Ольга Скляренко, Евгения Букреева
Башня. Новый ковчег-4

Пролог

– Разведусь и Пашку с собой заберу. Тебе не оставлю. Не дам вам с матерью испортить парня!

– Да кто тебе позволит!

Дверь уже почти захлопнулась за его спиной, но он всё равно услышал её последнюю фразу – резкую, едкую, она ударила в спину, да так и застряла там, как дротик, брошенный в мишень и попавший в самое яблочко.

Григорий, не оборачиваясь, заспешил прочь, по длинным, пустым коридорам, где дневной свет уже погасили и включили другой – вечерний, мягкий и плавный, удлиняющий тени и с лёгким шорохом разгоняющий темноту по углам, за кадки с искусственными цветами, за мраморные статуи, притаившиеся в декоративных нишах. Здесь наверху даже в вечерние и ночные часы было комфортно и уютно, на белых кованых лавочках, чьи спинки украшали вензеля и узоры, частенько можно было встретить влюблённых – в приглушённом свете ночных фонарей девушки казались ещё красивей, их платья невинно и призывно белели, а на лицах расцветали загадочные улыбки, и юноши теряли головы, иногда на время, а иногда и навсегда.

У них внизу всё было не так. Нет, и фонари, и лавочки, и влюблённые на этих лавочках, всё было – жизнь ничем не обманешь, она своё возьмёт и никого не спросит, и всё же… здесь всё по-другому, всё.

Григорий невесело усмехнулся. Уже скоро сорок лет будет, как он живёт здесь, и тем не менее – «внизу, наверху», никак не может отделаться от чувства, что он тут лишний. Словно чужое присвоил, схватил без спросу, завладел, а как с этим жить и как этим пользоваться, так и не научился.

Ему едва исполнилось восемнадцать, когда мутный вихрь революции подхватил его и вознёс с самых низов наверх, в мир, пронизанный светом. Юному Грише Савельеву всё здесь казалось золотым – то ли от солнца, в котором купался весь надоблачный уровень, то ли от роскошных и дорогих вещей, которыми были под завязку набиты чужие огромные апартаменты. В первые дни возникало непреодолимое желание крушить всё вокруг, ломать деревянные стулья и кресла, с наслаждением вспарывая мягкую обивку, отрывать шёлковые золотые шнуры тяжёлых портьер, увечить картины, тёмные от времени, слышать под ногами хруст богемского стекла и мейсенского фарфора, разбивать зеркала, в которых отражалась его круглая веснушчатая физиономия с горящими от гневного веселья глазами. Генерал Ровшиц обещал новый мир, призывал строить и создавать его, ломая старый, и Гриша Савельев желал того же, всей душой откликаясь на призыв мятежного генерала. Он считал это правильным и верным: построить новое и лучшее на обломках отжившего своё мира, погребя под этими обломками всех, кто отчаянно цеплялся за прежнюю жизнь, роскошную жизнь, уютную, обласканную светом хрустальных люстр, зажатую мягкими подушками – чужую жизнь, которая одновременно манила, восхищала и злила мальчишку с растрёпанными вихрами и серыми восторженными глазами.

Сколько бы он дров наломал, страшно представить, если бы не командир отряда, к которому его приписали. Хмурый и немногословный Игнат Ледовской тягу Гриши крушить и ломать не поощрял, и с каждым днём разгульного веселья, отравленного чувством пьянящей вседозволенности, всё больше мрачнел и замыкался в себе, а однажды, позвав к себе Гришу, разразился пламенной речью, которая неизвестно кому была больше нужна – юному Грише Савельеву или самому Игнату.

Тогда Гриша немного чего понял из того, что командир пытался донести до него – странные рассказы о далёких, ещё допотопных временах, революциях и терроре, милосердии и ответственности были ему чужды и непонятны, но почему-то это отрезвило, пусть и не совсем, и неуёмное пьянящее чувство, которое охватывало каждый раз при виде мёртвого или умирающего врага (а для юного Гриши они все были врагами – все они, с их картинами и диванами, бронзовыми часами и золотыми подсвечниками, фарфоровыми супницами и дубовыми буфетами), это чувство, если не исчезло, то притупилось.

Может быть поэтому он и нашёл в себе силы остановиться. Пусть и не сам. Пусть и с помощью Игната.

Гриша Савельев хорошо помнил тот день, когда ему предложили возглавить уже свой отряд, и он, распираемый гордостью, прибежал сообщить об этом Игнату. Командир, не перебивая, выслушал его, а потом коротко приказал:

– Садись, – и после того, как Гриша сел, продолжил. – Отряд говоришь? Это неплохо, свой отряд. И ты это заслужил. Но вот, что я тебе скажу, парень. Иди-ка ты лучше учись. Хочешь строить новый мир? Так и строй. А ломать… Поломал ты, Гриша, уже порядочно. Будет.

И вот это короткое игнатово «будет» вылилось на Григория ушатом холодной воды, разозлило, и он бы вспылил, вскочил уже с места, но тут в соседней комнате надрывно и натужно заплакал ребёнок. Выскочила сонная и растрёпанная Динка, маленькая, темноволосая, с косыми татарскими глазами и высокими скулами, про которую парни болтали всякое, а похабник Клычко, в отсутствии командира, рассказывал такое, что у Гриши кулаки чесались – так хотелось врезать в масляную клычковскую физиономию, – выскочила, затопала смуглыми босыми ногами, на ходу застёгивая короткий халат, из-под которого торчала тонкая, полупрозрачная ночная рубашка.

– Иди спи, – Игнат жестом остановил жену. – Я Алёшу сам успокою.

И, не глядя больше на Григория, поспешил к сыну.

В груди резко кольнуло, ещё не больно, но неприятно, как будто кто-то вцепился холодными руками в сердце и принялся тянуть его куда-то вниз, и сердце на миг замерло, забыло, что надо биться, а потом, резко очнувшись, заколотилось со страшной силой. Григорий замедлил шаг и у ближайшей скамеечки остановился, присел, прислушиваясь к расшалившемуся сердцу. В последнее время такое случалось всё чаще и чаще, и он боялся не того, что однажды упадёт, а того, что это кто-нибудь заметит. Особенно Пашка.

При мысли о сыне сердце забилось ещё сильней. Именно он, Пашка, держал. Держал там, где всё уже давно было сожжено, все чувства, вера, любовь, надежда на то, что ещё можно что-то исправить – всё сожжено, всё, и только ради сына он раз за разом возвращался на это пепелище.

Григорий приложил руку к груди, сжал крепко, до боли, пытаясь удержать рвущееся наружу сердце.

Он ведь послушался тогда Игната, не сразу, конечно, но послушался. Пошёл учиться. Сел за парту, балбес великовозрастный. Сколько раз бросить хотел, послать всё к чёрту – и не сосчитать, и бросил бы, если б не Игнат Алексеевич. Он не дал.

Странные отношения их связывали: мальчишку с нижних этажей, горячего, дурного – у себя на этажах Гриша Савельев ни одной драки не пропускал, и кадрового военного, потомственного офицера, по какой-то совершенно непостижимой причине примкнувшего к Ровшицу. В отцы Игнат Алексеевич Грише не годился, скорее в старшие товарищи, и на правах этого самого старшего товарища учил и сдерживал. И, как знать, если б не он, куда бы занесла Гришу Савельева горячая голова.

– У вас сейчас появилась возможность учиться, вот и пользуйтесь ею, – говорил Игнат Грише с Динкой. – Дураками прожить дело нехитрое, а вы вот попробуйте не дураками.

Динка утыкалась носом в раскрытый учебник – Игнат Алексеевич им обоим в учёбе спуску не давал, – потом поворачивала к Грише свою хитрую татарскую физиономию, и из её раскосых глаз рвался наружу смех. Грише хотелось её пристукнуть (вот дура малолетняя, ей бы только ржать), но приходилось сдерживаться. Знал, командир за такое по головке не погладит, тем более, что Динка была его женой – ещё одна странность, которую юный Гриша не мог постичь. Тогда не мог.

А ведь у Игната Алексеевича Ледовского, потомственного офицера, и голенастой Динки из теплиц, которую жизнь потрепала, не дай бог каждому, брак получился крепким и на редкость удачным, а вот у него, у Гриши, всё как-то не задалось…

Скуластое и смуглое Динкино лицо, возникшее в памяти, не сегодняшнее – в сегодняшней, строгой и серьёзной Дине Заировне с трудом можно было узнать ту девчонку, с которой он цапался в отсутствие Игната Алексеевича, – а то, полудетское, смешное широкое личико, качнулось и исчезло, и перед глазами опять появилось искажённое гневом лицо жены. И слова, обидные, но справедливые – Елена, как никто другой имела на них право, – набатом зазвучали в ушах.

– Не отдам тебе сына, не отдам! Разводись, убирайся, куда хочешь, на все четыре стороны катись, к этой своей твари подзаборной, но сына ты не получишь. И только попробуй его забрать, только попробуй, я молчать тогда точно не буду. Всё ему расскажу!

Последние годы они перетягивали сына, как канат. Каждый тянул в свою сторону, не желая уступать другому, но у его жены был несомненный перевес, весомый аргумент, и иногда Григорий спрашивал себя, что же не даёт ей сыграть этой картой. Шансов выиграть у него не было, потому что потерять сына он не мог. А он его потеряет, если только тот узнает. Если Лена или её мать отважатся на это пойти.

Кто же знал, что его прошлое, грязное, что и говорить, прошлое, заглянет в его жизнь спустя двадцать лет, посмотрит в глаза, развязно ухмыльнётся: «Что, Гриша, думаешь, отмыл руки от крови, да?» Кто ж знал, что тоненькая и красивая девушка Лена, с ярко-синими глазами, рядом с которой он молодел лет на десять, окажется той самой Леной Ставицкой. Кто ж знал, что его будущей тещей станет та, перед носом которой он когда-то тряс пистолетом, и брата которой он убил. Кто ж знал.

– Сам моей дочери всё расскажешь или мне за тебя это сделать? – Кира Алексеевна Ставицкая, возникшая на пороге его квартиры, начала прямо в лоб, не представляясь. Да ей и не нужно было представляться – Григорий узнал её сразу. Сколько людей промелькнуло перед ним за годы его безудержной, злой юности, всех не упомнишь, но эту женщину, красивую, надменную, он запомнил.

Григорий пообещал – сказать не успел. Лена его опередила, сообщив о своей беременности. Ему, матери, своей семье. И им, ему и Кире Алексеевне, пришлось заключить пакт о молчании. Григорию тогда он казался спасением, а на самом деле вёл прямиком в ад, и эта дорожка оказалась гораздо короче, чем он предполагал. Они с Леной так не успели по-настоящему сойтись (не в смысле общего ведения хозяйства и совместного проживания, а в смысле единения душ, которое возникает между супругами), как уже начали отдаляться друг от друга. И непонятно, что было этому виной: повисшая и невысказанная тайна, разница в возрасте, отношение к жизни, но его милая и улыбчивая Ленушка исчезла, а к этой новой, незнакомой и красивой женщине, которая пришла ей на смену, его уже не влекло. Да и с её стороны не было никакой страсти – в постели они оба выполняли свой долг, сухо, по-казённому, стараясь побыстрей отделаться друг от друга, и когда она говорила: «я устала, Гриша, давай не сегодня», он ловил себя на мысли, что испытывает облегчение. И единственное, что держало их вместе, был сын, Пашка. И тайна, которую он хранил от жены, памятуя о молчаливом напутствии тёщи, но которая, как выяснилось, тайной для Лены не была.

Он догадывался, кто рассказал его жене о том, что произошло в тот день в апартаментах Ставицких, о тех убийствах (одних из, список у Григория был длинный), и это, конечно, была не Кира Алексеевна – после известия о беременности дочери и уж тем более после рождения внука она оберегала дочь, как могла. А вот Анатолий, брат Елены, этот мог. Красивый, но какой-то вялый, он был лишён того внутреннего стержня, какой был у его матери и сестры, не умел, да и не хотел скрывать свою ненависть, лелеял её, и, как знать, возможно, в какой-то момент и вывалил всё на сестру, подталкиваемый инфантильным эгоизмом.

Как давно это произошло, Григорий не знал. Не знал, сколько времени Елена носила в себе эту тайну – месяцы или годы; сколько раз, отдаваясь ему, закрывала глаза, чтобы не видеть нависшее над собой лицо убийцы своих родных; сколько раз, накрывая на стол в столовой, спокойно задавала ничего не значащие вопросы и также спокойно выслушивала его ответы, понимая при этом, кто сидит перед ней. Не знал и, возможно, так никогда и не узнал бы, не выплесни она на него всё это сама, случайно узнав об его измене. Ревность обиженной и отвергнутой женщины оказалась сильнее холодной крови надменных Ставицких.

Он был виноват, кругом виноват и понимал это.

Виноват перед женой. Виноват перед той другой женщиной, которой тоже ничего не мог дать, кроме своей поздней любви, кроме тайных украденных ласк, кроме редких и жарких ночей. Виноват перед сыном. Перед всеми виноват.

Григорий поднялся со скамейки. Сердце по-прежнему щемило, но уже не так, терпимо. Поднебесный ярус засыпал, и, хотя где-то ещё переговаривались люди, наверно, молодёжь, которую трудно угомонить, последние, угасающие аккорды музыки, долетающие со стороны парка, свидетельствовали о приближающейся ночи. Он зашагал по коридору, чувствуя, как невольно ускоряет шаг, и уже почти сбежал по лестнице, сам не заметив, как миновал несколько пролётов, сунул пропуск охраннику на КПП, который понимающе улыбнулся, словно знал, куда он так спешит.

…Лида открыла дверь сразу, ждала его. Торопливо обвила руками, уткнулась ему в шею, защекотав горячим дыханием, а он на мгновенье замер, прижимая к груди эту маленькую женщину, неожиданно ворвавшуюся в его жизнь, принявшую его, со всей его нескладной судьбой, со всеми ошибками, с неподъёмной ношей вольных и невольных грехов.

– Спит? – осторожно спросил он, когда Лида наконец оторвалась от него.

– Только-только уложила.

Он, стараясь не шуметь, прошёл в комнату, присел у кроватки, вглядываясь в круглое и безмятежное детское личико. Потом не выдержал, наклонился, бережно поцеловал, ощущая губами нежную и тёплую кожу ребёнка, провёл пальцами по щеке. Пухлые детские губы растянулись в улыбке, и он сам невольно заулыбался. Столько раз он видел эту улыбку, и ямочки на щеках, и редкие светлые веснушки на носу у своего сына, а теперь всё странным образом повторилось, но уже на другом детском лице. На лице его дочери.

Глава 1. Стёпа

Только что больничный коридор был заполнен людьми, которые куда-то спешили, о чём-то напряженно переговаривались и отмахивались от Стёпки, как от назойливой мухи. И вдруг всё стихло, опустело. Стёпка всё ещё продолжал смотреть туда, где только что маячила широкая спина Савельева, пытаясь уложить полученную информацию в голове. Савельев! Выходит, что отец Ники жив, но как? И почему об этом никто не знал? И прежде всего, почему об этом не знала Ника?

Мысль о Нике внезапно вернула Стёпке способность соображать. Чёрт, почему он не настоял, чтобы его выслушали? Ведь с Никой, скорее всего, случилась беда. Что-то страшное…

Он опять дёрнулся, лихорадочно соображая, за кем бежать. Савельев с крупным красивым мужчиной свернул направо, и они уже скрылись за углом, а Стёпкин отец пошёл в противоположную сторону в компании других людей, по пути ещё раз отмахнувшись от сына. Пойти за ним? Попытаться ещё раз всё объяснить? Увы, это было бесполезно, Стёпка как никто понимал это. Когда у отца появлялось такое выражение на лице: не просто серьёзное, а озабоченно-напряжённое, и когда он вот так хмурился, замыкаясь в себе и в своих мыслях, наседать на него с разговорами не имело никакого смысла – это Стёпка усвоил ещё с детства.

Стёпа Васнецов всё же сделал по инерции несколько шагов вслед за удаляющимися людьми, но остановился, злясь и кляня себя на чём свет стоит за растерянность и замешательство, и вдруг уловил за своей спиной какое-то движение. Резко обернулся и понял, что он тут не один. У стены стоял Сашка Поляков, этот трус и стукач Поляков, которого Стёпка уж никак не ожидал здесь увидеть. Он-то тут что делает? Шпионит? Стёпка сердито сдвинул тёмные брови и инстинктивно сжал кулаки, но тут же вспомнил, что только что по этому коридору прошёл сам Савельев, ничуть не удивившись присутствию Сашки, а ведь Сашка – до Степана только сейчас это дошло – наверняка находился здесь давно, он просто не мог возникнуть ниоткуда, материализоваться из воздуха, а значит… значит, он был тут своим, имел право находиться здесь.

В голове окончательно всё запуталось. От количества вопросов, не имевших ответа, Стёпка совсем потерялся, сделал шаг к Полякову.

Тот смотрел на него настороженно, нахмурившись.

– Что ты тут делаешь? Откуда… Ты знал?

Вопрос прозвучал грубо, но Стёпке сейчас было не до политеса.

Сашка взгляд выдержал.

– Ты знал? Знал, что Савельев жив?

– Знал, – подтвердил Поляков после небольшой паузы.

– Но… как?

В Стёпкиной картине мира Полякову отводилось место среди презренных крыс и предателей, с которыми было недостойно иметь дело. В школе Васнецов Сашку не то чтобы не замечал, скорее, терпел, ведь Поляков был старостой класса и правой рукой их кураторши Зои Ивановны, от которой все они так или иначе зависели. Но на школьных вечеринках, куда Шостак невесть зачем притаскивал Полякова, Стёпка всё же позволял себе тонкие подколки и язвительные замечания, проходясь по Сашкиному аккуратному, но скромному прикиду, под одобрительный смех одноклассников. Его удивляло, конечно, что с Сашкой Поляковым дружила Ника Савельева и даже больше чем дружила, но даже это не поколебало уверенности Стёпки Васнецова относительно того, кем на самом деле был Поляков.

И вот теперь привычная картина рушилась, стремительно рассыпалась на мелкие осколки. Потому что, исходя из всего того, что Стёпка знал, Полякова в этой больнице вообще не должно было быть и уж тем более рядом с невесть как воскресшим отцом Ники.

– Это мы его нашли, Павла Григорьевича, – наконец ответил Сашка. – Я и Кир.

Ненавистное имя ударило Стёпку под дых. Ну, конечно, Кирилл. Без этого чёртова гопника в Башне, кажется, вообще ничего не происходит. Что бы ни случилось, рядом везде оказывается этот Шорохов.

– Как это… нашли?

– Когда в него стреляли. Тогда, на Северной станции. Мы его вытащили.

– И почему вы молчали? Почему не сказали? Ведь Ника…

– Потому что Савельев и Литвинов нам запретили.

– Литвинов? – информация накатывала на Стёпку валами, едва отойдя от одной волны, сбившей его с ног, Стёпка тут же оказался на пути следующей. Литвинов? Так значит тот красивый мужик рядом с Савельевым, с хитрыми и умными зелёными глазами, который посмотрел на Стёпку с некоторым интересом, проходя мимо – это Литвинов? Но ведь Литвинов мёртв. Казнён больше месяца назад. Об этом было объявлено, все знали.

Сашка кивнул, продолжая смотреть на Стёпку, не отводя взгляд. И Васнецов внезапно подумал, что другой на месте Полякова сейчас не преминул бы отыграться за те унижения и обидные слова, на которые Стёпка никогда не скупился. Напустил бы на себя загадочность, бросил насмешку, с видом превосходства. Но Поляков ничего такого не сделал. Он просто стоял и смотрел на Стёпку – без издёвки, без выражения «ты меня шпынял, а на самом деле». И за это Васнецов почувствовал к этому новому Сашке что-то похожее на благодарность.

– Так значит и ты, и Шорохов, всё это время…

Сашка опять кивнул, потом оторвался от стены, видимо, собираясь куда-то идти.

– Погоди! – Стёпка внезапно вспомнил. – Погоди, Саш. А Кирилл, он где? Тоже тут?

– Кирилл? – Сашка остановился. – Я не знаю, где он. Вообще, Кир должен был на смену прийти, уже час как. И куда-то делся. Я даже к нему домой бегал, потому что Анна Константиновна из-за него Катю не отпускала. Но его и дома нет. С утра уже не было. Мне так его мама сказала.

– Вот, чёрт! – все эти метаморфозы с Поляковым, внезапные воскрешения убитых и казнённых тут же вылетели у Стёпки из головы. На первый план вышло то, зачем он, собственно говоря, сюда и пришёл. В поисках своего отца, вспомнив, что мать сказала ему, что тот сегодня будет целый день в больнице на пятьдесят четвёртом. А отец был нужен и нужен как никогда, потому что Стёпка чувствовал – происходит что-то страшное. Прямо сейчас происходит. С Никой.

– А что? – поинтересовался Поляков. – Зачем тебе Кирилл?

И внезапно Стёпка понял, что ему больше не к кому идти за помощью, кроме как к Сашке. К презираемому всеми стукачу, который внезапно открылся с неожиданной стороны. Понял и принял решение. Потому что то, что он только что видел на заброшенном шестьдесят девятом этаже, было намного важнее старых обид, потому что времени было мало, и потому что Никиному отцу, да и его собственному отцу тоже было не до него, не до Стёпки. И не до Ники. А значит сейчас им придётся самим как-то помогать себе.

– Саш, послушай, – Стёпка заговорил, стараясь как можно быстрее и полнее изложить суть. Начиная с того момента, как к Нике пришла эта развязная девица, Лена Самойлова. И позвала её вниз, к Кириллу Шорохову. На шестьдесят девятый.

***

Про шестьдесят девятый Стёпка догадался сам, потому что больше Шорохову звать Нику было некуда. Тайно звать. Вот так, подсылая сомнительную девицу с Никиной фотографией в кармане.

Правда, пока Стёпка бежал до лифта, пока ждал его, перетаптываясь от нетерпения с ноги на ногу, пока ехал вниз, в голову пришли сомнения относительно причастности Шорохова ко всему этому, но вот то, что Нике грозит опасность – эта мысль почему-то засела крепко, и чем ближе он приближался к шестьдесят девятому, тем больше его охватывал страх.

На самом шестьдесят девятом, как и на любом заброшенном этаже, лифт не останавливался, поэтому Стёпка спустился до семидесятого и почти бегом скатился по ближайшей лестнице на этаж ниже, пробежался по широкому коридору вглубь и, достигнув кольцевого прохода, который отделял жилую зону от общественной, в нерешительности замер. На нижних этажах Стёпка Васнецов бывал, в гостях у одноклассников или с родителями, правда, пусть и не так низко, но это не имело значения – все жилые этажи, которые начинались сразу под ярусом интерната, были организованы одинаково, да и сам их интернат был собственно калькой жилых уровней. Так что заблудиться здесь Стёпке не грозило, вот только… где искать Нику?

Сначала он по инерции двинулся к центру, но очень скоро сообразил, что горничная Рябининых вряд ли повела бы Нику туда. Здесь всё было выломано, и вся середина этажа, где некогда наверняка располагались столовая, какой-нибудь кинотеатр или спортзал, магазинчики и игровые площадки, сейчас представляла собой пустое пространство с лесом несущих колонн и несколькими уцелевшими стенами, в основном тоже несущими. Прятаться на этом со всех сторон просматриваемом пятачке было глупо, и потому Стёпка, вздохнув, повернул назад, к лабиринту жилых отсеков, опять пересёк кольцевой проход и углубился в один из коридоров.

Здесь было темно, аварийного света, который более-менее сносно освещал середину этажа, не хватало. Под ногами что-то хрустело, иногда противно чавкало, пару раз Стёпка наступил на что-то мягкое – раздумывать, что бы это могло быть, не хотелось, и Стёпка предпочитал не думать, – а один раз ноги коснулось чьё-то теплое, маленькое тельце, тихо пискнуло и юркнуло в спасительную темноту. Но хуже всего была, конечно, вонь. Она просачивалась из всех щелей, противно щекотала ноздри, дотрагивалась грязными липкими пальцами до лица, и эту вонь нельзя было стряхнуть, она переплеталась с собственным Стёпкиным потом и Стёпкиным страхом, а иногда, когда Стёпка заглядывал в очередную комнатушку, силясь хоть что-то рассмотреть в кромешной тьме, бросалась прямо в лицо, выбивала слёзы из ничего не видящих глаз.

Стёпка вспомнил рассказы Ники про ту ночь, которую она провела здесь, в одном из отсеков, и потом ещё почти целый день, когда они с Марком ждали Кира в надежде, что тот приведёт Павла Григорьевича. Ника тогда что-то говорила про неработающие туалеты, которыми всё равно какие-то идиоты продолжали пользоваться, и про отключенную вентиляцию, но одно дело слушать чужие рассказы, а другое – испытать самому. Стёпка остановился и прислушался: вентиляторы действительно не гудели, спёртый и затхлый воздух давил со всех сторон, и временами Стёпке казалось, что он не идёт, а плывёт, раздвигая руками тяжёлые удушливые волны смрада.

Но даже несмотря на это Стёпка шёл вперёд, угрюмо и педантично заглядывая в каждый отсек, в каждую квартиру, в каждую комнату, время от времени крича:

– Ника! Ника, ты где?

Почему-то он не думал, что здесь можно на кого-то наткнуться, и что эта встреча может оказаться не только не очень приятной, а совсем неприятной, если не сказать – опасной, он был сосредоточен только на одном: найти Нику и найти её как можно быстрей.

Ники нигде не было, но Стёпка упрямо продолжал поиски, натыкаясь на сломанную мебель, запинаясь о горы мусора и ругая себя за несообразительность – он не догадался оставить хоть какую-то метку на том месте, с которого начал. Временами, то ли от вони, то ли от усталости, он думал, правда, вскользь и как-то равнодушно, почему власти не закрыли этот пустой этаж, ведь это же рассадник криминала (так говорил отец), но Стёпка отмахивался от этих мыслей и снова, заглядывая в очередную комнату и пялясь во тьму, кричал уже охрипшим голосом:

– Ника, ты здесь?

Он наткнулся на неё внезапно. Прошёл в один из отсеков, который встретил его зияющим проёмом вместо двери, пересёк проходную комнату, окна которой выходили в общий коридор и были задёрнуты серой и пыльной тряпкой, заглянул в маленькую комнатушку и, запнувшись обо что-то, растянулся бы, если б не чудом сохранившийся здесь шкаф. Стёпка чертыхнулся, оторвался от рассохшейся дверцы шкафа, за которую уцепился рукой, и присел на корточки, пытаясь рассмотреть в темноте то, обо что споткнулся. Свет из коридора сюда не доставал, потому, так ничего и не углядев, Стёпка протянул руку и коснулся, провёл ладонью по чему-то мягкому, голому и гладкому. До него не сразу дошло, а когда он понял, что это, то резко отпрянул, не удержался и упал спиной на шкаф, больно стукнувшись затылком о распахнутую пластиковую дверцу.

Ноги. Теперь Стёпке стало казаться, что он даже различает их. Две ноги, голые, зловеще белеющие в обступившей темноте, женские, наверно, женские, и вдруг мозг взорвался страшной мыслью – это Ника!

От страха он даже забыл, во что она была одета – в широкие светлые брюки и просторную рубашку-блузу, летящую, полупрозрачную, сквозь которую угадывалась её стройная фигурка, от которой захватывало дух и кружилась голова, она любила просторную, не сковывающую движения одежду, – и в висках бешено стучало только одно: Ника, Ника, Ника…

Ему стоило большого труда оторваться от пола и снова не подойти – подползти к тому или к той, кто лежал перед ним (а то, что это был человек, и что человек этот мёртв, он понял быстро), провести рукой по уже неживому телу, нащупать гладкую ткань одежды, длинные мягкие волосы, слипшиеся от крови и опять вскрикнуть, отшатнуться, чувствуя, как на глаза накатывают слёзы.

Стёпка вытащил тело в проходную комнату, здесь можно было рассмотреть, кто это, перевернул её на спину (он уже видел, что это была девушка), и из его груди вылетел протяжный стон облегчения. Это была Лена Самойлова. Не Ника! Слава Богу, не Ника!

***

– Понимаешь? Они ушли вдвоём, а теперь эта Лена мертва. Её убили. А, значит, и Ника… Ника может быть в опасности.

Стёпка закончил свой короткий рассказ и посмотрел на Полякова. Тот слушал внимательно, и, хотя всё это время глядел себе под ноги, было понятно, что он ловит каждое его слово.

– Почему ты не сказал об этом Павлу Григорьевичу? – Сашка наконец поднял на него глаза.

– Я пытался. Но ты же сам видел – им всем было не до меня. Даже отец меня слушать не стал. А потом… я растерялся, когда увидел тут Павла Григорьевича. Я же думал, что он мёртв.

Он замолчал, поняв, что оправдывается. И перед кем? Перед Поляковым? Понимать это было мучительно, но в этом новом мире, внезапно перевернувшимся с ног на голову, больше обратиться было не к кому, и потому мнение Полякова вдруг оказалось важным. Но Сашка молчал, и вообще было непонятно, о чём он думает.

– Послушай, надо, наверное, обратиться к коменданту, – продолжил Стёпка. – На шестьдесят девятом никого нет, но на семидесятом… Там есть пост. Сообщить о трупе. И о том, что пропала Ника. Они же должны организовать поиски?

– Нет, нельзя, – вдруг резко произнёс Поляков. – Нельзя обращаться ни к каким комендантам.

– Почему?

– Неужели ты не понял, что тут происходит? – немного удивлённо спросил Сашка.

Стёпка разозлился. Потому что, да, он ни черта не понимал. Он не понимал, почему Савельев вдруг оказался в больнице, да ещё и в такой странной компании, с приговорённым преступником. Не понимал, какое отношение имеет ко всему этому его отец? Не понимал, куда все рванули в разные стороны с озабоченными лицами. Но больше всего он не понимал, как в этом оказался замешан Сашка, и почему ему все доверяют. После всего, что было? Глаз у них нет что ли?

– Нет, не понял, – Стёпка почувствовал, что краснеет, и от этого разозлился ещё больше. – Меня как-то забыли в известность поставить. Я же не такая важная птица, как ты или этот твой Шорохов.

Прозвучало это глупо, по-детски, и, что было самым отвратительным, Стёпка прекрасно отдавал себе отчёт, как это выглядит со стороны. Как будто он обиженный маленький мальчик, которого не посвятили во взрослые тайны.

– Знаешь, – вдруг сказал Сашка. Сказал просто и даже как-то устало. – Я бы тоже предпочёл всего этого не знать. Но… так получилось. Просто… в общем, кто-то затеял переворот. Там наверху. И всё это устроил – убийство Вериного деда, покушение на Павла Григорьевича. И сейчас этот кто-то пытается удержаться у власти. Вот поэтому нам нельзя сейчас ни к комендантам, ни к охранникам – непонятно, на чьей они стороне, и что будут делать с информацией о том, что Ника пропала. Может, они даже в курсе.

– Почему в курсе? – глупо спросил Стёпка.

В ушах всё стояли Сашкины слова о перевороте, и это простое слово «переворот» окончательно добило его. В памяти всплыли уроки истории, где вместе с этим словом обязательно было что-то про зверства, убийства, стрельбу. Какие-то обрывки старых фильмов, люди с автоматами и ружьями, штурмующие какие-то здания, крики, кровь. Всё это странным образом переплелось со страхом за Нику, с предчувствием чего-то нехорошего, с голыми ногами этой Лены, мёртвой Лены, торчащими из-под короткой и неприлично задранной юбки. Но хуже всего было то, что он, Стёпка, был так напуган и подавлен, что совершенно не знал, что предпринять и куда бежать. Когда он, сломя голову, мчался сюда на пятьдесят четвёртый по одной из лестниц, мчался, перепрыгивая ступени и почти не держась за перила, пару раз споткнувшись так крепко, что только чудом не загремел на этой лестнице, не скатился вниз, пересчитывая все ступени, – наверно, в этот момент его вела только одна мысль: там, в больнице, отец, и он обязательно поможет.

Но отец не помог, и теперь Стёпка стоял перед всеми презираемым Поляковым и растерянно моргал глазами.

– Что же нам делать? А? – он сказал «нам», даже не задумываясь, может быть, потому что сейчас здесь были только они: он и Сашка Поляков. А ещё он вдруг испугался, что Поляков уйдёт. Оставит Стёпку одного, с его паникой, беспомощностью и абсолютной неспособностью чего-либо предпринять.

– Я не знаю, Стёп.

Вид у Сашки был не то, чтобы равнодушный, скорее, его волновали какие-то другие мысли, что-то своё, что было для него сейчас важнее. И Стёпкины заботы и тревоги его не касались. Они ведь даже друзьями никогда не были. С чего бы ему вникать в Стёпкины страхи. И всё-таки Сашка не ушёл, поднял голову и ободряюще улыбнулся.

– Послушай, может быть, Ника уже дома. Ты к ней заходил? Ну после того, как она ушла?

– Не заходил, – Стёпка покачал головой. – Да она бы и не успела вернуться. Я тебе говорю, она с этой Леной пошла, потому что та ей наплела чего-то про Шорохова. Что он её ждёт внизу.

– Ну так, может, она с Киром. Кира дома точно нет, я минут пятнадцать назад к нему ещё раз бегал, – Сашка осёкся, в глазах мелькнуло что-то, похожее на сочувствие, хотя Стёпка уж совершено точно не нуждался в сочувствии Полякова. – Извини, – пробормотал Сашка, опуская голову. – Я понимаю, что тебе это может быть неприятно, но они… Ника и Кир, они и правда могут быть вместе.

Ревность опять полоснула Стёпку, звонко хлестнула по лицу, и в глазах потемнело – а что, если Поляков прав, а он, как дурак, а они просто… И обида, от которой он, казалось, смог отделаться, вернулась снова, закружилась вокруг него, воздух наполнился злыми и презрительными насмешками. Неудачник. И кому уступил? Гопнику необразованному. Который двух слов связать не может. Который…

Нет!

Нет. Стёпка нашёл в себе силы остановиться. Это уже было. Ещё какой-то час назад он сидел у себя в комнате и жалел себя, как последний кретин. Предавался страданиям из-за неразделённой любви, думал только о себе. Идиот. Вместо того, чтобы удержать Нику, чтобы пойти с ней, да хоть просто за ней. И теперь вот…

– Хорошо, – Стёпка взял себя в руки и почти спокойно посмотрел на Полякова. – Пусть так. Может, ты и прав. Ну… что они вместе. Даже пусть так и будет. Только… только какого чёрта Шорохов тогда эту Лену послал. Почему он не к тебе обратился? А?

– Ну, во-первых, я на учёбе был в это время, – голос Сашки звучал ровно и неторопливо, и Стёпка с удивлением отметил по себя, что в способности сохранять спокойствие и трезвость ума Полякову не откажешь. – А, во-вторых, – тут Сашка чуть запнулся. – Во-вторых, Кир вообще очень непредсказуем. Мог и эту Лену попросить. А, в-третьих…

– А, в-третьих, – перебил его Стёпка. – Я труп её нашел на шестьдесят девятом. Вот уж совпадение так совпадение.

– Ну может и совпадение.

– Ты рехнулся совсем? Да? – Стёпка почувствовал, как лицо заливает краской, кулаки непроизвольно сжались. – Ты видел, что там, на этом шестьдесят девятом? Там какие-то катакомбы загаженные, мусор, грязь, вонь. Ты там вообще когда-нибудь бывал?

– Нет, – Сашка пожал плечами. – Но мне и не надо там бывать, чтобы представлять, что там может быть. Это же притон для всей местной гопоты. Там всегда по вечерам и выходным собираются, я это знаю. Ну… для разных там делишек. Наркотики, драки. И убийства, наверно. А Лена эта, она же с Татарином встречалась, ну проводила Нику к Киру, сама пошла к своему дружку, может, не поделили они чего, и Татарин…

Сашка вдруг замолчал, резко, словно ему кляп в рот сунули, и побледнел.

– Татарин…

– Татарин? Какой ещё татарин?

– Он же… – Поляков опять замер, потом махнул рукой. – А! Всё-равно это уже не секрет. Татарин – это отморозок один, кличка у него такая, но не суть. Это он в Павла Григорьевича стрелял. Он и подельник его – Костыль. А их кто-то нанял. Сверху. Савельев с Литвиновым здесь две недели это выясняли. А Лена Самойлова… она же…

– Горничная Рябинина, – закончил за Сашку Стёпка.

Они уставились друг на друга, молча, переваривая то, что только что вдруг дошло до обоих.

– Не мог Кир эту Самойлову попросить, – хрипло выдохнул Сашка. – Шорохов хоть и чокнутый, но такое уж точно не стал бы делать. И Ника… как она-то согласилась с ней пойти?

Поляков окончательно стряхнул с себя полусонное спокойствие, которое уже начало раздражать Стёпку, отринул какие-то свои, одолевающие его мысли и теперь собрался, закусил губу и что-то лихорадочно обдумывал.

– Она, Лена эта, Нике фотку показала, – вдруг вспомнил Стёпка. Нащупал в кармане тонкий пластик, вынул и сунул Полякову под нос. – Вот. Сказала, что ей Кир это дал.

При виде фотографии Сашка напрягся и ещё больше побледнел. А потом медленно проговорил:

– Кир сказал мне, что он… что он Никину фотку спёр из кабинета Павла Григорьевича, ну в тот раз, когда мы приходили. А потом он её потерял. На станции, где в Савельева стреляли. Он мне говорил. Я, конечно, не знаю, та это фотография или нет, Кир сказал – маленькая фотка, как на документы. А эта…

– На документы и есть, – растерянно проговорил Стёпка.

– Чёрт! – Сашка взъерошил светлые волосы. – Ты, наверно, прав. Ника в опасности. И Кир… Кир тоже. Скорее всего, они оба попали в ловушку. Пошли!

Стёпка удивлённо смотрел на Полякова. И в голову полезли совершенно неуместные в этой ситуации мысли. Он вдруг подумал, что Сашка – красив. Что у него правильные и приятные черты лица, он хорошо сложен. Странно, но Стёпка Васнецов, всегда обращавший внимание на внешность, никогда не думал о Полякове с этой точки зрения. И если бы его кто-то спросил ещё вчера: «А что, этот Поляков, симпатичный?», Стёпка бы, не задумываясь, презрительно фыркнул. Слизняк, с вечно опущенными глазами и сжавшийся от страха – симпатичный? Нет, конечно. И вроде бы ничего не поменялось – те же волосы, глаза, подбородок, те же пухлые, как у девочки, губы. И тем не менее, перед ним сейчас стоял другой Сашка. Спокойный и решительный. И этот новый Сашка был именно красив.

– Ну что ты?

– А… ну да…

Они быстро зашагали по коридору к лестнице. Сначала шли молча, потом Сашка заговорил:

– А там, на шестьдесят девятом, ты много успел осмотреть?

– Не знаю, – честно признался Стёпка. – Я – дурак, надо было хоть как-то отметить, с какого места я начал, но я даже не подумал. А потом, когда нашёл… труп, ну в общем, сразу побежал к отцу.

– Ладно. Там на месте разберёмся.

По лестнице вверх они побежали споро, ни одному из них даже в голову не пришло идти к лифту и ждать следующего по расписанию. Теперь они торопились, боялись не успеть, но, преодолев несколько пролётов, Сашка остановился.

– Чёрт. Стёп, я тоже дурак. Не надо нам на шестьдесят девятый.

– То есть как не надо? Ты чего?

– Понимаешь, я же тебе говорил, там, на этаже этом по вечерам вся местная шпана собирается. Сейчас сколько времени? Уже четыре? Скоро они туда набегут, ну не сейчас, а через час-два. Никто не будет там Нику прятать.

– Погоди, – остановил Сашкины рассуждения Стёпка. – Этаж большой и пустой, с кучей отсеков. И потом Кир же с Никой там прятались, ну тогда.

– Тогда, да, прятались, – согласился Сашка. – Прятались. Потому что Киру было негде больше спрятать Нику. Но сейчас, если её действительно заманили в ловушку, по-настоящему, то это такие люди, которые по мелочам не размениваются. И не будут они закрывать Нику там, где на неё может случайно кто-то наткнуться.

– Ну да, если это Рябинин, – протянул Стёпка.

– И Кравец.

– Кравец? – фамилия была знакома, он недавно слышал её, только не мог никак сообразить, где.

– Это мой начальник по стажировке. И тот разговор, про убийство генерала, который я подслушал. Это же именно Кравец говорил с Рябининым. И потом, когда Нику пытались похитить в прошлый раз…

– Так в прошлый раз это Литвинов был, это же все знают, – не выдержал Стёпка. Он снова запутался.

– Ну да, Литвинов. Но исполнителем был именно Кравец. Я это точно знаю, потому что я… – Сашка смутился, опустил взгляд. Но быстро справился с собой. – В общем, этот Кравец такая сволочь, ты даже не представляешь. Просто он сейчас работает на кого-то другого. А вот где он может держать Нику…

И вдруг Стёпка вспомнил, где он слышал фамилию Кравца. Только что слышал. И как он сразу не сообразил.

– Тридцать четвёртый! – выпалил он.

– Что «тридцать четвёртый»? – переспросил Поляков.

– Только что Савельев и этот, Литвинов… Они говорили с кем-то по телефону, а я в дверях стоял, пытался всё им сказать. Они упомянули эту фамилию – Кравец. И этот мужик, Литвинов, сказал, что надо посмотреть на тридцать четвёртом, что там какое-то место, специальное, и Кравец знает про это место…

Сашка наморщил лоб, прикусил губу. Он явно о чём-то думал.

– Саш, слушай, может, они, Савельев и Литвинов, пошли как раз туда, на тридцать четвёртый? И если Ника там…

Стёпка уцепился за эту мысль, как за спасительную соломинку. Но Сашка его надежды не разделил. Он отрицательно качнул головой.

– Нет, они пошли не на тридцать четвёртый. Они пошли ниже, на нулевой. На АЭС.

– А это что? Ты о чём? – в который раз за последние полчаса Стёпку сбила с ног новая информация, и никогда он ещё не ощущал себя таким дураком.

– На нулевом есть резервная атомная электростанция, её сейчас как раз запускают. И там какие-то проблемы. Мне Катя сказала, только она сама толком не поняла, – на Сашкино лицо снова наползла тень. – В общем, Савельев, Литвинов и Анна Константиновна с Катей пошли туда. А вовсе не на тридцать четвёртый.

– Тогда… а что теперь… – Стёпка понимал, что выглядит круглым дураком. Да он таким себя и чувствовал. – Получается, что же… на тридцать четвёртый?

– Да, – просто сказал Сашка. – На тридцать четвёртый. Пошли, только быстро. И нам надо на Северную лестницу, там как раз сейчас охраны на КПП нет. А по дороге я тебе всё расскажу, – Сашка был взволнован, но всё же нашел в себе силы улыбнуться. – И про АЭС, и про всё остальное…

Глава 2. Борис

– Стоять! Сюда нельзя! – навстречу им выступил военный, уже в возрасте, высокий, худой, с резкими чертами лица. – Пропуска предъявите!

На КПП их было трое. Тот, который вышел к ним, сжимая в руках автомат, явно главный, и ещё двое молодых ребят. Они переминались позади командира, с тревогой поглядывая на их группу. Особенно на десятерых солдат, которых привёл с собой Долинин.

Сразу за спинами военных, за КПП, начинался военный этаж – практически один огромный холл с несущими колоннами, подпирающими высокие потолки, и какими-то помещениями в центре, наверняка, укреплёнными. Что ж, организовано умно. Если кто-то прорвётся через первый блокпост, на открытом пространстве их будет легче перестрелять. При мысли о перестрелке Борис слегка поёжился и инстинктивно отступил на шаг назад, прикрывая собой Анну и Катюшу.

– Пропуск! – повторил военный.

Павел, стоявший чуть впереди Бориса, молчал, даже не предпринимал никакой попытки заговорить или что-либо сделать, подчёркнуто держался в тени, но Борис хорошо знал своего друга – Пашка оценивал обстановку, не выказывая никаких признаков торопливости, но в то же время быстро и чётко. Прошло не больше минуты, и вот Савельев едва заметно кивнул, и на передний план выступил Долинин.

Надо было отдать Павлу должное: в выборе соратника, за которым стояло пусть и небольшое, но всё-таки войско, он не ошибся. Владимир Долинин, крупный и мощный мужчина, с седым ёршиком волос, волевым подбородком и умными, проницательными глазами, был примерно их ровесник. Он уступал генералу Ледовскому в уме и хитрости, чувствовалось, что Долинин прямолинеен и в чём-то более резок, но он был предан Павлу, и эта преданность в их ситуации с лихвой окупала и недостаток изворотливости, и отсутствие гибкости.

– Полковник Долинин, – Долинин достал из кармана своё удостоверение и предъявил его военному, который преградил им путь. – Вы старший?

– Так точно, товарищ полковник! – военный вытянулся и козырнул. – Сержант Мадянов. У меня приказ – никого не пропускать без особого распоряжения капитана Алёхина или полковника Рябинина.

На лице старого солдата проступила решимость, и без того острые черты лица заострились ещё больше. Такие, получив приказ, будут стоять насмерть, а вот молоденькие парнишки, что топтались за спиной своего командира – с этими, возможно, не так трудно будет справиться. «А что? – в голове Бориса мелькнула шальная мысль. – Сейчас сила на нашей стороне, людей у нас больше, в крайнем случае этих троих можно и положить». Но он тут же отмёл эту мысль. Пашка прав. Силовое решение – крайняя мера. Да и открытое пространство, где их всех можно легко взять на мушку, тоже не добавляло оптимизма.

Пока они спускались в лифте, Павел коротко обсудил ситуацию с Долининым. Затевать перестрелку нельзя. Даже если они каким-то чудом и прорвутся внутрь, в административный сектор, кто может предположить, как пойдут дела дальше. Если исходить из того, что там человек сорок, то шансов совсем немного. А значит, надо пытаться договариваться.

– Капитан Алёхин – честный парень, – сообщил им Долинин. – Он понятия не имеет, что натворил Рябинин, но, судя по голосу, ему всё это не слишком нравится. Я попробую его убедить, чтобы он хотя бы пустил нас.

– Попробуй, Володя, – Павел покосился на Анну, стоявшую у противоположной стены лифта рядом с верной Катюшей, и помрачнел. – Попробуй. Жертвы нам не нужны. Сейчас главное – продолжить работы и помочь Руфимову.

И сейчас Долинин, уже после того, как они спустились с первого уровня на нулевой по Северной лестнице и столкнулись с людьми Рябинина на КПП, действовал в соответствии с решением Павла, то есть, пытался договориться.

– Товарищ сержант, свяжитесь с капитаном Алёхиным! – распорядился Долинин. – Доложите, что я жду его здесь, у северного входа. Выполняйте.

Мадянов медлил. Он бросил взгляд на военных Долинина, оценил обстановку, потом нехотя потянулся к рации.

– Сержант Мадянов, северный вход, – проговорил он, не сводя тяжёлого взгляда с Долинина. – У меня тут группа вооруженных людей, десять человек во главе с полковником Долининым и четверо штатских – двое мужчин и две женщины. Полковник требует вас лично.

Сквозь треск прорвался чей-то молодой, звонкий голос, вероятно, капитана Алёхина.

– Сейчас буду.

Треск прекратился, и рация замолчала.

– Ждите, – процедил сквозь зубы Мадянов, не двигаясь с места.

Все напряженно застыли.

– Что будем делать, если этот Алёхин окажется не таким уж честным, как нам бы хотелось? – прошептал Борис Павлу почти в ухо.

– Убеждать, Боря, – так же тихо ответил Павел. – Убеждать, пока не убедим. И ты в этом нам и поможешь. Лучше тебя никто не сумеет.

Борис невесело хмыкнул и уставился на сержанта, одной рукой всё ещё державшего рацию, а другой сжимающей автомат. Убеди такого, попробуй. Типичный солдафон. Есть приказ, и он не обсуждается. На таких людей слова не действуют, хоть тут Борис ему три часа соловьём разливайся. Если и капитан Алёхин окажется таким же, плохо дело.

К счастью, капитан Алёхин солдафоном не был. Это Литвинов понял с первого взгляда – как только тот в сопровождении двоих людей появился из недр яруса, приблизился к ним лёгкой, пружинистой походкой, лихо козырнул Долинину и повернул к ним с Павлом открытое мальчишечье лицо. Лицо, а не каменную маску, как у сержанта Мадянова.

Алёхину было не больше тридцати, среднего роста, подтянутый, тёмно-каштановые волосы острижены чуть длиннее, чем по уставу, не сказать, чтобы красавец, но женщинам такие нравятся – всё это Борис отметил как бы вскользь, быстро оглядывая капитана и тут же в уме просчитывая, как лучше себя с ним вести, если уж придётся. Впрочем, сразу вступать Борис не спешил, вполне возможно, что Долинин и без него справится с задачей, полковник производил впечатление неглупого мужика, умеющего говорить с людьми.

– Товарищ полковник. Я не могу вас пустить. У меня приказ, – щёки Алёхина зарделись румянцем. – Никто не должен покидать станцию или входить сюда без особого распоряжения. Извините, товарищ полковник.

– Пойдём, капитан, отойдём в сторону на пару минут, – голос Долинина потеплел. Было видно, что эти двое хорошо знакомы и симпатизируют друг другу, несмотря на разницу в звании и в возрасте.

Алёхин бросил быстрый взгляд на Мадянова, потом вздохнул и подошёл к полковнику, они вместе отошли в сторону. Борис стоял ближе всех и мог уловить обрывки их разговора.

– Да не могу я, Владимир Иванович! Никак не могу. Вы же понимаете, – доносился до Литвинова расстроенный голос капитана.

– Погоди, Максим, послушай меня. Раненые там, а у нас врачи, – терпеливо увещевал Долинин.

– Да хоть режьте, Владимир Иванович, не могу. Под трибунал же пойду! Рябинин орал так, что у меня уши заложило. Вы бы сами с ним… пусть он распорядится, и я запущу врачей. Это все, что ли, врачи, все четверо?

Долинин обернулся к Павлу. Тот понял, едва заметно кивнул и сделал шаг вперёд.

– Меня зовут Савельев, Павел Григорьевич. Я – Глава Совета. И я требую, чтобы нас пропустили на станцию, капитан.

Голос Павла прозвучал чётко, все замерли – и солдаты, охранявшие КПП, и военные Долинина, до которых, по-видимому, тоже не донесли всю информацию.

– Кто? – переспросил Алёхин, удивлённо уставившись на Савельева, и в его лице проступило что-то детское.

– Савельев, – повторил Павел.

– Максим, это действительно Савельев, – Долинин положил руку на плечо Алёхина.

– Но Савельев мёртв. Его убили.

– Не убили, капитан, как видите.

Капитан в замешательстве застыл. Потом упрямо тряхнул головой.

– Нет. Откуда мне знать, что вы – Савельев? У вас есть пропуск?

– Максим, это Савельев, – проговорил Долинин, но Алёхин снова покачал головой.

– Извините, Владимир Иванович…

– Ты мне не веришь?

– Если это действительно Савельев, – упёрся Алёхин. – Если это он, то что он тут делает? Почему не наверху? И почему сам не свяжется с Рябининым и не уладит всё через него? А?

– Послушай меня, капитан. Ты отдаёшь себе отчёт, куда именно вы влезли, и что там находится?

– Отдаю теперь. Просветили меня тут… некоторые. Все уши прожужжали и реактором, и атомной электростанцией. Она чем меня только не пугала. Только я не инженер, я – военный. И у меня приказ. Который я не то что нарушить не могу, даже обсуждать – и то права не имею!

– А если тебя просветили, капитан, то, значит, должен понимать, чем это грозит – не тебе или мне, а всей Башне, всем людям, которые тут живут.

На лице капитана отразилась борьба. Он посмотрел на Долинина. Потом перевёл взгляд на Павла. Снова покачал головой.

– Не могу я. Связывайтесь с Рябининым. Если вы действительно – Савельев, то Рябинин должен вас послушать.

Разговор явно заходил в тупик. Этот парень, Алёхин, по-своему был прав, и то, что станцию сейчас держал именно такой человек, а не кто-нибудь типа того же Рябинина, трусливый и безвольный, было в чём-то даже хорошо. Осталось только переубедить его, ведь чёрт его знает, как там всё дальше сложиться, и лучше уж иметь этого молодого капитана в друзьях, чем во врагах. Борис вздохнул и наконец подал голос.

– Капитан, если вы убедитесь, что перед вами именно Глава Совета, вы подчинитесь? – проговорил он, наблюдая за лицом Алёхина.

– Формально, пока Рябинин не вступил в должность, главнокомандующим является Глава Совета, – ответил он.

– Тогда надо найти кого-то на станции, кто может подтвердить личность Павла Григорьевича. Есть такой человек? – вопрос Борис адресовал Павлу.

– Марат может, но он ранен. Есть ещё Васильев, он начальник смены, он зам Руфимова. Мы знакомы. Позвоните ему, капитан. Пусть он поднимется сюда. Его слова и слова полковника Долинина вам будет достаточно?

Алёхин молчал.

– Там раненые, – внезапно из-за спины Бориса показалась Анна. – Там люди, которым нужна помощь. Я – врач. Пропустите хотя бы нас с медсестрой, или вы в своём упрямстве допустите, чтобы люди истекли кровью?

Этот последний аргумент, вовремя выложенный Анной, оказался решающим.

– Хорошо, – капитан явно принял решение. – Я сейчас схожу к себе на пост, внутренний телефон только там. Я позвоню этому вашему… начальнику смены. Васильев, говорите?

– Да, Васильев. И побыстрее, капитан. У нас очень мало времени, – голос Павла прозвучал как приказ, и молодой капитан подчинился. Как рано или поздно подчинялись все, кто оказывался рядом с Павлом. Борис это знал по себе.

Пока ждали капитана, Павел отозвал в сторону Бориса и Долинина, подальше от сурового, немигающего взгляда сержанта Мадянова.

– Когда Васильев подтвердит мою личность, мы с ним пойдём вниз, надо срочно продолжить работы, – Павел говорил быстро, не желая терять ни минуты времени. – Вы оба, пока остаётесь здесь. Необходимо договориться с капитаном. Первое и самое основное – разблокировать сменщиков, которые заперты на административном этаже, и сам этаж естественно тоже. Боря, твоя задача – обеспечить жизнедеятельность станции. И люди. Никакой паники быть не должно. Второе, – Павел прервался, провёл рукой по волосам. – Второе – это капитан. В идеале Алёхина надо убедить принять нашу сторону. Не получится – пусть хотя бы не мешает. И следить в оба за тем, чтобы он не связался с Рябининым. Если будет хоть какая-то попытка с его стороны это сделать – пресечь немедленно. Любым способом. Это понятно?

Долинин кивнул. Борис помедлил из какого-то идиотского упрямства – Павел разговаривал с ним не как с другом, а как с подчинённым, и это его слегка коробило. Но потом он поймал его взгляд и поспешил тоже кивнуть. Это был всё тот же Пашка Савельев, его друг. Ну, а то, что он теперь главный – пора привыкать. Он теперь всегда главный. И, надо признать, по праву.

Тишину прорезал высокий женский голос, показавшийся Борису смутно знакомым. Он сразу же вспомнил, где его слышал – по телефону, именно с ней ругался Павел, когда связался со станцией из кабинета Анны.

Они все трое, и Павел, и Долинин, и сам Борис подались вперёд, пытаясь разглядеть, кого ведёт Алёхин. Капитан приближался к КПП быстро, чуть ли не бежал, но та, что шагала рядом с ним, от него не отставала. Невысокая, в распахнутом белом халате, какая-то на удивление стремительная и в этой своей стремительности и порывистости кажущаяся совсем юной, хотя это было и не совсем так, она шла, не сбавляя темпа, и громко выговаривала Алёхину:

– И имейте в виду, капитан, если с Маратом Каримовичем что-то случится – это будет на вашей совести. И я вам тогда спокойно жить не дам! Я по ночам к вам буду являться, в самых страшных кошмарах. Ясно вам?

– О, нет, чёрт, только не она, – еле слышно чертыхнулся Павел, но всё же двинулся навстречу девушке, которая дойдя до КПП, так зыркнула на одного из парнишек, что тот, даже не дожидаясь отмашки Алёхина, поднял вертушку турникета.

– Где Васильев? – резко спросил Павел.

Она проигнорировала его вопрос, отодвинула сержанта Мадянова, не обращая внимания на его оружие, обвела насмешливым взглядом их группу и остановилась на Савельеве. Нетерпеливо смахнула с лица светлую прядку, выбившуюся из прически – хотя какая там прическа, волосы небрежно стянуты резинкой в хвост и всё, – усмехнулась, вскинув тонкие тёмные брови.

– Ну здравствуйте, Павел Григорьевич. Наконец-то. Мы тут заждались, – она обернулась к капитану, мявшемуся позади. – Пропустите их, ну? Или вам надо поклясться страшной клятвой, что это именно Савельев? Кровью где-то расписаться? Давайте уже, я готова!

– Не надо нигде расписываться, – пробормотал Алёхин. Борис с удивлением заметил, что капитан бледен и смотрит на эту девушку с опаской, явно мечтая иметь дело с кем-то другим. – Если вы уверены, что это именно Савельев, если вы его знаете…

– Не сомневайтесь, знаю! Уж кому, как не мне это знать, – загадочно бросила она и тут же напустилась на Павла, который тоже несколько потерялся при её появлении. – А вы, Павел Григорьевич, что стоите? Проходите уже. Вы врачей привели? Руфимову совсем плохо, у него жар, а эти… – она снова повернулась к капитану. – Так что? Вы отдадите приказ, чтобы всех пропустили, или мы так и будем тут стоять? И я вас предупредила, если с Маратом Каримовичем…

– Да понял я, по ночам будете ко мне приходить, – нервно ответил Алёхин.

– И не мечтайте! По ночам к вам будет приходить мой призрак, а я вас и днём со свету сживу. Или вы сомневаетесь?

Судя по жалкому виду капитана, он не сомневался. Борис не удержался и хмыкнул. Эта девушка определённо ему нравилась. Едва только появилась, а капитан уже полностью деморализован, все военные стоят по струнке, и даже Павел утратил свой командный тон.

Впрочем, Павел взял себя в руки.

– Капитан, если у вас больше нет сомнений в том, кто я, требую пропустить нас всех на станцию немедленно. А вы, Мария…

– Григорьевна, могли бы уже запомнить, – фыркнула Мария.

– Мария Григорьевна, ведите нас с Руфимову и объясните, где Васильев и что происходит с работами на станции.

– В своём кабинете ваш Васильев. Как эти… палить начали, так он и струсил. Сидит, трясётся, как осиновый лист. Пойдемте скорее. Пропустите, чего стоите?

Сержант Мадянов, к которому обратилась Мария, нерешительно покосился на капитана. Тот поморщился, как от зубной боли, и махнул рукой.

– Пусть проходят. Только эти четверо и полковник. Остальные пусть тут пока.

И он показал на солдат Долинина.

– Быстрее, ну, что же вы? Столбом не стойте! – тут же распорядилась Мария и насмешливо посмотрела на Павла. – Или вы боитесь, Павел Григорьевич, без охраны к нам соваться? У нас тут, знаете ли, стреляют.

– Чёрт знает что такое. Откуда тут она такая, на мою голову, – пробормотал себе под нос Павел, так, что его расслышал только Борис, стоявший совсем рядом. Но тут же расправил плечи и перехватил инициативу. – Володя, оставь ребят своих пока тут. Анна, Катя, пойдёмте за мной к Руфимову, Боря – ты знаешь, что делать.

Павел поймал взгляд Литвинова, указал ему на капитана и быстро проследовал за этой странной девушкой. Борис с удовольствием проводил взглядом её ладную фигурку в белом халате и подошёл к капитану, который после ухода Марии Григорьевны явно выдохнул с облегчением.

– Капитан, – обратился к нему Борис, подзывая взглядом полковника Долинина, замешкавшего на входе и раздававшего указания своим людям, оставшимся снаружи. – У нас есть к вам разговор. Уделите, пожалуйста, нам с Владимиром Ивановичем несколько минут. Есть тут у вас где поговорить?

– Есть, конечно, – Алёхин всё ещё пребывал в растерянности и даже отёр ладонью проступившую испарину на лбу. Эта язва явно тут всех держала в чёрном теле – вот Павлу повезло так повезло. Борису вдруг стало весело.

– Что достала вас эта Мария? – подмигнул он капитану, пытаясь сбросить и своё напряжение и одновременно установить человеческий контакт с капитаном.

– Да сил нет как, – пожаловался Алёхин. – Она тут всех достала. А они, ну эти, кто на станции, её ещё Марусей зовут. Представляете? А какая она нафиг Маруся? Это чёрт в юбке какой-то.

Долинин при этих словах капитана расхохотался, раскатисто, от души, да и сам капитан заулыбался, прогоняя открытой, мальчишечьей улыбкой повисшее в воздухе недоверие.

«Хорошая у капитана улыбка, – отметил про себя Борис. – Договоримся».

– Пойдёмте тогда на командный пост. Там всё и обсудим, – Алёхин махнул рукой и повернулся к Литвинову. – А к вам как обращаться?

– Моя фамилия – Литвинов, зовут Борис Андреевич, – Борис проговорил это медленно, считывая реакцию Алёхина. По лицу того пробежала тень сомнения и удивления, но Борис видел, ему уже удалось нащупать человеческие эмоции и чувства в капитане, протянуть пока ещё тонкую ниточку между ними, которая со временем непременно должна окрепнуть. – Вижу, что слышали. Так что? Куда идти, капитан Алёхин?

Алёхин взглянул на Долинина, потом снова на Бориса. Не сразу, но принял решение.

– Ко мне, на пост, – сказал просто и тут же, обернувшись к сержанту и накинув на себя строгий вид, произнёс почти скороговоркой. – Мадянов! Следить в оба. Докладывать мне каждые десять минут, понятно?

И снова что-то мальчишечье проскользнуло в его голосе, и Борис, не сдержавшись, улыбнулся. Пусть Павел спокойно разруливает свои инженерные дела. А с этим парнем он, Борис, точно сумеет договориться.

Глава 3. Ставицкий

– Никого, всё чисто, – отрапортовал военный, командир небольшого отряда.

Отряд выделил Рябинин, назвав этих ребят самими лучшими, и они такими и были —молчаливые, суровые, точно выполнявшие все его приказания, хоть тут Юра не подкачал.

– Похоже, здесь никого нет. Что дальше?

Ставицкий ещё раз огляделся. Он ожидал увидеть в больнице на пятьдесят четвёртом, что угодно: и толпы снующего медперсонала, и даже вооруженный отряд, охраняющий окопавшегося Савельева, но только не это – разруху и пустоту. Здесь явно шёл ремонт. Об этом говорил и разбросанный тут и там строительный мусор, и недоделанные стены, и запах свежей побелки и краски, который ни с чем невозможно было спутать. И что самое удивительное: не было ни души, как будто кто-то вымел подчистую не только рабочих ремонтной бригады, но заодно и весь персонал больницы.

Конечно, верхом глупости было вот так, без подготовки, без предварительного сбора информации соваться сюда, но время поджимало. Чудом воскресший Савельев должен быть засунут обратно в преисподнюю, туда, где ему самое место, и засунут как можно скорее. Любой ценой.

– Так что дальше? – повторил военный.

Выйдя из лифта, четверо бойцов тут же бегло осмотрели близлежащие коридоры и помещения, пока Сергей стоял и удивлённо взирал на разруху и пустоту, и никого не найдя, теперь ждали дальнейших распоряжений.

Ставицкий молчал. Он привык обдумывать каждый свой шаг, взвешивать «за» и «против», и любая необходимость действовать спонтанно, быстро соображая и мгновенно на всё реагируя, выбивала его из колеи. Всё же спонтанность – не его конек, и когда Сергей оказывался в ситуации, которая требовала от него принятия мгновенных решений, он часто ошибался. Вот и сейчас он был вынужден признать, что совершил ошибку. Стоило вызнать побольше, ещё находясь на тридцать четвёртом, когда дочка Савельева приняла его за своего избавителя. Когда она ему ещё доверяла. Тогда. Не сейчас.

Он коротко глянул на Нику и досадливо поморщился. Девчонка висела на руках одного из военных его отряда безвольной куклой. Какое-то время, пока её тащили по тридцать четвёртому до скоростного лифта, и в самом лифте она билась, трепыхалась, пыталась вырваться. А потом у неё словно кончился завод – она поникла и не подавала никаких признаков жизни.

Сейчас задним умом Ставицкий понимал, что надо было чуть схитрить, пообещать этой маленькой, слабовольной дурочке, что отправит того избитого парня в больницу, соврать, конечно (мальчишку, разумеется, прикончили бы, свидетели ему не нужны), но он поторопился. И теперь, как знать, способна ли эта девчонка выдавить из себя хоть что-то полезное?

Сергей подошёл к Нике вплотную, наклонился к её лицу, заглянул в широко открытые глаза, смотревшие прямо перед собой и ничего не видящие. Савельевские глаза. По спине пробежал неприятный холодок – сколько раз он видел их, эти глаза, серые, чуть подёрнутые матовой дымкой, цвета хмурого зимнего неба, сколько раз в детстве заглядывал в них с надеждой, в напрасной попытке отыскать участие, признание и ошибался, всё время ошибался, принимая их фальшивый блеск за чистую монету. Он инстинктивно отшатнулся, словно перед ним стоял Пашка с весёлой улыбкой на круглом веснушчатом лице, протягивающий ему очки: «Ну ты чего, как девчонка. Мы же просто пошутили. На свои очки».

Впрочем, кроме цвета глаз эта девчонка больше ничего от Савельева не унаследовала. Рыжая, некрасивая и к тому же вялая и слабая – пацана на её глазах прихлопнули, и всё, конец света. Нет, папаша её покрепче будет.

– Ника! Ника! – Ставицкий попробовал хоть как-то привести её в чувство. – Послушай меня.

Никакой реакции. Она даже не дрогнула, и серые глаза продолжали всматриваться в пустоту. Ставицкий помахал рукой прямо перед её носом, стараясь привлечь внимание. Она моргнула, на какую-то долю секунды сосредоточилась, сфокусировала на нём взгляд, но тут же, как будто оттолкнув его, снова ушла в себя.

– Ника. Скажи, где прячется твой отец? Мы сейчас его найдём… ты же хочешь к отцу? Скажи нам, где он прячется, – Сергей говорил мягко, пытаясь достучаться до неё. Но Ника продолжала молчать.

Ну что ж, придётся обойтись без помощи девчонки. В конце концов, больница большая, не может же быть, чтобы тут совсем никого не было. Надо найти эту Анну, главврача. А девочку пока лучше оставить в покое, пусть в себя придёт.

– Надо обыскать больницу, – Сергей повернулся к командиру отряда, терпеливо ждущего от него приказа. – Найти кабинет главврача. Главврач тут женщина. Анна. Её надо взять живой.

Военный кивнул, жестами показал своим товарищам, куда идти, и они двинулись вглубь коридоров, по пути осматривая пустующие палаты и служебные комнаты.

Сергей медленно шёл за ними, позади волокли Нику.

Анна. Что за Анна? Девчонка сказала, что она – сестра её матери. Сестра покойной жены Павла, как там её звали? Лида? Лиля? Ставицкий не помнил. Так, смутно всплывало в памяти невыразительное, простенькое лицо, усыпанное веснушками, волосы рыжие – теперь понятно, в кого пошла Савельевская дочурка, кому обязана своей плебейской внешностью. Нет, всё-таки, Павел – дурак. Разбавлять и без того испорченную папашей чистую кровь Андреевых и Ставицких дальше. Ну и что получил? Рыжую, некрасивую девчонку? А ведь мог бы найти кого-то поинтереснее, женщину своей крови, из правильной семьи. Но дурака Савельева всегда тянуло к отбросам.

Красавица тётя Лена, тонкая, изящная, похожая на точёную фарфоровую статуэтку, одну из тех, что украшали бабушкину гостиную, – Елена Прекрасная, так полушутя-полусерьёзно называл её Серёжин отец, – часто жаловалась бабушке, что Павлик водит дружбу с какими-то безродными. Сыном официанта и садовничьей дочкой. Сережа знал, кого имела в виду тётя Лена – эта троица вечно таскалась повсюду вместе. Наглый красивый Борька Литвинов, постоянно издевающийся над Серёжей, и нескладная высокая черноволосая девочка – Аня Бергман. А ведь, кажется, потом именно на сестре этой Бергман и женился Савельев. Неужели она и есть главврач этой больницы? Тогда понятно, почему она прячет своего школьного дружка.

Внезапно идущие впереди военные остановились. Командир обернулся, сделал предупреждающий жест, и Сергей, повинуясь ему, замер и вжался в стену. Впереди отчётливо слышались чьи-то быстрые шаги.

Отряд профессионально рассредоточился – двое нырнули в пустые палаты, один, тот, что волок Нику, спрятался за открытой дверью, зажав девчонке на всякий случай рот и кивнув Сергею, приглашая последовать за собой, ещё двое застыли у стен по обе стороны коридора.

Не успели они всё это проделать, как из-за поворота показалась молодая медсестричка в неприлично коротком халатике. Она быстро шла по коридору, весело стуча каблучками, и даже, кажется, мурлыкала под нос какую-то простенькую мелодию.

Военных она заметила не сразу, а когда увидела, было уже поздно – двое отделились от стены, быстро и молча сделали шаг навстречу девчонке, те, кто прятались, тоже выскочили в коридор, оказавшись за спиной медсестрички и взяв её в кольцо. Только после этого вышел сам Ставицкий и тот военный, который держал Нику.

Девчонка тихо ойкнула, попятилась, не сводя глаз с Ники – видимо, узнала, кого они держат, Сергей в очередной раз чертыхнулся про себя, – и тут же уткнулась спиной в стоящих сзади военных. Губы у медсестрички затряслись, и хорошенькое личико сразу размазалось, поползло, исказившись от страха. Это неумение держать себя в руках, свойственное всем выходцам безродного сословия, вызывало в Сергее раздражение, брезгливость и даже жалость. Но он-то был Ставицким, даже выше чем Ставицкий – он был Андреевым, поэтому Сергей быстро взял себя в руки, смахнул с лица ненужные эмоции и приветливо улыбнулся.

– Добрый день.

Девчонка неуверенно кивнула.

– Вы нам не подскажете, почему тут никого нет? Где медперсонал, врачи, пациенты?

– Я… – медсестра всё ещё не пришла в себя, и, как не пыталась, взгляд её то и дело останавливался на Нике. – Так ремонт тут…

– Ремонт? А где тогда ремонтные бригады? – Сергей говорил очень тихо и мягко, сопровождая свои слова лёгкой, застенчивой улыбкой.

– Я не знаю… я пришла на смену, а ремонтников уже нет… а вы…

– На смену? – Сергей улыбнулся ещё шире. – На какую смену, если тут ремонт и больница не функционирует?

– Так… у нас тут есть пациенты, старики, которых никуда нельзя переводить. Поэтому Анна Константиновна и оставила тут несколько медсестер и меня тоже, а остальной медперсонал раскидали по другим больницам, – затараторила девчонка, сбитая с толку мягким тоном Ставицкого. – Так что тут и нету никого, а куда ремонтники делись, я не знаю, обычно они тут работают вместе с Петровичем, столько шума от них. А сегодня я пришла – люди какие-то бегают по коридорам, но не ремонтники, другие. И все куда-то сразу убежали с Анной Константиновной, а меня тут бросили одну, и даже медбрат, который со мной дежурит, он тоже куда-то делся. Я сама ничего не понимаю.

Выпалив всё это, девчонка резко замолчала. Как будто вентиль завернули до упора. Только таращилась на Нику, выпучив глупые круглые глаза, в которых плескался страх. Нет, Нику она однозначно знала, не стоило даже уточнять. И сейчас до этой юной медсестрички, кажется, начало доходить, что к чему, она побледнела, и было видно, что девочка вот-вот запаникует. А это было ни к чему, только перепуганных дур ему тут не хватало.

– Тебя как зовут? – Сергей задал самый простой вопрос, вложив в свой голос максимум доброжелательности, уводя девочку в сторону от ненужных ему сейчас мыслей.

– Наташа.

– Наташенька, мы ищем вашего главврача. Анну Константиновну, так её, кажется, зовут? – Сергей мысленно поблагодарил болтливую дурёху, вывалившую сразу нужную информацию. – Ты бы не могла нас к ней проводить? А то мы немного заплутали в ваших коридорах.

– А Ника? – девчонка всё же не сдержалась, задала беспокоящий её вопрос, выдав себя с головой. – Что с ней?

– С Никой? – переспросил Сергей, не меняя ровного и доброжелательного тона и не выказывая никакого удивления. – С ней всё в порядке, просто она немного напугана. Вот мы её и ведём к Анне Константиновне. Она же ей родственница?

– Да, конечно, она ей тётка, – подтвердила Наташа. – Я вас провожу, конечно… но Анны Константиновны нет. Тут никого нет, они все ушли.

– Кто все?

– Ну, все… Я видела каких-то людей, мельком. Я их никого не знаю. Я не поняла ничего, только видела, что Анна Константиновна с Морозовой и ещё двумя мужчинами прошла к лифтам, я подходить не стала, потому что я опоздала, и мне бы влетело.

«Плохо, – промелькнуло в голове у Сергея. – Очень плохо. Мужчины… А если один из них Савельев? Решил выйти из убежища? Но почему?» Ни на один из этих вопросов ответа не было, и более того – не было времени, чтобы подумать, посидеть в тишине уютного кабинета, разглядывая портреты известных философов и мыслителей прошлого, как бы советуясь с ними. Всего этого Сергей был сейчас лишён. Перед ним стояла только глупая перепуганная девчонка, которая годилась разве что на роль мелкой обслуги, и которая явно была не курсе здешних секретов.

– Наташа, проводи нас к кабинету главврача, хорошо? – сказал он. – И ничего не бойся. Мы не сделаем тебе ничего плохого.

Произнося это, он был совершенно искренен. Нет, он не знал, чем всё закончится для этой Наташи, не знал и не думал об этом. Даже если придётся девочку убрать, какая разница – жизни этих людей, короткие или длинные, чаще всего бесцельны и унылы. А в этой – Сергей окинул медсестричку равнодушным взглядом, даже и потенциала никакого нет.

Дверь кабинета, к которому они подошли, со строгой табличкой «Главный врач. Бергман А. К.» была заперта. Сергей подёргал ручку двери и задумался.

– Я же говорю, Анна Константиновна куда-то ушла. С теми мужчинами, – осторожно сказала медсестричка, косясь на автомат ближайшего к ней бойца.

– Да-да, – рассеянно проговорил Сергей, машинально снял очки и принялся протирать стекла – привычка, укоренившаяся с детства и вызывающая смех у его идиотов-одноклассников. С годами он научился худо-бедно справляться с ней и даже обратил её себе на пользу: люди в массе своей глупы и за смешной и нескладной внешностью зачастую не способны разглядеть истинную суть человека, а если им ещё и немного помочь, накинуть на себя флёр чудаковатости и странности, то можно добиться многого. Но в минуты растерянности и волнения эти монотонные движения – снять-протереть-надеть – совершались как бы автоматически, без участия Сергея. Сейчас был именно такой момент. Он не понимал, что делать, какие шаги предпринять дальше, нужно ли ему в этот пустой кабинет, а он был пуст, это и так понятно, и руки его сами собой потянулись к очкам.

– У меня есть ключ от кабинета. Там лекарства хранятся, дежурным медсёстрам положено с собой ключ носить.

Монотонные движения Сергея подействовали на юную медсестричку умиротворяюще. Она, как и многие другие, вдруг увидела перед собой застенчивого интеллигента, повелась на это, расслабилась, и в её торопливых словах Ставицкий привычно уловил желание помочь. Желание, продиктованное добротой – ещё одним глупым и бесполезным чувством, свойственным некоторым представителям низшей касты. Этой вот было свойственно.

– Если хотите, я вам открою.

– Да-да, конечно, – Сергей надел на нос очки и мило улыбнулся.

Пустой кабинет выглядел так, словно его покидали в спешке. На столе были разбросаны какие-то карточки, часть из них валялась на полу, телефон явно сдвинут, застыл на краю, криво поставленный на тонкую стопку папок. Хотя, если верить словам глупой девчонки, те люди, которых она видела, на самом деле очень сильно спешили.

Он обогнул стол, сел в кресло главврача, неудобное, жёсткое, с врезающейся в лопатки спинкой. На автомате пододвинул к себе телефон, поставил ровно, проверил, как лежит трубка. Точные, выверенные движения давали иллюзию контроля над ситуацией и немного приводили мысли в порядок. Медсестричка Наташа жалась у двери, не смея выйти. Да она и не смогла бы, даже если бы очень захотела. Двое бойцов перекрыли вход, ещё двое, один из которых держал Нику, остались снаружи. Рядом со Ставицким был только командир отряда, человек-функция с непроницаемым лицом-маской, полезный человек, Сергею такие нравились – хорошо работающие винтики в сложном механизме Башни.

– Наташа, – Ставицкий обратился к медсестре. – Опиши, пожалуйста, тех людей, с которыми ваша главврач ушла. Как они выглядели?

– Обычно. Я не разглядывала. Пожилые уже, вроде вас… ой! – она в ужасе осеклась, поняв, что сморозила бестактность. – Я хотела сказать, взрослые совсем. Лет сорока, наверное. В больничной одежде они были – серые штаны с курткой. У нас пациентам такую выдают. Я ещё подумала, чего они так странно вырядились, они же у нас не лежали. То есть, в больничной одежде были двое, которые с Анной Константиновной были…

Двое? Почему двое? Нет, скорее всего, один из них точно Савельев. Если он тут прятался, то понятно, что надето на нём должно быть именно больничное. Но почему их было двое? Почему? Неприятное предчувствие кошкой заскреблось изнутри. Он не понимал, в чём дело, ухватился за эту обрывочную, скудную информацию, которая больше сбивала с толку, чем помогала, и почти не слушал того, что торопливо говорила медсестра.

– …вообще столько народу здесь бегало, мужчины незнакомые, я никого не знаю. Но эти в костюмах были, ну как у начальства. Один мужчина совсем старый, полный, а ещё там был…

В кармане звякнул планшет. Сергей потянулся за ним, почему-то подумав, что это, наверно, Юра, пьяный, безвольный паникёр.

Он ошибся. Сообщение было не от Рябинина.

«Величко собрал экстренное заседание Совета. Началось только что. Он говорит, что Савельев выжил. И про какую-то АЭС. Обвиняет во всем вас с Рябининым. Требует одобрить ваш арест».

Рука, державшая планшет, предательски задрожала. Сергей глубоко вдохнул, призывая на помощь всю свою выдержку. Перед глазами, как и всегда, в таких случаях, когда он терял контроль над собой или ситуацией, всплыло строгое лицо бабушки Киры.

«Ты – Андреев, Серёжа, – спокойно произнесла она, и от её ровного голоса Сергею стало легче. – Ты – Андреев. И ты не имеешь права показывать свои истинные чувства кому бы то ни было. Особенно свой страх. Запомни, Серёжа, страх нельзя показывать никому. Над тобой в школе все смеялись, потому что видели, как ты боишься. Ты должен всегда держать себя в руках. Что бы ни случилось. Потому что ты – Андреев. Ты – лучший. Выше тебя никого нет в этой Башне».

«Я – Андреев», – мысленно повторил Сергей вслед за Кирой Ставицкой и почувствовал, как паника отступает. Он ещё раз медленно перечитал сообщение. Савельева на Совете нет, и это хорошо. Значит, есть шанс. Рука сама потянулась к телефону.

– Квартира Рябининых, – на том конце провода раздался сухой, лишённый эмоций голос старой, вышколенной горничной, очень похожий на голос хозяйки, Натальи, с теми же ломкими, отрывистыми нотками. Хорошая прислуга всегда подсознательно копирует своих хозяев, так уж заведено, и в этом есть что-то правильное, фундаментальное, то, на чём держится мир: лакеи стремятся быть похожими на хозяев, оставаясь при этом всего лишь лакеями.

– Это Ставицкий. Позовите Юрия Алексеевича.

– Здравствуйте, Сергей Анатольевич, – горничная вложила в свой голос положенную порцию уважения. – Юрию Алексеевичу нездоровится. Они прилёг.

Старая служанка выдала заготовленную версию, ни разу не сбившись, и для постороннего человека она означала только то, что было сказано, зато свой по лёгкой смене интонации, едва уловимой и почти неосязаемой, понимал – Юра пьян, пьян как последняя скотина.

– Нина, дорогая. Скажите Юрию Алексеевичу, что это срочно, – он говорил ровно, но горничная так же верно, как и он сам до этого, считала его посыл: буди этого идиота, как хочешь, но чтоб был.

– Минутку, Сергей Анатольевич.

На том конце повисла тревожная тишина. Ставицкий поднял голову, упёрся взглядом в круглое лицо медсестрички – что она там только что говорила? Здесь были и другие? Старый, полный мужчина. Наверняка Величко. Наверняка.

Сергей сделал знак командиру – тот его понял сразу, выпроводил из кабинета тех двоих, что застыли у двери, девчонку, вышел сам и плотно закрыл дверь. Всё правильно. Разговор, что пойдёт дальше, для их ушей не предназначен.

– Рябинин, слушаю, – ожила трубка. Юра пытался говорить чётко, но уже по той тщательности, с которой он выговаривал каждую букву, было понятно – принял на грудь Рябинин порядочно.

– Юра! – Сергей повысил голос, понимая, что сейчас Рябинина можно поставить на ноги только точными командами – должна сработать элементарная армейская выправка. – Юра! Слушай меня внимательно!

– Серёжа? Я тут задремал…

– Немедленно объявляй военное положение!

Послышался какой-то шум. То ли Рябинин уронил трубку, то ли ещё чего. Потом раздалось сопение.

– Немедленно объявляй военное положение! – повторил Ставицкий, отчётливо выговаривая все слова. – Военное положение, Юра! Ты в курсе, что сейчас идёт экстренное заседание Совета, куда нас с тобой не позвали?

– Что? – выдавил Рябинин.

– Экстренное заседание, Юра. И нас там нет. Ты понимаешь, что это значит?

– П-понимаю, – прошелестел Юра, явно напуганный до смерти.

– А теперь приди в себя. Если всё сделаешь, как я скажу, ничего не напутаешь и будешь действовать быстро – то всё ещё можно отыграть в нашу пользу. Ты слышишь?

– Да, я слышу…

– Объявляй военное положение, прямо сейчас. Поднимай всех своих, пусть будут наготове. Сам возьми человек двадцать, можно даже больше, всех, кого сможешь быстро собрать, и немедленно в зал для заседаний. Если там будет охрана – всех обезвредить. Врывайся прямо туда и арестовывай Величко.

– Величко? – голос Рябинина дрогнул. Величко побаивались все.

– Величко. Обвиняй его в измене и жди меня. Если кто-то попробует возражать – того тоже под арест. И жди меня там. Я буду минут через пятнадцать. Ты меня понял?

– Я… понял. А что Савельев? Он действительно жив?

– Он жив, Юра. И если ты сейчас облажаешься, то сам понимаешь, что с нами будет. А теперь, будь добр, позови Наталью. Немедленно.

Звать Наталью не пришлось. Судя по тому, как быстро Ставицкий услышал её голос, она просто перехватила у мужа трубку. Умница Наташа, эта женщина никогда не подведёт.

– Наташа. Насколько сильно твой муж пьян? – Сергей чуть расслабился. Наташа была своя, в её присутствии можно слегка дать волю эмоциям, сбросить маску.

– Прилично. Не уследила. Понараспихал заначек по всему дому, алкоголик чёртов, – прошипела Наталья. Если бы сейчас её кто-то услышал, то тоже не узнал бы надменную светскую красавицу Наталью Барташову.

– Его можно привести в чувство? Только быстро. Сейчас всё поставлено на кон, Наташа. Если твой муж всё провалит…

– Я приведу его в надлежащий вид, Серёжа. Не дёргайся! – в голосе Натальи прозвучало что-то такое, от чего Ставицкий успокоился. Не хотел бы он сейчас оказаться на месте Юры. Можно было не сомневаться, Наталья приведёт его в чувство.

– Тогда слушай меня – это очень важно, Наташа.

И он принялся спокойно и размеренно повторять весь алгоритм действий. Где-то наверху, через почти четыреста этажей, замерла и подобралась Наталья Барташова, выпрямила и без того ровную спину, сузила красивые кошачьи глаза, вскинула волевой подбородок. Ставицкий ещё не положил трубку, ещё договаривал последние распоряжения, но уже успокоился, почувствовал, как снова возвращается прежняя уверенность. Ничего не потеряно. Армия подчиняется ему. И это просто подарок, что Савельева нет на Совете. Если бы он был там лично, то всё было бы намного хуже. А так…

Сергей посмотрел на замолчавший телефон и поднялся. Вышел из кабинета, повернулся к командиру отряда и негромко приказал:

– Наверх.

Командир сделал быстрый кивок в сторону медсестрички – с этой что? Мысли Ставицкого на секунду вернулись к глупой девчонке, прижатой к стене. Потенциала в ней, конечно, немного, но… пусть живёт. Тем более, что мир скоро изменится и очень сильно, и новому миру потребуются свои верные слуги.

Командир его понял и медленно опустил автомат.

Глава 4. Сашка

На лестнице Сашку посетило странное чувство, вроде дежавю. Всего две недели назад он уже бегал по этой чёртовой Северной лестнице, когда они с Киром спасали Савельева. Всего-то две недели, а Сашке казалось, что прошла целая жизнь, длинная, наполненная событиями, изменившая его целиком – и мысли, и желания, и всю его, Сашкину, сущность. Он помнил, как тогда трясся от страха, и, если б не Кир, который не испытывал ни тени сомнений, который рвался в бой и лез в самое пекло, заставляя его носиться по бесконечным ступеням вверх-вниз, прятаться на заброшенной станции от вооружённых Татарина с Костылем, тащить на себе раненного Павла Григорьевича, Сашка ни за что бы не решился на такое.

Сейчас Кира рядом не было. Был Стёпка Васнецов. Красивый, самоуверенный, язвительный Васнецов, пусть и подрастерявший свою самоуверенность и передавший лидерские позиции ему, Сашке Полякову. Временно передавший.

Ну да, Васнецов всегда был лидером в отличие от него. Сашка это знал и признавал. И то, что Стёпка сейчас был растерян, слегка напуган и молча переваривал полученную информацию про Савельева, Литвинова и АЭС (Сашка наскоро рассказал всё, что знал сам), ничего не меняло. Сашка понимал, что надо дать ему время – Васнецов справится, и тогда можно будет скинуть груз ответственности, давивший на плечи, тот груз, к которому Сашка был совершенно не готов.

Когда сегодня после учёбы и стажировки он пришёл в больницу, и его встретила Катя с круглыми от удивления глазами и чуть ли не на бегу сообщила, что к Павлу Григорьевичу пришла куча народу, и они там заседают, а потом он и сам увидел, как больницу заполнили незнакомые люди, серьёзные мужчины с каменными, неулыбчивыми лицами, в застёгнутых на все пуговицы тёмных пиджаках, как словно ветром сдуло всех рабочих вместе с неуживчивым Петровичем, как по коридору, тяжело ступая, прошествовал невысокий полный мужчина и исчез в дверях тайника, где скрывался Савельев, вот тогда Сашка и подумал, что, наверно, всё – на этот раз действительно всё. Савельев и Литвинов наконец покинут своё убежище, и этот кошмар прекратится. Исчезнет тошнотворный, выматывающий душу страх, что всё откроется, и что однажды на больничном этаже появятся люди с оружием, и это будут не просто отморозки Костыль и Татарин, это будут профессионалы, решительные и безжалостные, и тогда им всем конец. Ему, Киру, Анне Константиновне, Кате… его Кате. Поэтому, увидев снующих по больнице людей – Савельевских людей, в этом не было никакого сомнения, – Сашка испытал облегчение.

В действительности всё оказалось хуже.

Жизнь сделала вираж и ушла в очередное пике. И опять его Катя оказалась в самом центре опасных событий. Когда из кабинета главврача, в который из тайника перенеслось основное заседание во главе с озабоченным чем-то Савельевым, вышла сама Анна Константиновна и увела Катю, Сашка, хоть и не понял зачем, но всё равно напрягся. Интуиция подсказывала, что это неспроста, и она не обманула. Катя появилась спустя каких-то десять минут и не только успела шепнуть ему, что она идёт на АЭС, с Анной Константиновной, Савельевым и Литвиновым, и сказать про каких-то раненых, но они даже успели поругаться. Потому что Сашка никак не мог понять, почему Катя идёт туда, где опасно – она ведь не обязана этого делать, а она не могла понять, почему этого не понимает он, только твердила, что так надо, а под конец просто рассердилась (он даже предположить не мог, что она умеет сердиться) и убежала, громко топая каблучками.

Эта их первая и такая неожиданная ссора выбила Сашку из колеи, и потому он очень вяло отреагировал и на появление растерянного и ошарашенного Васнецова, и даже на его рассказ, не сразу сообразил, о какой Лене твердит Стёпка, да и после того, как сообразил, не смог быстро сопоставить, что к чему. Он пытался отвечать на Стёпкины вопросы, худо-бедно объяснил, что примерно здесь происходит, но мысли его, сделав очередной круг, опять возвращались к Кате, потеряно метались от страха за эту чудную маленькую девочку, заполнившую всё его сердце, до дурацкой ссоры, и перед глазами снова и снова вставало недоумённое лицо Катюши с сердито сдвинутыми бровями-домиками. Сашке хотелось быстрее отделаться от Стёпки, запутанные отношения этой троицы (ну да Ника скорее всего с Киром, это же очевидно) его интересовали слабо, но потом, как это бывает, в голове что-то перещёлкнуло, а, может, до него просто дошло, что пыталась донести до него Катюша: «ты не понимаешь, там люди, им нужна помощь», и Сашка внезапно понял, о чём твердит Стёпка, и разрозненные кусочки сложились в цельную картину: отправившаяся неизвестно куда Ника, непонятно почему исчезнувший Кир, горничная Рябининых, её дружок Татарин и Кравец, которого Сашка боялся до одури, боялся больше всех остальных, но который – и Сашка опять был отчего-то в этом уверен – замыкал этот круг.

Наверно, потому Сашка и мчался сейчас по лестницам, ведя за собой Стёпку Васнецова, думая о Кате, и о Нике, и о дураке Шорохове – думая о своих друзьях.

– Тридцать четвёртый, – произнёс сзади Стёпка, и Сашка резко затормозил. Поглощённый своими мыслями, он чуть не проскочил мимо нужного этажа.

Безликая железная дверь с подсвеченным указателем «34» была закрыта. Она не сразу поддалась, когда Сашка её толкнул – большая, массивная, наверно, раньше, когда здесь был действующий цех, она большую часть времени оставалась открытой, а сейчас словно замерла, срослась со стеной, не торопясь открывать спрятанные за ней тайны. Сашка не успел ничего подумать, Стёпка навалился плечом на дверь, и она нехотя, издав полустон-полувсхлип, отворилась, пропуская их внутрь, в широкий и длинный коридор.

Ребята, не задумываясь, бросились по нему, добежали до площадки грузового лифта и, обогнув лифт, упёрлись в цеховую проходную: две будки КПП и между ними – развороченные, поломанные турникеты, за которыми и начинался сам цех, огромное и гулкое помещение с высокими потолками, залитое мутным светом аварийных ламп.

– Что дальше? – шёпотом спросил Стёпка.

– Не знаю, – так же шёпотом отозвался Сашка.

В цехе было пусто. Но почему-то они остерегались говорить в полный голос, словно боясь спугнуть чьи-то спавшие здесь столетние тени, притаившиеся по углам и за полуразрушенными и проржавевшими конструкциями каких-то агрегатов. Сашка внезапно засомневался в правильности их догадки. Не похоже было, чтобы здесь кто-то появлялся – всё было мёртвым, безжизненным, и только в неживом свете фонарей кружился вспугнутый ими ворох пыли.

– По-моему, тут сто лет никого не было, – выдохнул Стёпка, угадав Сашкины мысли. – Хотя дверь…

– Что дверь?

– Дверь была не заперта.

– А да… точно.

Сашка медленно двинулся вперёд. Почему-то ему было не по себе. Они со Стёпкой находились вдвоём на большом, открытом пространстве, и как знать, возможно, кто-то сейчас следил за ними, укрывшись за одной из толстых несущих колонн или из приоткрытой двери подсобных помещений, расположенных по краям – вдоль стены Башни.

Подсобки! Точно! Сашку даже подбросило от этой мысли.

Надо осмотреть все небольшие помещения, которые тут есть. Если здесь кого-то и прячут, то вряд ли будут делать это посередине пустого, просматриваемого со всех сторон цеха. Сашка метнулся в сторону, туда, где раньше располагались хозяйственные пристройки, бытовки, может быть склады или даже кабинеты начальства, хотя на кабинеты эти полутёмные, слепые помещения вряд ли могли претендовать. Стёпке объяснять ничего не пришлось. Он мгновенно понял Сашкин манёвр и бросился следом.

Подсобное хозяйство заброшенного цеха было большим. Маленькие и узкие комнатушки чередовались с просторными складами, где всё ещё сохранились шкафы и высокие стеллажи, узкие коридоры заканчивались закутками, заваленными ненужными и отжившими своё вещами, за длинными раздевалками начинались неработающие души и туалеты.

Они методично осматривали помещение за помещением, углубляясь по коридорам внутрь, доходя до самых стен Башни – здесь они были глухие, без окон, – и возвращаясь обратно в сам цех, но всё было тщетно. Всюду царило запустение и разруха. В душу Сашки закралось сомнение: а что если, они ошиблись? Он ошибся? С чего решил, что Ника может быть на тридцать четвёртом? Из-за реплики Литвинова про Кравца? Да мало ли в связи с чем он это сказал. Стёпка, наверно, думал то же самое.

– Может, мы зря сюда пришли? – шёпот Васнецова прозвучал на самое ухо. – Может, надо было всё-таки на шестьдесят девятый? Если и эта Лена была там…

– Погоди, – внимание Сашки кое-что привлекло. – Посмотри. Здесь кто-то был, и судя по всему, не так давно.

Он указал рукой на пустой пластиковый ящик слева от них.

– И что? – начал Васнецов, но внезапно понял и замолчал. Увидел, что ящик этот явно двигали, совсем недавно, на полу отчётливо виднелся след от этого движения, то место, где раньше стоял ящик ярко выделялось полным отсутствием пыли. Словно кто-то походя задел его ногой и сдвинул в сторону.

Но даже не это было главным. Главным было то, что от этого ящика тянулся след, словно по полу что-то волокли – может быть, другой такой же ящик или что-то ещё, – и след этот заканчивался за дверью комнатки, одной из тех, которую они ещё не успели осмотреть. И что совсем было плохо – дверь в это помещение была не заперта. А никто не станет держать дверь открытой в помещении с людьми, если только они не…

Стёпка с Сашкой, не сговариваясь, переглянулись и кинулись к зияющему темнотой проёму.

– О, господи, – Стёпка добежал первым и замер на пороге. Сашка заглянул через его плечо и тут же отшатнулся.

В маленькой узкой каморке лежали трое, нет… четверо. Один, завалившись на бок, почти перегораживал проход, чуть подальше виднелись ноги в высоких, шнурованных ботинках – крепкие тяжёлые каблуки с железными рифлёными набойками притягивали взгляд. Сашка вспомнил, как Кир однажды рассказывал, что местные гопники за подобные набойки хорошо платят умельцам, в драках таким ботинкам цены нет. Чуть дальше лежали ещё двое.

«Бежать!» – пискнул кто-то внутри Сашки. Проснулся прежний страх, вцепился, потянул Сашку назад, к выходу. Люди, лежащие перед ним, были мертвы, но Сашка, ещё не зная, кто это, ещё не видя их лиц, хотел только одного – исчезнуть отсюда и как можно быстрей.

Он не понимал, откуда взялись силы, но он смог справиться. Заглушил пищащего внутри труса и вошёл в комнатку, первым вошёл, отодвинув так и застывшего в дверях Васнецова.

Человека, которого пришлось перешагнуть, он опознал сразу. Его лицо было чуть повёрнуто к свету, и это лицо – неприметное, тусклое, со стеклянными глазами, которые были у этого человека при жизни и которые остались при нём и после смерти, – Сашка узнал бы из тысячи. Из сотни тысяч.

– Кравец.

Он произнёс ненавистное имя вслух, и Стёпка дёрнулся.

– Что? Ты его знаешь? – нервно спросил Васнецов, потом до него дошло, и он выдохнул. – Кравец? Тот самый? Твой начальник?

Сашка не ответил. Стараясь не смотреть на Кравца и всё равно ощущая его стеклянный взгляд на своей спине, Сашка двинулся вглубь. Ноги в высоких шнурованных ботинках принадлежали Татарину – этот лежал на спине, раскинув руки в сторону, широкое плоское лицо было залито кровью, а третьим был Костыль. Сашка отметил всё это про себя равнодушно, почти не удивляясь. Трое мерзавцев, чем-то повязанных и одновременно нашедших страшную смерть в грязном, убогом помещении.

– Саша? – снова позвал его Стёпка, и Сашка, медленно развернувшись, качнул головой.

– Да, это Кравец. Тот самый. А эти двое – Татарин и Костыль. Это они стреляли в Савельева там, на станции.

– А четвёртый?

Четвёртый? Сашка непроизвольно вздрогнул. Четвёртый как будто был лишним. Он никак не вписывался в эту компанию отморозков, и Сашка почувствовал бегущий между лопатками неприятный холодок, обернулся, на ватных ногах приблизился к этому четвёртому, лежащему на боку, присел и тут же понял, кто перед ним. И не удержался – заплакал. Молча. Ощущая прохладной кожей горячие слёзы, которые он не вытирал, не мог найти в себе силы, чтобы вытереть. Мир вокруг Сашки схлопнулся, выключился, исчез затхлый, бивший в нос запах, свет, ломкими струйками просачивающийся сюда из цеха, выцвел и потускнел, Стёпкин голос затих, и сам Стёпка, внезапно появившийся из-за спины и опустившийся на колени рядом с телом, был похож на призрачный мираж, колыхающийся сквозь солёную пелену слёз.

– Саша! Саша! Он жив!

До Сашки не сразу дошло, что говорил – нет, кричал Васнецов.

– Жив! Да перестань ты плакать! Жив! Кирилл жив!

Сашку словно ударили по щеке. Больно, с размаху, приводя в чувство. Мир включился, закружился, и, хотя Сашка всё ещё сидел на грязном полу, безвольно уронив ладони на колени, жизнь возвращалась – вливалась горячими, неровными толчками, вместе с облегчением и рвущимися на волю всхлипами.

Рядом деятельно возился Стёпка. Он бережно повернул Кирилла на спину и быстрыми, выверенными движениями расстёгивал пуговицы на рубашке. Испуг и растерянность с его лица исчезли, и теперь Сашка видел перед собой прежнего Васнецова, самоуверенного и слегка заносчивого.

– Плечо, – Васнецов повернулся к Сашке. – Он ранен в плечо. Помоги мне!

Стёпкин окрик окончательно привел Сашку в чувство, он сбросил с себя оцепенение и включился, стараясь как можно точнее выполнять распоряжения Стёпки. Васнецов, скинул с себя куртку, скатал её в валик и подложил Киру под голову.

Кирилл лежал неподвижно, устремив вверх опухшее, разбитое лицо.

– Его, наверно, били, – прошептал Сашка.

– Наверно.

Стёпка, наклонившись к Киру, изучал рану на его плече. На Сашку он не смотрел, его тонкое красивое лицо было сосредоточенным и отстранённым. Васнецов как будто отключил в себе все эмоции и действовал, как запрограммированный робот.

– Похоже слепая, – пробормотал он наконец.

– Слепая? – тупо переспросил Сашка, судорожно сглотнув.

– Да. Рана слепая. Пуля внутри. Но надо остановить кровь. Кровотечение не сильное, но он уже тут лежит неизвестно сколько. Нужен жгут, повязка… Снимай рубашку!

Сашка стал лихорадочно стягивать с себя рубашку, Стёпка тоже стащил свою через голову, скрутил её в подобие жгута.

– Рви на полоски, не очень узкие, – отдавал Васнецов команды, не отрываясь от дела – он уже производил какие-то манипуляции над раной. – Да, вот на такие, – Стёпа бросил быстрый взгляд на то, что делает Сашка и снова склонился над раненым. – Майку тоже снимай, рану надо тампонировать. Чёрт, нужна дезинфекция – спирт или что-то вроде… даже самогонка бы подошла. У тебя нет случайно с собой?

Сашка понял, что Васнецов шутит. Шутка вышла так себе, но почему-то даже она помогла, как-то разрядила напряжение, и Сашка попытался поддержать её.

– Нет, всю выпил уже, – пробормотал он. – Сегодня я взял с собой маловато.

Стёпка хмыкнул, показывая, что оценил шутку, хотя, конечно, остроумием она не блистала. Но это было неважно. Главное, что страх уходил, откатывал назад.

– Стёп, рана опасная? Он… будет жить?

– Думаю, да. Если быстро доставить его в больницу и провести операцию – надо вынуть пулю, обеззаразить рану. Нужно в больницу. Я сейчас перевяжу, конечно.

Стёпка замолчал. Сашка смотрел, как ловко он накладывает повязку, изредка бросая Сашке короткие распоряжения – подержать, приподнять.

Кир не подавал никаких признаков жизни, Сашка даже засомневался, жив ли он. Тот же Савельев хотя бы стонал, бормотал что-то. А Кир… Если бы не Стёпка, Сашка бы не усомнился, что перед ним труп.

– Стёп, а он точно жив?

– Точно, – уверенно ответил Стёпка. – Приподними его так, да… Хорошо. Подержи немного. Всё, отпускай.

Он ни на секунду не прекращал своих действий, и Сашка вдруг подумал, что из Васнецова выйдет отличный врач.

– Он просто без сознания, болевой шок. Если я не ошибаюсь, то рана не очень опасна, ничего серьёзного не задето. Просто его сильно отделали, ещё до выстрела. Мне кажется, рёбра сломаны. Давай ещё бинт!

Сашка повернулся, взял очередную узкую полоску ткани, поднял голову и замер. В дверном проёме стоял человек с автоматом.

– Встать! Руки за голову! Быстро!

Сашка подскочил, невольно исполняя команду. Почувствовал, как рядом замер Стёпка. Человек в военной форме, высокий, плечистый, загораживал собой весь проём. Его большие, сильные руки, расслабленно держали опущенный дулом вниз автомат, но Сашка каким-то шестым чувством понимал, что эта расслабленность – не более чем иллюзия, обман, и, если будет нужно, этот человек, не задумываясь, пустит оружие в ход. Стёпка это тоже понял, потому что медленно поднялся, встал рядом с Сашкой, инстинктивно прижавшись плечом к плечу.

– Руки за голову! – повторил военный, и дуло автомата опасно приподнялось.

Сашка со Стёпкой послушно вскинули руки вверх. Из-за спины военного показался низенький полный мужчина, тоже в форме, обтянувшей его так, что, казалось, ткни его, и он выскочит из неё, как тугой маленький мячик.

– Вот это дела, – протянул мужчина, оглядывая комнату. Перешагнул через лежащего Кравца и ещё раз огляделся, смешно завертев круглой лысой головой. – Прямо панорама Бородинского сражения. Смешались в кучу кони, люди. А?

Неизвестно кому он адресовал это «а», но Сашка дёрнул головой, словно соглашаясь. Низенький военный Сашкино дёрганье заметил, усмехнулся и, обернувшись, скомандовал:

– Давайте, ребятки, пошуруйте тут.

Тут же из-за двери показались ещё военные, все как подбор рослые, высокие. Двое шустро прошмыгнули в каморку, рассредоточились, быстро и профессионально осматривая трупы.

– Ну, что там, ребятки?

Один из «ребяток», вытянувшись по струнке перед своим командиром, бодро отрапортовал:

– Товарищ майор, все трое мертвы. Застрелены. Судя по пропускам – Татаринов, Костылев и Кравец.

– От ты ж, прямо в яблочко, – восхищённо выдохнул низенький и даже чуть подскочил. – Это который из них Кравец? А ну-ка, соколик, посвети-ка ты в евонный циферблат, для опознания, так сказать, личности.

Пока «соколик» светил фонариком в «циферблат» Кравца, а товарищ майор восторженно крякал и повторял: «а ведь, кажись, он, чтоб нам всем тут утопнуть», Сашка стоял, по-прежнему держа руки за головой и не сводя глаз с того, кто так и застыл в дверях, с автоматом в руках. Сейчас оружие уже не было опущено, дуло автомата было направлено прямо на него, Сашку, или на Стёпку.

Закончив опознание, товарищ майор повернул к ним круглое довольное лицо.

– Вы тут что ль Ледовое побоище учинили?

«Это не мы», – хотел ответить Сашка, но Стёпка его опередил.

– У нас тут раненый, ему срочно нужна помощь. Надо немедленно доставить его в ближайшую больницу. Я его перевязал и остановил кровотечение, но, скорее всего, нужна операция.

Стёпкин голос от волнения дрожал и заваливался на фальцет, но он всё равно выпалил всё про Кира и замолк, тяжело и отрывисто дыша, как будто только что пробежал этажей двадцать вверх без остановки.

– Ткачук, а ну, посмотри, что там, – скомандовал майор.

Ткачук бросился исполнять приказ, отодвинул их со Стёпкой в сторону.

– Раненый, товарищ майор. Да ещё и отделан не слабо. Не жилец, скорее всего.

От этого «не жилец», брошенного спокойно и равнодушно, Сашка непроизвольно качнулся, и страх, почти ушедший, пока они со Стёпкой перевязывали Кира, вернулся снова. Майор недовольно скривился:

– Ещё один жмурик. Чтоб нам всем тут утопнуть.

– Он не жмурик, – подал голос Стёпка. – Он в плечо ранен. Его в больницу надо.

Майор с интересом посмотрел на Васнецова и, потянувшись к карману, достал оттуда рацию:

– Майор Бублик. На тридцать четвёртый медицинскую бригаду организуйте. У нас тут раненый, – и, нажав отбой, снова уставился на них со Стёпкой. – Ну давайте, ребятки, рассказывайте, что тут у вас произошло?

– Мы не знаем… мы тут случайно, – тихо проговорил Сашка. В голове вертелась смешная фамилия майора – бублик, круглая, мягкая, сдобная, она удивительным образом шла этому низенькому и крепенькому мужичку, с хитрыми прищуренными глазками, и Сашка, не отдавая себе отчёта, что думает не о том и не про то, снова повторил на автомате детское и смешное оправдание. – Мы случайно.

– Случайно, чтоб нам тут всем утопнуть. Мимо проходили, да? – Бублик прищурился. – Променад по этажам устраивали? Так что ль? Ты б хоть, соколик ясноглазый, соврал поубедительней. Я б тебе, конечно, не поверил, но, может, и б зауважал. А так… – майор издал картинный вздох. – Давайте пропуска ваши что ли. Буду ваши фотокарточки с копиями лиц сверять.

– Мы не можем, товарищ военный, пропуска достать, – встрял Стёпка. – Нам велели руки за головой держать.

В Стёпкином голосе послышалась дерзость, и Сашка ещё больше побледнел. Кто были эти люди, чьи они, на кого работает этот хохмач-майор со смешной фамилией Бублик и сам напоминающий это самое хлебобулочное изделие? На Рябинина? Скорее всего, на него. И вряд ли дерзить им – хорошая идея.

– А ведь и верно, не можете, – майор подошёл к Стёпке, глянул на него снизу-вверх – лысая голова майора была вровень со Стёпкиной грудью, и проговорил, как-то даже грустно. – Чтоб нам всем тут утопнуть.

И всё ещё глядя на задранный кверху подбородок Васнецова, добавил:

– Обыщи, Ткачук, этих красавцев – хошь до трусов, а пропуска достань.

До трусов их обыскивать не пришлось, пропуска нашлись у обоих в карманах.

– Васнецов и Поляков, – майор повертел в руках их пропуска. – Ну так что? Будем и дальше играть в партизан? Хотя мне-то что? Мне ничего. Повесим на вас три трупа, по полтора на брата, а этот вон загнётся, так и по два покойничка каждому в архив запишем. А? Да, кстати, – он обернулся к Ткачуку. – Этого-то тоже обыщи. На предмет идентификации.

Ткачук приблизился к Киру, наклонился, принялся обыскивать – быстро, небрежно. Наверно, задел рану, и Кир застонал, впервые за всё это время.

– Эй вы там, поосторожней! – вскинулся Стёпка. – Ему же больно!

Щёки Васнецова пошли красными пятнами, и на миг Сашке показалось, что сейчас Стёпка кинется прямо на этого Ткачука, не задумываясь о наставленном на них автомате. А ведь Кир был для Васнецова никто и даже больше, чем никто – Кир был соперник, Стёпка на дух его не переносил, они же однажды даже чуть не подрались, там, в квартире Савельева.

– У этого в карманах пропуска нет, – Ткачук разогнулся и уставился на майора.

– Выясним и установим, – майор пожал плечами. – От майора Бублика ещё никто не уходил, чтоб нам всем тут утопнуть.

Внезапно у майора опять ожила рация. Засигналила так, что у Сашки уши заложило. Бублик схватился за неё, поднёс к уху и, по мере того, как до него доходила передаваемая информация, лицо майора становилось всё строже и строже, и под конец совершенно утратило добродушное выражение.

– Ах ты ж бога в душу мать, – выругался майор, отключил рацию и, повернувшись к своим бойцам скомандовал, быстро, собранно, растеряв все свои поговорки. – В Башне объявлено военное положение. Приказ прибыть по месту своей постоянной службы и пребывать в полной боевой готовности. Ткачук, ты остаёшься здесь, ждёшь медиков – со сто восьмого обещали приехать. Раненого госпитализировать. Трупы – в морг. Петренко и Колесников, этих двоих – на следственный этаж до выяснения. Остальные за мной наверх.

Сашка ничего не успел сообразить. Только почувствовал, как в спину, между лопатками, уткнулся холодный ствол автомата.

Глава 5. Мельников

В пассажирском лифте, предназначенном только для избранных, который организовал им расторопный и вездесущий помощник Величко Слава Дорохов, Олег попытался собраться с мыслями.

«Да, всё познаётся в сравнении», – размышлял он, отстранённо наблюдая, как переговаривается Константин Георгиевич со своим помощником, и прокручивая в голове весь сегодняшний долгий день, начиная с внезапного воскрешения Савельева и заканчивая всё тем же Савельевым, который ловко, словно и не было этого двухнедельного перерыва, перехватил власть в свои руки. Как бы не раздражал Мельникова Павел, как бы не были ему отвратительны его методы, стоило признать, что известие о том, что Савельев жив, он воспринял скорее с облегчением. Потому что без Павла жизнь в Башне вдруг стала сыпаться, разваливаться, началась грызня в Совете, проблемы с бюджетом, и получалось, что именно на Савельеве держалось если не всё, то многое, и что именно Павел и являлся тем самым связующим звеном, основой.

Понятно, что незаменимых у них нет, вытянули бы и без Савельева. Но, чего уж греха таить, сейчас Олегу стало проще. Та же атомная электростанция, в которой Олег ни черта не смыслил, и где пока ясно было только одно – надо приложить все силы, чтобы у Руфимова получился этот запуск. Он бы, безусловно, приложил, они с Величко и так сделали максимум из того, на что были способны. Люди, оборудование – это, конечно, Константин Георгиевич. Но и сам Мельников извернулся, выкроил из своего и так до безобразия порезанного бюджета очень немаленькую сумму, обескровив свой сектор. Но что потом? Деньги и ресурсы небезграничны, и даже сегодня с утра, когда Олег просматривал финансовую документацию, в душе медленно и противно поднималась паника.

Константин Георгиевич всё ещё вел разговор со своим помощником, кажется, давал ему распоряжения насчёт того, как обеспечить безопасность Ники, дочери Павла. На этом месте Олега что-то кольнуло – Стёпа. Что ему интересно понадобилось в больнице? Неправильно, что он отмахнулся от сына, надо было выслушать, вдруг что-то с Соней. Хотя нет, если бы что-то случилось дома, Соня нашла бы способ с ним связаться. Она – умница, его маленькая Соня. Губы Олега тронула тёплая улыбка, как всегда, когда он думал о жене. Сколько лет назад она вошла в его жизнь, а он всё никак не мог поверить, что эта маленькая женщина – его, что она с ним.

Мысли, описав круг, снова вернулись к Стёпке. Нет наверняка у парня какие-то свои неприятности, ну что ж… его сын уже не мальчик, пусть учится решать свои проблемы сам, пора. Мельников решительно изгнал мысли о семье из головы и вернулся к тому, с чего начал: к воскрешению Савельева, к внезапно возникшей проблеме на станции и, разумеется, к Совету, к совещанию, которое вот-вот начнётся, и на котором им с Константином Георгиевичем никак нельзя сплоховать. Олег стал мысленно перебирать известную информацию, раскладывать всё по полочкам, выбирая самое основное, главное, то, что поможет убедить остальных членов Совета.

Наконец, Величко закончил со Славой и повернулся к Олегу. Взглянул внимательно, словно оценивал, справится ли Мельников, не подведёт.

– Ну что, Олег, – Константин Георгиевич подмигнул. – Как там пелось в какой-то старой песне – это есть наш последний и решительный бой.

Голос у Величко оказался неожиданно приятным и даже неплохо поставленным. Олег невольно улыбнулся, а потом понял, что Константин Георгиевич, почувствовав его напряжение, попытался таким образом немного разрядить обстановку, снизить накал.

– Я сделаю всё, что в моих силах, Константин Георгиевич, – просто сказал он.

– Не сомневаюсь, Олег. Все мы сейчас в одной лодке. И Павел с Борисом – дай-то Бог, чтобы им всё удалось там, внизу. Ну и мы поможем, чем сможем. И вот ещё, – Величко прищурился. – Говорить на Совете буду я. А ты сначала помалкивай. Я бы вообще не хотел, чтобы ты пока афишировал своё участие в этом.

– Но вам же понадобится моя поддержка?

– Обязательно понадобится, Олег. И ты мне её окажешь. Но не сразу. Просто поверь мне, старому интригану. Я этих заседаний перевидал на своём веку – не сосчитать. И было время там не эта шелупонь нынешняя сидела – такие мастодонты лбами сталкивались. Но и сейчас расслабляться не стоит. Сейчас надо всё как по нотам разыграть.

Мельников кивнул, признавая за Величко, этим старым интриганом, как он сам себя назвал, безоговорочное преимущество в данном вопросе.

– В общем, говорить буду я, а ты молчи до поры до времени и наблюдай. Внимательно наблюдай. Смотри за каждым. Кто как отреагирует, мимика, жесты. Сейчас любая мелочь может сыграть.

– Вы думаете, что кроме Ставицкого и Рябинина… – медленно произнёс Олег, внезапно поняв замысел Величко.

– Я почти уверен. У Ставицкого было достаточно времени, чтобы обработать кого-то, вряд ли он ограничился только военным сектором. Наверняка ещё кого-то перетянул на свою сторону. А может, и не одного. И мы обязаны их вычислить, Олег. А потому сейчас ты пойдёшь сразу в зал, а я немного отстану, приду на несколько минут позже. Не стоит сразу все карты раскрывать, ты уж мне поверь.

Мельников кивнул. И одновременно с этим кабинка лифта мягко качнулась и остановилась.

Когда Мельников вошёл в зал, все уже были в сборе и галдели, как потревоженная стая чаек. С его появлением гвалт на мгновение стих, все настороженно уставились на вновь прибывшего, но тут же снова стали говорить, почти все разом.

– Олег Станиславович, может, вы в курсе, что тут у нас происходит? Почему так срочно и спешно? И ещё, что там делают военные? Я что-то не помню, чтобы наши заседания так охраняли, – к нему кинулся Соломон Исаевич Соловейчик, глава логистического сектора. Обычно Соломон Исаевич был печален и задумчив, его большие глаза, похожие на тёмные, спелые сливы, грустно глядели на собеседника, и в них плескалась глубокая скорбь его многострадального древнего народа. Но сейчас Соловейчик вышел из образа страдающего от несовершенства мира еврея. Он был сильно возбуждён и, когда пожимал Мельникову руку, Олег почувствовал нервную дрожь в его длинных пальцах.

Мельников не ответил, только неопределённо пожал плечами, сел на своё привычное место, придав лицу равнодушное и холодное выражение, и окинул взглядом остальных. Интересно, кто же из них в сговоре со Ставицким?

Громче всех возмущался, конечно же, Богданов. Он всегда производил много шума и всегда впустую.

– Вот увидите, Анжелика Юрьевна, нам сейчас предъявят новую версию бюджета, я в этом абсолютно уверен, – говорил он сидящей рядом с ним Бельской, которая возглавляла юридический сектор, склонившись при этом к женщине чуть ближе, чем позволяли приличия. – И по этому новому бюджету выяснится, что мы тут все ещё и должны останемся.

И он громко расхохотался над своей дурацкой шуткой. Мельников поймал взгляд Анжелики Юрьевны, она слегка улыбнулась Олегу, едва заметно закатила глаза. Олег ответил ей такой же полуулыбкой. Смотреть на неё всегда было приятно – красавица, безупречно и со вкусом одетая, с тщательно уложенными светлыми густыми волосами, Анжелика нравилась Олегу. К тому же за этим весьма привлекательным фасадом таился острый, мужской ум. Она не зря занимала своё место в Совете, в отличие от фанфарона Богданова юристом Анжелика была отменным, с цепкой памятью и умением выстраивать чёткие логические цепочки.

Мельников перевёл взгляд на сидящего по ту сторону стола Соколова. Вот кто раздражал его в Совете больше всех, после Павла Григорьевича, разумеется. Своим неряшливым видом, неопрятностью, небрежностью, невнятной речью, словно его рот всё время был забит клейкой кашей, дёргаными, торопливыми жестами. Так уж повелось, что Соколов, глава сектора связи, каждый раз занимал место напротив Мельникова, и Олег вынужден был на каждом заседании постоянно спотыкаться взглядом об его помятый костюм, дорогой и модный, но сидевший на нем хуже мешка из-под картошки. Вот и сегодня Олег машинально отметил, что рубашка у Дениса Евгеньевича явно несвежая, а на галстуке и вовсе красовалось большое жирное пятно. Да и сам галстук постоянно сбивался в сторону и норовил спрятаться под пиджак.

Олег брезгливо поморщился и поправил свой собственный галстук, который всегда располагался ровно посередине рубашки, как будто его положение выверяли по линейке.

Соколов поднял на Олега глаза, рассеянно кивнул и снова уткнулся в лежащий перед ним планшет. Денис Евгеньевич явно был чем-то сильно озабочен, он то и дело нервно набивал какой-то текст и рукой протирал блестевшее от капелек пота лицо.

«Может быть, стоит ему сказать, что люди уже давно придумали платки для этих целей», – раздражённо подумал Мельников и, заметив, как Соколов, не сильно задумавшись, вытер свою влажную от пота руку о лацкан пиджака, поспешил перевести взгляд на что-то более приятное.

Он ещё раз внимательно оглядел всех присутствующих. Кто же из них спелся со Ставицким? Балаганный шут Богданов со своими тупыми остротами и громким смехом? Этот, конечно, мог, вот только пользы от него Ставицкому никакой, ибо Богданов был откровенно глуп. Может, Звягинцев, глава сельскохозяйственного сектора? Один из самых старых членов Совета. Сидит спокойно, как обычно, чуть отстранённо, пребывая в своих думах. Чёрт его знает, что там у него на уме? Или Соломон Исаевич Соловейчик, который уж чересчур разнервничался, ему-то что переживать? Кто там ещё остался? Малькова? Сухая, строгая Светлана Андреевна всегда напоминала Мельникову его первую учительницу, впрочем, не зря напоминала – перед тем, как возглавить сектор образования, Малькова преподавала в школе и, судя по слухам, славилась своими жёсткими методами обучения и воспитания. Могла она поддерживать Ставицкого? А почему бы и нет? По большому счёту, все они могли – и красавица Анжелика Бельская, и неряха Соколов, и Звягинцев, который явно себе на уме, и даже Соловейчик, чёрт его разберёт, что там скрывается под маской безобидного старого еврея.

Олег задумчиво пробарабанил пальцами по столу и тут же увидел, как дёрнулся Соколов, торопливо откладывая в сторону планшет, как напрягся сидящий справа от него Соловейчик, как прервал смех покатывающийся над своей очередной глупой остротой Богданов. Дверь открылась, пропуская массивную представительную фигуру Величко.

В полной тишине Величко прошествовал к столу на своё привычное место, не спеша сел, устраиваясь поудобнее, кивнул, здороваясь со всеми и обвёл каждого из сидящих тяжёлым немигающим взглядом. По самому Олегу он едва скользнул, ничем не выделив его из остальных, и Мельников, памятуя о возложенной на него задаче, подобрался, приготовился наблюдать.

– Константин Георгиевич, может вы нам объясните, кто собрал экстренное заседание и в связи с чем? – вылез Богданов, несдержанный, как и всегда.

– Экстренное заседание собрал я, – произнёс Величко своим густым уверенным голосом. – Так что, раз мы все в сборе, предлагаю начать.

– Но мы не все ещё в сборе, – сообщила Анжелика Юрьевна. – По регламенту экстренное заседание проводится в присутствии всех действующих членов Совета. А у нас не хватает… – она огляделась, быстро производя в уме подсчёт. – Не хватает троих. Руфимова, Ставицкого и Рябинина. Может быть, лучше подождать их?

– Всё правильно, Анжелика Юрьевна. Троих не хватает. Но ждать мы их не будем. Руфимов сейчас занят, а Ставицкого с Рябининым я не позвал.

– Не позвали? – удивлённо протянула Анжелика Юрьевна, поправила идеально лежащий локон на виске и уставилась на Величко широко распахнутыми глазами.

– Не позвал, – подтвердил Константин Георгиевич. – Ну что ж, начнём. Как там говорилось в известной пьесе. Я пригласил вас, чтобы сообщить вам пренеприятное известие. Так, кажется? Хотя в данном случае известие не столько пренеприятное, сколько неожиданное.

Величко сделал театральную паузу, словно собирался с мыслями, но Олег точно знал, что все свои реплики он продумал заранее, а сейчас просто играет. И даёт ему, Мельникову, время, чтобы разглядеть и оценить реакцию каждого из присутствующих.

– Ну не томите, Константин Георгиевич, – не выдержал Соловейчик, подался вперёд, и Олег снова отметил, как подрагивают его пальцы, вцепившееся в тёмное дерево массивного круглого стола. Что ж вы так нервничаете, Соломон Исаевич?

– Да, хотелось бы знать, что у нас произошло? Экстренный сбор – это не шуточки, – хохотнул Богданов.

«Вот же болван», – досадливо подумал Мельников.

– Да, на моей памяти экстренный Совет собирали всего два раза, – подала голос Малькова. – Когда раскрыли заговор Литвинова и совсем недавно, когда погиб Павел Григорьевич. Что же случилось сейчас?

– Случилось много всего, – наконец начал Величко. – Но прежде всего, рад вам сообщить, что Савельев жив.

Константин Георгиевич рубанул эту фразу и снова замер.

Как там было у классика, невольно припомнил Мельников. Немая сцена?

Действительно, все словно онемели, даже Богданов застыл с полуоткрытым ртом. Соловейчик издал слабый стон и забормотал себе под нос какие-то невнятные слова. Невозмутимый Звягинцев вышел из задумчивости, качнул головой, заёрзал на стуле.

Если среди присутствующих и был кто-то, для кого это не стало сюрпризом, то он явно обладал выдающимися актёрскими способностями. Олег готов был поклясться, что все они слышат впервые о том, что Павел выжил – слишком неподдельное изумление было написано на их лицах. Малькова недоумённо поглядывала на сидящего напротив неё Соловейчика, Соколов отложил свой планшет и судорожно сглотнул.

Первым пришёл в себя Богданов.

– Выжил? Как это… выжил? – бестолково повторил он.

Величко отвечать на этот глупый вопрос не стал.

– И где он? – нарушил своё молчание Звягинцев. – Почему он не здесь?

– Он сейчас находится внизу, на нулевом уровне, они с Руфимовым пытаются запустить АЭС. Но главное – не это. Главное, что теперь стало понятно, кто стоял за покушением на Павла Григорьевича.

Снова пауза. Олег вынужден был признать, что Константин Георгиевич мастерски разыгрывал свою партию, выдавал информацию дозированно, предоставляя Олегу возможность наблюдать за всеми. Впрочем, пока это ничего не давало. На взгляд Мельникова все были ошарашены, но вычислить, кто из них фальшивит, было невозможно.

– И кто же? – нервно спросил Богданов.

А Анжелика Юрьевна перевела свой взгляд на два пустующих кресла, стоящих рядом друг с другом, их обычно занимали Ставицкий и Рябинин. Вслед за ней и остальные уставились на эти места, и вскоре даже до идиота Богданова стало что-то доходить.

– Ставицкий и Рябинин? – проговорил он. – Но… Ну Рябинин ещё куда ни шло, но этот… мямля…

– Не такой уж он и мямля, как выяснилось, – ответил Величко. – Наш Сергей Анатольевич. Я уже отдал приказ взять обоих под арест и надеюсь, что вы все меня поддержите.

– Но нужны доказательства, надеюсь, что вы, Константин Георгиевич, предоставите их нам? Ведь нельзя же так, сходу… – Соловейчик сбился, покосился на Олега в поисках поддержки. Мельников кивнул.

– А что за АЭС вы упомянули? – вдруг спросил Звягинцев. Похоже, он единственный обратил внимание на упомянутую Величко аббревиатуру. – Это то, о чём я думаю, Константин Георгиевич? Атомная электростанция? Но откуда у нас в Башне атомная электростанция?

– Атомная электростанция? – подхватил Богданов. – Это что ещё за зверь такой?

– И почему Павел Григорьевич там, а не здесь, с нами? – добавила Малькова.

– Чёрт знает что, – проговорил Соколов и нервно уткнулся в свой планшет. Звук у него был выключен, но по мерцанию экрана Олег понял, что Соколов с кем-то переписывается. Интересно, с кем?

– Если вы мне позволите, я вкратце обрисую сложившуюся ситуацию, – заявил Величко, все замолчали и обернулись к Константину Георгиевичу. Все, кроме Соколова, который так и не отвёл взгляд от своего планшета. – Но времени у нас немного, а поэтому я постараюсь быть кратким. Подробности будут позже.

Величко заговорил. Свою речь он тоже, видимо, продумал заранее, когда только успел. Мельников почти не слушал, что говорит Величко, всё это он уже знал. Он не отрываясь следил за Соколовым.

Планшеты лежали почти перед всеми членами Совета, это не возбранялось. Все они обладали большой властью и отвечали за важные участки их Башни, а потому просто обязаны были всегда оставаться на связи. Но что сейчас может быть важнее, чем то, о чём говорил Величко? Если только…

Так значит, всё-таки Соколов? Или…

Олег откинулся на спинку кресла, прикрыл глаза, вспоминая каждую деталь, которую успел заметить. Потом снова оглядел всех по очереди, сравнивая, анализируя свои ощущения.

Хоть Величко и обещал быть кратким, говорил он не менее четверти часа. К тому же, его постоянно перебивали, задавали уточняющие вопросы. Да и информация про АЭС требовала обстоятельных пояснений, тем более что Константин Георгиевич и сам не был специалистом в этом вопросе.

– Так что ж это получается? – восклицал Богданов. – Мы тут все можем взлететь на воздух? Выходит, мы на пороховой бочке все сидим? Ну, ничего не скажешь, удружили нам Савельев с Руфимовым, всегда не доверял этим… инженерам. Это что, действительно так опасно?

Анжелика Юрьевна, которая сидела рядом с Богдановым и вынуждена была принимать на себя весь шквал его идиотских реплик, досадливо морщилась, пытаясь незаметно отодвинуться от негодующего главы административного сектора. Соловейчик что-то бормотал себе под нос, Мельников смог расслышать только то, что Соломон Исаевич постоянно поминал бога. Звягинцев и Малькова вели себя, пожалуй, наиболее разумно – всё-таки опыт никуда не денешь. Они собранно слушали, изредка переспрашивая, и старались не показывать своих эмоций. А Соколов… Соколов явно нервничал. Хотя, все они нервничали, и бормочущий себе под нос молитвы Соловейчик, и Анжелика Юрьевна, кидающая на всех недоумённые взгляды. Оно и понятно – заговор, попытка переворота, новый и крайне опасный источник энергии.

Олег отметил, что его самого Величко в своей речи не упомянул ни разу. Как и не упомянул, как именно вышел на Савельева, и где тот всё это время скрывался. Кто-то, кажется, Малькова, попыталась прояснить этот вопрос, но Константин Георгиевич ловко ушёл от ответа. Зато он сообщил про Ледовского и Кашина, обвинив Ставицкого с Рябининым в обоих убийствах. Это, пожалуй, произвело впечатление. Соловейчик заёрзал в своём кресле, пробормотал:

– Это ж что получается? Два члена Совета были убиты? И покушались на Савельева? Что ж такое творится-то? Сергей Анатольевич совсем спятил? Он что, нас всех собирался тут… по одному? Господи, боже ты мой…

У Соколова опять брякнул планшет. Денис Евгеньевич быстро провел пальцем по экрану, скользнул глазами и побледнел.

Глава 6. Мельников

Величко уже заканчивал, подводил итоги. Его сочный густой голос звучал размеренно и неторопливо, и Олег почувствовал что-то, близкое если не к расслабленности (всё же расслабляться было рановато), то к спокойствию. У них всё получилось или почти всё. Савельев с Литвиновым уже должны быть на АЭС, и, скорее всего, их беспрепятственно пропустили: Павел, когда надо, умел быть очень убедительным, плюс с ним Борис – а этот, похоже, в своей жизни вообще один единственный раз прокололся, когда вздумал помериться силами с Савельевым, так что…

Олег едва заметно улыбнулся, поднял голову и поймал улыбку Анжелики Юрьевны. Улыбалась ли она ему в ответ или каким-то своим думам, было непонятно, да и неважно по большому счёту, просто улыбка этой красивой, ухоженной женщиной добавила ещё монетку в копилку общего ощущения, что всё страшное уже позади, и можно наконец выдохнуть. Даже бледный Соколов, теребящий потными пальцами ворот рубашки, уже не вызывал сильной озабоченности. Мельников был уверен, что он всё вычислил правильно, и, значит, дело осталось за малым: закончить заседание и взять этого неряху в оборот.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.