренеть. Это реально?

– Реальнее некуда, – старик откинулся на спинку стула. – Я человек слова. Сделаете работу – получите деньги. Всё честно.

Чупов смотрел на конверт, потом на старика. Что-то в этом всём было неправильным. Слишком удобным. Слишком простым.

– Кто ты такой на самом деле? – спросил он напрямую. – И зачем тебе нужна смерть Гусева?

Старик улыбнулся – широко, почти дружелюбно, но в глазах его плескалась тьма.

– Назови меня… Сукиным Сыном, – произнёс он с издёвкой. – Так будет проще. А Гусев мне мешает. Он нарушил определённые… договорённости. Вмешался не в своё дело. И теперь должен исчезнуть. Вот и вся история.

– Договорённости? – переспросил Чупов. – С кем?

– С людьми, которых лучше не знать, – отрезал Сукин Сын. – Тебе достаточно понимать одно: я плачу хорошие деньги за работу. А ты получаешь шанс отомстить человеку, который сломал твою жизнь. Разве это не идеально?

Чупов снова посмотрел на фотографии денег. Полмиллиона долларов. Он никогда в жизни не видел таких сумм. С такими деньгами можно начать всё сначала. Уехать куда-нибудь далеко. Забыть про этот проклятый город, про позор, про унижение.

Но для этого надо убить человека. Хладнокровно, с расчётом.

– Мне нужно подумать, – сказал он наконец.

– Конечно, – любезно кивнул Сукин Сын. – Думай. Только недолго. Время не ждёт. Завтра вечером жду твоего ответа. Если согласен – приступим к планированию. Если нет… – он пожал плечами, – ну что ж, поищу других исполнителей. Мир полон людей, жаждущих мести и денег.

Он встал из-за стола, небрежно бросил на скатерть несколько крупных купюр.

– За ужин. Ещё посидите, выпейте. Вован отвезёт вас домой, когда будете готовы. А завтра… завтра мы узнаем, из какого вы теста, господа бывшие стражи порядка.

Он ушёл, оставив их наедине с бутылкой дорогого вина, конвертом с фотографиями и тяжёлым грузом на душе.

Принятие решения

Чупов и Сидоров сидели молча минут пятнадцать. Допивали вино медленно, словно тянули время. В зале ресторана по-прежнему играла ненавязчивая музыка, официанты сновали между столиками, пары за соседними столами смеялись и болтали. Обычный вечер в дорогом заведении.

А они обсуждали убийство.

– Ты серьёзно думаешь об этом? – наконец нарушил молчание Сидоров. Голос его дрожал – то ли от страха, то ли от возбуждения.

Чупов покрутил в руках бокал, разглядывая, как вино образует тонкую плёнку на стенках.

– А у нас есть выбор? – хмуро ответил он. – Посмотри на себя. Посмотри на меня. Мы на дне, Сидорыч. Нам нечего терять.

– Кроме свободы.

– Какой свободы? – усмехнулся Чупов. – Мы и так в тюрьме. Только без решёток. Нас выбросили, как мусор. У нас нет работы, нет денег, нет будущего. А этот гад Гусев купается в роскоши!

Он ударил кулаком по столу, бокал качнулся, вино расплескалось на скатерть красным пятном, похожим на кровь.

– Он украл мой миллион! – голос Чупова сорвался на крик, несколько посетителей обернулись. Он понизил голос до яростного шёпота. – Я знаю, что он украл. Я чувствую. И из-за него моя жизнь пошла под откос. Жена презирает меня. Дети не хотят видеть. Коллеги смеются за спиной. А он… он живёт как царь!

Сидоров кивнул. В его глазах тоже зажёгся огонёк – злости, обиды, жажды мести.

– Понимаю тебя, брат. Я тоже в дерьме по уши. Жена подала на развод, забрала квартиру. Живу у матери в коммуналке. Мне сорок три года, а я как пацан без штанов. Так что… – он глубоко вдохнул, – так что, может, старик прав? Может, это наш шанс?

– Именно, – Чупов наклонился ближе, голос его стал заговорщическим. – Полмиллиона долларов, Сидорыч. Ты представляешь, что это? Мы можем уехать отсюда к чёртовой матери. Начать новую жизнь. Купить дом у моря где-нибудь в Таиланде или Турции. Жить спокойно, без этой вечной грызни за копейки.

– А если поймают?

– Не поймают, – уверенно сказал Чупов, хотя уверенности внутри не было ни грамма. – Мы же менты. Мы знаем, как работает система. Знаем, как прячут следы. Как делают так, чтобы всё выглядело естественно.

– Мы менты, которые никогда никого не убивали, – напомнил Сидоров.

– Была первая облава, будет и первое убийство, – жёстко произнёс Чупов. – Главное – решиться. Всё остальное – техника.

Сидоров допил вино, налил себе ещё. Рука дрожала, струя промахнулась мимо бокала.

– Господи, – пробормотал он. – Не думал я, что дойду до такого. Что стану убийцей.

– Не убийцей, – поправил Чупов. – Палачом. Мы восстановим справедливость. Гусев преступник, который украл миллион и сломал жизни людей. Мы просто… приведём приговор в исполнение.

– Красиво говоришь, – криво усмехнулся Сидоров. – Прямо следователь. Только вот судьи-то не было.

– Я ему судья, – тихо, но с абсолютной уверенностью произнёс Чупов. – Я, присяжные и палач в одном лице. И приговор уже вынесен. Смертная казнь.

Они снова замолчали. Но молчание было другим – не тягостным, а напряжённым, полным принятого решения.

– Ладно, – наконец выдохнул Сидоров. – Чёрт с ним. Я в деле. Только скажи как, и я сделаю.

Чупов протянул руку через стол. Они пожали друг другу руки – крепко, по-мужски. Словно скрепляли договор. Кровавый договор.

– Завтра дадим старику ответ, – сказал Чупов. – А потом начнём планировать. Тщательно, без спешки. Гусев должен умереть, но так, чтобы никто ничего не заподозрил.

– А как мы его вычислим? – спросил Сидоров. – Где живёт, где бывает?

– Старик обещал информацию, – напомнил Чупов. – Значит, у него есть источники. Может, следит за ним. В любом случае это его забота. Наша задача – исполнить.

Он посмотрел на конверт с фотографиями денег, потом сунул его во внутренний карман пиджака. Полмиллиона долларов. Фантастическая сумма.

– Знаешь, что самое странное? – вдруг сказал Сидоров, разглядывая своё отражение в зеркальной колонне. – Мне даже не страшно. Я думал, буду в ужасе. А вместо этого чувствую… облегчение. Словно наконец принял правильное решение.

– Это потому, что оно и есть правильное, – кивнул Чупов. – Мы слишком долго играли по чужим правилам. Соблюдали законы, которые другие нарушали направо и налево. Были честными в мире, где честность – это слабость. Пора перестать быть жертвами.

– Пора стать хищниками, – добавил Сидоров, и в его голосе послышалась странная нотка – почти радостная.

Они допили вино, расплатились. Вован молча отвёз их по домам. Чупов долго стоял у окна своей убогой съёмной комнаты, курил и смотрел на ночной город. Огни горели в окнах, где-то внизу пьяные голоса орали песни, лаяла собака.

Обычная ночь. Последняя обычная ночь в его жизни.

Завтра он станет другим человеком. Человеком, который идёт убивать.

И странное дело – эта мысль его совершенно не пугала.

Утренний звонок

Утро выдалось серым и холодным. Чупов проснулся с тяжёлой головой, но не от похмелья – от груза принятого решения. Он лежал, уставившись в потолок, и вспоминал беспокойный сон, где ему снилась Таня с её бархатным голосом и обещанием вечного блаженства. И почему-то во сне у неё были зелёные глаза. Ярко-зелёные, как изумруды.

Как у змеи.

Он встал, принял душ, побрился. Надел вчерашний костюм – дорогой, элегантный. Посмотрел на себя в зеркало. Хорошо выглядит. Солидно. Никто не скажет, глядя на него, что в его голове зреют планы убийства.

Телефон зазвонил ровно в девять. Незнакомый номер.

– Александр, доброе утро, – раздался в трубке голос Сукина Сына. – Надеюсь, ты хорошо выспался и обдумал моё предложение?

– Обдумал, – ответил Чупов. – Я согласен.

– Чудесно! – в голосе старика послышалось нескрываемое удовлетворение. – Знал, что ты примешь правильное решение. Сидоров тоже?

– Тоже.

– Превосходно. Тогда жду вас через час на старом заводе у реки. Знаешь, где?

– Знаю.

– Отлично. Там мы всё обсудим подробно. Приходите одни, никому не говорите, куда идёте. Понятно?

– Понятно.

– До встречи, Александр. Сегодня начинается твоя новая жизнь.

Связь прервалась. Чупов убрал телефон, закурил. Руки не дрожали. Пульс был ровным. Он удивился собственному спокойствию.

Может, он и правда сошёл с ума? Или, наоборот, впервые в жизни обрёл ясность?

Через полчаса он встретился с Сидоровым у автобусной остановки. Тот выглядел бледным, глаза красные, словно не спал всю ночь.

– Думал ещё? – спросил Чупов.

– Всю ночь думал, – кивнул Сидоров. – И знаешь, к чему пришёл? К тому, что терять мне нечего. Абсолютно нечего. Так что пошли. Посмотрим, что старик придумал.

Они поймали такси, попросили водителя довезти до старого завода. Дорога заняла минут двадцать. Завод был заброшен лет пять назад, территория заросла бурьяном, окна выбиты, стены покрыты граффити. Идеальное место для тайной встречи.

У проходной их ждал Вован в том же джипе.

– Здорово, братва, – поприветствовал он. – Садитесь, шеф внутри ждёт.

Они проехали через территорию, остановились у одного из цехов. Внутри было сумрачно, пахло ржавчиной и сыростью. В центре зала стоял стол, на котором лежали какие-то бумаги, ноутбук, фотографии.

А рядом со столом стоял Сукин Сын. Он улыбался.

– Господа! – широко развёл он руки. – Добро пожаловать в штаб операции «Возмездие». Присаживайтесь, сейчас я вам всё расскажу.

Чупов и Сидоров переглянулись. Пути назад больше не было.

Они сели за стол. И началось планирование убийства.

Глава 5. Падение и возрождение

Прошло несколько недель с той встречи у церкви, когда она исчезла, словно мираж в летнем зное. Недель томительного ожидания, когда каждый шорох заставлял оборачиваться, а каждая брюнетка в толпе на мгновение казалась ей. За эти недели Гусев, страдая от безделья и неопределённости, превратился в завсегдатая баров и ночных клубов. Алкоголь притуплял жгучее любопытство, музыка заглушала назойливые вопросы, а роскошь новой жизни создавала иллюзию, что он контролирует происходящее.

Однажды вечером, немного перебрав дорогого виски в очередном элитном заведении, Алексей сумел отвязаться от своей неотступной охраны. Смирнов с людьми остались у входа – Гусев пообещал выйти через пять минут, но вместо этого проскользнул через служебный выход. Захватив для компании молодую леди, которая весь вечер томно поглядывала на него из-за барной стойки, он ринулся кататься по ночному городу.

Гонки со смертью

«Lamborghini Aventador» сорвался с места с оглушительным рёвом двенадцатицилиндрового мотора. Гусев вдавился в сиденье от чудовищного ускорения – суперкар набирал сотню меньше чем за три секунды. Стрелка спидометра метнулась вправо: 100… 140… 180… Девушка визжала от восторга, вцепившись в ручку над дверью. На светофоре к ним подтянулась чёрная BMW M5 с тонированными стёклами. Из приоткрытого окна высунулась бритоголовая башка: – Слышь, мужик, тачка у тебя класс. Настоящий зверь.

Гусев довольно развёл руками, наслаждаясь завистью в голосе незнакомца. Бритоголовый ухмыльнулся шире:

– Слышь, давай до следующего столба – кто быстрее доедет, на кон по штуке баксов, идёт? Или слабо?

Последние слова были сказаны с вызовом. Захмелевший Гусев мгновенно загорелся – в нём проснулся тот самый мальчишка, который когда-то мечтал о машинах и скорости:

– Давай! – и, бросив взгляд на счастливую попутчицу, добавил с показным самодовольством: – Я его сделаю за милую душу!

– Вот это я люблю! – взвизгнула девушка, вцепляясь в сиденье. – Давай, давай!

Светофор переключился на зелёный.

Lamborghini взревел, словно разъярённый бык (не случайно эмблема марки – бык), и рванул вперёд. За две с половиной секунды стрелка перевалила за сотню. BMW отстала сразу – у неё не было шансов. Переключение передач сопровождалось характерными хлопками выхлопа – как выстрелы из пушки.

Скорость росла стремительно: 200… 220… 240… Деревья по обочинам превратились в размытые полосы. Рёв двигателя заполнил салон. На 260 км/ч Гусев почувствовал, как машину прижало к асфальту – сработала аэродинамика, антикрыло автоматически изменило угол.

И вдруг впереди стоявший до этого на обочине огромный КамАЗ резко выехал на полосу, перекрывая путь машине.

Гусев резко вывернул руль влево. При скорости за 250 км/ч это была фатальная ошибка. Lamborghini, несмотря на всю электронику и полный привод, сорвался в неуправляемое скольжение. Антипробуксовочная система отчаянно пыталась стабилизировать машину, но физику не обманешь.

Суперкар развернуло, понесло боком. Гусев видел, как мир за окнами превратился в размытую карусель. Визг покрышек, запах жжёной резины, вопль девушки – всё слилось в один ад.

Удар был чудовищным. Карбоновый кузов, созданный выдерживать перегрузки на гоночных трассах, сложился как бумага при столкновении с вековым дубом на скорости 180 км/ч. Передняя часть Aventador'а смялась в гармошку, двигатель сорвало с креплений. И тогда время остановилось, буквально замерло. Гусев видел всё кадр за кадром, в жуткой, кристальной ясности: вот передняя стойка машины, вырванная из корпуса силой удара, летит прямо в салон. Лобовое стекло, превращается в фонтан сверкающих осколков. Вот острый конец стойки, словно копьё, входит в голову его попутчицы, раскалывая череп с хрустом, который Гусев слышал где-то внутри себя, в самой глубине сознания.

Брызги крови и мозга разлетались по сторонам в страшной красоте, похожей на замедленную съёмку, рисуя на разбитых стёклах алые узоры. Лицо девушки, секунду назад прекрасное от восторга, исказилось в предсмертной гримасе. Её глаза остались открытыми, но в них уже не было жизни – только пустота, безграничная и окончательная.

А сам Гусев… он словно попал в вату, в невесомость. Какая-то неведомая сила подхватила его, вырвала из складывающегося в гармошку салона за мгновение до того, как передняя панель раздавила бы ему грудную клетку. Сила понесла его в воздухе, бережно, почти нежно, пронесла через взрывающуюся груду металлолома и плавно, без единого толчка, опустила на мокрую от росы траву в пяти метрах от искорёженной машины.

И только тогда время вернулось на своё место.

Грохот, вопли, визг сирен где-то вдали. Запах бензина и горелой резины. Пламя, начавшее лизать остатки роскошного суперкара. И фигура, возникшая из ниоткуда.

Она стояла перед ним, бледная как полотно, с искажённым яростью лицом, и методично хлестала его ладонями по щекам – левой, правой, левой, правой. Удары были не сильными, но обжигающими, заставляющими вернуться в реальность.

– Идиот! – шипела она сквозь стиснутые зубы. – Ну почему, ну ПОЧЕМУ мне достался такой идиот?! Не прошло и трёх месяцев, а ты чуть не уничтожил меня! Чуть не стёр с лица земли всё, что я для тебя сделала!

Её голос дрожал – не от страха, а от ярости, смешанной с чем-то ещё. С отчаянием? С болью?

– Лучше бы я оформила тебе пожизненное заключение в тюрьме! – продолжала она, и в изумрудных глазах блеснули слёзы. – По крайней мере хлопот было бы в сто раз меньше! Там бы ты сидел в камере, ел тюремную баланду и был жив! А не гонял бы на смертельной скорости с проститутками!

И, резко отвернувшись, чтобы он не увидел её слёз, она быстро пошла прочь, растворяясь в ночной темноте.

– Постой! – попытался крикнуть Гусев, но голос не слушался. – Постой…

Но она уже исчезла.

Объяснение

Утром, добравшись до дома на такси, Алексей застал незнакомку сидящей в гостиной особняка. Она слушала классическую музыку – что-то торжественное и печальное одновременно, Бах или Моцарт, Гусев не разбирался. Звуки лились из дорогих колонок, наполняя пространство высокой скорбью.

При его появлении она лишь окинула его одним долгим, оценивающим взглядом – и более не обращала на него никакого внимания. Продолжала сидеть в кресле, погрузившись в музыку, словно он был пустым местом, досадной помехой в её уединении.

Гусев прошёл через гостиную, чувствуя себя школьником, вызванным к директору. Подошёл к музыкальному центру и резко выключил проигрыватель. Тишина обрушилась на комнату, тяжёлая и напряжённая.

– Не пора ли тебе объяснить всё происходящее? – голос его прозвучал хрипло. – Хватит прятаться за загадками.

Она медленно подняла взгляд. В изумрудных глазах плескалось что-то холодное и древнее.

– Что конкретно ты хочешь знать? – голос её был спокоен, но в нём слышалась усталость. – Задавай вопросы, и я отвечу. Хотя боюсь, ответы тебе не понравятся.

– Во-первых, кто ты такая? – Гусев сел на диван напротив, не сводя с неё глаз. – Откуда у тебя такие возможности? Деньги, власть, способность появляться и исчезать…

– Я с того света, – ответила она просто, как будто речь шла о переезде из другого города.

Гусев скривился:

– Из Америки, что ли?

– Не из Нового Света, – её губы тронула печальная улыбка, – а из потустороннего мира. Из Преисподней, если тебе так будет понятнее.

Мировоззрение Гусева всегда было ближе к атеистическим взглядам. В школе его учили, что Бога нет, что религия – опиум для народа, что после смерти ничего нет, только небытие. Он и сам в это верил, или по крайней мере не задумывался особо. Но после всего произошедшего – миллион из ниоткуда, исчезающие деньги, спасение от смерти в аварии – он был готов поверить во что угодно.

– Из ада, значит, – пробормотал он, и в груди что-то похолодело. – Ты… демон?

– Чертиха, – поправила она. – Не демон, не архидьявол, не князь тьмы. Просто чертиха, обитательница Преисподней, наказанная за… за ошибку.

– И зачем я тебе нужен? – Гусев наклонился вперёд, цепляясь взглядом за её лицо. – В чём твоя игра? Что ты со мной делаешь?

Она помолчала, подбирая слова. Потом встала, подошла к окну, за которым разгорался рассвет, окрашивая небо в оттенки розового и золотого.

– Ты моё наказание и моё спасение одновременно, – сказала она, не оборачиваясь. – Сложная штука, не так ли? Меня приговорили к изгнанию на сто лет. Сто лет я должна провести в вашем мире, среди людей. И вот условие: если первый встреченный мною человек проживёт эти сто лет целым и невредимым, я смогу вернуться домой. Если же ты умрёшь раньше… – она замолчала, и голос её дрогнул, – …я навсегда останусь смертной. Превращусь в обычную человеческую женщину и умру вместе с этим телом.

Гусев молчал, переваривая информацию. Картина складывалась жуткая и в то же время абсурдная.

– То есть, – медленно произнёс он, – от моей жизни зависит твоя судьба?

– Именно так.

– И поэтому ты… дала мне деньги, особняк, машины, охрану?

– Я дала тебе всё это, чтобы ты был в безопасности, – она обернулась, и в глазах её светилась искренность, которую невозможно было подделать. – Чтобы ты мог жить долго, счастливо, в комфорте. Чтобы ты захотел жить. Потому что когда я встретила тебя, ты шёл вешаться. Ты уже решил покончить с собой. И если бы я не вмешалась…

Она осеклась.

– Я многое тебе дала и сделаю ещё больше, – продолжала она тише. – Но прошу тебя, умоляю – не делай глупостей. Веди размеренную, спокойную жизнь. Все заботы, все проблемы, все опасности – предоставь мне. Я справлюсь. Я обязана справиться.

Она сделала шаг к нему:

– Перестань шататься по кабакам. Перестань пить без меры. Перестань спать подряд со всеми проститутками, которые липнут к тебе из-за денег. – В голосе её звучало не осуждение, а отчаяние. – Я хочу, чтобы ты вёл здоровый образ жизни. Бросил курить. Занимался спортом. Правильно питался. Я найду тебе хорошую женщину, добрую и любящую, которая родит тебе детей. Много детей. Думаю, из тебя получится замечательный отец, несмотря на весь этот цинизм, который ты напустил на себя.

Пару-тройку месяцев назад Гусев мечтал именно о такой жизни. О тихом семейном счастье, о детях, о спокойствии. Но теперь, глядя на эту женщину с изумрудными глазами, с бледным лицом и дрожащими губами, он хотел только одного.

Её.

Хотел быть рядом с ней, видеть её каждый день, слышать её голос, ловить эти редкие мгновения, когда она забывала о своей сдержанности и в глазах её проскальзывало что-то живое, настоящее. Он влюбился в призрак, в существо из другого мира, и никакая «хорошая женщина» его уже не интересовала.

– Я согласен, – сказал он твёрдо, поднимаясь с дивана. – Я согласен на всё, что ты предлагаешь. Но с одним условием: этой женщиной станешь ты.

Она вздрогнула, словно от удара. На мгновение в глазах её мелькнуло что-то – удивление? испуг? надежда? – но тут же погасло. Она грустно усмехнулась:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.