# Чёрная нить

Дмитрий Сова

«Самое страшное знание — это не то,

что скрывают, а то, что нашли по ошибке».

«Чёрная нить» — это захватывающий мистический триллер, который начинается как история о дружбе трёх обычных парней и их приключениях, но стремительно превращается в хоррор-расследование, способное привести к глобальной катастрофе.

## Глава 1

«Самое страшное знание — это не то,

что скрывают, а то, что нашли по ошибке».


Глава 1. Последняя спокойная ночь

В этой тетради с ржавыми скобками и пожелтевшими листами я попытаюсь запечатлеть события последних дней. До сих пор не могу осмыслить всё произошедшее и не представляю, что ждёт нас впереди. Я буду писать от первого лица, чтобы любой, кто прочтёт эти строки, понял, через что пришлось пройти мне и моим друзьям. Надеюсь, эти записи помогут кому-то разобраться в хаосе, что охватил нашу планету.


...


Всё началось 12 мая 2022 года, в пятницу. Этот день намертво врезался в память — последний обычный вечер, последняя спокойная встреча в нашем баре «У Василича» по старой традиции.

Бар «У Василича» был нашим негласным штабом. Тесный, душный от сигаретного дыма, даже несмотря на запреты, он обладал необъяснимой магией застоявшегося времени. По стенам, когда-то выкрашенным в тёмно-бордовый, висели пожелтевшие плакаты с пивными брендами нулевых и потёртая полка с запылёнными сувенирами. Липкие деревянные столики хранили память о тысячах кружек и сотнях исписанных закусочных салфеток. Но главной достопримечательностью был сам Василич— пузатый мужчина лет сорока с жидкой бородкой и вечно укоризненным взглядом, будто мы были нежеланными, но терпимыми постояльцами в его маленьком королевстве.

Всё шло как всегда: прохладное пиво, пресные закуски и разговоры о дипломах, до защиты которых оставалось меньше месяца.

Сделав затяжку «раковой палочки» — так мы с парнями звали сигареты, — Лёха завёл разговор об армии.

Мы все были признаны негодными к службе, что, безусловно, не могло не радовать. Перспектива тратить год жизни на покраску травы в зелёный цвет и сбор воды с плаца совками не казалась нам радужной.

— Я просидел там два с половиной часа, пока этот козёл не позвал меня в кабинет.

— И какую категорию тебе дали? — спросил Андрей.

— «В3», — не скрывая радости, ответил Лёха и, затушив бычок, метнул его в урну.

— Кстати, ребят, я по пути из военкомата заметил за гаражами какую-то башню. С виду — давно заброшена. Может, махнём туда как-нибудь?

— Мужики, давайте сначала с дипломами разберёмся, — допивая пиво, встрял я. — А потом хоть на Марс!

Я поставил стакан на стойку и поймал на себе тот самый, знакомый до боли, укоризненный взгляд Василича. Он что-то ворчал себе под нос, вытирая ту же кружку изношенной тряпкой. Я глянул на часы. Было уже без пятнадцати двенадцать.

Попрощавшись, я двинулся домой. Закурив на ходу, я вспомнил нашу прошлую вылазку в заброшенный морг на окраине города. Нас до дрожи пугала возможность наткнуться на труп, но именно этот адреналин и манил нас ползать по заброшкам.

Дома, вопреки позднему часу, я сварил кофе и уткнулся в монитор в поисках информации о башне. Полчаса в интернете — и я раскопал, что это была всего лишь пристройка к заброшенному штабу гражданской обороны ещё с советских времён.


«Там наверняка должен быть бункер», — мелькнуло у меня в голове. Идея мгновенно зажгла меня, и я тут же написал парням.

Лёха: Круто, надо по любому сгонять!

Андрей: Пф, это последняя заброшка в городе, где мы ещё не были.

Я: Значит, решено? Идём?

Андрей: Да.

Лёха: Ага, дипломы сдадим — и в путь.

Выключив компьютер, я для фона включил телевизор и рухнул в кровать. С детства привык засыпать под монотонный шум, который заглушал рой мыслей, не дававших мне уснуть. Усталость взяла верх, и я провалился в царство Морфея.


…


Месяц спустя

«Ну, на салют они, конечно, не поскупились», — пронеслось у меня в голове.

Мы снова были в «нашем» углу у Василича. Вечер был шумным и пьяным, в отличие от наших обычных посиделок. Соседний столик громко праздновал чей-то день рождения, а из колонок над барной стойкой, вместо привычного старенького радио, гремела попса. Даже Василич выглядел менее угрюмым, периодически покрикивая на разбушевавшуюся компанию у туалета.

— Андрюх, ты чего такой кислый? Мы теперь дипломированные специалисты! Пять лет учёбы позади!

— Парни, я рад, просто... как-то грустно от мысли, что скоро начнётся вся эта рутина: работа, семья, ипотека, ремонт... Мы же с вами вообще перестанем видеться!

— Слушай, Андрюх, не запаривайся раньше времени, — отмахнулся я. — Никто не мешает нам так же собираться по пятницам и лазить по заброшкам. Кстати, о них... Мы же после дипломов хотели съездить в этот... Ну, как его...

— В штаб гражданской обороны, — подсказал я.

— Точно!

— Ну ты и космонавт, Лёх, — хмыкнул Андрей, и мы дружно рассмеялись.

— Ладно, ребят, давайте завтра вечером встретимся, выпьем пивка и всё обсудим?

Парни согласились, и мы продолжили культурно отдыхать в честь выпускного...


...


М-да, утро после выпускного начинается не с кофе, а с осознания последствий. Голова раскалывалась, словно по ней проехался асфальтоукладчик. Еле дополз до кухни, проглотил таблетки и побрёл под холодный душ. Спустя пятнадцать минут я уже сидел с кружкой кофе и вновь изучал информацию о том самом штабе.

Я: Ребят, вы там живы после вчерашнего?

Андрей: Да, разлагаюсь в кровати, встать не могу...

Лёха: Та же фигня.

Я: Напоминаю: сегодня всем быть к шести. Я кое-что нарыл про тот штаб.

Андрей: Ок.

Лёха: Как скажешь, начальник!

Допив кофе, я поехал на работу. Если, конечно, можно было так назвать мою подработку для бедного студента — я устанавливал водяные счётчики на предприятиях.


Это были не маленькие квартирные приборы, а массивные металлические устройства, которые врезали в трубы и подключали к электронным платам. Денег платили немного, но на жизнь хватало.

Вернувшись домой, я первым делом проверил сообщения — с обеда переписка не изменилась. Позвонил Лёхе и Андрею, убедился, что всё в силе, и поехал на встречу.

Час спустя мы сидели на своих насиженных местах. Бар «У Василича» вернулся к своему обычному состоянию: приглушённый гул разговоров, клубы сигаретного дыма под слабое шипение разливного аппарата и Василич, снова ворчливо поливающий бокалы за стойкой. Пару раз он бросил на нас оценивающий взгляд — проверял, не повторим ли вчерашний дебош.

Мы делились впечатлениями от вчерашнего, но я видел, что всех троих тянет к одной теме.

— Так, ребят, давайте ближе к делу, — прервал я поток воспоминаний.

— Ага, — подхватил Лёха, — ты хотел рассказать про этот «штаб».

Слово «штаб» он произнёс с лёгкой усмешкой, мол, видали мы эти ваши заброшки.

— Я порылся в сети и нашёл план этого здания, восьмидесятых годов.

— И что? — пожал плечами Андрей. — Мы и до этого найденные планы изучали.

— Дайте договорить! — нетерпеливо парировал я. — Этот план не сходится с тем, что сделали в двухтысячных, когда здание переделывали под штаб ГО.

Лёха приподнял бровь:

— Как это не сходится?

— А вот так. На старом плане есть помещение метр на метр под лестницей на второй этаж. На новом — его нет. Как будто его замуровали... или не хотели, чтобы кто-то о нём знал.

Лёха свистнул:

— Интересно...

— Не то слово, — мрачно протянул Андрей.

— Значит, так, — резюмировал я. — Медлить не будем. Завтра в восемь вечера, с инструментами и фонарями, у моего дома. Пока доедем — стемнеет, лишних глаз не будет.

— На моей машине поедем? — уточнил Лёха.

— На твоей, у таксиста могут вопросы возникнуть...

— Ладно, только пиво в ней больше не пить! Запах с прошлого раза до сих пор не выветрился.

Мы расхохотались, потому что это Лёха тогда устроил в своей машине «феерию», а теперь винил во всём нас. Вечер тек размеренно, ничем не отличаясь от предыдущих, если не считать симпатичную блондинку, которая пару раз стрельнула в мою сторону глазками в надежде на халявную выпивку. Не добившись результата, она переключилась на соседний столик.


...


Дома я собрал рюкзак, подготовил «походную» одежду и лёг спать.

Тогда я ещё не знал, что это — последняя спокойная ночь в моей жизни...

## Глава 2

— Сейчас, пёс, потерпи, — говорю я, потрепав его за ухом. Сижу за завтраком, пытаюсь доесть позавчерашний борщ, но Честер не даёт — тычется мокрым носом в руку, всем видом показывая, что хочет на улицу.

Возвращаюсь с прогулки, собираю сумку. Инструменты, запасная одежда, фонарик, батарейки, аптечка... И Библия. Не то чтобы я был верующим, но всегда беру её с собой. Парни смеются, но мне с ней как-то спокойнее.

Заканчиваю сборы, делаю бутерброды с колбасой и сыром, наливаю в термос чай с бергамотом. На часах без десяти восемь, когда я захлопываю дверь и поворачиваю ключ.

Я: Парни, вы всё взяли? Лёха: Да! Ты опять параноика включил?

Я: Ага. Напомни, кто в прошлый раз шёл домой босиком, если бы не мои запасные кроссовки?

С улыбкой смотрю на Андрея. Он ухмыляется в ответ, и мы садимся в машину.

Ехать всего шесть километров, но как только мы выезжаем за черту центра, дорога превращается в адскую трассу из грязи и ухабов. Спустя полчаса мы на месте.

Андрей выдыхает:

— Мда, время его знатно потрепало...

— А ты как хотел? — пожимаю плечами я. — Прошлый век.

Здание — жёлтая двухэтажка с разбитыми окнами, на которых болтаются остатки сигнализации. Башня, которую видел Лёха, возвышается на три этажа с северной стороны и плотно прилегает к постройке.

— Ну что, погнали? — Погодите, я фонарик в машине забыл! — бьёт себя по лбу Андрей. Лёха вздыхает: — Ну ты как всегда! Ладно, мы пока перекурим.

Гляжу на здание и чувствую, как по спине бегут холодные мурашки. Необъяснимый страх проникает в самое нутро, пропитывая ядовитой тревогой. — Лёх, у меня предчувствие...

— Да у тебя всегда предчувствие! Хватит трястись, пошли уже, вон Андрюха возвращается.

Тревога у меня и правда начинается почти перед каждой заброшкой. Причиной такой реакции служит кошмар из детства, который, как вы поняли, до сих пор даёт о себе знать. Нам с братом было по двенадцать, мы обожали гонять на великах по городу и лазать по всяким дебрям, где уже давно не ступала нога человека. Особенно нам нравилось на всей скорости рассекать лужи, за что периодически получали от мамы из-за испачканной одежды. Как-то раз он предложил съездить на промзону, и я согласился.

Среди заводов мы нашли огромное обшарпанное здание — бетонную коробку, как выразился брат, «из эры динозавров». Дверь еле открыли, в нос сразу ударил запах ржавчины и плесени. Пустота и тишина. Лишь капли с дырявой крыши, падающие и разбивающиеся о бетонный пол, нарушали покой.

— Давай в догонялки! — предложил Денис. — Давай! Чур, ты водишь!

Мы бросили велосипеды у входа и помчались по бесконечным залам бывшего цеха. Устав, уже собрались домой, но брат упросил о последнем раунде. На счёт три водящим оказался я.

— Эй, так нечестно! На второй этаж нельзя! — крикнул я, пока Денис забирался по ржавой лестнице. — А в правилах это не...

Дальше — туман. Помню искалеченное тело брата на бетоне, скорую, полицию, рыдающих родителей... Он сорвался с трёх метров, приземлившись головой на пол. Меня потом долго водили к психологу, даже таблетки назначали, но мне это мало помогло… Тревожность осталась со мной навсегда.

Выкидываю бычок и с тяжёлым сердцем двигаюсь к разбитому окну. Фонарики выхватывают из темноты пыльные коридоры...


...


Оказавшись внутри, баррикадируем окно и оставляем вещи в приметном шкафу. Разложив на полу план, намечаем маршрут и движемся вглубь здания.

Первый этаж — огромный ангар со старым «ПАЗиком» без мотора, туалеты, два расходящихся коридора и лестница. Под ней — та самая дверь, которой нет на новом плане. Повсюду валяются куски штукатурки и обломки потолка.

В левом коридоре находим встроенный шкаф с коробками ампул. — «Иприт», — читаю я и аккуратно возвращаю ампулу на место. — Что за хрень? — удивляется Лёха. — Химическое оружие. Кожно-нарывного действия. — Почему оно просто на полке лежит? — не понимает Андрей. — Должно быть в сейфе!

— Не знаю. Но голыми руками это лучше не трогать.

В правом коридоре, на обеих стенах висят огромные плакаты. Лёха вдруг замирает перед одним из них. — О, смотрите, «Родина-мать зовёт!» в идеальном состоянии! — восторженно говорит он. Прежде чем мы успеваем что-то сказать, он хватает плакат за край и с силой дёргает на себя. Раздаётся громкий треск — плакат отрывается вместе с пластом потрескавшейся штукатурки. Облако едкой пыли окутывает его с головы до ног, а с потолка сыплются мелкие осколки. — Ты совсем охренел?! — закашлявшись, взрывается Андрей.

— Хочешь, чтобы всё это дерьмо на нас рухнуло? — Успокойся, просто гипс сыпется, — отмахивается Лёха, но по его запачканной куртке видно, что «просто» вышло не очень.

— Андрей прав, — строго говорю я, отряхивая плечи. — В следующий раз будешь отдирать один, а мы подождём снаружи. И смотри, никаких отпечатков сапог на стенах — тут и так всё держится на честном слове.


В этом же коридоре находим старый противогаз «Слоник» и литературу по ядерной физике. Пару книг я забрал себе. Всегда беру что-нибудь на память.

Возвращаемся на «базу» перекусить.

— Принесите скамейку из кабинета, я разолью чай, — предлагаю я.

— Сначала перекур, — настаивает Лёха.

Сидим, жуём бутерброды. Я листаю книги, Лёха довольный пытается стряхнуть пыль с плаката, Андрей закуривает вторую сигарету за десять минут. — На второй этаж? — спрашиваю я. — А как же твоя волшебная коморка? — усмехается Андрей.

— Оставим на десерт. Уверен, там явно что-то интереснее противогазов.

Лестница, удивительно крепкая, вела наверх широкими бетонными маршами. На втором этаже нас встретил длинный коридор, уходящий в обе стороны. Воздух здесь был неподвижным и спёртым, пахло старой бумагой и пылью, въевшейся в стены за десятилетия.

Справа от лестничной площадки зиял дверной проём без двери, ведущий в просторное помещение, похожее на конференц-зал. Вдоль стены тянулась огромная грифельная доска, испещрённая полустёртыми диаграммами и формулами. Прямо напротив, на осыпающейся штукатурке, висела подробная карта нашего города. На ней были отмечены не только известные бомбоубежища, но и десятки других точек, подписанных странными кодами. Я сразу же начал её фотографировать — о половине этих объектов мы даже не слышали.

Мы с Андреем последовали за ним. Небольшая комната была заставлена стеллажами с картонными коробками, из которых проглядывали стопки пожелтевших бумаг. На одном из подоконников, заваленном осколками стекла, стояли аккуратные ряды пластиковых баночек с киноплёнкой. Андрей поднял одну — на этикетке угадывалось название: «Действия населения при ядерном взрыве».

Лёха, недолго думая, свернул налево. — Глянь-ка, целый архив! — крикнул он из соседнего кабинета. — Неудивительно, — замечаю я, проводя пальцем по пыльной поверхности банки. — Штабы гражданской обороны строили и снабжали как раз в период холодной войны. — Откуда ты столько знаешь? — удивляется Лёха, роясь в другой коробке. — Дед был ликвидатором в Чернобыле. С его рассказов и начался мой интерес ко всей этой теме.


...


Из коридора донёсся голос Андрея: — Парни, тут целая комната с наглядной агитацией!

Мы заглянули в соседний кабинет. На столе аккуратной стопкой лежали брошюры «Способы защиты от отравляющих веществ», а на стенах висели плакаты с изображением средств химзащиты и схемами эвакуации. Казалось, время здесь остановилось лет пятьдесят назад, и сотрудники просто вышли на обед, с которого уже не вернулись.

Спускаемся обратно, в подлестничное пространство, где должна была быть та самая дверь. Вместо неё — глухая стена из красного кирпича, грубо выложенная и явно не старше пары десятков лет. Она кричала своей новизной на фоне осыпавшейся штукатурки и потрескавшихся советских плит.

— Ну что, ломать? — Лёха уже потирал руки, глядя на стену с видом профессионального сокрушителя.

— Без вариантов, — вздыхаю я. — Только аккуратнее, тут и так всё на ладан дышит.

Возвращаемся на «базу» за инструментами. Лёха хватает кувалду и монтировку, я беру сумку поменьше, в которой лежит аптечка — на всякий случай.

И вот мы снова здесь. Я прислоняюсь к косяку напротив и закуриваю, пытаясь заглушить подкатывающую тошноту. Лёха с размаху бьёт кувалдой по центру стены. Глухой удар отдаётся эхом в полупустом помещении, с потолка сыплется песок.

— Серьёзная кладка, — сквозь зубы цедит Лёха, вкладывая в следующий удар всю силу плеч.

Треск, снова удар. Кирпичная пыль вздымается рыжим облаком, застилая свет наших фонарей. Мелкие осколки кирпича и раствора со звоном отскакивают от стен и пола. Лёха, уперев ногу в стену, работает монтировкой, выковыривая уже расшатавшиеся кирпичи. Воздух становится густым и едким, дышать тяжело.

Я стою в стороне, и мой взгляд, блуждающий в клубах пыли, натыкается на угол, где стена встречается с потолком. Там, в глубокой тени, клубится паутина. Но она не серая и не прозрачная, а угольно-чёрная, густая и блестящая, словно сплетённая из жидкой смолы. Она не колышется от сквозняка, будто её вырезали из бархата и приклеили в эту нишу. Она кажется неестественно плотной, живой.

Знакомое чувство, леденящее и липкое, медленно подползает по спине, сжимая горло. Паника, знакомая до тошноты, подступает комком к самому горлу. Хочется крикнуть Лёхе «стоп», развернуться и бежать отсюда прочь.

Но я просто затягиваюсь глубже, пока пепел с сигареты не падает мне на ботинок.

## Глава 3

Лучше бы я не трогал её тогда. Надо было остановить парней, и сейчас всего этого не было бы. Мои друзья были бы живы, а большая часть человечества не превратилась бы... в непонятно что.

...

— Парни, стойте! — резко обрываю я. — Да я уже сам хотел предложить перекур, — Лёха опускает кувалду. — Руки отваливаются. — На кой чёрт они стену в четыре слоя выложили?! — Андрей с раздражением бьёт ногой по кирпичу, валяющемуся на полу. — Наверх посмотрите. Лёха поднимает голову: — Ну и что? Ты паутинки испугался? — А тебя её цвет не смущает? Ты раньше такую видел? Я — нет. Даже на старом нефтяном заводе, где всё было чёрным-чёрно, паутина была серой.

— И то верно... — Лёха нехотя соглашается, всё ещё разглядывая зловещую паутину.

— Ладно, проехали, — отрезаю я, чувствуя, как тревога сжимает горло. — Давайте перекурим и за дело. Только подальше от этой стены.

Мы отошли к выходу, где воздух был чуть свежее. Пламя зажигалки осветило моё напряжённое лицо. Сделал первую затяжку, пытаясь заглушить подступающую тошноту. Сигаретный дым смешался с запахом пыли и чего-то ещё — сладковатого и химического, исходящего от чёрных нитей.

— Всё-таки странная эта паутина, — бросил я, глядя на табачный дым, который завивался рядом с ней. — Как будто живая.

Лёха лишь хмыкнул, но по тому, как он пристально смотрел в темноту, было ясно — он тоже чувствовал неладное.


Пыль и кирпичная крошка вновь заполнили воздух под лестницей. Пробив небольшое отверстие, мы посветили внутрь фонариками и увидели ржавый металлический лист, который можно было проткнуть ударом отвёртки.

Три часа. Целых три часа понадобилось, чтобы проделать проход в четырёхслойной стене.

— Может, расширим? — предлагаю я. — Сюда только ползком пролезть можно.

— Да пошёл ты! — Лёха с ненавистью смотрит на стену. — Я уже рук не чувствую.

— Поддерживаю! — Андрей растирает запястья.

Спустя пятнадцать минут отдыха мы монтировкой оторвали кусок железного листа. За ним оказалась обычная деревянная дверь.

— Твою мать! — гневно кричит Лёха и с размаху бьёт монтировкой по краю лестницы.

Глухой удар отдаётся эхом в тесном пространстве. И вдруг — тревожный скрежет сверху. С потолка сыплется штукатурка, а массивная бетонная лестница с грохотом оседает, откалываясь от стены на несколько сантиметров.

— Ты совсем охренел?! — взвизгивает Андрей, отскакивая подальше. — Хватит ломать всё вокруг! Из-за твоего плаката мы чуть не остались под завалом, а теперь ты и лестницу готов обрушить!

— Да пошёл ты! — огрызается Лёха, но в его глазах мелькает испуг. — При чём тут мой плакат? Эта развалюха и так сыплется на глазах!

— Причём тут твой плакат?! — вступаю я, с опаской глядя на трещину, поползшую по стене. — Ты на втором этаже полстены обрушил, срывая его! Хватит уже, как слон в посудной лавке!

— А ты чего стоишь, как истукан? — переводит гнев на меня. — Помогал бы лучше, а не умничал! Лёха с раздражением бросает монтировку на пол.

— А ты забыл, что у меня плечо убитое? — холодно отвечаю я. — После разрыва связок я и пяти минут правой рукой нормально поработать не смогу. Или ты хочешь, чтобы я его окончательно добил?

Лёха замялся, вспомнив про мою старую травму. Он буркнул что-то невнятное и отступил на шаг.

— Ладно, ладно, заладили: плакат, плакат... — он с таким видом поднимает монтировку, будто это она во всём виновата. — Дай лучше свой топорик, пока я чего-нибудь серьёзного не снёс.

Я левой рукой протягиваю ему инструмент, мысленно благодаря судьбу, что обошлось без серьезных последствий. Воздух наполняется глухими ударами по дереву, но теперь Лёха бьёт уже с осторожностью, украдкой поглядывая на повреждённую лестницу.

Изрубив дверь в щепки, мы осветили фонариками небольшое помещение.

— Ну что, полезли?

— Давай, только чур, я не первый! — сразу отступает Андрей.

— Я полезу! — Лёха протирает потный лоб. — Не просто же так я тут пахал больше всех!

Я отступил на шаг, на глаз прикидывая габариты. Беглый осмотр подтвердил мою догадку — помещение было никак не метр на метр, а все два на полтора. Мозг автоматически начал анализировать нестыковку. В моей голове чётко засела мысль, привитая ещё на занятиях по черчению: в советское время к документации относились с педантичной точностью, и такие грубые погрешности попросту не допускались. Значит, расхождение было намеренным.

Помещение представляло собой кладовку для уборочного инвентаря — вёдра, швабры, веник. Из мебели — старый стол без ящиков, железный стул и массивный шкаф у стены. Но мой взгляд упорно возвращался к потолку — его целиком оплетала та самая чёрная паутина. Она спускалась по стене густыми тяжёлыми нитями, собираясь в плотный рукав, и уходила за шкаф. Именно за шкаф, а не в угол или другую часть комнаты. Слишком уж целеустремлённо выглядело это движение.

Сначала нестыковка в плане, теперь это... — промелькнула тревожная мысль. — Слишком много совпадений для обычной кладовки.

Интересно, почему она только в этой комнате? — не успеваю я подумать, как Лёха прерывает мои размышления.

— И то верно...— Ну и какого хрена мы торчали тут пол-ночи? — злобно ворчит он. — А ты подумай. Зачем простую деревянную дверь обшивать металлом, да ещё и кирпич укладывать в четыре слоя?

— Ты лучше сюда посмотри, — говорю я и провожу лучом фонаря по чёрному полотну, заставляя его неестественно поблёскивать. — Видишь, как она собралась?

— Слушай, может, шкаф подвинем? — Лёха делает шаг вперёд, прищурившись. — Почему эта дрянь уходит именно за него, а не, скажем, в угол? Слишком уж удобно получилось.

— Давай. Андрюх, — поворачиваюсь к дверному проёму, — ползи сюда, помощь нужна. Этот монстр наверняка прикипел к полу.

Кое-как, с глухим скрежетом волоча по полу, мы сдвинули массивный шкаф. Под ним зиял наглухо заваренный металлический люк — тупая, безразличная плита, похоронившая под собой все наши ожидания. И словно живая, паутина прорастала прямо через тонкую трещину в бетонном полу, уходя под него, в темноту, до которой нам не было дела.

— Так, парни, сейчас главное — без паники, — говорю я, чувствуя, как скучная усталость накатывает вместо адреналина. Всё это было уже не страшно, а безнадёжно. — Предлагаю вернуться завтра с болгаркой. Сегодня мы здесь ничего не решим.

— Ага, поехали, — Лёха безразлично швыряет на пол перчатку. В его голосе — та же пустота. — Я выжат как лимон. И всё зря.

— Точно, — я с тоской смотрю на эту дурацкую железную заглушку. — Я совсем забыл, что мне ещё с Честером гулять. Хоть кто-то сегодня получит от вечера радость.


...


Горячий кофе, дождь за окном и тлеющая сигарета в руках — ритуал, без которого утро теряло свой смысл. Я прислушался к мерному стуку капель по стеклу и подоконнику. Этот звук действовал лучше любой медитации — ритмичный, успокаивающий, смывающий всю городскую грязь и суету.

Потягивая горьковатый кофе, я наблюдал, как потоки воды рисуют на стекле причудливые узоры, как растекаются по асфальту, превращая серый двор в блестящее зеркало. В такую погоду мир становился проще и честнее. Никаких ярких красок, обманывающих глаз, только чистая графика дождя. Воздух наполнялся свежестью и той особой сыростью, от которой по-особенному глухо доносится гудок автомобиля и слышен каждый шорох за окном.

Мне нравилось, как дождь стирал границы между небом и землей, окутывая всё в мягкую, свинцовую дымку. В эти моменты я чувствовал себя укрытым от всего мира, запертым в своём коконе из тишины и покоя. Возможно, это было бегство, но какое же оно было блаженное.

Сняв с зарядки аккумуляторы для болгарки и шуруповерта, я с привычной аккуратностью положил их в сумку. К инструментам у меня всегда был особый подход — каждый предмет на своём месте, всё продумано и проверено. Ещё с детства любил разбираться, как что устроено, а со временем это переросло в страсть к созданию вещей своими руками. Начинал с дерева — вырезал фигурки зверей, потом собрал сложные часы с кукушкой, которые подарил родителям. Мама была рада, а вот папа каждый раз подпрыгивал, когда вырезанная из липы птичка выскакивала из домика. Потом перешёл на металл: пробовал силы в ковке топоров, оттачивал навыки на охотничьих ножах, даже пепельницу себе интересную сварил в виде головы лабрадора — Честер, увидев её, долго обнюхивал и не понимал, почему новая игрушка пахнет металлом, а не собакой. Недавно вот в гараже закончил ковку катаны — долгие вечера уходили на подгонку клинка и оплётки рукояти. Теперь она висит на стене в гостиной, и каждый раз, проходя мимо, я ловлю себя на мысли, что это не просто украшение, а частичка души, вложенная в сталь.


...


Созвонившись с парнями, я накинул куртку и вышел во двор. Моросящий дождь, который я так любил, сегодня казался другим — не уютным, а тоскливым и бесконечным. Капли стекали по ржавым водостокам, отбивая монотонный ритм по крышам гаражей. И в этом сером, промокшем мире терпеливо ждала тёмно-синяя «восьмёрка» Лёхи — такая же неотъемлемая часть наших вылазок, как и мы сами.

Машина была вся в мелких царапинах и с одним помятым крылом — свидетельствами прошлых приключений. Стёкла запотели изнутри, но сквозь плёнку воды угадывался знакомый силуэт за рулём. Из приоткрытого окна тонкой струйкой поднимался сигаретный дым, тут же растворяясь в сыром воздухе. «Восьмёрка» стояла во дворе, как припаркованный корабль-призрак — неброский, видавший виды, но неизменно готовый к новым странствиям.

— Добрейшего вечерочка, инструментальщик ты наш! — Лёха высунулся из окна. В его ухмылке сквозило знакомое напряжение.

— И тебе не хворать. А где Андрей?

— Говорит, соседей затопил, разбирается с потопом. Будет через час, не раньше.

— Может, перенесём? — снова, уже по привычке, предложил я.

— Да пошёл ты! Я что, просто так вчера спину рвал?

На этот раз добрались быстрее — нашли другой путь, через старую грунтовку, минуя самые убитые участки дороги. На месте всё было как прежде, если не считать паутины — теперь она сплошным ковром покрывала не только потолок, но и стены, словно чёрная плесень, медленно поглощающая пространство. Воздух стал гуще, и в нём витал сладковатый, химический запах.

— Наконец-то, чёрт возьми! Думал, что это никогда не кончится! Лёха достал болгарку. Пронзительный визг инструмента и запах горелого металла ударили по ушам и носу. Когда последний металлический зубец с треском отлетел, и крышка люка наконец поддалась, Лёха не сдержал счастливого возгласа:

— Ну что, полезли? — его голос прозвучал неестественно громко в наступившей тишине.

— Да, только Андрея предупреди — тут связи нет, — сказал я, с тоской глядя в чёрный провал.

— Я позвоню, а ты спускайся — сказал Лёха с сигаретой в зубах, протискиваясь через раскуроченную дверь и остатки кирпичной кладки. Ржавая лестница скрипела под ногами, и с каждой ступенькой я всё глубже погружался в воспоминания. Холодный металл перил будто прожигал ладонь, возвращая к тому самому дню. Внизу, в кромешной тьме, на бетонном полу, на мгновение чётко проступили очертания изувеченного тела моего брата. Сердце ёкнуло, остановившись. Я зажмурился, судорожно глотнув спёртый воздух. «Не сейчас, держись...» — прошептал я себе, чувствуя, как подкашиваются ноги. Открыв глаза, я увидел лишь пустой бетонный пол. Призрак растаял. Сделав глубокий вдох, я крикнул, стараясь, чтобы голос не дрожал:

— Лёха, спускайся, я внизу!

Мы оказались в длинном коридоре, упирающемся в огромную металлическую дверь, покрытую толстым слоем ржавчины. Но это было не главное. Всё вокруг — стены, потолок, даже пол — было плотно затянуто чёрной паутиной. Она не просто висела — она пульсировала, словно дышала. Тяжёлые, блестящие нити переплетались в причудливые узоры, напоминающие вены или корни какого-то чудовищного растения. Казалось, сама тьма вокруг обрела плоть и медленно, но верно поглощала остатки реальности.

— Что там Андрей?

— Подъедет через час, как и говорил.

— Отлично. Давай дверь открывать.

Дверь поддалась с трудом, со скрипом ржавых петелью. За ней тянулся длинный коридор, весь в чёрных нитях, которые колыхались от сквозняка, словно дыхание невидимого существа.

В конце мы вышли в просторное помещение, напоминающее лабораторию. Воздух здесь был спёртым и холодным, пахло озоном, формалином и старой бумагой.

Вдоль восточной стены стояли массивные металлические клетки с нависными замками. Прутья были покрыты толстым слоем ржавчины, а на полу одной из клеток лежала сложенная пополам кожаная смирительная рубашка.

Справа располагалась комната с операционным столом из нержавеющей стали. Стол был оборудован ремнями с железными пряжками, а над ним висели три хирургические лампы, их отражатели почернели от времени. На металлическом инструментальном столике рядом ржавели хлёсткие щипцы, скальпели причудливой формы и ранорасширители.

По левую сторону стояли ряды столов с компьютерами 80-х — «Электроника» с тёмными, пыльными экранами, между ними громоздились стопки бумаг. Моё внимание сразу привлекли отчётные бланки с грифом «Совершенно секретно». Это показалось мне крайне странным — такие документы подлежали немедленному уничтожению при любом форс-мажоре, их даже при пожарах выносили в первую очередь.

На учебной доске в углу висели графики со странными пиками и спадами, испещрённые пометками на полях. Кривые напоминали то ли кардиограмму, то ли сейсмограмму, а в одном углу чьей-то нервной рукой было выведено: «Образец 7-Г нестабилен».

Складывалось стойкое впечатление, что люди сбежали отсюда в панике, бросив всё — даже секретные документы. Они просто наскоро заварили люк и бежали, словно пытались запереть что-то внутри. Или кого-то.

— Как думаешь, что там? — спросил я, чувствуя, как по спине снова бегут мурашки.

— А то есть клетки и операционная тебя не смущают? — хмурится Лёха, нервно проводя рукой по краю операционного стола.

Мы начали рыться в бумагах, перешёптываясь и стараясь не поднимать пыль, как вдруг из тёмного проёма коридора донёсся отчётливый, сухой шорох — словно кто-то проводил рукой по каменной стене. Мы застыли на месте, сердце замерло. Тишина стала абсолютной, давящей.

И тогда до нас донеслись шаги — тяжёлые, размеренные, с чётким, металлическим призвуком, будто к подошвам были прикручены стальные накладки. Они приближались с пугающей неспешностью, и с каждым ударом по бетону по моей спине пробегали новые и новые мурашки. Воздух стал густым, как сироп, и каждый вдох давался с трудом.

Лёха инстинктивно нагнулся и подобрал тяжёлую доску, сжимая её так, что костяшки его пальцев побелели. Его лицо исказила смесь страха и тревоги.

«По стенам!» — просипел я, и мы молниеносно рванули в стороны от дверного проёма. Лёха прижался к стене справа, замахиваясь доской. Я — слева, сжимая в потной ладони фонарь и нащупывая другой рукой тяжёлый монтировочный лом на ближайшем столе. Я резко щёлкнул выключателем, погрузив комнату в почти полную тьму. Лишь тусклый отсвет чужого фонаря из коридора рисовал на стенах дрожащие блики.

Я сжимал фонарь так крепко, что металлический корпус начал больно впиваться в ладонь. Сердце колотилось так бешено, что, казалось, его глухие удары разносятся по всему помещению, выдавая наше присутствие.

И тогда в проёме двери, как приговор, возник узкий луч чужого фонаря. Он медленно, почти насмешливо скользнул по стене, на мгновение осветил ржавые клетки, задержался на хирургических инструментах на операционном столе, выхватывая из тьмы их острые, угрожающие формы, и наконец, неумолимо, упёрся прямо в пустоту, где мы стояли секунду назад. Свет замер, дрогнул, словно в нерешительности. Время остановилось.

## Глава 4

Нас выдавало только тяжёлое, сдавленное дыхание и гулкий стук сердца, готового вырваться из груди. Мы замерли у прохода, нервно переглядываясь через темноту, ожидая неизбежного. Жёлтый луч фонаря полз по стенам, слепя глаза и выхватывая из мрака очертания клеток и хирургических инструментов. Он приближался неумолимо, как приговор, и вдруг застыл в двух шагах от нас.

В тишине, разорванной лишь нашим дыханием, прозвучало: — Выходите. Хриплый, пропитанный дымом и угрозой голос прозвучал так близко, что по спине пробежали ледяные мурашки.

Мы с Лёхой застыли, вжавшись в шершавые бетонные стены. Казалось, сама тьма вокруг сгустилась, удерживая нас на месте. Я медленно, почти незаметно покачал головой и, не издавая ни звука, одними лишь губами прошептал: «Ждём». Лёха чуть кивнул — он понял. Мы оба знали: выходить сейчас — значит подставить себя под удар.

Плевать, будь что будет, но к этому незнакомцу я не выйду, — пронеслось у меня в голове.

Сухой, металлический щелчок затвора автомата разрезал тишину. — Считаю до трёх. Либо выходите, либо останетесь здесь навсегда.

Раз...

Два...

Тр...

Глухой, металлический лязг, и бесформенная масса осела на бетон. Автомат, звякнув, откатился в сторону.

— Вот оставил вас одних всего на час... — из тьмы шагнул Андрей, переступая через распластанное тело. — И вы уже успели натворить дел.

— Андрюха! Слава богу! — я смахнул со лба липкую влагу, сердце всё ещё колотилось. — Ты очень вовремя.

— Что тут, происходит? — Андрей, бледный, водил взглядом по операционному столу и грудам бумаг. — Что это за место? И кто этот мужик? С калашом, парни! У него настоящий АК-47!

— Мы и сами не поняли, — Лёха, наконец, опустил занесённую доску. — Спустились, нашли эту... лабораторию. А тут он.

— Лёх, брось, — я тронул его за локоть. — Помоги лучше скрутить его и запихнуть в клетку. Неизвестно, сколько он пролежит без сознания.

— В какую ещё клетку? — Андрей смотрел на нас, будто мы свихнулись.

— А ты оглянись! — Лёха мотнул головой, указывая на ряды железных решёток. — Добро пожаловать в адский зоопарк.

Мужик был тяжёлый, под сотку — не меньше. Пока мы волокли его к клетке, его кожаная куртка, накинутая на простую майку, задиралась, открывая узоры татуировок на мощных руках. Потрёпанные джинсы и грубые берцы довершали образ, но не это привлекло моё внимание.

Перематывая его руки за спиной найденной в столе изолентой, я заметил чёткую татуировку на запястье — аккуратную пентаграмму, выполненную словно профессиональным художником. Не крик души неуравновешенного подростка, а осознанный, почти ритуальный символ.

Забросив его в клетку и щёлкнув замком, мы отступили на шаг. — Так, — я вытер лоб. — Давайте перекурим. Надо обсудить, что делать дальше.

Мы молча, на автомате, достали сигареты, и через секунду едкий дым уже вытеснял запах плесени и пыли. Странно, но здесь, в этой лаборатории, не было и следа той чёрной паутины, что опутала все остальные помещения. С сигаретой в зубах я подошёл к операционной. Рука сама потянулась к старому выключателю на стене. Раздался щелчок, и с тихим гудением зажглись несколько ламп, выхватывая из мрака стальной стол и блестящие инструменты.

— Хрена ты кудесник, — фраза Андрея прозвучала с попыткой усмешки, но сквозь неё явно проступало напряжение.

Резкий, металлический лязг — затвор, прошедший по пазу, — и звон упавшей на бетон гильзы заставили нас с Андреем вздрогнуть и резко обернуться.

— Лёха, ты совсем охренел? — бросил я, чувствуя, как по спине пробежал холодок. — Брось это немедленно!

— Да погоди ты, щас... — Лёха не сводил глаз с автомата, медленно наклоняясь и поднимая с пола маленький, блестящий цилиндр. Он закатал его в ладони, и его лицо вытянулось. — Ребят... а патроны-то... Судя по всему, самые что ни на есть боевые.

— Твою мать... — прошептал Андрей, и в его голосе впервые за вечер прозвучал чистый, не прикрытый бравадой страх.

— Круто... — Лёха медленно провёл рукой по волосам. — И что мы сейчас делать будем? Ментов вызывать?

— Нет, ты совсем с дуба рухнул? — Андрей нервно засмеялся. — И что ты им скажешь? «Здравствуйте, мы в заброшенном штабе нашли подпольную лабораторию с клетками, мужика с автоматом, которому я голову пробил и тут ещё какая-то чёрная хрень по стенам ползает»? Нас самих же в дурку упекут!

— Андрюх, — я направил луч фонаря вглубь помещения, выхватывая из мрака массивную дверь с ржавым амбарным замком. — Глянь туда.

— А там что? — Андрей всмотрелся в темноту.

— Хрен его знает, — я почувствовал, как по спине пробежали мурашки. — Но учитывая, что нас здесь окружает... Я даже боюсь представлять.

— Так, ребят, — я провёл рукой по стопкам бумаг. — Давайте сначала разберёмся с этим, а потом уже будем лезть к той двери.

Мы собрали все документы в одну груду на операционном столе и принялись читать. Полчаса ушло на то, чтобы перебрать отчёты, графики и шифрованные записи.

— Идиоты, — раздался из клетки хриплый голос. — Вы хоть понимаете, что натворили?

Я подошёл к решётке:— Кто ты вообще? Что здесь происходит?

— Снимите флаг СССР со стены, — прохрипел пленный. — Тогда всё поймёте.

— Какой ещё флаг? — я с искренним изумлением оглядел помещение.

Мы с Лёхой переглянулись. За полчаса в этой комнате мы не видели ни одного флага — красную материю невозможно было не заметить. Стены были голыми, если не считать следов от гвоздей и потёков на штукатурке.

— Вон тот шкаф... отодвиньте... — незнакомец едва пошевелил губами, лишь глаза его коротко метнулись в сторону массивного шкафа в углу. По его затылку, запёкшемуся и липкому, медленно ползла новая струйка крови.

Мы переглянулись. Шкаф казался таким же старым и пыльным, как и всё здесь. Но раз уж этот тип на что-то намекает...

— Давай попробуем, — кивнул я Лёхе.

Мы ухватились за боковины шкафа. Дерево скрипело, ножки с трудом отрывались от пола. Когда мы сдвинули его на полметра, за ним открылся потертый, выцветший от времени флаг СССР, аккуратно прикрепленный к стене.

— Ну и что? Флаг как флаг, — пожал плечами Лёха, пока я рассматривал потрёпанное полотнище с поблёкшими золотыми буквами.

— Дак снимите его, придурки! — выпалил пленник, и в его голосе сквозь хрипоту прорвалось отчаяние.

В тот же миг Лёха резко развернулся и направил на него ствол автомата. Глаза Лёхи блестели лихорадочным блеском.

— Ты так с кем угодно может базарить, но не с нами, понял меня!? — его голос сорвался на визгливый крик. Для пущей убедительности он с громким лязгом передёрнул затвор, хотя патрон уже был в патроннике.

«Нашёл себе игрушку», — с горькой усмешкой промелькнуло у меня в голове. Эта внезапная власть явно ударила ему в голову.

— Остынь, Лёх, — строго сказал я, продолжая аккуратно отстёгивать флаг со стены. — Нам сейчас стволом махать — последнее дело.

Аккуратно сняв поблёкший символ ушедшей эпохи со стены, я застыл в оцепенении. Дыхание перехватило.

Прямо перед нами, на той же бетонной поверхности, чётко проступала тёмная, отчётливая эмблема: орёл с распростёртыми крыльями, сжимающий в когтях ту самую, безошибочно узнаваемую свастику. Знак Третьего рейха.

— Твою мать... — это выдохнул не я, а Лёха. Его автомат опустился, ствол смотрел в пол. Вся его поза выражала шок.

Из клетки донёсся тихий, горький хриплый смешок.— Ну что, проняло, орлы? Добро пожаловать в самое сердце «операции "Тьма"».

...

— Чёрт, — тихо выругался я, глядя на кончившуюся пасту. Ручка с сухим стуком отскочила от голого деревянного пола моего временного укрытия. — Хрен с ним, буду писать карандашом...

Я сидел на скрипучей табуретке в полумраке заброшенной дачи на окраине города — одном из немногих мест, где, как я надеялся, эта дрянь до меня не доберётся. Провёл пальцем по истончившейся зелёной тетради, в которой оставалось всего две пустые страницы. Школьная тетрадь на двенадцать листов — большего я и не ждал.

— Напишу, сколько влезет, — пробормотал я, доставая последний запасной карандаш. За окном ветер раскачивал верхушки сосен, и этот привычный успокаивающий звук теперь казался зловещим. — А там... что-нибудь придумаем.

...

Кладбищенская тишина повисла в подземелье, пока связанный бугай снова не заговорил.

— Узнаёте? Да, это то, о чём вы подумали.

— Это знамя Третьего рейха... — прошептал я. — Но что оно делает здесь? В нашем городе даже во время войны не было фашистов!

— Слышь, мужик, рассказывай давай! — Лёха сжал кулаки. Автомат висел на плече.

— Меня зовут Максим, и это первое, что вы должны уяснить. Ты прав, мальчишка, оккупантов здесь не было. Но подпольные диверсанты среди военных и учёных — другое дело...

Он сделал болезненный вдох, прежде чем продолжить:

— В 1944-м, когда Третий рейх трещал по швам, была запущена операция «Тьма». Диверсанты должны были заразить население и армию... особой плесенью. Учёные вывели штамм, который проникал в организм через воздух, пищу, воду, даже через прикосновение.

Максим замолчал, глотнув воздуха.

— Эта дрянь превращала людей в чудовищ. Без разума, только инстинкты... Инстинкты охотников. Эксперимент вышел из-под контроля. Лабораторию пришлось экстренно ликвидировать — всех учёных, образцы... Всё замуровали. — Он кивнул в сторону массивной двери. — За той дверью — эпицентр. Где это порождение ада и создали.

— Это что же получается... мы все заражены? — голос Андрея дрожал.

— Нет, пока нет... Не знаю! — Максим нервно провёл рукой по лицу. — Плесень мутировала. Теперь она в виде этих чёрных нитей. Судя по тому, что в воздухе нет спор, воздушно-капельным путём не передаётся.

— Ты же сказал — её уничтожили! — не унимался я.

— Значит, не всю! — резко парировал он. — Остались споры... или что-то хуже.

— Откуда ты всё это знаешь? — вклинился Лёха.

— Мой дед... — Максим сгорбился, его голос стал глухим, будто доносился из-под земли. — Он был одним из создателей этого адского порождения. Оставил после себя дневник. В последней записи было: «Максим, теперь ты знаешь. Никогда не пускай туда людей. Это твоя миссия, твоё проклятие. Передашь своим детям, как я передал тебе. Прости...»

— Хорошо, — я почувствовал, как нарастает раздражение. — А мы-то что такого сделали? Ну лазили где не надо, ну паутина есть. Закроем всё обратно, и дело с концом! Пять минут работы!

Максим резко вскинул голову. Его глаза горели лихорадочным огнём.

— Вы совсем идиоты? — прошипел он. — Сколько вы тут уже торчите? Час? Два? Вы думаете, эта дрянь просто так висит на стенах? Она УЖЕ снаружи! Она уже в земле, в воздухе, она уже в вас, чёрт возьми!

— А где же государство? — внезапно спросил Лёха. — Почему они не обезвредили это всё как следует?

Максим горько усмехнулся.

— Государство? — его голос прозвучал ядовито. — Оно и обезвредило. Самый надёжный способ — пустить пулю в затылок всем причастным. Лаборатория никогда официально не существовала. Из всего состава оставили в живых только моего деда — слишком ценный специалист. И то, думаю, лишь потому, что он сумел спрятаться и добиться неприкосновенности. Остальных... ликвидировали. Вместе с документами. Так что теперь об этом знаю только я. И, — он мрачно оглядел нас, — вы.

— А как ты вообще узнал, что мы здесь? — не удержался я.

Максим усмехнулся:— Я давно расставил датчики движения. Вы их, видимо, не заметили, когда в первый раз сюда пришли. Отец служил в КГБ, так что достать такое оборудование для меня не проблема.

— Теперь ясно, откуда у тебя ствол, — кивнул Лёха. — И что делать-то теперь?

— Нужно замуровать вход. В идеале — обрушить всё здание, но это будет слишком шумно.

Я медленно подошёл к клетке, глядя Максу прямо в глаза.— И последний вопрос... Можем ли мы тебе доверять?

Он тяжело вздохнул, и его взгляд внезапно стал усталым и пустым.— Слушайте, после всего, что вы здесь увидели... Мы все теперь в одной лодке. Эта дрянь не будет разбирать, кто прав, кто виноват. Решать, что делать дальше, придётся вместе. Или умрём по отдельности.

Я несколько секунд молча смотрел в глаза Максу, а затем обернулся к Лёхе.

— Выпускай его.

— Ты серьёзно? — Лёха недоверчиво покачал головой. — Он только что с автоматом на нас бросался!

— Он был прав, — твёрдо сказал я. — Мы вскрыли то, что не следовало. И сейчас решаем, выживем ли мы вообще. Выпускай.

Лёха с глухим проклятием повернул ключ в замке. Дверь клетки со скрипом открылась.

Макс, потирая запястья, вышел на свободу. Он выпрямился и кивнул мне.

— Правильное решение. Теперь слушайте меня, если хотите жить.

...

Последние два часа промелькнули как один сплошной, смазанный кошмар. Полупьяные сборы, торопливое бегство из штаба, дорога домой под затяжным дождём — всё это слилось в одно тревожное пятно.

Очнулся я уже в своей квартире, с трудом отрывая голову от подушки. Тело ныло от усталости и перенапряжения. Сквозь сон я почувствовал тёплое дыхание и влажный нос, тыкающийся в ладонь. Честер, свернувшись калачиком рядом, мирно посапывал, виляя во сне хвостом. Его обыденное, довольное существование казалось сейчас самым невероятным чудом и одновременно горьким упрёком. Я потянулся, чтобы погладить его, и снова провалился в беспокойный сон, где чёрные нити паутины сползали со стен и потолка моей же квартиры.

Ничто так не вырывает из объятий сна в выходной день, как настойчивый, дребезжащий звонок телефона. Я с трудом открыл глаза, в полумраке комнаты нащупал на тумбочке своё старенькое «яблочко» и поднёс к лицу. По экрану ползла заветная надпись: «Лёха».

— Лёха, ты сдурел? — прохрипел я, протирая ещё спящие глаза. — Время…

Отодвинул аппарат от уха, на мгновение ослеп от яркости экрана, выкрученной на максимум. В правом верхнем углу чётко горели цифры: 7:03.

— Семь утра! — уже злее выдавил я в трубку. — Что такого случилось, что ты вскочил с первыми петухами? Или опять не ложился?

— Герман… — голос Лёхи на другом конце прозвучал тихо и неестественно, с дрожью, которую я раньше слышал лишь в крайних случаях. — Андрей пропал.

Холодок, который ещё секунду назад клонил в сон, мгновенно отступил, сменившись ледяной тяжестью на душе.

— В каком смысле «пропал»? — я сел на кровати, проводя рукой по лицу. — Мы же вчера разъехались, договорились сегодня встретиться. Макс тоже должен подъехать.

— Вчера... — Лёха сделал паузу, слышно было, как он затягивается сигаретой. — После того как мы тебя отвезли, Андрей поехал со мной в гараж, чтобы аппарат сварочный убрать. Всё сложили, поехали обратно, но по пути заскочили в бар... Ну, ты ж знаешь нас. Короче, посидели, вроде всё нормально было. Вышли только к шести утра и пошли пешком.

— Ну и? — я почувствовал раздражение. — Напился и спит где-то. Ты чего паникуешь?

— Да выслушай ты до конца! — Лёха сорвался на крик. — Пошли через парк, чтобы короче было. Тот, где сосны густые, Комсомольский. Еле ноги волочили. Андрей отошёл в кусты по нужде...

— И что? В лесу заблудился? — усмехнулся я.

— В том-то и дело, что да! — в голосе Лёхи слышалась настоящая паника. — Я ждал его пять минут, десять... Его нет! Пошёл проверить — а его и след простыл!

— То есть ты последний раз видел его в шесть утра в Комсомольском парке? — у меня в груди похолодело.

— Да! — выдохнул Лёха.

— И чего ты нервничаешь? Может, он решил прогуляться? Один побыть?

— Он стал какой-то... другой после вчерашнего, — голос Лёхи дрогнул. — Не такой, как обычно. Странный.

— В каком смысле «странный»? — я уже сам начал волноваться.

— Не знаю! Просто... не наш Андрей. — Лёха замолчал на мгновение. — Давай встретимся, поищем его.

— Ох, чёрт... Ладно, — сдался я. — Дай мне хотя бы кофе выпить и с собакой прогуляться.

— Договорились. Через час у северного входа в парк.

Закончив разговор, я с трудом оторвался от кровати. На кухне автоматически поставил чайник, руки сами тянулись к пачке сигарет на столе. Пока делал первую затяжку, мысли вертелись вокруг Андрея. Да, он мог исчезнуть на пару дней после серьёзной пьянки — уходил в запой, когда на работе или в личной жизни накапливались проблемы. Но сейчас... сейчас было что-то не то. В голосе Лёхи сквозила не просто тревога, а настоящий животный страх, который передался и мне.

Влажное прикосновение языка к руке вернуло меня в реальность. Честер смотрел на меня преданными глазами, его хвост выбивал дробь по полу.

— Ладно, ладно, идём гулять, — проворчал я, потрепав Честера за ухом. — Только давай без приключений сегодня.

Под «приключениями» я имел в виду его фирменные трюки. Например, когда он срывался с места и полчаса лаял на неподвижного ежа, свернувшегося у корней дерева, словно это инопланетный десантник. Или его страсть к катанию в самой вонючей луже, после чего он с видом победителя пытался запрыгнуть ко мне на колени, щедро делясь ароматами разложившейся органики.

Бывало, он притаскивал мне «подарки» — полуразложившуюся ворону или дохлую крысу, гордо бросая их к моим ногам и смотря преданными глазами, ожидая похвалы за свою добычливость. А в прошлый раз он умудрился так запутаться в поводке, что я десять минут распутывал этот узел, пока Честер радостно вилял хвостом, принимая всё за новую увлекательную игру.

Сегодня мне было не до его шалостей. В голове звучал испуганный голос Лёхи, а в ноздрях стоял тот сладковато-гнилостный запах из бункера, который, казалось, въелся в меня навсегда.

...

— Вот у этого дерева он нужду справлял! — Лёха тыкал пальцем в ничем не примечательный ствол. — Самое интересное, что вокруг куча сухих веток, я бы...

— Да, я понял! — резко перебил я. — Ты бы его услышал. Я не идиот. Значит, ты отвернулся, и он просто испарился? Ты же сам сказал, что он куда-то отошёл.

— Да я... я подумал, что он просто отошёл! — Лёха нервно затянулся, его руки дрожали.

— Я был пьяный в стельку, смутно всё помню, хватит допрашивать!

— А домой к нему ходил? — не унимался я.

— Конечно ходил! — он развёл руками. — Его там нет! Дверь заперта, не открывает.

Я тяжко вздохнул, сжимая переносицу. Голова раскалывалась.

— Слушай, я понимаю, что это звучит как бред... Но может, он по пьяни обратно в тот штаб подался?

Лёха с надеждой посмотрел на меня, словно я предложил спасительный вариант.

— Не знаю... — он сгрёб окурок в кулак. — Пошли. Что ещё остаётся? Попытка — не пытка.

Мы приближались к штабу, как вдруг Лёха схватил меня за руку.

— Смотри... — прошептал он.

В двадцати метрах от нас, в сером свете утра, застыла сюрреалистическая картина. Андрей стоял на коленях, его тело изогнуто в неестественной, почти молитвенной позе. Но в этой позе не было ни смирения, ни жизни — только мертвенная статичность. Голова безвольно свесилась на грудь, подбородок почти касался ключицы. Руки болтались вдоль туловища с пугающей расслабленностью, пальцы были неестественно вывернуты, словно у тряпичной куклы.

От его силуэта веяло такой леденящей странностью, что воздух вокруг казался более густым и тяжёлым. Каждая складка на его одежде застыла в неподвижности, которую не мог объяснить простой сон или опьянение. Создавалось впечатление, что время вокруг Андрея остановилось, оставив его в этом жутком, застывшем поклоне перед чем-то невидимым.

— Андрей! — крикнул Лёха.

— Андрюха! — присоединился я.

Лёха нервно усмехнулся:— Допился до чёртиков, что ли...

Но с каждым нашим шагом его улыбка таяла. Мы ближе разглядели Андрея, и нас охватил ужас.

— Какого хрена? — вырвалось у меня.

Вся земля вокруг него была покрыта чёрной пульсирующей массой. Тонкие нити опутывали его тело, сплетаясь в сложные узоры и уходя в землю. Его кожа была мертвенно-бледной, а когда он медленно поднял голову, мы увидели, что его глаза... исчезли. На их месте были две абсолютно чёрные бездны, в которых отражалось наше бледные, искажённые страхом лица.

— Лёха, это что такое? — сорвалось у меня, голос предательски дрогнул.

— Да, ты всё правильно понял, — позади раздался до боли знакомый голос Макса. Он стоял в паре метров, его лицо было бледным и напряжённым.

— Ты как здесь... — я на мгновение запнулся, но тут же махнул рукой. — А впрочем, неважно сейчас.

Макс появился словно из ниоткуда, его появление в этот момент было одновременно и пугающим, и странным образом обнадеживающим. Но вопросы могли подождать. Сейчас важнее было то, что происходило с Андреем, и то, как черное пятно на земле начинало пульсировать и медленно расползаться, поглощая все живое вокруг.

Лёха сделал порывистое движение в сторону Андрея, его рука непроизвольно потянулась вперёд — знакомый жест, когда хочешь встряхнуть за плечо товарища, вернуть его к реальности. Но пальцы не успели даже приблизиться.

Он резко отпрянул, будто коснулся раскалённого металла. Его взгляд прилип к чёрным нитям, оплетавшим тело Андрея. Эти странные образования, местами почти столь же толстые, как человеческий палец, пульсировали с едва заметным, но зловещим ритмом. Они не просто обвивали друга — они словно врастали в кожу, образуя мерзкий симбиоз плоти и чего-то чужеродного, неживого и в то же время ужасающе живого.

— Макс, что с ним делать? — в моём голосе слышалась паника. — Может, скорую вызвать?

— Какая скорая? — Макс криво усмехнулся, и в его усмешке не было ни капли веселья. — Что они тебе сделают? Волшебный укольчик поставят? Прочитают молитву?

— Да не знаю я, не знаю! — уже почти кричал я, чувствуя, как трещит по швам самоконтроль.

И в этот момент Андрей... издал звук, от которого кровь застыла в жилах. Это был нечеловеческий, гортанный рёв, в котором смешались невыносимая боль и первобытная ярость. Его тело дёрнулось в судорожном спазме, выгнувшись так неестественно, что на мгновение показалось — позвоночник не выдержит.

Он рванул с места с пугающей, неестественной скоростью. Не бежал — ноги почти не касались земли, словно его тянула за собой невидимая сила. Через секунду он уже исчез в чёрном провале дверного проёма штаба, как призрак, поглощённый тьмой.

Словно пелена спала с глаз. «Конец. Надо бежать». Мысль была настолько чёткой и ясной, что, казалось, прозвучала вслух. Лёха и Макс, словно прочитав её, уже разворачивались, чтобы бежать. Я бросился за ними, не оглядываясь, под аккомпанемент диких воплей и грохота, доносящихся из-за спины. Убегая, я не видел, как чёрное пятно, оставшееся на земле, начало пульсировать и медленно, неумолимо расползаться, обволакивая и черня траву, кусты, мелких насекомых — всё живое на своём пути.

## Глава 5

Горячий кофе медленно остывал в моей кружке, покрываясь тонкой плёнкой. Мы втроём молча сидели за столом, никто не притронулся к своим напиткам. В воздухе висела тяжёлая, гнетущая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием сигареты Лёхи.

— Надо собирать вещи и уезжать отсюда. Подальше, — голос Лёхи прозвучал глухо, вырывая меня из тягостных раздумий.

— Думаешь, оно пойдёт дальше? — я сделал затяжку, чувствуя, как дым щиплет лёгкие.

— Да! — он с силой раздавил окурок в пепельнице. — Эта дрянь за ночь выбралась из бункера и прорвалась на поверхность. Что мешает ей двигаться дальше?

— Но с этим же нужно что-то делать! — в моём голосе прозвучало отчаяние. — Сообщить кому-то...

— Кому? — Лёха горько усмехнулся. — Мне кажется, все уже в курсе.

В этот момент Макс молча поднялся, залпом допил свой чёрный кофе, натянул куртку и, кивнув на прощание, вышел за дверь.

— Куда он? — удивлённо спросил Лёха.

— Кто его знает, — я пожал плечами. — Он всегда на своей волне. И, честно говоря, мне кажется, он что-то от нас скрывает.

Лёха тяжело вздохнул и посмотрел на меня.— Кстати, Герман, можно я у тебя сегодня останусь? Родители опять... ну, ты понимаешь. Не хочу домой идти.

— Конечно, — я кивнул. — Какие могут быть вопросы.

...

Честер носился по заднему двору, описывая безумные виражи, его хвост работал как пропеллер, поднимая в воздух опавшие листья.

— Ну и грязнуля же ты, — с улыбкой покачал головой я, открывая дверь через домофон. — Сегодня вечером точно будем мыться.

Спустя час, после бурных водных процедур, завершившихся всеобщим мокрым хаосом в ванной, и своего вечернего ритуала — чашка кофе и сигарета на кухне, — я наконец лёг в кровать. Из соседней комнаты доносился ровный храп Лёхи. Но меня охватывала бессонница. В темноте перед глазами снова и снова вставал образ Андрея — его бледное лицо, пустые глаза-бездны.

«Что с ним? Где он сейчас?» — эти вопросы, настойчивые и безответные, кружили в голове, не давая погрузиться в спасительное забвение сна.

...

— Герман! Герман! — крик Лёхи вырвал меня из объятий тяжелого, беспокойного сна.

— Что тебе не спится, — проворчал я, с трудом разлепляя веки. — Петух горластый...

— Включи новости! — его голос срывался от паники. — ВК, телеграм, да что угодно! Там... там начался кошмар!

Я судорожно нащупал на тумбочке телефон, который, видимо, свалился ночью с кровати. Экран ослепил глаза. Открыв ВКонтакте, я увидел, что приложение буквально захлебнулось от количества уведомлений — десятки сообщений, упоминаний, пересылок. Та же картина была и в Телеграме.

Дрожащим пальцем я ткнул в первое попавшееся видео с говорящим названием «СРОЧНЫЕ НОВОСТИ. ЧП в районе старого завода».

Кадры, снятые с воздуха, заставили кровь стынуть в жилах. Опознавалась та самая поляна, где мы вчера стояли. Но чёрное пятно разрослось до невероятных размеров — оно покрывало территорию, сопоставимую с несколькими футбольными полями, поглотив большую часть территории старого штаба. Здание самой «жёлтой двухэтажки» было почти не видно — все стены, крыша, оконные проёмы были затянуты плотным, пульсирующим ковром той самой чёрной субстанции, похожей то ли на плесень, то ли на паутину.

— Что же мы натворили... — прошептал я, глядя на экран.

— Надо собирать вещи и уезжать. Сейчас же! — Лёха метался по комнате, затем резко остановился и посмотрел на меня. — Тот твой «Урал» в гараже... Он хоть на ходу?

Я сглотнул, вспоминая пылящийся в гараже мотоцикл.— Не знаю... Заводил последний раз, когда ещё в школе учился... Но мне нравится твоя мысль, на нём явно быстрее будет, чем на твоей "малышке".

— Ладно, проверим, — Лёха кивнул, и в его глазах читалась та же безнадёжная решимость. — Заодно в гараже можем что-нибудь полезное взять.

Наш диалог прервал глухой стук в дверь. Может Макс что-то забыл?

— Я открою, — бросил Лёха и направился в коридор.

Щёлкнул замок, скрипнули несмазанные петли... и наступила тишина.

— Лёха, что там? — крикнул я из кухни, наливая воду в чайник.

Ответа не последовало.

— Лёха! Ты оглох, что ли? Если это твои шутки, то сейчас совсем не до них!

Я вышел в коридор и замер. Лёха стоял бледный как полотно, уставившись в дверной проём. На пороге, не произнося ни слова, стоял Андрей. Совершенно неизменившийся, будто вчерашний кошмар и не происходил.

...

Последний подход вытянул из меня все соки. Тяжёлая штанга, с грохотом опустившаяся на стойки, казалось, унесла с собой последние силы. Я стоял, обливаясь потом, грудь вздымалась в такт бешеному ритму сердца. Влажное полотенце на плечах стало прохладным спасением.

Под ледяными струями душа я медленно приходил в себя. Холодные капли стекали по рельефной мускулатуре, выкованной годами тренировок, собираясь в тонкие ручейки, которые расходились по изгибам мышц, словно реки на карте моего тела. Допив до дна шейкер с протеином, разведённым тёплым обезжиренным молоком, я почувствовал, как к мышцам постепенно возвращается жизнь.

Моя комната была отражением моего характера — функциональная и аскетичная. В левом дальнем углу, под слабым светом настольной лампы, стоял простенький компьютер. Напротив него компактно, но продуманно располагался домашний спортзал: шведская стенка, скамья для жима, беговая дорожка. Рядом с кроватью скромно стоял шкаф для одежды, где висели лишь отцовская поношенная кожанка, несколько простых футболок и аккуратно сложенная военная форма деда.

Мой взгляд скользнул по отражению в зеркале на дверце шкафа. Мощное, проработанное тело было испещрено татуировками. Каждый узор, каждая линия — веха, боль, победа или потеря. «Может, добавить ещё одну?» — мелькнула мысль, пока я изучал свободный участок на предплечье.

Отведя взгляд от собственного отражения, я обратил внимание на карту мира, висящую на стене. Она была усыпана аккуратно воткнутыми канцелярскими кнопками, соединёнными нитями. В воображении всплыл образ деда — Сергея Александровича — склонившегося над этой картой, его уверенные пальцы протягивают очередную нить от одного пункта к другому.

«Сколько же тайн ты унёс с собой...» — пронеслось в голове.

На книжной полке, среди потрёпанных томов, лежал кожаный ежедневник. По слою пыли было видно, что появился он там относительно недавно. Я взял его в руки, чувствуя под пальцами шершавую, потрёпанную кожу переплёта. Книга была вся в царапинах — свидетельство того, что дед не расставался с ней, постоянно открывая и перелистывая страницы.

Вспомнился тот день. Его худая, дрожащая рука с жёлтыми от табака пальцами протягивала мне этот дневник. «Прочитай... Это очень важно...» — прошептал он угасающим голосом.

Завтра будет ровно полгода, как его не стало. Сергей Александрович — высокий, худощавый мужчина с короткими седыми волосами, полковник в отставке, и как я узнал позже — агент КГБ. Он был строгим, ворчливым, но в его любви ко мне я никогда не сомневался. Семнадцать из моих двадцати семи лет я прожил с ним, и он вложил в меня всё, что считал нужным — дисциплину, упорство, умение работать руками.

«Пора, — подумал я, разминая пальцы. — Пора исполнить последнюю просьбу умирающего».

Я медленно открыл кожаный переплёт, и пожелтевшие страницы пахнули пылью, временем и тайнами.

...

Чашка с обжигающим кофе выскользнула из моих пальцев и с глухим стуком приземлилась на ногу, но я почти не почувствовал боли. Вся моя сущность была парализована видом, который открылся в дверном проёме. Андрей стоял на лестничной площадке, в метре от порога, с невозмутимым выражением лица, будто вчерашний кошмар был всего лишь дурным сном.

— Парни, вы чего застыли, как будто привидение увидели? — его голос звучал ровно, почти механически, без единой нотки волнения.

В голове пронесся вихрь противоречивых мыслей. Лёха замер у стены, его лицо побелело, как мел, а глаза стали неподвижными, словно у охотничьего трофея. Время будто застыло, и лишь тиканье кухонных часов нарушало гробовую тишину, царившую в прихожей.

— Андрюх, ты в норме? — наконец выдавил я, и мой собственный голос показался мне чужим.

— Ну, даа… — он медленно покачал головой, словно удивлённый нашей реакцией. — А что? Что вообще происходит, вы чего стоите как истуканы?

Лёха продолжал молча сверлить его взглядом, будто пытаясь разгадать страшную загадку. Я тем временем успел заметить пугающую деталь: на Андрее не было ни малейших следов вчерашних событий. Его одежда была безупречно чистой и отглаженной, волосы аккуратно уложены, а туфли начищены до зеркального блеска, отражавшего тусклый свет лампы в подъезде.

— Андрюх, слушай, — внезапно оживился Лёха, и в его голосе прозвучала наигранная лёгкость, — давай через 20 минут в баре встретимся, ну, у "Василича"? У нас тут с Германом как раз лапша заварилась…

— Ну, ладно, — Андрей пожал плечами. — Странные вы какие-то…

Дверь закрылась с тихим щелчком. Я повернул ключ в замке, чувствуя, как по спине пробегают мурашки.

— Ловко ты его сплавил, — пробормотал я, прислоняясь лбом к прохладной поверхности двери.

Лёха уже носился по квартире, с шумом захлопывая шторы. Я наклонился, чтобы поднять пролитый кофе, и снял промокшие носки. Бросив их в корзину для белья, я с содроганием подумал, что эта бытовая мелочь стала последней каплей в рутине, которую мы, возможно, уже никогда не вернём.

Андрей удобно устроился на заднем сиденье новенькой иномарки. Его лицо оставалось невозмутимым, когда он произнёс:— Мне кажется, они догадались.

Машина тронулась с места. Массивный водитель в тёмных очках бросил короткий взгляд в зеркало заднего вида:— Куда едем, босс?

— В штаб, — ответил Андрей, и в его глазах вспыхнул холодный огонь. — У меня большие планы на этот городишко…

## Глава 6

Я наскоро сгрёб самое необходимое в спортивную сумку. Походный рюкзак, набитый инструментами и консервами, взвалил на себя Лёха. Честер сидел в коридоре, сжав в зубах свой поводок, и его испуганный взгляд был красноречивее любых слов — он ни за что не оставался здесь один.

— Конечно, ты с нами, — успокаивающе проговорил я, лаская его по голове. Несколько белых шерстинок упали на пол.

Мысли скакали, как бешеные. Я механически перекрыл воду, щёлкнул автоматами на электрощитке, даже не взглянув на холодильник. Продукты теперь казались мелочью на фоне того, что творилось за стенами. Мы действовали на слепом инстинкте, как животные, чуящие приближение лесного пожара. Не было плана, не было понимания, от чего именно мы бежим. Только первобытный страх, сжимающий горло, и паническая уверенность, что оставаться здесь — смерти подобно.

Выскочив на улицу, мы направились к машине Лёхи. И тут он замер, издав сдавленный стон.

— Твою мать! — это прозвучало не как ругательство, а как крик отчаяния.

Все четыре колеса его «восьмёрки» были аккуратно, методично прорезаны по всей окружности. Резина безвольно обвисла на дисках.

— И что теперь делать будем? — голос Лёхи дрожал от бессильной злобы. Он ткнул пальцем в один из порезов, будто надеясь, что это мираж.

— В гараж пойдём, — сказал я, чувствуя, как тяжелеет сумка на плече. — Будем «Урал» на колёса ставить.

— До него же пешком сорок минут минимум! — Лёха с отчаянием посмотрел на наш нехитрый скарб. — А с этим грузом — все шестьдесят.

— Прогуляемся, — я попытался вложить в голос уверенность, которой не было. — Не помрёшь. Или у тебя есть другие варианты?

Он молча покачал головой, и в его глазах читалось то же самое, что и у меня: выбора у нас не было. Совсем.

Обычно неугомонный и игривый Честер теперь шёл тише воды, ниже травы, покорной трусцой рядом со мной, лишь изредка поглядывая на меня преданными, полными вопроса глазами. Всю дорогу, на удивление быструю и без происшествий, царила гробовая тишина. Мы молчали, не потому что не о чем было говорить — как раз о чём говорить было слишком много. Мы боялись. Боялись озвучить вслух свои худшие предположения, боялись дать волю панике, которая клокотала где-то внутри. Лишь остановки, когда Честер делал свои дела, нарушали это тяжёлое безмолвие.

Только подходя к длинному ряду гаражных боксов, я, скинув сумку, вспомнил о Максе. В суматохе мы совсем забыли его предупредить. Короткое, но ёмкое сообщение: «Уезжаем. Мой гараж в кооперативе «Металлист», ряд 5, бокс 12», — тут же улетело в эфир.

Я достал ключи. Первым делом снял с навесного замка обрезанную пластиковую бутылку, которая заботливо защищала его от дождя. Придавил коленом непослушную дверь — без этого второй замок не открывался, — сделал два оборота ключом вправо. Скрип ржавых петель отозвался эхом в пустом переулке.

Мы вошли. Запах машинного масла, дерева и металла ударил в нос — запах дома. Это была не просто железная коробка для машины. Это была моя мастерская, моё убежище, место, где я проводил больше времени, чем в собственной квартире.

Первым делом мы скинули грязную уличную обувь у порога. Я достал из ящика под верстаком пару стоптанных, но удобных тапочек для себя и для Лёхи. Знакомый ритуал — переобуться в гараже — на секунду вернул ощущение нормальности, которое тут же растворилось в тяжёлой атмосфере.

Справа от входа стоял верстак, над которым висел самодельный точильный станок, собранный из двигателя старой стиралки. Вдоль стен тянулись стеллажи, заставленные банками с болтами, свёрлами, заготовками — «интересными железяками и деревяшками», как я их называл. У дальней стены стоял массивный стол с дубовыми стульями — моя работа и моя гордость. Пол, залитый тёмно-синей эпоксидной смолой, отдавал холодным блеском, а стены, обшитые вагонкой, придавали помещению сходство с... финской сауной. Мысль о том, что цвет пола напоминает глаза Макса, промелькнула и тут же утонула в более насущных заботах. Слева, заботливо обложенный кирпичом, стоял небольшой горн — сердце мастерской, где рождались ножи и прочие изделия.

Лёха, скинув рюкзак, без лишних слов поставил на стол электрический чайник, достал из навесного шкафчика кружки и пачку растворимого кофе.В кармане завибрировал телефон. Я достал его и прочитал короткое сообщение от Макса: «Адрес знаю. Скоро буду».

Нам оставалось только ждать. Вскоре аромат горького кофе смешался с едким табачным дымом, медленно наполняя тёплое, знакомое пространство гаража, которое вдруг стало нашим последним оплотом в стремительно сходящем с ума мире.

Три коротких, отрывистых стука в железную дверь заставили нас с Лёхой вздрогнуть. Мы замерли посреди хаоса деталей — разобрать «Урал», который простоял столько лет, оказалось адской работой. Честер глухо заурчал, прижимаясь к моей ноге. Я медленно поднялся, пальцы сомкнулись на рукояти небольшого походного топорика в скандинавском стиле — моей давней работы, перекованной из старого советского топора. Лезвие холодно блестело в тусклом свете лампы.

— Кто там? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо.

Внутри всё сжалось. Больше всего я боялся услышать в ответ спокойный, ровный голос Андрея. Он бывал здесь лишь раз, но дорогу явно запомнил. А бежать было некуда — единственный выход был сейчас за нашей спиной, запертый на замок, превращая гараж в ловушку.

— Открывай, это я, — донёсся из-за двери хриплый бас.

Воздух с шумом вырвался из моих лёгких. Напряжение, сковавшее тело, отступило, сменившись слабостью в коленях. Два оборота ключа — и дверь открылась.

На пороге, окутанный вечерней прохладой, стоял Макс.

— Быстро ты нас нашёл, — отметил я, отступая, чтобы впустить его.

— А чего тут искать? — он переступил порог, оглядывая мастерскую. — Когда из бункера вылезли, за сварочным аппаратом к тебе в гараж ездили, пока ты с пёсиком гулял.

Честер неодобрительно фыркнул в сторону новоприбывшего и демонстративно отвернулся, всем своим видом показывая обиду и недоверие.

— Да ладно тебе, мохнатый, — Макс усмехнулся беззлобно. — Я же не со зла.

И только тогда до меня дошло. Ключи. Я действительно давал им ключи от гаража когда-то. Тот вечер и всё, что за ним последовало, настолько выбили меня из колеи, что мозг просто стёр эту деталь, как ненужную.

Макс зашёл в гараж с такой же уверенностью, с какой заходит к себе домой, попутно бросив объёмную сумку на верстак у двери.

— Чем помочь? — его лицо выражало явное недоумение при виде разобранного на части «Урала».

— Чёрт! — выругался Лёха, откладывая гаечный ключ. — Герман, ладно я и ты... А Макса мы куда посадим? И вообще, почему нельзя было просто эвакуатор вызвать и мою машину на шиномонтаж отвезти?

— Во-первых, у нас нет времени на замену четырёх колёс, — терпеливо объяснил я. — Во-вторых, на мотоцикле мы будем явно быстрее и манёвреннее.

— Вот объясни мне, почему мы вообще бежим из города? — Лёха развёл руками. — Может, уже всё наладилось и власти всё порешали?

Наш диалог прервал резкий лязг упавшего металла. Макс, разбирая стопку моих заготовок для ножей, случайно выронил одну из них. Звук вернул меня к разговору.

— Потому что эта дрянь расползается со скоростью света, — ответил я, глядя Лёхе прямо в глаза. — И лично я не горю желанием стать тем, чем мы видели Андрея, когда он с дикими криками убегал.

— Но с ним же вроде всё нормально... — неуверенно пробормотал Лёха. — Да и в новостях тишина.

— Да ладно? — с горькой иронией в голосе спросил я.

Я открыл приложение новостей и впал в ступор. Ни одного намёка на произошедшее. Ни паники, ни сообщений о ЧП. Тишина. Полная, оглушающая тишина. Я ожидал, что власти будут умалчивать о случившемся, но до такой степени... Это было хуже, чем открытая паника.

— Давайте на всякий случай ваш «вездеход» доделаем, а потом вернёмся туда и посмотрим, что там творится, — предложил Макс, поднимая упавшую заготовку.

— А может, я лучше сам всё доделаю, а вы пока туда сходите? — неожиданно предложил Лёха, кивая на разобранный двигатель.

— Вариант неплохой, — одобрил Макс. — Разберёмся на месте быстрее.

— Пешком пойдём? — задал я риторический вопрос, прекрасно понимая, что ехать нам не на чем.

Макс в ответ лишь усмехнулся и со звоном вытащил из кармана связку ключей, на которой болталась массивная чёрная чопперная ключница.

— Ты тоже на двух колёсах предпочитаешь передвигаться? — спросил я с лёгкой улыбкой, в голосе которой прозвучало нечто большее, чем вопрос — проблеск доверия и понимания.

— А то! — довольный, что смог удивить, ответил Макс. — У меня в сарае свой «Урал» с коляской ржавеет. Но для быстрых и тихих вылазок — только этот «японец». — Он кивнул в сторону улицы, где, видимо, и стоял его мотоцикл.

## Глава 7

Мы с ветерком домчались до границ зоны, где стоял штаб. Подъехать мы решили со стороны леса, чтобы не привлекать лишнего внимания. Честер остался в гараже «помогать» — а по факту, на совести Лёхи, который ворчал, что пёс только под ногами путается. Мотоцикл Макса, хищного чёрного «японца», мы спрятали в густых зарослях лопухов у старой лесополосы.

Дальше — крадучись, от дерева к дереву, от одного куста к другому, мы пробирались в сторону здания. Знойный, сухой ветер гулял по полю, колыша траву и заставляя листья шелестеть сплошным, монотонным шумом. Этот звук был и благословением, и проклятием — он заглушал наши шаги, но мог скрыть и любые другие звуки.

Мы залегли примерно в пятистах метрах от здания, уткнувшись лицами в колючие заросли шиповника. Я выдохнул, не веря своим глазам.

— Ну вот и всё! Смотри, — прошептал я с облегчением, которое тут же оказалось преждевременным.

Той чёрной, пульсирующей массы, что покрывала всё накануне, не было. Ни на земле, ни на стенах. Словно кошмар рассеялся с утренним туманом.

— Я бы на твоём месте не радовался раньше времени, — тихо, но чётко произнёс Макс. Его голос был настороженным, ледяным. Он едва заметно кивнул в сторону штаба. — Смотри внимательнее.

Я присмотрелся. И тогда увидел. На втором этаже, в оконных проёмах, лишённых стёкол, мелькали тени. Не бесформенные и плавные, как у паутины, а чёткие, резкие, человеческие. Две, нет, три фигуры. Они двигались с целенаправленной суетой.

И в тот момент, когда ветер на секунду стих, до нас донеслись звуки. Не рык и не скрежет. А сдержанные, деловые голоса. Обрывок фразы, лязг металла о металл, отчётливый звук откручиваемого болта.

Штаб был уже не заброшен. Его кто-то занял. И эти «кто-то» явно не были похожи на обезумевших чудовищ. Они работали.

Мы не сразу обратили внимание, но пока мы изучали окна, на земле разворачивалась другая картина. Рядом со зданием, в последних косых лучах заходящего солнца, лежали аккуратные штабеля кирпича, мешки с цементом и стояла строительная техника — небольшой экскаватор и пара «газелей».

— Может, они... устраняют последствия? — тихо предположил я, не веря самому себе.

— Не знаю, — Макс не отрывал взгляда от штаба. — Давай ближе подойдём?

Наш диалог прервал низкий, уверенный рокот двигателя. Чёрный «Мерседес» G-класса, покрытый тонким слоем пыли, но сверкавший хромом, пронёсся по грунтовке и плавно остановился у самого подъезда здания.

Задняя дверь открылась, и на асфальт ступила нога в коричневых, до зеркального блеска начищенных туфлях.

— Андрей... — вырвалось у меня, и в этом одном слове был и страх, и оцепенение.

Моё сердце начало биться в унисон с нарастающей паникой, в голове пронеслись сотни вопросов, на которые у меня не было ответов. Я инстинктивно отпрянул назад и, переступая с ноги на ногу, неловко надавил на сухую ветку под собой. Треск раздался, как выстрел в наступившей тишине. Я зажмурился, мысленно проклиная себя. Когда я снова открыл глаза, то увидел, что взгляд Андрея был прикован точно к нашему укрытию. Он медленно повернулся всем корпусом в нашу сторону, склонил голову, словно прислушиваясь или вглядываясь, и сделал первый неспешный шаг по направлению к кустам.

Но тут же его внимание переключилось. Из здания штаба выбежал мужчина средних лет в оранжевом жилете и строительной каске. Он что-то возбуждённо говорил, жестикулируя в сторону постройки. Андрей выслушал его буквально пару секунд, затем, без лишних слов, нанёс короткий, хлёсткий подзатыльник. Удар был настолько точным и сильным, что каска слетела с головы рабочего и с грохотом покатилась по асфальту. Мужчина пошатнулся и замер, опустив голову.

Этого было достаточно. Одного взгляда, одного движения Андрея — и древний, животный инстинкт кричал в нас громче любого разума. Беги. Сейчас. Мы с Максом, не сговариваясь, синхронно поползли назад, вонзая колени и локти в колючий шиповник. Боль была ничем. Потом, не выпрямляясь в полный рост, рванули через поле, к спасительной полосе леса, где в кустах прятался мотоцикл. Воздух свистел в ушах, но я слышал лишь стук собственного сердца и один навязчивый вопрос, вытеснивший все остальные: если чёрная плесень была ужасом стихийным, то во что превратился наш друг и кто эти люди, которые теперь здесь хозяйничают? Эта угроза, разумная и целенаправленная, пугала до тошноты.

Не помня себя, мы долетели до гаража. Воздух свистел в ушах, а в висках стучала одна мысль: «Только бы дверь открыли». Трижды постучали с особым интервалом — наш условный сигнал. Почти сразу раздался скрип засова, дверь отворилась, и на меня, едва я переступил порог, сразу набросился Честер. Он скулил и тыкался мордой в руки, а его мокрый язык за секунду обслюнявил мне всё лицо.

— Ты бы лучше Лёху так вылизал, — сквозь смех проговорил я, глядя на чумазое, заляпанное маслом лицо друга, выглядывавшее из-под поднятого сиденья «Урала», где он, видимо, копался в проводке.

— Смейся, смейся! — Лёха вытер лицо тряпкой, но улыбка не сходила с его губ. — Зато твой мотоцикл уже на колёсах стоит. Садись и поезжай называется. Осталось только коляску прикрутить и Честера в неё посадить.

— Я в тебе не сомневался, — кивнул я, проводя рукой по холодному бензобаку. Мощный «Урал» и правда стоял на колёсах, а вокруг валялись следы недавней возни. Мысль о коляске была правильной — сбегать из города и без пса я не мог.

Лёха вылез из-под сиденья, оглядел нас — мое запылённое, вытянутое лицо и молчаливого, ссутулившегося Макса. Его улыбка померкла, уступив место настороженности.— Ну что, как там? — спросил он, вытирая руки о тряпку. — Нашли хоть что-то путное?

Мы с Максом переглянулись. В гараже воцарилась тяжёлая пауза. Смех испарился, оставив после себя горький осадок. Честер, почуяв настроение, тихо заскулил и прижался к моей ноге.

— Нашли, — наконец хрипло сказал я, опускаясь на ящик с инструментами. — Но не то, что надеялись.

Макс молча достал пачку сигарет, предложил мне и Лёхе. Зажигалка щёлкнула в гробовой тишине.

— Там... там всё по-другому, — начал Макс, выпуская струйку дыма. — Никакой паутины. Ничего. Будто её и не было.

— Как не было? — не понял Лёха, его брови поползли вверх.

— В том-то и дело, — я перебил, глядя в пол. — Всё чисто. Как будто за ночь отскребли. А в здании... в здании люди.

Я рассказал про стройматериалы, про технику, про тени в окнах и деловые голоса. Лёха слушал, и его лицо постепенно становилось всё мрачнее. Он уже понимал, к чему это клонится.

— Потом подъехал чёрный «Гелендваген», — продолжил Макс, когда я замолчал. Его голос был ровным и пустым. — И вышел он. Андрей. В костюме, в лакированных туфлях. Как с обложки.

Лёха замер. Тряпка повисла у него в руке.

— Он... он даже не выглядел странно, — добавил я, проводя рукой по голове Честера. — Пока всё было спокойно. Он выглядел хозяином. Пока я не наступил на ветку...

Я сделал паузу, снова чувствуя ледяной укол страха, который пронзил меня тогда, в кустах.— Он нас услышал. Или почуял. Он обернулся и посмотрел прямо на нас. Так смотрит хищник, когда чует добычу в траве. Взгляд... пустой и цепкий одновременно.

— И что? — выдохнул Лёха.

— И ничего. Из здания выбежал рабочий, начал что-то орать. И тогда Андрей... — я замолчал, не в силах сразу подобрать слова. — Тогда он его выслушал всего пару секунд и отвесил ему хороший такой, хлёсткий подзатыльник. Каска с головы мужика так и полетела на асфальт. Может, мне показалось, но в момент удара у Андрея по лицу... как будто тень пробежала. Будто что-то под кожей зашевелилось и тут же стихло.

Лёха медленно опустился на корточки, уронив тряпку. Он молча смотрел в цементный пол, а потом его взгляд медленно поднялся на нас.— Значит, не просто съела, — прошептал он. — Она вселилась. Дала силу. И теперь он может её выпустить. Когда захочет. Или когда она сама захочет.

В гараже повисла тишина, густая и липкая, как та самая паутина, которой не было. Страх перед необъяснимым сменился другим, более чётким и чудовищным — знанием. Знанием того, во что превратился твой друг, на что он теперь способен и что он, возможно, уже идёт по нашему следу.

«Что делать будем?» — спросил Лёха, поднимаясь с корточек. Его голос прозвучал слишком громко в гробовой тишине гаража.

Я посмотрел на Макса. Тот медленно затушил окурок о пепельницу, не сводя глаз с тлеющей бумаги.— Ждать, — глухо сказал он. — Сейчас — ничего. Светло ещё. Мы как на ладони. Он поднял на нас взгляд. В его глазах не было паники, только холодная, выверенная решимость снайпера.— Дождёмся ночи. Тогда и съездим. Посмотрим, что он там понастроил за день. И главное — с кем.

Лёха кивнул, судорожно сглотнув. План был прост до безобразия, но это было лучше, чем сидеть и трястись.— Кофе, — буркнул он, направляясь к закопченному электрическому чайнику на столе. — Нам всем надо протрезветь от этого дерьма. И оружием обзавестись.

Мысль о действии, даже таком отсроченном, немного разрядила удушливую атмосферу. Я потянулся за пачкой сигарет, пока Лёха возился с банкой сгущёнки и ложкой ржавых гранул. Знакомый, горьковатый запах дешёвого кофе постепенно начал вытеснять запах страха, масла и пыли.

Мы пили молча, залпом, почти не ощущая вкуса. Горячая жидкость обжигала горло, возвращая ощущение реальности, твёрдой земли под ногами. Честер, уловив изменение настроения, перестал скулить и улёгся у двери, положив морду на лапы, но уши его оставались насторожённо подняты.

Потом началась вторая часть ритуала. Лёха полез под верстак, откуда донеслись звуки отодвигаемого ящика. Он вытащил не оружие, а инструменты: увесистую монтировку, два тяжелых разводных ключа, ручную циркулярную пилу «Интерскол» с туповатой, но всё ещё грозной на вид пилой. Положил рядом канистру с остатками бензина и пару бутылок с масляной отработкой и тряпьём для факелов — примитивно, но жжет отлично.

— Лучше бы стволы были, — мрачно буркнул он, оценивая свой «арсенал». — Но и этим можно кости переломать. Или чью-нибудь башку.

Я тем временем достал с полки длинный, узкий чехол. Замок молнии щёлкнул в тишине. Я вынул катану. Да, не музейный экспонат, а крепкая современная работа из пружинной стали — одна из моих первых работ. Лезвие, выходящее из простой деревянной ножен, тускло блеснуло в свете лампочки. Я провёл большим пальцем по обуху, проверяя баланс. Знакомый, уверенный вес в руке был ответом на всю накопившуюся дрожь.

Макс, тем временем, раскладывал на ящике своё снаряжение. Не бесшумный пистолет, а тяжёлый тактический нож с серрейторной заточкой, который он всегда носил на поясе. Рядом легли две «коктейля Молотова» — бутылки из-под пива, туго забитые промасленными тряпками, пахнущие бензином.

— Калаш дома, в сейфе, — сухо прокомментировал он свои действия, будто отвечая на невысказанную мысль. — Через полгорода за ним не наездишься. Да и пальбы нам сейчас не нужно — только себя демаскировать. Придётся обходиться тихим арсеналом.

Его движения по закручиванию крышек и проверке запалов были точными, экономными, лишёнными суеты. Он молча протянул мне второй такой же нож, поменьше, с прямой гардой.

— На, — только и сказал он. — Вдруг близко придётся.

Я взял нож, ощутил шершавую рукоять. Инструмент смерти. Простой и безжалостный. В гараже не было огнестрела, только холодная сталь, самодельный огонь и наши руки. И, как ни странно, в этой примитивности была своя жесткая, честная правда. Здесь не на кого было рассчитывать, кроме как на себя, на силу удара и скорость реакции. Это тоже успокаивало. Готовились мы молча, но теперь тишина была другой — не гнетущей, а сосредоточенной, наполненной скрипом стали о кожу, шелестом бензина в бутылках и ровным дыханием трёх людей, затачивающих когти перед прыжком в темноту.

Но над всем этим, как дамоклов меч, висели слова Лёхи: «Когда захочет. Или когда она сама захочет». Мы готовились к ночи. Вопрос был в том, доживём ли мы до неё, и что ждёт нас в темноте, которая уже перестала быть просто отсутствием света.

## Глава 8

Я стоял во тьме длинного ряда почти забытых гаражей, похожих друг на друга как близнецы. «23:20» — показывали фосфорные стрелки на моих часах. Темнота наступала, поглощая последние лучи солнца, теплившегося на линии горизонта. Вот оно, время коротких ночей: темнеет поздно, светает рано. «У нас будет пара часов» — пронеслось у меня в голове. Я достал из кармана кофты помятую пачку сигарет. В ней осталось всего две «раковых палочки». «Может, бросить, как закончится всё это дерьмо?» — мелькнула мысль и исчезла так же быстро, как появилась. Мои волосы тронул лёгкий поток ветра, наполнивший лёгкие свежестью. Процесс релаксации сбил скрип открывающейся двери гаража. Почти ничего не было видно, но глаза уже начали привыкать к темноте. Макс, всё такой же суровый на вид, устремил взгляд куда-то вверх, где начали появляться первые звёзды, и так же глубоко вдохнул свежий воздух. Я невольно усмехнулся, поняв, что в нашей ситуации всем бы не помешал свежий воздух вдали от этого проклятого города. Повисла неловкая тишина. Глаза невольно устремились на Макса. Взяв одну сигарету из пачки, я не думая протянул её с оставшейся сигаретой в его сторону. Хоть и было плохо видно, тот, посмотрев на неё, смерил меня взглядом, словно кот, не верящий, что ему дают заветное лакомство. Пожав плечом, он всё же взял её. Одним движением достал из ветровки «Зиппо» и полыхнул огнём, который блеснул на его сосредоточенном лице. Через секунду огонь был уже у моего лица. Рассмотреть узор на зажигалке я не успел — в следующее мгновение источник света исчез, и мои глаза снова начали пробираться сквозь темноту.

— Ты готов? Лёха почти собрался, заварил тебе кофе, — разрубил тишину его голос. Он звучал спокойно, будто эти сборы для него — рутинная процедура. Я лишь кивнул в ответ, слова подобрать было трудно. Катана в ножнах стояла у мотоцикла. Я помог собрать всё необходимое Лёхе. Аккуратно сложив вещи в рюкзаки, мы даже успели покормить Честера.

— Ну так что? — снова прозвучало из темноты, но чуть напряжённее, в тот самый миг, когда я затянулся. Едкий дым прошелся по горлу, заставив его першить.

— Да-да, поехали, — проговорил я, наконец справившись с кашлем. Дым въелся в горло и не хотел отпускать. Лишь глоток кофе прогнал это противное ощущение. Оглядев парней, я оценил их готовность: Лёха стоял с рюкзаком за плечом, нервно отстукивая пальцем по столу мелодию из какой-то песни. Макс же обходил вокруг нашего «Урала», словно проверяя, не отвалится ли что по дороге. В отличие от него, мы с Лёхой были уверены на все девяносто девять процентов — что-что, а в починке этого аппарата мы знали толк. Пусть и прошло много лет с тех времён, когда мы жили мотоциклами, перебирали движки еженедельно, паяли и обматывали изолентой проводку, — но руки всё помнят.

— Герман, глотнул? Выдвигаемся? «Тебя только и ждём», —уже с заметным напряжением в голосе сказал Макс, украдкой взглянув на Лёху. Тот даже внимания не обратил, оставаясь в своих мыслях. Допив последние капли и поставив кружку на стол, я позвал своего верного друга: — Всё! Честер, ко мне! Оставлять его одного было слишком рискованно, даже с запасом еды и воды. Макс долго не соглашался брать пса — лишний шум, лишняя проблема. Но пара часов уговоров и аргументов о его отличной дрессировке всё же заставили его смириться. Я не мог оставить Честера. Мы не могли отрицать, что гараж могли разгромить в наше отсутствие. А самое страшное — что мы могли и не вернуться. Я нервно сглотнул и тряхнул головой, стараясь выбросить дурные мысли. Лёха выкатил «Урал» из гаража, где Макс уже ждал у своего «японца», освещая путь фонарём и перебирая связку ключей. Честер сидел в коляске, опираясь на бак мотоцикла и стараясь дотянуться языком до вымытого, но всё ещё пахнущего бензином и маслом лица Лёхи.

Закрывая гараж, я на минуту задумался: а что, если бы всего этого не было, и мы могли бы сейчас просто кататься, ощущая счастье от попутного ветра на трассе, уходящей в горизонт. Прокрутив в голове, всё ли мы взяли, я постучал пластиковой крышкой по двери, зашёл обратно в гараж и через пару минут вышел, теперь уже намертво закрывая ворота на замок и натягивая на него ту самую обрезанную пластиковую бутылку. Макс уже сидел в ожидании на своём мотоцикле. Лёха устроился с Честером в коляске и светил мне фонариком. Открыв топливный кран, вытянув рычаги подсоса и сделав несколько ударов ногой по педали кикстартера, я одним движением включил зажигание. Ещё раз. И ещё. Не заводился. Лёха старательно сдерживал смех, а я смерил его убийственным взглядом.

— Ну, чего? — не унимался он, смахивая слезу.

— Так эпично выглядел, будто в фильме снимаешься и сейчас заведёшь «Урал» с двух толчков.

Поджав губы, я сделал ещё несколько ударов, и сложный механизм наконец ожил, заворчав и дёрнувшись. Лёха, обняв за шерстяные бока слегка напуганного Честера, был готов трогаться. Переключив передачу, мы двинулись в путь. Впереди, на всех скоростях, летел Макс. Его движения были точными и уверенными, руки крепко держали руль, туловище наклонилось вперёд — он выглядел как коршун, нависший над жертвой. Я глянул на друга рядом. Лёха был погружён в свои мысли, тяжело дышал и неотрывно смотрел вдаль, не замечая проносящиеся мимо тени деревьев и бетонных коробок. Лишь иногда его взгляд опускался на Честера. Тот, словно чувствуя нарастающее напряжение, съёжился на коленях Лёхи, ближе к торсу, изредка вытягивая шею, чтобы проследить за дорогой. Ветер бил мне в лицо, обдавая ночной свежестью. Я чувствовал свободу, словно в мире не было ничего, кроме рокота «Урала» и свиста в ушах. Не было бункера, не было той субстанции, что поглотила Андрея и расползалась по городу. Мои мысли прервал Макс, резко остановившийся на обочине. Не дожидаясь нас, он уже катил свой мотоцикл в густые заросли лопухов у лесополосы. Мы вернулись на то же самое место. Лёха выполз из коляски и аккуратно поставил пса на землю. Честер, недолго думая, тут же потянул его за поводок в сторону кустов.

— Ну, вот тебе прямо сейчас приспичило? — проворчал Лёха, и мы с Максом синхронно шикнули на него. Друг лишь неловко кивнул и удручённо поплёлся за Честером.

— Что думаешь? — окинул я взглядом Макса.

— Осмотреться для начала, — задумчиво начал он, не отрывая взгляда от тёмного здания.

— Потом попробовать проникнуть внутрь. Узнать, что они там делают.

— И было бы неплохо понять, сколько их, — мрачно добавил Лёха, выходя из кустов. — Чтобы со слезами на глазах осознать, что калаш всё-таки надо было брать.

Честер, вышедший следом, для пущей убедительности тихо «тявкнул», за что удостоился грозного взгляда Макса.

— Ты должен вести себя тихо, понял, друг? — Я опустился на колени перед псом, приложив палец к губам. Он лишь наклонил голову набок, внимательно глядя на меня.

Так же, крадучись от дерева к дереву, мы снова замерли, не доходя до зарослей шиповника. Картина, открывшаяся перед нами, обдала нас холодом. Территория штаба была расчищена. Вокруг, на штативах и стволах деревьев, стояли мощные прожекторы, заливавшие ярким светом каждый уголок, включая вход в здание. Горело лишь одно окно — на третьем этаже башни. Дела обстояли куда хуже, чем мы предполагали.

— Я так понимаю, этого не было? — прошептал Лёха.

Ответом ему послужило громогласное молчание с нашей стороны. Приглядевшись, я заметил у входа движение. Два тёмных силуэта стояли неподвижно, не разговаривая, лишь изредка медленно, почти синхронно поворачивая головы. Они казались копиями друг друга — один рост, одно телосложение, одна вымученная, неестественная поза. Что-то коснулось моего плеча. Всё нутро ушло в пятки, сердце заколотилось в бешеном ритме, пальцы впились в кору дерева. Медленно обернувшись, я на миг затаил дыхание. В темноте не сразу разглядел лицо Лёхи. Он, встретившись со мной взглядом, показал ладонью: «Назад». У моих ног притаился Честер, положивший морду на кроссовки и тихо ожидающий.

— Что будем делать? — Лёха, едва сдерживаясь, жестикулировал.

— План меняется? Свет везде! Два мрачных типа у входа, и мы даже не знаем, кто это!

— Вырубаем охрану, заходим, осматриваемся, — без тени сомнения прошептал Макс, его взгляд был холоден и решителен. — Дальше — по ситуации.

— А может, домой свалим, пока не поздно? И поскорее уедем из города? — голос Лёхи прозвучал приглушённо, но отчётливо.

— Может, всё уже закончилось, а это всё… — он махнул рукой в сторону штаба, — приехало правительство, и мы сейчас полезем прямо к ним в пасть?

Мы взглянули на него одновременно — втроём. Я — с пониманием, Максим — с нескрываемым негодованием, Честер просто повернул голову, после чего тщательно почесал за ухом лапой.

Лёха, встретив наш взгляд, молча кивнул, словно ответив самому себе. Он снял рюкзак, расстегнул его и начал методично перебирать инструменты. Каждый — монтировку, разводной ключ, тяжёлую кувалду — он брал в руку, проверял баланс, сжимая рукоять, оценивая вес и представляя, с какой силой и под каким углом можно было бы нанести удар.

Максим в это время, пригнувшись, водил рукой по земле у кромки леса, отыскивая что-то подходящее среди камней.

Я же открыл свой наполовину заполненный рюкзак и достал слегка потрёпанный лист с планом здания, оставшийся с первой вылазки. Убавив свет на фонарике телефона до тусклого свечения, я пробежался глазами по схематичным линиям, выстраивая в голове маршрут к тому самому окну, где горел свет. «Там точно что-то важное… Может, ведутся переговоры, может, документация…» — мысли проносились вихрем, и на секунду холодный ком сомнения сжал мне желудок.

— Может, тут пройдём? — я указал пальцем на план, на массивные ворота ангара, внутри которого всё ещё должен был стоять старый «ПАЗик». — Рядом с воротами, по идее, есть ещё калитка. Запасной выход.

Максим оторвался от поисков, бросил взгляд на план и коротко кивнул. Лёха лишь пожал плечами — его выражение ясно говорило: «Мне всё равно, главное — не вляпаться». Он метнул мне в руки тот самый тяжёлый ключ от гаражного замка — не оружие, но в умелых руках и это могло стать доводом.

Через пару минут Максим выпрямился, сжимая в ладони булыжник размером с крупный картофель. Его голос прозвучал тихо, чётко и безапелляционно:

— Всё просто. Подползаем ближе. Я кидаю камень в сторону от нас. Разумные не пойдут проверять по одному — значит, пойдут двое. Оглушаем ближайшего, на шум выскочит второй — берём и его. Затем — к ангару. Вопросы?

Мы молча покачали головами. Вопросов не было. Было только липкое, сковывающее напряжение. Мы разошлись по позициям. Я с Лёхой и Честером замер в густых зарослях шиповника неподалёку. Максим растворился в тени массивного ствола старой сосны. Честер, получив строгую команду «Место!», прилёг рядом со мной, лишь нос его тревожно подрагивал, улавливая чужие запахи.

К счастью, ослепительные лучи прожекторов выхватывали не всё — мы нашли узкую полосу глубокой тени, где кусты и высокая трава давали хоть какую-то иллюзию укрытия.

Воздух стал густым, словно заряженным статическим электричеством перед грозой. Даже ветер, до этого игравший листьями, затих, и ночь погрузилась в звенящую, неестественную тишину, которую нарушал только стрекот кузнечиков.

— А что, если… — начал было я шёпотом, но мой голос оборвался на полуслове.

Резкое движение в темноте — и камень, описав короткую дугу, с сухим, громким стуком ударил об асфальт где-то в стороне от охраны. Звук, как выстрел, разорвал ночной покой. Стрекот кузнечиков смолк.

Тишина.

Сердце заколотилось где-то в горле. Сквозь частую сетку веток шиповника я увидел, как двое людей у ворот замерли, затем переглянулись. И тот, что стоял ближе к нам, уверенным шагом двинулся в сторону темноты, откуда донёсся шум. Его товарищ остался на месте, рука небрежно легла на кобуру у пояса.

Он приближался уверенным шагом, держа руку на кобуре. Чем ближе подходил, тем явственнее я ощущал тот самый тонкий, сладковато-химический запах, знакомый по заброшке. Лица почти не было видно, лишь тёмный силуэт на фоне отдалённого света. Он остановился буквально в двух метрах от нас с Лёхой, сначала повернув голову в ту сторону, куда упал камень. Время будто остановилось. Медлить было нельзя, но что делать? В голове проносились десятки вариантов, каждый страшнее предыдущего. Тёмный силуэт начал медленно поворачивать голову в нашу сторону. Лёха бесшумно приподнялся, его рука так крепко сжала монтировку, что даже в темноте я увидел, как побелели его костяшки.

Я моргнул.

И в следующее мгновение, едва открыв глаза, увидел, как Лёха молниеносно бьёт силуэт по голове со всего размаха. Охранник рухнул на землю с глухим, мокрым стуком. На монтировке проступили тёмные пятна. Мой друг тяжело задышал, увидев их, и швырнул железку подальше в кусты, сам отползая от тела. Я повернул голову. Сквозь ту же сетку веток увидел второго охранника, уже бегущего в нашу сторону. Теперь время не стояло — оно летело, неумолимое и стремительное. Не успел я ничего сообразить, как чья-то тяжёлая рука впилась в мои волосы и рванула вверх. Их натянуло, как струны, и я замычал от боли, но звук захлебнулся — другая рука схватила меня за горло. Сердце заколотилось в бешеном ритме. Этому «человеку» не составляло труда держать меня одной рукой над землёй. Ноги, не достающие до земли, беспомощно дрыгались в воздухе. Руки, машинально вцепившиеся в его запястье, поползли за спину, к ножнам катаны. Пальцы скользили по гладкому дереву, тщетно пытаясь нащупать рукоять… И вдруг я рухнул на землю. Тёмная пелена, поплывшая перед глазами от нехватки воздуха, стала отступать. В тусклом свете я различил две сцепившиеся фигуры: Макс сзади впился в охранника, зажав его в стальном захвате, ногами обвив туловище. Тот хрипел, пытаясь сорвать руки, давившие на шею, беспомощно бил локтями по рукам Макса.

— Ты его убил?! — выдохнул я, ещё не оправившись от шока и своего почти-удушья. Из кустов вылетел Честер. Он метнулся ко мне, обнюхал, затем к Максу, и наконец остановился у тела второго охранника. Низкое, злобное рычание вырвалось из его сжатой пасти. В темноте блеснули клыки, каждый мускул на его теле был напряжён, как пружина.

— Нет, конечно, — фыркнул Максим, вставая и разминая руки.

Он наклонился, приложил два пальца к шее охранника. — Гляди, пульс есть. Алексей, молодец, только руки надо было сзади связать. Лёха всё это время, пока Макс был занят, довязывал ноги первого изолентой. Увидев, что руки связаны спереди, он тихо выругался, оторвал ленту и начал наматывать новые слои, проводя обороты за спиной. Судя по объёму, он прихватил из гаража весь мой запас изоленты на все случаи жизни. Я поднял валявшуюся монтировку, достал из рюкзака тряпку и тщательно протёр железку, стирая с неё все следы. Связав второго и оттащив обоих вглубь кустов, мы бесшумно двинулись к калитке ангара, прижимаясь к стене здания. На двери висел новенький, крепкий замок — не сорвать и не выбить.

— А у тебя любопытные навыки, — прошептал мне на ухо Макс, похлопывая по плечу, когда я достал из чехла пару отмычек.

— Было время освоить, — усмехнулся я в ответ, вспоминая скучные школьные вечера. Минут через десять мы уже стояли в ангаре. Полная, абсолютная темнота, где, как говорится, хоть глаз выколи. Мы замерли, прислушиваясь. Мёртвая тишина, нарушаемая только частым, шумным дыханием Честера. В темноте блеснул крошечный огонёк. Хотелось бы, чтобы это был огонёк надежды, знак, что всё — лишь дурной сон. Но это был просто фонарик моего телефона. Мы начали вглядываться в углы. Старого «ПАЗика» не было. Ангар сиял новизной: ровный бетонный пол, свежая штукатурка, краска — ни следа прошлого запустения. Вдруг Макс резко поднял руку на уровень головы, ребром ладони указывая в сторону арки, ведущей в коридор. Мы с Лёхой непонимающе осветили свои лица, демонстрируя ему поднятые брови и немой вопрос в глазах. Максим тяжело выдохнул, приложив ладонь ко лбу, и украдкой кивнул в ту же сторону. Честер, внимательно наблюдавший за ним, тоже склонил голову набок.

— Внимание. Идём туда, — еле слышно прошипел Макс и двинулся к арке. Взглянув на Лёху, мы одновременно протянули: «А-а…», наконец поняв его манёвр. Осторожно выглянув из арки, мы осмотрели коридор. Без света — лишь чёрные провалы дверей и сгущающаяся тьма. Ни одного источника света, ни звука. Собравшись с духом, я включил фонарик. Желтоватый свет выхватил идеально отремонтированный коридор: ровный потолок, стены, покрашенные наполовину в холодный бирюзовый цвет, рулоны новенького линолеума на полу. На стенах висели те же плакаты по гражданской обороне, но они выглядели свеж напечатанными, будто их повесили вчера. Я быстро набрал в телефоне: «Где горел свет?» и показал ребятам. Те переглянулись. Лёха закатил глаза, изображая мыслительный процесс, отчего я едва сдержал нервный смешок, и оба показали на пальцах: «Третий». Я мысленно сверялся с планом. Башня с северной стороны. Продвигаясь на цыпочках, я заметил, что штаб внутри выглядел обжитым, будто люди лишь ненадолго вышли. Как будто час назад здесь обсуждали планы, пили кофе и смеялись. Лестница в башне оказалась не тронутой ремонтом — старая, пошарпанная, она выглядела на столетие старше всего остального. «Дьявол», — осенило меня. Я обернулся:

— Мы не продумали отход. Лёх, постоишь на шухере? Мы туда и обратно — разведка. Лёха молча кивнул, прижавшись боком к проёму, чтобы лучше обозревать лестницу. Я взглянул на Честера. Его преданные глаза смотрели прямо в душу, хвост нервно подрагивал. Что ждёт нас за той дверью? Успеет ли он убежать, если что?

— И… сбереги пса, если что, — тихо сказал я, передавая поводок.

Честер притих, ошеломлённый. На почти четвереньках мы с Максом поползли вверх. Тишина давила на уши. В темноте проступила тонкая полоска света под дверью. И доносилась едва слышная, фоновая классическая музыка — будто её поставили для галочки, а не для удовольствия. Макс толкнул меня плечом в сторону и прильнул глазом к замочной скважине. Затем дёрнулся назад так резко, что чуть не сбил меня с ног. «Он смотрел прямо на меня», — беззвучно прошептал он одними губами. Мне не нужно было гадать, о ком речь. В его глазах читался весь ужас нашей ситуации. Андрей — или то, что им завладело — знало, что мы здесь. Мой друг застыл, будто парализованный, не в силах пошевелиться, даже понимая, что его заметили. «Бежать!» — кричала каждая клетка моего тела. Я тронул Макса за плечо, приводя в чувство, и резким движением головы указал на путь назад.

— Входите, парни, — вдруг раздался из-за двери знакомый до боли голос. Тот самый, но… чужой.

— Это, конечно, не бар, где мы собирались встретиться, но обещаю — тут тоже будет уютно.

## Глава 9

Тонкая полоска света под дверью казалась теперь лезвием гильотины. Голос Андрея прозвучал негромко, но с той ледяной, нечеловеческой чёткостью, которая проникает прямо в кости. Музыка за дверью внезапно оборвалась, и в наступившей тишине этот голос был единственной реальностью.

Макс отпрянул от замочной скважины, его лицо в тусклом свете моего фонарика стало пепельным. Он кивнул мне, и в этом кивке не было страха — только холодная решимость хищника, загнанного в угол. Бежать было уже поздно. Дверь не была заперта.

Она медленно отворилась сама, без скрипа, на идеально смазанных петлях.

За ней открылось не пыльное чердачное пространство, а помещение, перестроенное под нужды нового хозяина. Пол был застелен тёмным ковром, стены обшиты звукопоглощающими панелями. Никаких окон — их заменили огромные экраны, на которых в реальном времени транслировались кадры с камер наблюдения по всему городу, графики биржевых сводок и какие-то запутанные схемы, похожие на нейронные сети.

Андрей стоял спиной к нам, созерцая эту электронную панораму. Он был одет в безупречный костюм, и даже со спины было видно, насколько безукоризненно тот сидит. Но силуэт был чужим — слишком прямая, негнущаяся осанка, неестественная неподвижность.

— Проходите, — произнёс он. Голос был голосом Андрея, но интонации, темп — всё было чужим, отстранённым, как у диктора, зачитывающего сводку погоды.

— Я рассчитывал на более ранний визит, но, видимо, человеческая нерешительность — константа.

Мы вошли, охваченные леденящим недоумением. Макс молча сканировал комнату, его взгляд задержался на вентиляционной решётке и единственном выходе.

— Андрюх, что это? — спросил я, но мой вопрос повис в воздухе мёртвым грузом.

Андрей медленно повернулся. Его лицо было спокойным, ухоженным, но глаза… В них не было ни капли знакомого задора или тревоги. Только плоское, отражающее сияние экранов. Он улыбнулся, и это было самое пугающее — идеальная, отрепетированная улыбка делового человека.

— «Андрей», — произнёс он, делая кавычки в воздухе пальцами, — сейчас занят. Он служит интерфейсом. Более удобным, чем, скажем, ты, Максим, со своей параноидальной подготовкой, или ты, Герман, со своими сентиментальными привязанностями. Он обеспечивает доступ.

— Доступ к чему? — спросил я, чувствуя, как по спине ползёт холодный пот.

— К ресурсам. К системе. — Андрей сделал лёгкий жест рукой, и на центральном экране всплыли цифры: банковские счета с астрономическими суммами, списки акций, схемы влияния. — Деньги. Власть. Информационные потоки. Всё это — всего лишь кровь и лимфа старого мира. Я научился её… перекачивать. Благодаря его памяти, его социальным связям, его неприметности. Это эффективно.

— Это говорит не он, — тихо сказал Макс. — Это говорит оно. Плесень. Ты всего лишь громкоговоритель, марионетка.

«Андрей» наклонил голову, словно рассматривая интересный образец.

— Марионетка? Нет. Симбиот. Я даю форму, направление, интеллект. Он даёт… легитимность. Покров. А вы… вы — угроза стабильности. Непредсказуемый элемент. Но и потенциальный ресурс. Особенно ты, Макс. Твой дед был ключом. Его знания могли бы стабилизировать меня на порядки быстрее.

Он сделал шаг вперёд. Его движения были плавными, но в них чувствовалась скрытая, пружинистая сила.

— Я предлагаю сделку. Добровольное присоединение. Вы получите безопасность. Благополучие. Я даже оставлю вам иллюзию свободы воли в бытовых вопросах. Взамен — ваши тела, ваш опыт, ваша лояльность. И дневник твоего деда.

— Иди к чёрту, — выдохнул я.

Иллюзия человечности испарилась с лица Андрея. Его черты на секунду исказились, под кожей на шее что-то шевельнулось, как ползущий червь.

— Неразумно.

Он не крикнул, не сделал резкого движения. Он просто посмотрел на нас. И из-за панелей стен, из вентиляционных шахт, из-под самого ковра бесшумно поднялись «охранники». Их было не двое, как в прошлый раз. Их было двенадцать. Они двигались с ужасающей синхронностью, окружая нас плотным кольцом.

— Я мог бы просто взять. Но нужен добровольный акт передачи знаний. Стресс, боль — они портят память, — голос «Андрея» снова стал бесстрастным. — Поэтому — перевоспитание. В контролируемой среде.

Мы пытались сопротивляться. Я замахнулся катаной, но двое «охранников» ловко выбили её, схватив мои руки с такой силой, что кости хрустнули. Макс, сразив одного ударом в горло, был сбит с ног подсечкой и обездвижен.

Меня скрутили, натянув на голову чёрный мешок. Последнее, что я увидел, — это взгляд «Андрея»: пустой, оценивающий, как у учёного, рассматривающего подопытных кроликов.

Нас волокли по коридорам вниз. Я чувствовал знакомый запах сырости, формалина и старости. Когда мешок сняли, мы оказались в той самой подземной лаборатории. Но теперь она была «живой». Чёрные прожилки на стенах пульсировали ярче, слышался тихий, постоянный гул, будто по трубам текла не вода, а сама тьма. Клетки были открыты. На операционном столе лежали свежие, окровавленные бинты.

— Осмотритесь. Поймите неизбежность, — раздался голос из динамика в углу. Это был голос «Андрея». — Я вернусь, когда ваша иррациональная сопротивляемость уступит голоду и жажде.

Массивная дверь лаборатории с грохотом захлопнулась. Щёлкнули тяжёлые болты.

Мы были в ловушке. В самом сердце кошмара. Макс молча проверял, нет ли слабых точек в стенах.

Мы просидели так несколько часов. Отчаяние накатывало волнами. И тогда, сверху, из вентиляционной решётки, посыпалась пыль. Послышался скрежет, треск — и решётка с грохотом отвалилась. В чёрном квадрате отверстия показалось закопчённое лицо Лёхи.

— Небось, обосрались уже? — прохрипел он, и его ухмылка в тот момент была прекраснейшей вещью на свете. — Везёт, что я следил за вами с крыши. Держите верёвку. Быстро, пока эти твари не пронюхали!

Он спустил нам самодельную верёвку из сплетённых проводов и тряпок. Мы, помогая друг другу, выбрались в узкий технический тоннель. Лёха, оказывается, после нашего ухода не убежал далеко. Он видел, как нас ведут, и по старой вентиляции, которую мы когда-то наметили на плане, но из-за её размеров не обратили особого внимания, пробрался за нами.

— Он везде, — хрипел Лёха, пока мы ползли по тесному ходу. — Его «глаза» уже на каждом углу. Город… город уже не наш. Надо валить. Подальше.

Спасение обернулось бегством. Пришли в себя мы уже только когда забрались на высокий холм, расположенный на самом въезде в город. Была глубокая ночь. Город внизу светился, как обычно, но теперь эти огни казались фальшивыми, декорацией для спектакля, в котором мы стали лишними актёрами.

— Куда? — спросил я, обнимая дрожащего Честера.

Макс, оглядев горизонт, указал на тёмную полосу леса на севере.

— Туда. В старые деревни, за рекой. Там, возможно, ещё чисто.

Мы ушли в ночь, оставив за спиной город, который медленно, но верно переставал быть домом.

Шли мы долго, может, два, а может, и три часа. Каждый был погружён в свои мысли и не обращал особого внимания на жажду, голод и дикую усталость. Макс был прав — уже на рассвете мы уткнулись в заброшенную деревеньку, которая представляла собой две улицы и пару десятков покосившихся домов, по которым гулял сквозняк. Какие то сооружения уже остались без крыши, пара зданий вообще чудом стояли, хотя были наклонены под сорок пять градусов к земле, но нашлась и пара срубов, которые еще нас переживут. Мы заползли в один из таких и сразу же рухнули спать — пережитый стресс и немалые физические нагрузки полностью нас вымотали.

Мы проспали до самого вечера, вырубленные мертвецким сном, в котором кошмары из лаборатории смешивались с холодным металлом стола и пустым взглядом Андрея. Я проснулся от того, что Честер, свернувшийся в ногах, тихо заворчал, уставившись в разбитое окно. Закатное солнце бросало в комнату длинные, косые тени, и в одной из них, за забором, что-то шевельнулось.

Я резко сел, сердце заколотилось. Макс уже не спал. Он сидел спиной к стене у противоположного окна. Его взгляд был прикован к улице.

— Что? — прошептал я.

— Ничего живого, — так же тихо ответил он. — Пока. Но это место… оно не совсем мёртвое.

Лёха храпел в углу, скукожившись под старой телогрейкой, найденной в сенях.

Я подполз к окну. Деревня «дышала» тишиной — не умиротворяющей, а тяжёлой, гнетущей. Сараи стояли с провалившимися крышами, в огородах бушевала крапива и лопухи в человеческий рост. Ни следа недавнего присутствия людей. Но кое-где на заборах, на стволах яблонь в заброшенных садах, я заметил странные, едва различимые в сумерках плёнки — сероватые, полупрозрачные, похожие на высохшую слизь. Они не пульсировали, как та чёрная паутина в штабе. Они просто были. Как шрамы.

— Спора, — беззвучно произнёс Макс, увидев направление моего взгляда. — Высохшая. Мёртвая. Или спящая.

— Она уже была здесь?

— Возможно. Или ветром нанесло издалека. В любом случае, это значит, что зона заражения шире, чем мы думали.

Живот болезненно сжался от голода. Мы не ели больше суток. Макс, по-видимому, уже обшарил дом — на гнилом столе стояла жестяная кружка с водой (вероятно, из старого колодца, пить которую было страшно) и лежал полкочана заплесневевшей капусты, похожей на мумию.

— Будешь? — он кивнул на капусту.

Я помотал головой. Честер обнюхал «угощение» и с таким презрением отвернулся, будто ему предложили тухлятину.

Лёха проснулся от нашего шороха. Он пошевелился, скривился от боли и сел, прислонившись к стене.

— Какого… — было первое его связное слово. — Где это мы?

Макс разложил на полу перед собой карту области, которую, как выяснилось, прихватил из соседнего дома, пока мы спали. — Мы здесь. — Он ткнул пальцем в точку в глуши, в стороне от всех крупных дорог. — Город здесь. Между нами — около тридцати километров леса и полей. Прямой дороги нет.

— И слава богу, — проворчал Лёха, пытаясь нащупать в кармане сигареты. Пачка была пуста, смята. Он с досадой швырнул её в угол.

— Не факт, что это безопасно, — продолжил Макс. — Если «оно» развивается так быстро, как я предполагаю, то его сеть рано или поздно доберётся и сюда. В виде спор, через животных, через грунтовые воды… или просто в виде отряда «сборщиков», которые начнут прочёсывать окрестности в поисках ресурсов и… свежего биоматериала.

От этого слова стало ещё холоднее. Я вспомнил операционный стол, клетки.

— Что предлагаешь? Бежать ещё дальше?

Макс посмотрел на меня, и в его глазах не было ответа. Была только тяжесть вариантов, каждый из которых был плох. — Бежать можно. Но куда? Чтобы жить в постоянном страхе? Прятаться, как крысы? — Он провёл рукой по лицу. — Мой дед… он не прятался. Он шёл в самое пекло и пытался это заварить. Возможно, нам нужно не бежать. А думать, как ударить в ответ.

— С чего вдруг? — Лёха болезненно засмеялся. — Ты видел, что там творится? Целый город, Макс! Им заправляет наш бывший друг, который стал говорящей грибницей! Против чего, простите, мы собираемся идти?

— Против системы, — тихо сказал Макс. — У любой системы есть слабое место. Управляющий центр. Источник энергии. Коммуникационный узел. Уничтожь его — и вся конструкция рухнет или, как минимум, ослабеет. Андрей… или то, что в нём, сейчас — такой узел. Но оно не всесильно. Ему нужна инфраструктура. Электричество. Связь. Тот самый штаб.

— Ты хочешь вернуться, — понял я. Это не было вопросом.

— Я хочу найти способ это остановить. А для этого нужны разведданные. Нужно понять, что происходит в городе на самом деле. Насколько всё плохо. И… — он запнулся, — нужно найти дневник моего деда. Настоящий, полный. Тот, что я вам показывал, — это конспекты, выжимки. Оригинал был у отца. Отец пропал, когда пытался… проверить одну из старых лабораторий на севере. Но у него была копия. Спрятанная. В городе. Я оставил её в гараже.

Мысль о гараже, о нашем бывшем убежище, кольнула больнее, чем голод. — Гараж… — протянул я. — Андрей знал о нём. Он мог его уже…

— Возможно, — перебил Макс. — Но не факт. Он искал нас, а не бумаги. И там… там не просто дневник. Там могут быть расчёты, формулы. В том числе та, что упоминалась в отчётах как «катализатор обратной репликации». Теоретическая возможность заставить биомассу пожирать саму себя.

В комнате повисло тяжёлое молчание. Честер положил голову мне на колени и вздохнул.

— То есть план такой, — наконец сказал я, чувствуя, как в груди вместо страха начинает разгораться тусклый, злой огонёк. — Выжить здесь. Окрепнуть. Потом тихо пробраться обратно в город. Узнать, что к чему. Найти дневник. И… если повезёт, найти способ всё это развалить.

Макс кивнул. — Да. Это единственный шанс не просто выжить, а хоть что-то исправить. Или отомстить.

Слово «отомстить» повисло в воздухе тяжёлым, тёмным обещанием. Оно касалось не только Андрея. Оно касалось нашего сломанного мира, нашего украденного будущего, того ужаса, в который мы сами, по глупости, сунули нос.

— Ладно, — хрипло сказал Лёха, поднимая голову. В его глазах, налитых усталостью и болью, тоже мелькнула искра — не надежды, а яростного, животного согласия. — Но сначала — жрать. А то помрём, не начав. Я видел, тут рядом речка вроде. Может, рыбы?

На следующее утро мы, превозмогая боль и слабость, начали обустраиваться. Деревня, получившая у нас название «Тихая» (ирония была мрачной, но точной), стала нашим временным лагерем. Лёха оказался мастером на все руки — смастерил из проволоки и тряпок силки на птицу, починил завалившийся колодец (вода в глубине оказалась чистой и ледяной). Макс ушёл на разведку, вернувшись с кореньями, грибами и неутешительными новостями: следы высохших спор встречались ещё в двух местах в радиусе километра. Как будто заражённый дождь прошёл здесь неделю назад.

Я, с помощью Честера, пытался охотиться. Получалось плохо. Однажды мы наткнулись на след кабана, но, преследуя его, вышли на поляну, где земля была покрыта странным, бархатистым серым мхом. Честер, обычно бесстрашный, замер перед ним, шерсть дыбом, и издал такой низкий, предупреждающий вой, что я без раздумий схватил его за ошейник и потащил прочь. Мох не шевелился. Но он чувствовался. Как тихий посторонний шум в ушах, которого раньше не было.

Вечером третьего дня мы сидели у костра, который топили старыми заборами, дым старались выпускать в печную трубу, чтобы не демаскироваться, жуя похлёбку из скудной добычи. Хоть на дворе и стоял июль месяц, но то лето выдалось холоднее обычного. На улице было всего двенадцать градусов, по крайней мере так показывал треснутый термометр за окном.

— Дольше мы тут не протянем, — констатировал Макс, глядя на язычки пламени. — Осень, а за ней и зима убьют быстрее любой плесени. Нам нужно или строить капитальное укрытие и запасать еду, на что нет ресурсов, или… действовать.

— Разведка в город? — спросил я.

— Сначала — наблюдение. Нужно найти высокую точку на подступах. Увидеть своими глазами. А потом… потом решим.

На следующее утро мы двинулись обратно, к холмам у въезда в город. На этот раз осторожно, с остановками, маскируясь. Мы заняли позицию в развалинах старой пожарной вышки на лесном краю, откуда открывался панорамный вид на долину и город вдалеке.

И то, что мы увидели в подзорную трубу, найденную Максом в вышке, выбило из нас последние надежды на «просто плохой сон».

Город жил. Но это была пародия на жизнь. Движение на улицах было упорядоченным до абсурда. Машины ехали стройными рядами, без обгонов, без резких манёвров. Светофоры мигали в идеальном, неестественном ритме. Пешеходы шли по тротуарам, не разговаривая, не останавливаясь, не глядя по сторонам. Их лица на таком расстоянии были просто бледными пятнами, но в их движениях читалась та же безжизненная синхронность, что и у охранников в штабе.

А потом мы увидели их. Группы из трёх-пяти человек в одинаковой тёмной униформе. Они передвигались между домами, методично проверяя двери, окна, заглядывая в подворотни. Иногда они заходили в здание и выводили оттуда кого-то — одинокого старика, женщину с ребёнком. Тех, кто не вписывался в общий поток. Их без сопротивления сажали в чёрные микроавтобусы без опознавательных знаков, которые потом уезжали в сторону промзоны, туда, где был штаб.

— Сбор, — прошептал Макс, и в его голосе прозвучал холодный ужас. — Они собирают оставшихся. Незаражённых. Или неподконтрольных.

В этот момент один из микроавтобусов остановился на площади. Из него вышел человек в костюме. Даже с такого расстояния, по осанке, по повороту головы, я узнал Андрея. Он что-то сказал, и все люди в радиусе полусотни метров — водители, пешеходы, «сборщики» — разом замерли, повернувшись к нему лицом. Совершенно синхронно. Как по команде. Он пробыл там не больше минуты, затем сел в машину и уехал. Только после этого замершая жизнь города снова, как заводные куклы, пришла в движение.

У меня похолодели пальцы, сжимавшие трубу. — Он… он управляет ими. Напрямую. Как пультом.

— Не просто управляет, — мрачно сказал Макс, забирая у меня трубу. — Он — центр. Фокус. Без него система теряет гибкость. Видишь, как они застыли? Это не преданность. Это разрыв связи. Значит, ключ к системе — он. Уничтожь его — и, возможно, сеть рухнет. Или хотя бы ослабеет настолько, что люди смогут очнуться.

Я тихо выругался. — Отлично. Значит, план теперь такой: пролезть в эту электронную помойку, найти нашего дружка-гриба, который теперь Бог и царь, и ткнуть ему в бошку ножиком? Очень реалистично.

— Реалистично — сидеть тут и ждать, пока они сами нас найдут, — резко парировал Макс. — Или ждать, пока плесень доберётся сюда по подземным водам. У нас есть выбор между гарантированной смертью и смертью, пытаясь что-то изменить.

Он был прав. Адский выбор, но выбор. — Значит, возвращаемся, — сказал я, глядя на город, на этот гигантский, бездушный механизм, в который превратился мой дом. — Проберёмся. Узнаем, что происходит внутри. Найдём дневник. И найдём способ добраться до Андрея.

Мы сползли с вышки и начали долгий путь обратно в нашу «Тихую». Но теперь мы шли не как беженцы. Мы шли как диверсанты. С пустыми руками, с разбитыми телами, но с новой, чёрной целью в сердце.

Город должен был стать нашим полем боя. Или нашим мавзолеем.

## Глава 10

Мы вернулись в «Тихую». Путь занял не так много времени, но усталость давила на плечи не меньше прежней. С Максом по дороге обсуждали варианты: как пробраться в город незамеченными, как подступиться к гаражу — если он ещё стоит, — и как избежать слежки, которую Андрей наверняка устроил. План в теории был прост: проникнуть, забрать дневник и, в идеале, разжиться оружием из арсенала Макса. Но на деле всё оказалось сложнее. Те люди — если их можно было так назвать, — которых мы видели с холма, явно подчинялись Андрею, а значит, служили его глазами и ушами. Макс предложил попробовать зайти через канализацию. Идея звучала разумно, и мы отложили её обсуждение до возвращения.

— Твою ж дивизию! — выругался я, запутавшись в леске с пустыми консервными банками. — Это что за хрень? — Попался! — еле отдышавшись от смеха, выдавил Лёха. — Ты чего тут начудил? — нервно высвобождая кроссовок, спросил я. — Сигнализацию он себе сделал, — не скрывая улыбки, сказал Макс, докуривая сигарету. — Да! Вы же свалили, оставили меня тут одного с мохнатым… Страшно всё-таки. — Ладно, пошли в дом, разговор есть. — Пошли, пошли, я как раз печку растопил.

…

Берёзовые поленья потрескивали в печи, купаясь в языках пламени, будто пытаясь вклиниться в наш разговор. Мы рассказали Лёхе всё, что видели, и поделились планом проникновения в город. Он сидел, уставившись в одну точку на потрёпанной столешнице, — новости явно выбили его из колеи. Честно говоря, меня эта картина тоже не радовала. В городе остались родственники, друзья… Было тяжело осознавать, что все они теперь, возможно, марионетки в руках нашего бывшего друга. Мы не знали, остались ли в них прежние личности или что-то иное, способны ли они что-то чувствовать. Как они отреагируют при встрече с нами? Эти вопросы мучили, не находя ответов.

Макс ушёл спать почти сразу после нашего рассказа, а мы с Лёхой ещё долго сидели, потягивая сладкий чай, наслаждаясь тишиной и спокойствием, по которым уже успели соскучиться за эти несколько дней. Честер развалился у печки и мирно посапывал, лишь изредка перебирая лапами во сне. Вскоре и мы последовали примеру пса.

Дребезжание банок вырвало меня из сна. «Я убью Лёху», — пронеслось в голове. Я перевернулся на другой бок и зажмурился. Снова. Они снова забренчали.

Скинув одеяло, я поднялся с дивана. Рядом сидел Честер, нервно уставившись в окно. Тише, дружище, это всего лишь ветер, — попытался я успокоить четырёхлапого. Или не ветер…

Я быстро окинул комнату взглядом. Лёха спал на кровати, а Макс в кресле, в обнимку с топором. Я приоткрыл дверь и вышел на улицу.

Солнце уже всходило, утренний туман рассеивался в его лучах. Машинально закурив, я двинулся к Лёхиной сигнализации — леске с банками, протянутой по периметру остатков забора. Леска была порвана как раз в той стороне, откуда слышался шум. Честер заскулил и нервно сел рядом, глядя на меня. Мне это тоже не нравится, — прошептал я то ли ему, то ли себе. Пойдём в дом, надо ребят разбудить. Скрип входной двери и пола, местами прогибающегося под моим весом явно не оказали никакого влияния на сон ребят.

Я ткнул Макса в плечо — и в тот же миг его голова скатилась и с глухим, чавкающим звуком упала на пол. Я отпрянул от тела в ужасе, запнулся и рухнул на Лёху, который даже не пошевелился. Сорвав с него одеяло, я не поверил своим глазам. Живот его был распорот, а вместо внутренностей булькала чёрная жижа, которая в миг превратилась в маленького, орущего человечка, пытающегося выбраться из этого болота.

— Герман! Гермаан! Проснись!

Я резко открыл глаза, весь в холодном поту, с тяжелым дыханием, и сел на диван. Лёха стоял рядом и испуганно смотрел на меня.

— Где Макс? — чуть ли не крикнул я. — Да он Честера выгуливает и малину на чай рвёт. Ты чего орал-то во сне?

Я вскочил и выбежал на улицу. Худшие опасения подтвердились — леска была порвана именно в том месте из сна.

— Собираем вещи и валим отсюда! Медлить нельзя! — влетев обратно в дом, выпалил я Лёхе и начал сгребать свои пожитки в рюкзак. — Да объясни, что происходит! — вскинул брови Лёха.

В эту же секунду в дом вошли Макс и Честер. — Ты чего носишься как угорелый с утра пораньше? — спросил Макс, застыв в дверном проёме. — Потом объясню! Сейчас просто собирайте всё и уходим, как можно быстрее! — я ткнул пустым рюкзаком в грудь Макса, отчего тот отшатнулся. — Ладно, ладно, остынь! Чего орать-то.

Через час мы уже шли в сторону города через густо засеянное поле. Покидать этот дом, который мы уже успели обжить и обустроить было грустно, но оставаться там больше было нельзя. Трава была по пояс и громко шелестела при каждом шаге. На удивление, день выдался знойный и безветренный.

— Он из меня прям как «Чужой» вылезал, что ли? — нарушил тишину Лёха. — Да, — ответил я, пытаясь прогнать из головы всплывший образ. — Жесть… — Герман, а ты не думаешь, что это ты вчера леску порвал, когда мы пришли? — жуя соломинку травы, спросил Макс. — Нет. Я в другом месте запутался. Да и потом всё повесил, как было. — Странно всё это… План тот же — движемся к городским стокам? — Да. Если быть точнее, к главным коллекторам. Оттуда можно попасть в лабиринт канализаций. — Насчёт лабиринта верно подмечено, — встрял Лёха. — Как бы нам там не заплутать навеки. — Что-нибудь придумаем. Там же не просто трубы — должен быть какой-то пункт контроля. Может, найдём что-то полезное. — Умно, — с лёгкой ухмылкой отметил Макс.

Ещё через полчаса пути мы устроили небольшой привал — попить чаю с малиновыми листьями и перекусить. Да и Честера не мешало покормить — в утренней суматохе все позабыли и о себе, и о нём. Тушёнка в банке аппетитно шкворчала рядом с котелком, в котором парились листья малины. Пока мы завтракали, паника внутри меня понемногу отступила, и в разговорах начали проскакивать редкие, скупые улыбки. Решили не засиживаться — уже через час снова шли в сторону города. Поля с высокой травой сменялись сырыми сосновыми перелесками, за ними тянулись болотистые низины, и так по кругу.

До городских стоков мы добрались уже в густеющих сумерках. Макс оказался прав: рядом с этими бетонными исполинами стояло небольшое одноэтажное кирпичное здание, похожее на насосную или диспетчерскую.

Сломав замок на одной из дверей, мы проникли внутрь. Нас встретил лес труб, блестящих воротцев задвижек и плотный, специфический запах сырости, ржавчины и чего-то химического.

Мы были смертельно уставшими. Мысли путались, ноги подкашивались. Разведка, планы — всё это могло подождать до утра. Главным было сейчас — безопасно закрыть глаза. Мы кое-как постелили на бетонный пол то, что успели прихватить с собой — куртки, старый плед. Завалили дверь массивным шкафом, который стоял в углу. И почти в ту же секунду провалились в тяжёлый, беспробудный сон, где не было ни кошмаров, ни страха — только глубокая, животная усталость, пожирающая последние силы.

## Глава 11

Монотонный звук капель, разбивающихся о гладь лужицы на полу, – первое, что я услышал, открыв глаза. Здание старого коллектора словно азбукой Морзе желало мне доброго утра. А может, я просто медленно сходил с ума – в последнее время это было бы не самым странным.

Парни ещё спали. Лёха укутался в старое одеяло, стащенное из «Тихой», и походил на огромный кокон. Макс пускал слюну, прислонившись к шкафу, которым мы перегородили входную дверь. Рядом, свернувшись калачиком, лежал Честер. Он мелко вздрагивал во сне, видимо, догонял какую-то кошку.

Помещение было небольшим, примерно четыре на пять метров, сырое, холодное, но не заброшенное. На столе рядом с кучей документов стояла грязная кружка. Под столом валялись кроссовки, на батарее сушились носки – здесь явно кто-то жил или работал по сменам. Я машинально заглянул в ящик стола и нашел заварочный чайник с остатками холодного кофе и чистую кружку. Повезло.

Часы показывали пять утра. Что подняло меня в такую рань – не понимал, но был рад: долго тут оставаться нельзя. Через пару часов придут работники. Встречаться с ними не хотелось: мы не знали, кто из них нормальный человек, а кто – марионетка Андрея.

Я смотрел на спящих парней и вдруг поймал себя на мысли: а что, если Андрей уже знает, где мы? Что, если работники – его люди, и мы идём прямо в ловушку? Но выбора не было. Обратно – к «Тихой» – значит, вернуться к голоду и холоду, к постоянному ожиданию, когда нас найдут. Вперёд – неизвестность, но хотя бы шанс. Я достал из кармана помятую пачку и закурил. Горький дым обжёг лёгкие. «Пора», – сказал я сам себе.

На стене слева от дверного проёма я заметил небольшую ключницу. Ночью из-за усталости и кромешной темноты я её проглядел. Тело ныло после сна на голом полу: ломило поясницу, шея затекла, а больное колено предательски ныло. Я неуверенно поднялся и подошёл к коробочке с ключами. «Подземелье» – гласила надпись над одним из ключей. Интересный у них юмор, подумал я.

– Чего лыбишься? – спросил полусонный Макс, вытирая слюну рукавом. – В подземелье пойдём, – усмехнулся я. – Круто! Нам ещё подземелий не хватало, – включился в разговор Лёха, приподнимаясь на локте. – Да они так канализацию называют, не ворчи. – А сам-то? – Лёха сел, потирая затекшую шею. – Ты вообще уверен, что нам туда надо? Может, лучше через город? – Через город – это через Андрея. Через канализацию – рискованно, но у нас есть шанс, что нас не заметят. Выбирай. Лёха вздохнул, но спорить не стал.

Мы по очереди пили холодный кофе, разбавляя его водой из найденной бутылки. Кипятка не было, но горький, крепкий напиток всё равно придал сил. Последний раз я пил такой в то утро, когда мы с парнями сидели у меня и обсуждали, что делать с Андреем. Тогда всё казалось проще. В «Тихой» кофе не нашлось, а в магазин выбираться было слишком рискованно. Я смаковал каждый глоток, глядя в открытую дверь.

За порогом брезжило серое утро. По небу гуляли тучи, ветер трепал листву на деревьях, расходясь её шелестом по округе. Спокойное, беззаботное утро – как будто не было всего того кошмара. Сигарета закончилась одновременно с кофе, напоминая, что пора собираться.

Карты канализации мы так и не нашли. Это напрягало. Подземный лабиринт простирался под всем городом на километры тоннелей с кучей перекрёстков и тупиков. Откуда я знаю? Да просто – я там уже был. Как-то пару лет назад наткнулся на статью о катакомбах под Парижем. Город под городом, куча останков, легенды о жертвоприношениях. Заинтересовался, прочитал десятки статей и, конечно, полез в наши местные «катакомбы». Та вылазка была буквально на час. Пройдя пару перекрёстков и не найдя ничего интересного, я вернулся. Вдобавок к специфическому запаху появилось неясное чувство тревоги. Никто не знал, куда я полез. Случись что – я бы там и остался. Получить премию Дарвина за смерть в канализации мне не хотелось. Так я и забросил тему, толком не углубившись – во всех смыслах этого слова.

Через десять минут мы были собраны. То ли паранойя, то ли разумное предостережение – мы вернули всё на свои места. Макс даже окурки собрал. Мы не были уверены, что работники – не марионетки Андрея, и не хотели оставлять следов.

Дверь в коллектор представляла собой решётку из арматуры. Сквозь неё тонким ручейком стекала вода с примесями мусора, фекалий и прочей дряни. Потом эта бурда бежала в фильтры, очищалась и попадала в реку. На удивление, дверь не скрипнула – открылась почти бесшумно. Макс закрыл замок, просунув руку между прутьев, и выкинул ключ в сторону фильтров. Тот со звонким бульканьем начал плавно опускаться на дно резервуара.

– Нахрена ты ключ выкинул? – возмутился Лёха. – Мы как теперь отсюда выбираться будем? – Не ссы, – Макс поднял фонарь. – К какому-нибудь люку выйдем. Так хоть будем уверены, что за нами никто не пойдёт. Спина прикрыта. – И то верно, – кивнул я. – Пошли уже, – Макс шагнул в темноту. Честер, поскуливая и косясь на меня, начал медленно перебирать лапками, но пошёл следом.

В полный рост идти было невозможно: потолки не превышали полутора метров, ширина – около метра. Специфический запах мы старались перебивать табаком, не выпуская сигарет изо рта. Смесь хлорки, гниющих водорослей и чего-то сладковато-тошнотворного – как в больничной уборной – забивалась в ноздри. Гул воды в трубах, эхо наших шагов, иногда скрежет металла, заставлявший вздрагивать.

Мы не имели ни ориентиров, ни карты. Компас, который валялся в моём рюкзаке несколько лет, Лёха выронил в лесу ещё неделю назад, когда пошёл за грибами. Грибов он, конечно, не нашёл, а про компас умолчал. Узнали мы об этом только сейчас. Спасибо, Лёха, удружил.

На каждом перекрёстке мы останавливались. Я доставал нож и делал на стене метку – стрелку в ту сторону, откуда пришли. Иногда Макс складывал в углу пирамидку из мелких камней, которые попадались под ногами. Лёха чертыхался, предлагал идти наугад. Между ним и Максом вспыхнула перепалка.

– Да куда мы премся? – Лёха остановился, уперев руки в бока. – Уже часа три плетёмся, хоть бы один чёртов люк! – А ты предлагаешь назад? – огрызнулся Макс. – Ключа-то нет. – Может, надо было не геройствовать, а оставить запасной выход! – Хватит! – рявкнул я. – Ссоры нам тут не хватало. Идём дальше. Будет люк – увидим.

Честер прижал уши и тихо зарычал на стену. Я прислушался. Вдалеке послышались шаги – кто-то шёл по параллельному тоннелю. Мы замерли, погасили фонари. Простояли мы так около пяти минут, пока шаги не стихли. Может, показалось, может, это просто вода. Но страх, что мы здесь не одни остался.

Спустя примерно ещё три часа блужданий наши молитвы были услышаны.

Впереди, в слабом свете фонаря, проступили очертания вертикальной лестницы. Ржавые ступени, приваренные к стене, вели вверх, к металлическому диску люка. Лёха рванул первым, не обращая внимания на шаткость конструкции. Ступени жалобно заскрипели под его весом, с них посыпались хлопья ржавчины и мелкий мусор. Лёха вцепился в перекладину, повис на руках, оттолкнулся ногами – лестница прогнулась, но выдержала.

Он добрался до люка, упёрся спиной в стену и попытался поднять диск. Тяжёлый металл поддался лишь на пару миллиметров, затем с глухим стоном опустился обратно. В щель пробился тонкий луч вечернего света – серый, но такой родной.

– Не могу… слишком тяжёлый! – прокряхтел Лёха, спускаясь. Его ладони были в чёрной смазке. – Макс, попробуй ты. – Как бы эта хреновина не рухнула подо мной… – Макс полез наверх.

Я стоял внизу, сжимая поводок Честера. Пёс послушно стоял рядом. В моей голове вспышками мелькнули воспоминания о брате. Такая же лестница. Та же сырость и безлюдное помещение. Та же непонятная тревога, выползающая откуда-то изнутри и овладевающая всем телом. Брат тогда не вернулся. Я мотнул головой, отгоняя воспоминание.

Макс упёрся в люк плечом, напряг ноги – металлический диск со скрежетом сдвинулся, поднялся на полметра. Сверху хлынул поток свежего, холодного воздуха. Макс замер, выглядывая наружу. Потом, поднажав, отодвинул люк в сторону и высунул голову.

– Мы на Мира, – констатировал он, не отпуская железяку. – До моего дома примерно полтора километра по соседней улице. Только я не помню, есть ли там ещё люки… В обычной жизни как-то не обращаешь внимания. – Постараемся подобраться как можно ближе, – сказал я, закуривая очередную сигарету. Руки дрожали – от усталости и от облегчения.

Макс ловко спрыгнул, аккуратно опустив люк – мы решили не светиться раньше времени. И двинулись дальше по тоннелю, стараясь держать направление на район Макса.

Понимание близости цели прибавило мотивации и небольшой заряд бодрости. Честер повеселел, перестал скулить. Мы шли ещё около часа, иногда проверяя верхние люки – большинство не поддавались или были заварены. Наконец, один из них подался легко. Макс поднял крышку.

На улице было свежо и тихо. Чистый, прохладный воздух ударил в лицо. Мы ловили его ртами, как рыбы на берегу – никогда бы не подумал, что буду так рад обычному ветру. В тот момент хотелось стоять и дышать, дышать без остановки.

Путь до дома Макса занял три минуты – мы вылезли в соседнем дворе. Район был негустонаселённый, мы никого не встретили. Писк домофона, поворот ключа, щелчок замка – и вот мы дома. В тепле, сухости и относительной безопасности.

Честер сразу лёг на коврик и закрыл глаза. Макс молча пошёл в душ. Лёха, скинув грязную одежду, плюхнулся на диван и уставился на стенку с книгами. Я быстро нарезал хлеб, сыр, остатки колбасы – мы перекусили почти не разговаривая.

После душа я лёг на продавленный диван. В мыслях крутилось одно: как нам забрать дневник из гаража? И что вообще делать дальше? Андрей не успокоится. Он найдёт нас не в этом городе, дак в другом – вопрос времени. Дневник – единственное, что может помочь. Или погубить окончательно.

## Глава 12

Меня разбудили крики. Резкие, хриплые, они врывались сквозь сон и хватали за горло раньше, чем я успел открыть глаза.

Я поднялся с дивана, нашарил босыми ногами холодный пол и бесшумно подошёл к окну. Аккуратно, одним пальцем, отодвинул край шторы. Снаружи брезжило серое, неласковое утро. Макс уже стоял у кухонного окна — я видел его напряжённый силуэт в проёме двери. Лёха, ещё полусонный, сидел на диване и хлопал глазами, переводя взгляд с меня на Макса и обратно.

— Отпустите, больно же, остолопы! — голос принадлежал пожилому мужчине. Деда вели под руки двое амбалов в чёрных куртках. Трость выпала и осталась лежать на тротуаре рядом с пакетами из продуктового. Ноги старика едва касались земли — его почти несли, вернее, волокли к приоткрытой двери микроавтобуса.

Сердце сжалось. Пульс ударил в виски. Я вцепился пальцами в подоконник так, что побелели костяшки. Челюсти сжались до скрипа — во рту появился привкус металла. Злость поднялась из груди комом, перекрывая дыхание.

— Суки, — прошипел я сквозь зубы.

И в тот же миг входная дверь в квартиру грохнула — Макс вылетел в подъезд. Я услышал, как прогрохотали его ботинки по лестнице, потом пискнул замок подъездной двери. Через несколько секунд — выстрелы. Короткая очередь, сухая и жёсткая, разорвала утреннюю тишину, заставив замолчать даже воробьёв.

Два тела рухнули на асфальт. Одно — прямо у ног деда. Старик пошатнулся, но не упал. Второй амбал замер на мгновение, потом медленно осел на колени и завалился набок.

— Идиот! — вырвалось у меня, но ноги уже несли к двери. — Лёха, за мной!

Мы выбежали на улицу почти одновременно. Я подхватил деда под руку — он был лёгким, как высохшая ветка, и дрожал крупной, старческой дрожью. Лёха, ругаясь сквозь зубы, собрал рассыпавшиеся продукты, подобрал трость. Макс стоял у автобуса, передёргивая затвор, и сканировал глазами пустые окна соседних домов.

— Быстрее в дом! — скомандовал он.

Мы затащили старика в подъезд, потом в квартиру. Усадили на табуретку. Дед тяжело дышал, но глаза у него были ясные, злые, не по-старчески цепкие.

— Глупцы, — выдохнул он, качая головой. — Они же сюда сейчас полчища набегут. Бросить меня надо было. Я своё уже отжил.

— Отец, — я наклонился к нему, стараясь говорить жёстко, но не сорваться на крик, — у нас минуты, может, меньше. Рассказывай: что в городе происходит? Кто эти люди? И почему они забирают стариков?

Дед усмехнулся, поправил съехавшие очки.

— Люди? Да какие они люди, сынок. Неделю назад я заметил — соседи как подменили. Ходят одним и тем же маршрутом. Останавливаются на одних и тех же местах. Здороваются одинаково. Будто куклы.

Я обернулся к парням.

— Макс — оружие, патроны, всё, что есть. Живо. Лёха — собери нам в дорогу еды. Всё, что найдёшь. Мы уходим в гараж за дневником.

— А если не прорвёмся? — спросил Лёха, уже открывая шкаф.

— Прорвёмся, — отрезал я. — Теперь у нас выбора нет. Спасибо тебе, — кинул я взгляд на Макса, который уже ссыпал в сумку коробки с патронами 7,62, — теперь нас точно ищут.

— Мне его бросить надо было, да? — огрызнулся Макс, даже не обернувшись.

— Не знаю. — Я провёл рукой по лицу. — Всё, работаем.

Дед тем временем продолжил, будто и не заметил нашей суеты:

— Ирка на втором этаже жила. Хорошая девка была, продукты мне носила. Так они её неделю назад забрали. А вечером она вернулась. — Он помолчал, сглотнул. — Только это уже не она была. Мимо окна моего прошла — даже не глянула. А раньше каждое утро кивала мне. Каждое утро, сынок.

Он посмотрел мне прямо в глаза. И в этом взгляде было столько невысказанной тоски, что у меня защемило под ложечкой.

— Так что вы бегите, — тихо сказал дед. — А я тут… я уже своё.

— Нет, отец, — я положил руку ему на плечо. — Теперь мы все бежим. Или все не бежим. Так что собирайся, времени у нас — пока они не очухались.

За окном послышался далёкий, нарастающий гул моторов. Несколько машин. Или много. Макс выглянул в щель между шторами и выругался так сочно, что даже дед крякнул.

— Три чёрных джипа. Едут сюда. У нас минуты две, — бросил он через плечо.

Лёха уже набивал рюкзак хлебом и консервами. Честер, до этого тихо лежавший в углу, встал, насторожил уши и глухо зарычал.

— Пора, — сказал я.

Мы вылетели из подъезда, даже не оглядываясь. Пара секунд — и уже неслись по двору, сжимая в потных ладонях оружие и сумки. Дед, лёгкий как перо, почти не мешал, только тяжело дышал и что-то бормотал себе под нос.

Машины уже заворачивали во двор. Три чёрных джипа, лобовые стёкла блеснули в сером утреннем свете.

— К люку! Бегом! — рявкнул Макс, и его голос резанул по ушам громче любого выстрела.

— Опять?! — прохрипел Лёха, на ходу перехватывая рюкзак. — Опять в эту вонючую дыру?

— Есть другие предложения? — бросил я, поддерживая деда под локоть. Тот не жаловался, только стиснул челюсти и засеменил быстрее.

— У нас же стволы! — не унимался Лёха. — Давайте отстреляем их — и всё! Чего мы прячемся, как крысы?

В этот же миг двор разорвал сухой, трескучий звук. ПМ, не АК. Пули защёлкали по асфальту, выбивая крошку у самых ног. Из окна первого джипа высунулась марионетка — бледное лицо, пустые глаза — и палила, не целясь, просто в нашу сторону.

— Хочешь проверить, у кого меткость лучше? — зло бросил я Лёхе, пригибаясь.

Макс уже стрелял в ответ. Короткие, выверенные очереди — он не палил в пустоту. Первые же пули разбили лобовое стекло головного джипа. Оно треснуло паутиной, и машину резко повело вбок — водитель-марионетка либо потерял управление, либо погиб. Джип влетел в старый тополь у подъезда. Капот смялся гармошкой, из-под него повалил пар.

Оставшиеся две машины резко затормозили. Из них, как горох из стручка, посыпались люди — восемь мужиков в одинаковых чёрных спортивных костюмах. У каждого — пистолет Макарова. Пальба не прекращалась ни на секунду. Пули визжали над головой, выбивали щепки из деревьев, разбивали стёкла в припаркованной рядом «Газели».

Макс прикрывал нас, как мог. Стрелял, перезаряжался, снова стрелял — и всё это, пятясь к люку, не давая тем подойти ближе.

Я рванул к железному диску. Ржавая крышка, которую мы закрыли всего несколько часов назад, не поддавалась. Пальцы скользили по холодному металлу, сердце колотилось где-то в горле.

— Помоги! — крикнул я Лёхе.

Мы вдвоём подняли люк. Тяжёлая, проклятая железяка с глухим стуком откинулась в сторону. Из тёмного провала пахнуло сыростью и канализацией — и в тот момент этот запах показался слаще любого парфюма.

— Дед, быстро! — я подхватил старика под мышки и начал спускать. Он не сопротивлялся, только охнул, когда ноги повисли в пустоте. Лёха подхватил снизу, помог найти ступени.

Макс тем временем метнулся к нам, на ходу скинул с плеча сумку с патронами и бросил её мне. Сумка шлёпнулась об асфальт у самых ног.

Я распахнул её, выхватил первый попавшийся пистолет — ТТ, старенький, но надёжный. Щёлкнул предохранителем, передёрнул затвор. Встал на колено у кузова «Газели» и открыл огонь.

Макс укрылся у кабины. Мы стреляли с двух сторон, как в старом кино про войну. Тела трёх марионеток уже лежали на асфальте. Чёрная жижа растекалась лужами, смешиваясь с пылью и битым стеклом. Осталось пять. Они не отступали. Они вообще не знали страха. Шли вперёд, стреляли, падали, поднимались, снова стреляли.

Я перезарядил ТТ. Высунулся из-за кузова, чтобы положить следующего, — и в ту же секунду получил удар. Не пуля — приклад или рукоять пистолета, не знаю. Мощный, смачный удар в лицо. В нос, в переносицу, в самую кость. Мир взорвался белой вспышкой, затем потемнел. Я пошатнулся, выпустил пистолет, упал на спину. Горячая кровь хлынула из носа, залила губы, подбородок, куртку.

Надо мной стоял один из них. Бледное, безжизненное лицо. Глаза — чёрные дыры. Направил ствол ПМ мне прямо в лоб.

Время остановилось.

Я слышал только собственное дыхание — хриплое, прерывистое. Видел, как шевелится его палец на спусковом крючке. Где-то далеко, будто сквозь вату, доносились крики Лёхи, выстрелы Макса, лай Честера.

«Всё», — подумал я. — «Вот она, точка».

И закрыл глаза.

Вместо выстрела — рык. Яростный, низкий, полный такой звериной ярости, что я невольно дёрнулся.

Честер.

Он взлетел в воздух, как пружина. Вцепился марионетке в горло — точно, мёртво, с таким хрустом, от которого у меня самого заныли зубы. Чёрная жижа брызнула фонтаном, попала мне на лицо, смешалась с кровью. Пёс не отпускал. Он мотал головой, рвал глотку, рычал так, что вибрировал воздух. Тело марионетки дёрнулось, выстрелило вверх — пуля ушла в небо, — и рухнуло на колени, а затем и на землю.

Честер отпрянул, пошатываясь. В его боку — тёмное, мокрое пятно. Пуля. Та самая, последняя, которую успел выпустить этот урод, уже умирая.

Пёс посмотрел на меня. В его глазах не было боли — только вина. Как будто он просил прощения за то, что не смог увернуться.

Я вскочил, схватил Честера на руки — он показался мне невесомым, почти игрушечным. Кровь с его бока заливала мою куртку, тёплая, липкая, живая.

— Держись, брат, — прошептал я. — Держись, слышишь?

Пули всё ещё свистели над головой. Я нёс пса к люку, не пригибаясь, не обращая внимания. Мне было всё равно.

Макс, увидев, что случилось, как будто слетел с катушек. Он перестал экономить патроны. Перестал стрелять одиночными. Включил автомат на полную очередь и поливал их свинцом, не жалея, не целясь, просто стирая в порошок всё, что двигалось. Его лицо перекосило — не от страха, от бешенства. Такого я у него ещё не видел.

Лёха принял пса у люка. Я передал Честера вниз, в темноту, и увидел, как у Лёхи на глазах выступили слёзы. Он не плакал даже когда Андрей превратился в монстра. А тут — скупая, яростная слеза, которую он тут же смахнул рукавом.

— Дай гранаты! — крикнул я, не оборачиваясь.

— Герман…

— Живо дал сюда грёбаные Ф-1! — заорал я так, что сорвал голос.

Лёха молча сунул мне в руку две «лимонки», тяжёлые, холодные, с уже вставленными запалами.

Я выдернул чеку из первой. Из второй. Дёрнул кольца, пальцы не слушались — дрожали, скользили по металлу.

— Ложись! — гаркнул я своим и швырнул гранаты в сторону оставшихся марионеток.

Время снова замедлилось, но теперь — по-другому. Не от страха, а от той странной, почти арифметической красоты, которая бывает только в момент уничтожения.

Первая граната упала у подножия старой «Волги», подкатилась к луже мазута. Вторая ушла дальше, прямо под ноги двум фигурам в чёрном, которые как раз перезаряжали оружие.

Взрыв не был громким. Скорее — плотным, тяжёлым, как удар гигантского кулака по мокрой земле. Вспышка — жёлто-оранжевая, с багровым отливом — выжгла тени из-под машин и деревьев. Воздух сжался, а потом ударил в грудь так, что у меня перехватило дыхание.

Осколки запели. Тонко, злобно, на разных нотах. Они крошили асфальт, впивались в стены домов, срезали ветки тополей. И — рвали тела. Тела тех, кто ещё секунду назад стоял и стрелял.

Первая марионетка исчезла. Просто — разлетелась на куски, которые шлёпнулись о стены и стекли чёрным. Вторую отбросило на капот джипа — грудная клетка вмялась внутрь, голова свернулась под неестественным углом. Третий попытался бежать, но осколок догнал его — разрезал спину в области сердца, и человек-кукла упал на землю.

Чёрная жижа текла ручьями. Смешивалась с бензином, загоралась, горела синим пламенем, пахла горелой плотью и чем-то сладковатым, тошнотворным.

Тишина наступила не сразу. Сначала — звон в ушах. Потом — треск горящего пластика. А затем — абсолютная, оглушающая пустота, в которой даже собственное сердце стучало слишком громко.

— Всё, — выдохнул я, глядя на то, что осталось от двора. — Уходим.

Мы спустились в люк. Я — последним. Перед тем как захлопнуть крышку, я бросил последний взгляд наверх. Серое небо, клубы чёрного дыма, обгоревший джип. И ни одной живой души.

Только лужи чёрной жижи. И кровавый след Честера на асфальте.

Люк захлопнулся с глухим металлическим стоном. Нас поглотила тьма, сырость и запах канализации. Мы снова были под землёй.

Секунд десять никто не произносил ни слова. Только тяжелое дыхание, звон в ушах после стрельбы и тихое, жалобное поскуливание Честера.

— Свет, — скомандовал я осипшим голосом.

Лёха щёлкнул фонариком. Желтоватый луч выхватил из темноты ржавые трубы, скользкие ступени и моего пса на руках у друга. Честер лежал смирно, но всё тело его мелко дрожало. Шерсть на боку слиплась от крови — тёмной, почти чёрной в этом свете, но на самом деле обычной, собачьей.

— Дай его сюда, — вдруг сказал дед.

Я обернулся. Старик, ещё минуту назад казавшийся немощной ношей, теперь стоял ровно, сбросив с себя испуг. Он уже засучил рукава и разглядывал Честера с совершенно другим выражением лица — внимательным, спокойным, профессиональным.

— Ты кто, отец? — спросил Макс, не выпуская из рук автомат.

— Ветеринар. Сорок лет стажа. — Дед уже опустился на колени рядом с псом, не обращая внимания на грязный бетон. — А ну подсветите сюда. И воды у кого есть? Чистой.

Лёха, не говоря ни слова, протянул почти полную бутылку. Дед ловко смочил край своей рубашки, оторвал длинную полосу — ткань послушно порвалась по шву.

— Держите его. Будет больно.

Я придержал Честеру голову, гладил по ушам, шептал что-то бессвязное. Пёс лизнул меня в ладонь — слабо, но всё ещё тёплым, влажным языком.

Дед работал быстро, без лишних движений. Осмотрел рану, приподнял край шерсти, посветил себе прямо под пальцы — фонарик зажал в зубах.

— Сквозное, — выдохнул он с таким облегчением, будто речь шла о родном внуке. — Пуля вошла под лопаткой, вышла сбоку. Ребер не задела. Лёгкое цело. Повезло, дураку.

Он промыл рану остатками воды, потом прижал полоску ткани, начал туго, но умело бинтовать. Честер взвизгнул один раз, потом только тяжело дышал, закрыв глаза.

— Через две недели как новенький будет, — сказал дед, закрепляя повязку. — Бегать, прыгать. Только кормите хорошо. И покой первую неделю.

Я почувствовал, как отпускает. Такая тёплая, жидкая волна облегчения прошла по телу, что ноги подкосились. Я прислонился спиной к холодной стене и закрыл глаза на секунду.

— Спасибо, отец. Вы даже не представляете...

— Представляю, — перебил дед и неожиданно погладил Честера по голове. — У меня самого такс был. Тринадцать лет прожил. Похоронил за два года до того, как всё это началось. Может, и к лучшему — не пришлось бы смотреть, как мир в ад катится.

Тишина снова повисла над нами. Только капли воды где-то вдалеке отбивали свой бесконечный ритм.

— Ладно, — подал голос Лёха. — Сидеть здесь и дальше сопли жевать будем? Нам ещё до гаража добираться. И дневник этот...

— Тсс, — Макс резко поднял руку, заставив всех замереть.

Я прислушался. Шаги. Кто-то шёл по параллельному тоннелю. Недалеко. Один человек. Медленно, осторожно, но не прячась.

Макс передёрнул затвор. Я выхватил ТТ, который так и лежал у меня за поясом. Лёха прижал к себе Честера, закрывая его собой.

— Погаси свет, — шепнул я.

Лёха щёлкнул — и нас накрыла кромешная, непроглядная тьма. Только звук шагов становился всё ближе. И вдруг — свет. Не наш, чужой. Тонкий луч фонарика заплясал по стенам, выхватывая из мрака трубы, камни, чьи-то тени.

— Не стреляйте, — раздался молодой, почти мальчишеский голос. — Я один. И если б хотел вас убить — привёл бы с собой тех, из города.

Из-за поворота вышел парень. Лет шестнадцать, не больше. Худой, чумазый, в растянутом свитере и кроссовках на босу ногу. Фонарик он держал на вытянутой руке, второй поднял вверх — жест «сдаюсь».

— Ты кто? — спросил Макс, не опуская оружия.

— Меня зовут Коля. — Парень остановился в паре метров, не подходя ближе. — Мы тут живём. Недалеко. Человек двадцать. Выжившие.

— «Мы» — это кто? — я шагнул вперёд, заслоняя собой остальных.

— Обычные люди. С окраины, с промзоны. Кто успел спуститься, когда началось. Теперь здесь прячемся. В старых коммуникациях. Там сухо, есть запас еды, вода. Генератор ставили. — Коля говорил быстро, торопливо, но не от страха — скорее от желания успеть сказать всё, пока его не перебили. — Я ходил на разведку, услышал стрельбу. Подумал — может, кто из наших. Или те, из города. Но вы... вы не похожи на тех. Вы живые.

— Откуда тебе знать, что мы не марионетки? — бросил Макс.

Коля на секунду растерялся, потом неловко улыбнулся и почесал за ухом — совсем по-мальчишески.

— Марионетки не говорят так. И не ходят по канализации в одиночку. И... — Он кивнул в сторону Честера. — У них нет собак. А вы своего за жизнь держитесь, я видел. Значит, люди.

Лёха опустил руку с монтировкой, которую всё это время сжимал в другой руке.

— И что ты предлагаешь? — спросил я.

— Пойти с нами. — Коля сделал шаг вперёд, опуская вторую руку. — У нас там безопасно. Не навсегда, конечно. Но переждать, зализать раны — можно. А потом вместе решим, что делать дальше. Вы одни не вытащите. И мы тоже. А вместе — может, и выживем.

Он посмотрел на меня. На Макса. На Лёху с псом. На деда, который молчал, но слушал внимательно.

— Выбора у вас всё равно нет, — добавил Коля уже тише. — Те, сверху, теперь знают, где вы были. Они будут искать. А внизу — своя карта. Свои ходы. Мы научим.

Я переглянулся с Максом. Тот чуть заметно кивнул — неохотно, но согласно.

— Хорошо, — сказал я. — Веди. Но если что не так — мы уйдём сами. И ты нас не остановишь.

— И не собирался, — пожал плечами Коля и развернулся, подсвечивая путь. — Идёмте. Только тихо. Тут иногда крысы бегают размером с кошку. Но они не опасны. Пока их не злить.

Лёха хмыкнул, бережно переложил Честера поудобнее и пошёл следом. Дед засеменил за ним, опираясь на найденную где-то в темноте палку. Макс — замыкающим, со стволом наготове.

## Глава 13

Щуплый, среднего роста паренёк в замызганной толстовке с капюшоном вёл нас по сырому коридору подземелья. Свет его налобного фонаря выхватывал из темноты то ржавые трубы под потолком, то лужицы на неровном бетонном полу. Воздух здесь был тяжёлым, влажным, с горьковатым привкусом ржавчины и давно застоявшейся воды. Периодически парень оборачивался, поглядывая — не отстали ли мы. Честер молча лежал у меня на руках с закрытыми глазами. Пёс даже не шевелился, и это не раз пугало меня до дрожи: приходилось останавливаться, прижимать пальцы к его тёплому боку и ждать, пока не почувствую слабое, но ритмичное дыхание.

Лёха, Макс и Дед о чём-то тихо переговаривались сзади. Их голоса глухо отражались от каменных стен, смешиваясь с монотонным цоканьем капель где-то вдалеке. Мне же было совсем не до разговоров. Мои мозги полностью поплавились от событий последних часов. Голова гудела, в горле пересохло, а ноги налились свинцовой тяжестью. Но один вопрос никак не давал покоя, вгрызаясь в сознание, как клещ: зачем эти люди — если их, конечно, можно было назвать людьми — хотели забрать с собой Деда? И главное: куда?

— Дед, слушай, — я с трудом разлепил губы, — а чего они тебя вообще схватили?

— Откуда мне знать, сынок? — голос у Деда был хриплым и каким-то растерянным. — Подошли двое. Посмотрели на меня — так странно, будто оценивали. И под руки сразу. Да ещё больно так, ироды, своими пальцами впились.

— То есть они просто посмо...

— Мы пришли! — с неожиданной радостью и даже гордостью в голосе перебил меня Коля. Он широко развёл руками, будто показывал главный приз.

Нашему взору предстало нечто, чего я никак не ожидал увидеть в городской канализации. Огромный круглый коллектор — судя по всему, старый, дореволюционной кладки, — расширялся в подобие зала. Стены здесь были сложены из тёмного кирпича, кое-где выщербленного временем и покрытого бурыми подтёками. В центре этого подземного зала пересекались восемь рукавов — восемь тёмных туннелей, уходящих в разные стороны. Каждый был отмечен по-своему: над одним висел обрывок красной тряпки на ржавом гвозде, другой был помечен намалёванной белой стрелой прямо на кирпичах, третий — просто куском арматуры, торчащей из стены.

Потолок терялся в сумраке — до него было метра четыре, не меньше. Сверху, из прогнивших швов между кирпичами, свисали длинные седые нити корней, проросших сквозь бетон с поверхности. Кое-где они сплетались в подобие дрожащих занавесей. В центре зала, прямо в каменном полу, были пробиты аккуратные канавки — по ним бежали ручейки воды. Их было несколько, и они сливались в мелкий, но быстрый поток, который с тихим журчанием уходил в самый широкий из туннелей.

Через эти ручейки были перекинуты мостики. Их смастерили из того, что, видимо, нашлось в городе наверху: досок от поддонов, старых дверей, кусков фанеры. Некоторые мостики держались на ржавых трубах, уложенных поперёк канав. Доски местами прогнили, но ходить по ним было не страшно — чувствовалась рука человека, который строил не на скорую руку, а на совесть.

На сухих участках пола, куда вода не дотягивалась, стояли шалаши. Это слово тут подходило больше всего. Каркасы были сбиты из обрезков досок и арматуры, сверху натянут брезент, полиэтилен, куски старого линолеума. Один шалаш вообще был обшит автомобильными номерами — их нашивали внахлёст, как черепицу. Между укрытиями тянулись верёвки с тряпками — то ли для просушки, то ли чтобы разграничить «улицы» этого странного подземного посёлка.

Лампочек здесь было больше, чем в коридоре. Тусклые, в несколько ватт, они висели на скрученных проводах, кое-где примотанных изолентой прямо к кирпичам. Свет от них был желтоватым, зыбким, и он дрожал от малейшего сквозняка. Воздух здесь пах иначе, чем в узком коридоре — теперь к запаху сырости и ржавчины примешивался слабый дымок, варёная картошка, прелая солома и ещё что-то неуловимо жилое, тёплое. Пахло людьми. Многими людьми.

Я переложил Честера поудобнее и огляделся. Из дальних туннелей доносились приглушённые голоса — не один-два, а целый гул. Казалось, десятки людей жили здесь, в этой подземной норе, среди бетона и текучей воды.

Но пока никого не было видно — только тени метались по стенам от мерцающих лампочек.

— Красиво, правда? — спросил Коля, заметив мой взгляд. Он улыбнулся, но в улыбке было что-то настороженное. — Это только начало. Там дальше ещё кое-что есть. И люди. Тут почти полсотни нас. Почти полсотни.

Я промолчал. Внутри всё сжалось от нехорошего предчувствия. Огромный коллектор казался мне живым организмом — он дышал, журчал, поблёскивал влажными кирпичами и ждал. А мы только что вошли в самое его сердце..

Наше изучение странного подземного поселения прервал низкий, раскатистый голос, прозвучавший из полумрака:

— Коля!

В этом окрике чувствовалась железная привычка приказывать, но при этом — странная мягкость, какая бывает у людей, переживших слишком многое, чтобы тратить нервы на пустые крики. Я обернулся и увидел мужчину, который, казалось, занимал собой половину узкого тоннеля.

Это был настоящий великан. Ростом около двух метров, с широченными плечами и мощной грудной клеткой, он весил килограммов сто двадцать, но ни грамма жира — только тяжёлые мышцы, словно выкованные из гранита. Я невольно вспомнил картинки из учебников истории: средневековый кузнец, который сгибает подковы голыми руками. Именно таким был этот человек. Его череп был чисто выбрит и поблёскивал в тусклом свете лампочек, развешанных на проводах, словно сушёные груши. Густая седая борода спускалась до груди, а из-под нависших, похожих на мохнатые козырьки бровей смотрели глубоко посаженные карие глаза. Они не просто смотрели — они ощупывали нас, оценивали, не мигая. В их блеске угадывались и мудрость, и давно притушенная, но живучая жестокость.

— Вот это шкаф — выдохнул Лёха, и в его голосе смешались испуг и восхищение.

Одет гигант был нарочито просто: мешковатые серые штаны, закатанные по щиколотку, тёплая кофта с длинным рукавом, выцветшая до неопределённого цвета, и самые обычные кроссовки, которые, казалось, вот-вот лопнут по швам от такой массы.

— Геннадий Александрович! — Коля чуть ли не подпрыгивал от гордости. — Я ещё выживших нашёл! Ещё четверых!

Мужчина — Геннадий Александрович — не улыбнулся. Он склонил голову к плечу, как пёс, принюхивающийся к опасности, и спросил глухо:

— Проверил их?

— Нет, но они совсем не похожи на тех — начал Коля, но его голос сломался.

— Коля. — В голосе Геннадия Александровича появилась сталь. — Сколько раз тебе говорить? Каждого, кого ведёшь в «Очаг», надо проверять. Каждого. Не важно, похож он или нет.

— Извините, я просто

Коля не договорил. Великан сделал два бесшумных шага, которых я совершенно не ожидал от такой туши, и в следующее мгновение его огромная, шершавая ладонь сжала моё горло. Он легко, словно котёнка, наклонил мою голову в сторону, обнажая шею.

— Эй! Боров! Ты охренел?! — рявкнул Лёха, делая шаг вперёд.

Рядом щёлкнул передёрнутый затвор. Макс, который до этого стоял молча, вскинул автомат и направил ствол прямо между глаз Геннадию Александровичу. Его лицо сделалось белым и совершенно спокойным — тем страшным спокойствием, которое бывает у людей, готовых стрелять без колебаний.

— Успокойтесь, пацаны, — произнёс великан, даже не взглянув на Макса. — Это просто проверка. Если я хотел бы вам навредить, вы бы уже не дышали.

Он медленно, почти церемониально, опустил свободную руку в карман штанов, достал маленький светодиодный фонарик и щёлкнул кнопкой. Резкий белый луч упёрся мне в шею, чуть выше сонной артерии.

— Не шевелиться, — приказал он, и я замер.

Секунда. Другая. Тишина была такой плотной, что я слышал, как где-то в глубине поселения капает вода.

— Не шевелится, — констатировал Геннадий Александрович и разжал пальцы.

Я потер отдавленную шею, сглатывая горький привкус страха. Лёха всё ещё был напряжён, а Макс опустил автомат, но не убрал палец со спускового крючка.

— Извините, парни, — голос великана вдруг потерял жёсткость и стал усталым, даже человечным. — Я не имею права рисковать. Здесь, в «Очаге», прячутся больше полусотни людей. Женщины, дети Если про это место узнают чернокровные — мы все трупы.

— Чернокровные? — переспросил я, всё ещё растирая шею. — Вы их так называете?

— А как иначе? — Он убрал фонарик и тяжело вздохнул. — Кровь у них чёрная, как ночь без звёзд. И она не течёт, а кишит под кожей. Постоянно шевелится, будто там не жидкость, а ртуть живая.

— И как же вы с помощью фонарика поняли, что я не такой? — спросил Лёха, но в его голосе уже не было агрессии — только любопытство.

Геннадий Александрович повернулся к нему и впервые за всё время слабо улыбнулся — уголком губ, устало, но по-доброму.

— Всё просто. У чернокровных эта дрянь под кожей реагирует на яркий свет. Начинает извиваться, как черви под лупой. Если бы ты оказался одним из них — мы бы уже увидели эти чёрные волны. А у тебя чисто.

Он сделал шаг назад, развёл руками, приглашая нас внутрь, и произнёс уже официально, как хозяин:

— Меня зовут Геннадий Александрович. Я глава выживших. Добро пожаловать в «Очаг» — последний оплот живых людей в этом городе.

Мы переглянулись. В лицо пахнуло тёплым воздухом с запахом керосина, варёной картошки и ещё чем-то неуловимым — то ли надеждой, то ли обречённостью. В любом случае, выбора у нас не было.

Геннадий Александрович жестом пригласил нас следовать за ним. Мы двинулись по узкому, выложенному ржавым железом коридору, который постепенно расширялся. Лампочки на проводах мигали, отбрасывая пляшущие тени на стены из грубого бетона. Кое-где торчали арматурины, а с потолка свисали толстые трубы, покрытые каплями конденсата. Воздух был влажным, спёртым, но не холодным — здесь явно работала какая-то самодельная система отопления.

Вскоре коридор вывел нас в огромный подземный зал. Когда-то это было, наверное, парковочное помещение или склад. Теперь же пространство было разделено на «комнаты» с помощью натянутых верёвок, старых простыней и листов фанеры. В центре горело несколько масляных ламп и одна керосиновая — она стояла на грубо сколоченном столе, за которым какая-то женщина резала хлеб. Вдоль стен лепились самодельные шалаши из палаток, досок и одеял. Над некоторыми висели выцветшие шторы, заменяющие двери.

Людей было около пятидесяти. В основном — женщины, старики и дети. Маленькие девочки и мальчики с испуганными глазами жались к матерям, которые сидели на полу, укутавшись в пледы. Несколько мужчин — крепких, но измождённых — возились у дальней стены с какими-то ящиками и инструментами. Один седой старик с длинной бородой, сидя на перевёрнутом ящике, точил нож о брусок. Все они при виде нас настороженно замолкли, но в их глазах не было враждебности — лишь усталое любопытство и тень надежды.

— Не бойтесь, — тихо сказал Геннадий Александрович, обращаясь ко всем. — Свои. Проверены.

Напряжение слегка спало. Кто-то вернулся к своим делам, а женщина у стола кивнула нам и положила на край ещё несколько кусков хлеба.

— Располагайтесь вон в том шалаше, — великан махнул рукой в угол, где под стеной стоял довольно просторный навес из старых армейских плащ-палаток. Внутри были разложены четыре тонких матраца, набитых, кажется, сеном, и лежали два серых одеяла. — Отдыхайте. Еда будет позже.

— Спасибо, — выдавил Лёха, всё ещё не до конца веря, что нас не пристрелили.

Мы с Максом молча опустились на пол. Тело гудело от усталости, но мысли не отпускали. Я видел, что и Лёха, и Макс думают о том же.

Спустя несколько часов, когда мы немного пришли в себя, я поднялся и вышел из шалаша. Геннадий Александрович стоял у стола, тихо разговаривая с той самой женщиной. Я подошёл.

— Геннадий Александрович, нам нужно поговорить, — сказал я. В голосе моём была такая тяжесть, что он сразу повернулся и внимательно посмотрел на меня.

— Говори.

Подошли Лёха и Макс. Встали рядом, как провинившиеся школьники, Дед же остался в шалаше приглядывать за Честером.

— Мы — начал я и запнулся. Ком подступил к горлу. — Мы во всём этом виноваты.

— В чём именно? — спросил глава, скрестив руки на груди.

— В этой заразе. В чернокровных, — выпалил я. Месяц назад мы залезли в заброшенный штаб гражданской обороны на окраине города. Там оказался бункер, в который мы залезли и обнаружили лабораторию и вот как то так...

— Мы пытались туда вернуться, замуровать всё обратно, сжечь там всё, превратить в пепел, но там уже были чернокровные и наш Андрей... — пытался оправдаться Лёха.

Я посмотрел Геннадию Александровичу прямо в глаза.

— Мы хотим вам помочь. Или попросить у вас помощи. У вас здесь есть люди, оружие, убежище. Может, вместе мы сможем добраться до дневника деда Макса и понять что происходит, или связаться с другими выжившими, с военными.

Геннадий Александрович долго молчал. Его лицо не выражало ничего, только глубокие морщины на лбу стали резче. Он медленно покачал головой.

— Нет.

— Но мы можем — начал было Лёха.

— Нет! — отрезал великан, и его голос эхом разнёсся по залу. Все замерли. — Вы не понимаете. У меня здесь пятьдесят три человека. Дети, старики, женщины, которые потеряли мужей. Несколько мужчин, которые едва держатся на ногах. У нас нет лишних патронов, нет бензина, нет еды на дорогу. Каждый выход наружу — это риск. А вы предлагаете мне отправить людей в самое пекло, практически туда, где всё началось? Ради чего? Ради призрачной надежды?

— Но вы же глава выживших! — крикнул Макс. — Вы обязаны пытаться!

— Я обязан сохранить тех, кто ещё жив, — жёстко ответил Геннадий Александрович. — Моя обязанность — не дать им умереть глупой смертью. Я не поведу их в ваш гараж или лабораторию. И вам не советую. Если хотите остаться здесь — оставайтесь. Но о помощи в вашей авантюре забудьте.

Он развернулся и ушёл к дальней стене, где начал что-то проверять у одного из мужчин.

Мы стояли молча. Я чувствовал, как внутри всё обрывается. Надежда, которую мы несли с собой несколько недель, разбилась о стену чужого спокойствия.

— Идём, — сказал Лёха, положив руку мне на плечо. — Ничего не поделаешь.

Мы вернулись в шалаш. Макс лёг на матрас, отвернулся к стене и натянул одеяло на голову. Лёха сел рядом, обхватив колени. Я опустился на своё место и долго смотрел в потолок, где дрожал свет лампочки.

Постепенно голоса в зале стихли. Кто-то запел колыбельную на другом конце помещения. Запах варёной картошки смешивался с сыростью и копотью. Где-то капала вода. Дед спал у стены, а рядом с ним мой мохнатый друг.

Я закрыл глаза. Сегодня нас приняли, дали угол и еду. Но чувство вины не отпускало. Может быть, завтра Геннадий Александрович передумает. А может, и нет.

— Спокойной ночи, — прошептал Лёха.

— Ага, — ответил я и провалился в тяжёлый, без сновидений, сон.


## Глава 14

Утро в «Очаге» не встречало — оно просачивалось сквозь щели в бетоне, как густой, спёртый воздух, который не освежал, а только напоминал, что там, наверху, есть солнце. Лампы на проводах горели всё тем же ровным, не моргающим светом, но люди просыпались будто по внутреннему расписанию — без будильников, без окон.

Я сидел на матрасе и смотрел.

В центре зала женщина лет сорока расстилала кусок брезента — это была их общая «столовая». Другая, старше, разогревала в жестяном ведре на самодельной горелке что-то жидкое, пахнущее крупой и тушёнкой. Дети уже крутились под ногами. Их было шестеро — от пяти до двенадцати, наверное. Они не бегали и не кричали, как обычные дети. Они играли тихо, сосредоточенно, будто боялись спугнуть тишину, которая держала этот хрупкий мир в равновесии.

У девочки в руках была кукла. Когда-то это была пышная барышня в розовом платье — теперь от неё осталась одна голова с облезлыми волосами да туловище без одной руки и обеих ног. Девочка катала её по полу, что-то шептала, и кукла была для неё целым миром.

Мальчик постарше сидел у стены и катал грузовичок — тоже сломанный, с оторванными колёсами. Вместо колёс были прикручены куски пластиковых пробок. Он возил машинку туда-сюда по бетону, и она издавала скрежещущий звук, который никого, казалось, не раздражал. Привыкли.

— Хорошие ребятишки, — сказал дед. Он сидел на чурбаке рядом с Честером и поглаживал пса по голове. — К завтраку не подходят, не просят лишнего. Боятся, что если попросят — откажут. А если откажут — значит, еды совсем нет.

— Тяжело им, — ответил я.

— Всем тяжело, сынок.

Честер спал, положив голову на лапы. Дед поменял ему повязку ещё на рассвете — рана затягивалась, но пёс был слаб. Глаза открывал редко, сразу закрывал обратно. Я тронул его за ухо — он чуть дёрнул хвостом. Живой.

Лёха и Макс уже не спали. Сидели у входа в шалаш, пили чай — жидкий, чуть сладковатый, но горячий. Кто-то нашёл заварку и сахар, и от этого простого удовольствия Лёха даже глаза зажмурил, прихлёбывая из жестяной кружки.

— Геннадий Александрович зовёт вас, — услышали мы голос.

Коля стоял у входа, переминался с ноги на ногу. В руках у него была ещё одна кружка с чаем.

— К завтраку? — спросил Лёха.

— Нет. Поговорить.

Мы переглянулись.

Геннадий Александрович сидел на ящике у дальнего конца стола, заложив ногу за ногу. Его огромные ладони лежали на коленях, и он перебирал пальцами — медленно, будто считал про себя.

— Присаживайтесь, — сказал он, не поднимая головы.

Мы сели на перевёрнутые ящики. Я напротив, Макс и Лёха по бокам. За нашими спинами кто-то возился с посудой, женщины перешёптывались, а двое мужчин тащили к стене мешок с картошкой — картошка была мелкая, гниловатая, но её чистили, не выбрасывая ни одного кусочка.

— Я подумал о вашем предложении, — начал Геннадий Александрович. — О гараже, о дневнике, о всём.

— И? — спросил Макс. Голос его был спокойным, но я чувствовал, как он напряжён.

— И мой ответ не меняется. Я не отпущу с вами никого из своих людей.

— Мы не просили ваших людей, — сказал я. — Мы просили дать нам проводника. Или хотя бы карту. Мы пойдём сами.

— Сами вы не дойдёте. — Геннадий поднял голову. Глаза его были красными — он не спал этой ночью. — Канализация — это лабиринт. Там можно блуждать днями, а можно упереться в тупик и сдохнуть от голода в трёхстах метрах от выхода. Вам нужен проводник. И я его не дам.

Лёха открыл было рот, но великан поднял руку.

— Дослушайте. Вы пришли сюда вчера. Я вас не знаю. Я не знаю, правду ли вы говорите про лабораторию и про своего друга. Я видел, что вы не чернокровные — проверка это показала. И всё же… я не знаю, чем обернётся ваша вылазка. Если чернокровные пойдут за вами — они найдут «Очаг». А у меня здесь женщины, дети, старики. Я не имею права рисковать ими.

Он замолчал. За столом стало тихо даже за нашей спиной.

— Поэтому, — продолжил Геннадий уже тише, — я предлагаю вам остаться здесь. На время. Неделю, две, месяц. Присмотритесь. Поймите, как мы живём. А когда я буду уверен, что вы не приведёте за собой беду — тогда и поговорим снова.

— У нас нет месяца, — сказал Макс. — Вы не понимаете. Этот ваш «Очаг» — он не вечный. Андрей — он не просто собирает людей. Он строит систему. Он масштабируется. Через месяц он может контролировать не только город, а весь регион. И тогда ни вы, ни мы — никто не спрячется в канализации.

Геннадий сжал челюсти. Я видел, как ходят желваки под седой щетиной.

— Я понимаю, — наконец произнёс он. — Понимаю больше, чем вы думаете. Но моя задача — не спасти мир. Моя задача — не дать умереть тем, кто ещё жив. И я не рискну ими ради ваших надежд.

Он встал. Возвысился над нами, как скала.

— Оставайтесь. Или уходите. Но если уйдёте — не возвращайтесь. Я не открою вам дверь во второй раз.

Он развернулся и пошёл к выходу из зала — в один из туннелей, где, видимо, была его личная «комната».

Мы остались сидеть.

— Ну и хрен с ним, — сказал Лёха через минуту.

— Не хрен, — ответил Макс. — Он прав по-своему.

— Прав? Он нас за людей не считает!

— Он считает нас угрозой. И это не одно и то же, но результат одинаков.

Я молчал. Перед глазами стояли те дети с игрушками. И девочка с куклой без ног. И мальчик с грузовичком на пробках.

«Не рискну», — сказал он.

А мы рисковали. Потому что отвечать нам было не перед кем, кроме самих себя.

Коля нашёл нас в шалаше через час.

Макс перебирал патроны, Лёха дремал, прислонившись к стене, а я кормил Честера размоченным хлебом. Пёс ел с трудом, но ел — и это было главное.

— Я провожу вас, — сказал Коля негромко, присев на корточки у входа. Посмотрел на нас по очереди. — Геннадий Александрович не узнает. Если вы вернётесь — скажете, что сами нашли дорогу. Если нет... ну, значит, нет.

— Ты понимаешь, на что идёшь? — спросил я.

— Понимаю, — ответил он, и в голосе его не было детской бравады. — Я сижу здесь уже больше двух недель. Канализацию излазил вдоль и поперёк. И мне надоело смотреть на эти стены. Я хочу что-то сделать. Что-то настоящее. А вы — единственные, кто пришёл сюда с тем, чтобы не просто прятаться, а бороться.

— Геннадий тебя убьёт, — сказал Лёха, не открывая глаз.

— Не убьёт. Я ему как сын почти, но поругаемся сильно. — Коля улыбнулся, и в этой улыбке была такая мальчишеская, отчаянная решимость, что у меня защемило сердце.

— Мы пойдём сегодня ночью, — сказал Макс, открывая глаза. — Успеешь подготовиться?

— Я всегда готов, — Коля кивнул. — У меня даже рюкзак собран. Давно.

Мы ждали, пока «Очаг» уснёт.

Примерно к одиннадцати вечера лампы погасили — осталась только одна, над столом, для дежурного. Дежурным сегодня был пожилой мужчина с больным коленом, который ковылял по залу каждые полчаса и прислушивался к тоннелям. Он обещал Коле «не заметить» наш уход — за банку тушёнки, которую Коля отдал ему заранее.

Дед возражал. Он сидел на матрасе, прижимая к себе Честера, и качал головой:

— Глупая затея. Гиблое дело. Геннадий прав — вам нужно время.

— Нет у нас времени, отец, — сказал я. — Вы присмотрите за псом?

— Обижаешь, — буркнул дед. — Я его на ноги поставлю, вернее на лапы. Но вы возвращайтесь. Слышите? Возвращайтесь.

Я погладил Честера по голове. Пёс не открыл глаз, только вздохнул во сне.

Канализация ночью была такой же, как днём, — тёмной, сырой, пахнущей всеми оттенками разложения. Но что-то в ней изменилось. Или мне просто казалось.

Коля шёл первым, подсвечивая налобным фонариком. За ним — я, потом Лёха, потом Макс, который каждые пять минут останавливался и слушал, нет ли кого сзади.

— До гаража по прямой так не добраться, — говорил Коля на ходу. — Придётся делать крюк через старые коллекторы. Но там суше, и чернокровные туда редко заходят.

— Почему редко? — спросил Лёха.

— Потому что туда никто не ходит. Тупики, завалы... Геннадий запретил туда соваться, но я карту составил.

Мы шли молча, если не считать шороха подошв по бетону и далёкого, постоянного гула где-то сверху — город жил своей марионеточной жизнью, и этот гул был похож на дыхание спящего зверя.

— Сколько ещё? — спросил я через час.

— Много, — ответил Коля. — Часа два, если быстро пойдём. Три, если будем ждать.

— Не ждём, — сказал Макс.

Они появились из бокового тоннеля.

Четверо. Чёрная одежда. Бледные лица в отсветах наших фонарей. Глаза пустые, как выключенные экраны. Но не злые — нет. Просто никакие.

Коля не успел закричать — только выдохнул: «Назад!» — и мы метнулись в противоположную сторону.

Но сзади тоже были. Ещё трое.

— В проём! — скомандовал Макс, и мы влетели в какую-то нишу — бывшую насосную или распределительный узел: круглое помещение с ржавыми вентилями на стенах и затопленным полом по щиколотку.

Чернокровные не спешили. Они шли медленно, в такт, будто знали, что деваться нам некуда. Их шаги звучали одинаково — как у людей, которым больше некуда спешить.

— Сколько их? — прошептал Лёха, сжимая монтировку.

— Десять? — ответил я, доставая ТТ. — Может, больше.

Первый выстрел сделал Макс. Короткая очередь — три пули вошли в грудь ближайшему чернокровному. Тот пошатнулся, из ран хлынула густая чёрная жижа. Но он не упал. Он сделал ещё шаг. Потом второй. Только когда пуля перебила позвоночник, тело обмякло и рухнуло в воду.

— Они не чувствуют боли! — крикнул Макс. — Вообще никакой! Пока держатся на ногах — будут лезть!

Я выстрелил. Два раза в грудь — без толку. Третий — в голову. Чернокровный замер, как выключенный, и осел на колени.

— Только в голову! — заорал я.

Начался ад.

Они лезли из темноты молча, без криков, без рыка — только чавканье мокрых подошв по бетону да хлюпанье чёрной крови из ран. Макс работал очередями, я — одиночными, Лёха крушил монтировкой всё, что подходило слишком близко. Один чернокровный схватил его за руку — Лёха вывернулся, ударил железкой в висок, и тот сложился, как тряпичная кукла. Но двое других уже лезли на замену.

Я стрелял, перезаряжал, стрелял снова. Патроны таяли. Руки дрожали от отдачи. Кровь чернокровных — чёрная, густая, как смола — смешивалась с водой, растекалась по полу, липла к обуви, делала каждый шаг тяжёлым, будто мы брели по патоке.

В какой-то момент Лёха поскользнулся и упал на колено. Чернокровный навис над ним с занесённой арматуриной — ржавым прутом, который он выдернул из стены. Макс развернулся, выпустил очередь в упор — чёрная жижа брызнула ему в лицо, но чернокровный не упал. Он качнулся, швырнул арматуру, словно копьё, в сторону Макса, но тот увернулся. Тогда Лёха, не поднимаясь, со всей силы ударил монтировкой по ногам. Кость хрустнула, как сухая ветка. Тело рухнуло.

И в этой мясорубке я потерял Колю из виду на секунду.

Услышал его крик — не от боли, от удивления. Обернулся: он стоял у стены, прижав руки к животу. Арматура торчала из него — тот самый ржавый прут, который чернокровный вырвал из стены, вошёл мальчишке в бок, чуть выше пояса. Коля смотрел на неё с недоумением, будто не понимал, как эта железяка оказалась внутри него.

— Коля! — заорал Лёха.

Я выстрелил два раза в того чернокровного — в голову, в голову, пока он не рухнул.

Макс добил последних короткой очередью — в коридоре стало тихо, только вода журчала да Коля хрипел, сползая по стене.

Мы вытащили его из воды, положили на сухое место — под трубу, где пол был ровным и без луж. Коля смотрел в потолок, и глаза его были ясными — такими ясными, что это пугало больше всего.

— Не надо, — сказал он, когда Лёха попытался заткнуть рану его же собственной футболкой. Кровь была чёрной. Не такой чёрной, как у чернокровных, но тёмной, венозной, с пузырьками воздуха. — Не надо. Я знаю.

— Ты будешь жить, — чуть ли не кричал я, и это была такая глупая, такая беспомощная ложь, что мне стало стыдно.

— Не орите на меня, — Коля улыбнулся. Его зубы были в крови. — Я рад.

— Чему? — спросил Макс. Он стоял в стороне, отвернувшись, но я видел, как дрожат его руки.

— Что не один. Что вы рядом. Что не... — он закашлялся, и кровь пошла изо рта, смешиваясь со слюной, стекая по подбородку. — Что не среди них.

Он показал глазами в сторону коридора, где валялись тела чернокровных.

— Умирать надо среди своих. А не в этой... темноте.

Он помолчал, собираясь с силами. Я взял его за руку — ладонь была холодной, липкой от крови, но он сжал мои пальцы. Удивительно сильно для того, кто уже почти ушёл.

— Скажите Геннадию... — голос его стал тише, будто кто-то убавил громкость. — Скажите, что я... не хотел его подвести.

— Скажем, — ответил Лёха. — Скажем, Коля.

— И что сам пошёл... Не вы меня просили. Он... он будет ругаться... но вы не слушайте.

— Не будем, — сказал я.

Коля повернул голову ко мне. В глазах его — уходящий свет, но улыбка ещё держалась.

— Хорошо, что вы пришли, — прошептал он. — Хорошо, что я... успел.

Он посмотрел на потолок, будто видел сквозь бетон небо. Вдохнул — коротко, рвано. Выдохнул — и не вдохнул больше.

Глаза остались открытыми. Свет в них погас, но улыбка застыла — спокойная, почти счастливая.

Лёха сидел и держал его руку, сжимая так, будто мог вернуть его этим жестом. Потом медленно, очень медленно положил ладонь Коли ему на грудь.

— Прощай, брат, — сказал он.

Макс снял с себя куртку и накрыл тело.

— Идём, — сказал он. — Мы не можем его забрать. Он знал.

Я встал. Ноги не слушались. Смотрел на лицо Коли — спокойное, почти счастливое. «Умирать надо среди своих», — повторил я про себя.

И мы пошли дальше.

Коля не обманул.

Через сорок минут мы вылезли из люка за гаражами. Ночь была тёплой, ветреной, и воздух наверху показался мне сладким, как вода после жажды.

Гаражный кооператив выглядел мёртвым. Ни света, ни звука, ни собак. Только лужи подсыхали на асфальте, да ветер гонял пакеты по пустым проездам.

Мы подошли к ряду, где стоял мой бокс. Я уже знал, что увижу, но всё равно остановился, когда луч фонаря выхватил знакомую железную дверь.

Она была открыта. Вернее, её не было — только обгорелые петли на стене, да куски обугленной фанеры, разбросанные по полу.

Я вошёл внутрь.

Пепелище.

Ржавый остов верстака, оплавленный горн, стены в копоти, пол, залитый чем-то чёрным, липким. От моего стола с дубовыми стульями осталась только горсть углей. От всех работ, от всех вечеров, от всей жизни, которую я вложил в этот гараж, — почти ничего.

Я опустился на корточки посреди этого пепла, зачерпнул горсть. Пепёл был тёплым — внутри ещё тлело.

Водил рукой по пеплу, надеясь найти хоть что-то. И нащупал.

Маленький, кривой, с потрескавшейся деревянной рукояткой — мой первый нож. Я выковал его, когда мне было четырнадцать. Лезвие тогда получилось косым, гарда шаталась, и дед сказал: «Для первого раза сойдёт, но в бой с таким не ходи». Я спрятал его в дальний ящик под стружку — на память. Андрей его не нашёл. Не заметил. Или не счёл важным.

Я сжал нож в кулаке так, что лезвие впилось в ладонь. Кровь смешалась с пеплом.

— Всё, — сказал я. — Нет дневника. Нет гаража. Нет ничего.

Макс молча обошёл руины. Лёха стоял у входа, отвернувшись. Он сорвал травинку, торчавшую из трещины в асфальте, и зажал её в зубах — как сигарету, по привычке.

— Тут был обыск, — сказал Макс, осмотревшись. — И поджог. Не случайный. Они знали, что ищут.

— Андрей знал, — ответил я.

— Да.

Я стоял посреди того, что когда-то было моим вторым домом, и чувствовал пустоту. Не только вокруг — внутри. Как будто вместе с гаражом сгорела и какая-то часть меня.

— Нам надо возвращаться, — сказал Лёха. — Коля... Геннадию... надо сказать.

Я кивнул. Поднялся. Сунул окровавленный нож в карман — единственное, что осталось.

Обратный путь был долгим.

Без Коли мы блуждали дважды, натыкались на тупики, возвращались. Молчали. Каждый думал о своём — я о гараже, Макс о дневнике, Лёха о мальчишке, которого мы не уберегли.

К люку, ведущему в «Очаг», вышли под утро.

Геннадий Александрович сидел у входа и ждал.

Не спал, не пил, не ел. Просто сидел на перевёрнутом ящике, положив локти на колени, и смотрел в темноту тоннеля, из которой мы появились.

Он не спросил, где Коля. Он знал.

— Я предупреждал, — сказал он, и голос его был не громким, не злым, а каким-то выцветшим, мёртвым. — Я сказал вам. У вас не было права.

— Он сам пошёл, — сказал Макс. — Мы не просили.

— Вы не сказали ему «нет». Вы взяли его с собой. Вы пришли сюда и забрали у меня парня.

Он встал. Весь его огромный корпус подался вперёд, и на секунду мне показалось, что он сейчас бросится на нас.

Но он не бросился. Он просто стоял и смотрел, а потом из его глаз потекли слёзы. Молча, беззвучно, по седой щетине.

— Геннадий Александрович, — начал было Лёха.

— Заткнись, — ответил великан. — Заткнись, парень. Не твоё дело. Не твой был малец.

Мы молчали. Я смотрел в пол. Честер — я заметил его краем глаза — сидел у выхода из шалаша, опираясь на три лапы, и смотрел на нас. Живой. Хромающий. Вилял хвостом — слабо, через силу, но вилял.

Геннадий вытер лицо рукавом.

— Вы думаете, я не хотел помочь? — сказал он, уже тише. — Думаете, мне плевать на то, что там, наверху? Я каждый день слышу, как они ходят по люкам. Каждую ночь жду, что они прорвутся сюда и перебьют всех. Я сам хотел пойти туда. Давно. Но у меня — пятьдесят три человека. И все они смотрят на меня.

Он замолчал, отвернулся. Я думал, он сейчас уйдёт. Но он не ушёл.

— Вы говорили про дневник, — сказал Геннадий, не поворачиваясь. — Про деда.

— Да, — ответил Макс. — Но его нет. Гараж сгорел.

— Я знаю, что его там нет.

Мы переглянулись. Макс шагнул вперёд.

— Откуда?

Геннадий медленно повернулся. Посмотрел на нас — на Макса, на меня, на Лёху. И в глазах его не было больше угрозы. Была только тяжёлая, много лет ношенная боль.

— Потому что, — сказал он, — мой отец работал с твоим дедом.

Он тяжело вздохнул, будто сбрасывая с плеч невидимый груз, и жестом указал на один из боковых туннелей.

— Идите за мной. Я не доверял вам раньше. Думал, вы могли быть подосланы. Но Коля поверил в вас — и заплатил за это. Я больше не имею права молчать.

Он провёл нас через узкий проход, который мы раньше не замечали — заваленный ящиками, завешенный брезентом. В конце была железная дверь с кодовым замком. Геннадий набрал комбинацию, и петли пронзительно скрипнули.

Внутри — маленькая комнатка, похожая на келью. Стол, керосиновая лампа, топчан. И на столе — старая, потрёпанная папка, перетянутая бечёвкой.

— Забирайте, — сказал Геннадий, садясь на топчан. — Это всё, что осталось от отца. Его записи. Его дневники.

Макс шагнул к столу, взял папку, бережно, как реликвию. Откинул бечёвку, заглянул внутрь. Пожелтевшие листы, мелкий почерк, схемы, формулы — но всё это казалось бессмыслицей, если не знать шифра.

— Я читал их много раз, — сказал Геннадий, глядя, как Макс перелистывает страницы. — Не смог понять. Там какой-то шифр, формулы, чертежи... Я не учёный. Я ничего не понял.

Макс поднял глаза. В них впервые за долгое время вспыхнуло что-то живое.

— А я пойму, — сказал он. — Дед учил меня этому шифру. Мы с ним по ночам сидели, он диктовал, я записывал. Я думал, это игра такая. А оказалось... — он посмотрел на папку, — оказалось, он готовил меня.

— Твой дед, — тихо спросил Геннадий, — он тоже... не дожил?

— Умер полгода назад, — ответил Макс. — Успел сказать: «Прочитай. Это очень важно».

— Теперь записи снова у тебя, — сказал я.

Макс кивнул. Прижал папку к груди, будто это было нечто живое, нуждающееся в тепле.

Геннадий поднялся. Подошёл к нам — огромный, усталый, но стоящий прямо.

— Я не нашёл в них ответа, — сказал он. — Может, вы найдёте. Но... пообещайте мне одно.

— Что? — спросил Лёха.

— Когда всё это кончится — если кончится, — поминайте Колю. Он это заслужил.

— Пообещали уже, — сказал я. — Сами себе. Без вас.

Геннадий кивнул, отвернулся и долго смотрел на стену, где висела выцветшая фотография — мужчина с усами, похожий на него, только моложе и без седины. Его отец.

— Идите, — сказал он не оборачиваясь. — Идите. Я хочу побыть один.

Мы вышли из комнаты, оставив великана наедине с его горем.

Честер, хромая, подбежал ко мне и лизнул руку. Я опустился на колено, обнял пса, уткнулся лицом в его тёплую, пахнущую псиной шерсть.

— В Очаг? — спросил Лёха.

— Да, — ответил я, поднимаясь. — В Очаг. Пока — в Очаг. А завтра — читаем дневники. И решаем, что дальше.

Мы пошли назад, в освещённый лампой зал, где спали дети со сломанными игрушками, где старухи молились невидимым богам, где хромая собака виляла хвостом, а в маленькой комнате за железной дверью сидел великан и плакал о мальчишке, который просто хотел сделать что-то настоящее.

«Очаг» не был раем. Но он был жив.

А значит, у нас ещё был шанс.

## Глава 15


Прошло три дня после возвращения из гаража. Или четыре — я сбился со счёта. В «Очаге» время текло иначе: без окон, без солнца, без привычной смены дня и ночи. Только лампы на проводах тускнели, когда дежурный экономил топливо для генератора.

Мы потихоньку приходили в себя.

Макс сидел в кладовке, поджав под себя ноги, и в который раз перелистывал потрёпанные бумаги Геннадия. Перед ним на полу лежал вырванный из тетради листок, куда он карандашом выписывал какие-то непонятные буквы — не то шифр, не то формулу. Сосредоточенный, злой на себя за то, что не может разгадать быстрее. Я предлагал помочь — отказался. Сказал, что одному ему легче работать.

Лёха нашёл себе других слушателей. У костра из старых досок и щепок собралось несколько мужиков — те, кто ещё не потерял способность смеяться. Лёха что-то увлечённо рассказывал, жестикулировал, изображал то ли нашего общего знакомого, то ли самого себя, попавшего впросак. Мужики периодически ржали — глухо, по-басовитому, так, что эхо разносилось по всему подземелью. Даже женщины, которые обычно держались особняком, украдкой улыбались, помешивая похлёбку в общем ведре.

А я писал.

Свою историю. Нашу историю. Во вторую тетрадь — ту, что стащил на прошлой неделе в квартире деда. Тонкая, в клетку, с облезлым корешком. Она пахла старым шкафом и нафталином. Я старался не упускать деталей: как пахла паутина в штабе, как кричал Андрей перед тем, как исчезнуть, как хрипел Коля на руках Лёхи. Потом кто-нибудь прочитает — если мы выберемся. Или если не выберемся, то хотя бы узнают, что мы пытались.

Честер уверенно шёл на поправку. Хромота почти прошла — только иногда, когда он слишком резво вскакивал с места, задняя лапа подкашивалась, но пёс тут же отряхивался и делал вид, что так и надо. Аппетит у него стал лучше — он с одинаковым энтузиазмом уплетал и кашу, и хлебные корки, и даже кусок варёной картошки, которую случайно уронил один из мужиков, сидя у костра.

Дети к нему липли, как мухи к мёду. Честер терпел: давал себя гладить, катал на себе, даже однажды позволил младшей девчушке нацепить на ухо сломанный розовый бант. Правда, потом тряхнул башкой — и бант улетел в темноту. Девчушка обиженно засопела, но Честер лизнул её в щёку, и она тут же забыла про потерю.

Дед, наш дед — ветеринар, — регулярно гонял детвору от пса.

— Вы его залюбите до смерти! — рычал он, размахивая тряпкой. — Ему покой нужен! Рана затянулась, но мышцы ещё восстанавливаются!

Дети послушно разбегались, но через пять минут снова кучковались вокруг Честера. Тот лежал с закрытыми глазами и тихо постукивал хвостом по бетону.

Повязки сняли ещё два дня назад. Дед сказал, что кожа стянулась нормально, только чёрный рубец остался. Я провёл пальцем по шерсти — пёс не дёрнулся, только вздохнул.

Хорошо. Хоть кто-то из нас живёт без новых травм.

Старая атмосфера в «Очаге» стала будничной, почти привычной. Мы больше не чувствовали себя чужаками. Но Геннадий Александрович

Великан теперь избегал подолгу смотреть в нашу сторону. Если раньше он проходил мимо, кивал, бросал короткое «здорово», то теперь делал вид, что нас нет. Но иногда я ловил его взгляд — тяжёлый, из-под нависших бровей. В нём было что-то отцовское, больное. Не злоба. Обида? Разочарование? Скорее всего, и то, и другое. Мы увели его парня. Мы не уберегли Колю.

Он не простил. И вряд ли простит когда-нибудь. Но нас не выгнал — и за это я был благодарен. Может, надеялся, что мы искупим. Может, просто не хотел терять ещё кого-то.

Однажды я попытался заговорить с ним. Подошёл, когда он проверял запасы воды.

— Геннадий Александрович — начал я.

— Не надо, — оборвал он, даже не повернувшись. — Я не держу зла. Но и простить не могу. Уходи.

Я ушёл. Больше я к нему не подходил.

Макс почти не вылезал из кладовки — той самой, где хранились продукты и снаряжение. Он уходил туда сразу после завтрака и возвращался, когда лампы уже начинали моргать. Пил воду, перекидывался парой фраз с Лёхой и снова уходил.

Я заглянул к нему однажды — просто спросить, не нужно ли чего.

Макс сидел на ящике, склонившись над дневником. Рядом горела керосиновая лампа — он выпросил её у коменданта, пообещав, что сэкономит керосин. На столе, среди банок с тушёнкой и мешков с крупой, валялись исписанные листки, какие-то схемы, вырванные из середины страницы с формулами. В углу лежала початая буханка хлеба, банка кильки и кружка с остывшим чаем — похоже, он забыл про еду.

— Что-нибудь понятно? — спросил я, присаживаясь на мешок с картошкой.

Макс поднял голову. Глаза красные, под ними тени — он почти не спал.

— Кое-что, — ответил он глухо. — Но пока ничего, что можно использовать. Дневник писал явно не один человек. Тут несколько почерков. Отец Геннадия, мой дед и ещё кто-то. Третий.

— Кто?

— Не знаю. Подпись стёрта. Наверное, тот самый учёный, который руководил проектом. Или военный. Но он всё время возвращается к одному и тому же.

Макс перелистнул несколько страниц, нашёл нужную, ткнул пальцем в пожелтевший лист.

— Вот смотри. «Образец-0». Постоянно упоминается. В конце есть фраза: «Если вы это читаете — значит, мы ничего не смогли изменить. Ищите Образец-0. Он всё ещё там, под башней. Замурован в восточной стене под плинтусом. И не повторяйте наших ошибок».

— Образец-0? — переспросил я. — Что это?

— Понятия не имею. Может, исходный штамм из которого можно сделать противоядие. Может, бомба. — Макс потёр лицо ладонями. — Но он там, под штабом. Там, где всё началось.

— Нужно будет вернуться, — сказал я.

— Знаю, — ответил Макс. — Но не сейчас. Сначала закончу. Надо понять, что именно мы ищем. Иначе просто сунем голову в петлю.

Я кивнул и вышел. На душе было тяжело. Снова туда? Снова под землю, в ту самую лабораторию, где всё началось? Но выбора не было.

Дети снова кружили вокруг Честера. Лёха, закончив свою историю, подсел к ребятишкам и теперь учил их играть в самодельные шашки — круглые деревяшки против гвоздей. Гвозди, за неимением фигурок, воткнули в картофелины. Получилось убого, но весело. Один из детей так увлёкся, что чуть не съел гвоздь вместо картошки — Лёха еле успел перехватить его руку.

Дед возился у стола, перебирая какие-то склянки с мутной жидкостью — остатками аптечки «Очага». Рядом с ним стояла пожилая женщина в потрёпанном халате — бывший фельдшер, как я узнал позже. Звали её тётя Валя.

— Это антибиотик, — ворчал дед, протягивая ей мутную ампулу. — Год назад истёк, но если припрет — можно использовать.

— Нельзя, — отрезала тётя Валя, даже не взглянув. — От него только хуже будет. А вот это, — она взяла другую склянку, повертела на свету, — это ж глюкоза, мать её. Чистая. Годна.

— Да ладно?

— Я сорок лет на скорой проработала, — усмехнулась она. — Меня не обманешь.

Дед обиженно забурчал, но спорить не стал. Они вдвоём раскладывали ампулы, бинты, какие-то порошки на три кучки: «годное», «сомнительное» и «в мусор».

Я смотрел на них и думал: вот так и живёт «Очаг». Из того, что удалось найти.

А я сел на своё место, раскрыл тетрадь и продолжил писать.

«Всё, что с нами случилось, — не ошибка и не случайность. Мы сами выбрали этот путь, когда полезли в тот люк. Но я не жалею. По-другому мы бы никогда не узнали, что такое настоящая тьма. И что свет — это не только солнце. Свет — это когда твой пёс лижет тебе руку в бетонном погребе. Свет — это когда Лёха ржёт над своими же шутками. Свет — это когда Макс не спит третьи сутки, пытаясь найти способ всех нас спасти. Это не магия. Это мы сами. И этого никто не отнимет».

Честер подошёл, положил голову мне на колени. Я погладил его по ушам, и он закрыл глаза.

В «Очаге» было тихо. Где-то капала вода. Кто-то тихо переговаривался у дальней стены — женщина убаюкивала ребёнка, напевая что-то бессловесное, колыбельное.

Время шло. А мы всё ещё были живы.

Я уже начал сворачиваться, когда это случилось.

Дверь в кладовку с грохотом распахнулась, и из неё, как чёрт из табакерки, вылетел Макс. Лицо белое, глаза горят — не от страха, от возбуждения. Таким я его ещё не видел. Даже Лёха, который в этот момент давил очередного «гвоздя» в шашках, подскочил и уронил картофелину на пол.

— Нашёл! — заорал Макс, потрясая дневником над головой. — Я нашёл!

Дед, сидевший у стены с Честером, шуганул детей, чтобы не лезли. Геннадий Александрович, который маялся у дальней стены, медленно повернулся и скрестил руки на груди. Он не двинулся с места, но его взгляд прилип к Максу.

— Чего ты орёшь? — спросил Лёха, приходя в себя. — Ты нас всех перепугал. Тут дети

— К чёрту детей! — Макс подскочил к нашему шалашу. В руках у него был лист бумаги, исписанный торопливым, почти нечитаемым почерком. Дневник он сунул под мышку — тот так и торчал, как закладка. — Я понял, как с этим бороться.

Мы с Лёхой переглянулись.

— Помните, я говорил, что расшифровал не всё? — Макс говорил быстро, сбивчиво, почти проглатывая слова. — Так вот, добрался до сути. Дневник отца Геннадия и моего деда — они писали их вместе. Там всё есть.

— Что именно? — спросил я.

— Как уничтожать эту заразу, — Макс развернул лист и ткнул пальцем в корявые строки, переписанные карандашом. — Огонь. Высокая температура. Споры гибнут при температуре выше двухсот градусов. Ни химия, ни взрывчатка сами по себе не работают без термического воздействия.

— А как же чернокровные? — спросил Лёха. — Мы же их мочили в канализации. И у дома Макса.

— Они не бессмертные, — ответил Макс. — Плесень не делает их неуязвимыми. Просто они не чувствуют боли. Не боятся смерти. Пока сердце бьётся, лёгкие дышат, мозг работает — они будут лезть. Повреди жизненно важные органы — и они свалятся, как любые люди.

— То есть в голову или в сердце — и готово? — уточнил я.

— Да. Но споры, которые уже в теле, никуда не денутся. Поэтому сожжённый чернокровный — надёжнее, чем просто убитый. Но убить их можно. И не только выстрелом в голову.

Лёха облегчённо выдохнул.

— А то я уж думал, мы зря патроны переводили.

— Не переводили, — сказал Макс. — Но есть способ проще. Уничтожить центр. Того, кто командует всей этой сетью. Без центра чернокровные потеряют управление.

— То есть если мы уберём Андрея, — медленно проговорил я, — все эти марионетки просто встанут? Или свалятся?

— Должны потерять связь, — ответил Макс. — По крайней мере, в дневнике так написано. А остатки можно будет дожечь.

Он перевёл дыхание и посмотрел на нас по очереди.

— Но это не всё.

— Что ещё? — спросил я.

— В дневнике есть кое-что про «Образец-0».

— Что за «Образец-0»? — спросил Лёха.

— Исходный штамм, — ответил Макс. — Та самая плесень, с которой всё началось. Её вывели в лаборатории под штабом, а потом замуровали, когда эксперимент вышел из-под контроля.

— И что с ним делать? — спросил я.

— Из него можно сделать антидот.

Мы с Лёхой переглянулись.

— Антидот? — переспросил я. — То есть вылечить заражённого?

— Да, — кивнул Макс. — В дневнике написано: если из «Образца-0» выделить определённую фракцию и ввести носителю, плесень погибает. Человек выживает.

— И ты молчал об этом? — Лёха шагнул вперёд.

— Я только что расшифровал, — огрызнулся Макс. — Или ты думаешь, я специально тянул?

Лёха открыл было рот, но я его перебил.

— Значит, если мы найдём «Образец-0», то сможем вылечить Андрея?

Макс посмотрел на меня. В его глазах мелькнуло что-то странное. Не удивление. Скорее осторожность.

— Если он ещё жив. Если в нём осталось что-то человеческое. И если мы успеем.

Он замолчал, потом добавил уже тише:

— Но сначала его надо найти. А потом — думать, как забирать.

Мы молчали. В голове не укладывалось. Андрея можно спасти? Все эти дни мы думали, что он потерян навсегда. А теперь — нет?

— И поэтому мы идём в штаб, — сказал я. — Забирать «Образец-0». И заканчивать с Андреем.

— Да, — ответил Макс. — Это единственный шанс.

— А взрывчатка? — спросил Лёха.

— План Б, — ответил Макс. — Если что-то пойдёт не так. Если не сможем забрать образец. Если Андрей будет уже не человек. Тогда — взрываем всё к чёрту. Но сначала — прорываемся, находим «Образец-0», забираем его.

— Или уничтожаем, — добавил я.

— Или уничтожаем, — согласился Макс. — Главное — не оставлять это здесь.

— И что, у нас есть огнемёт? — спросил Лёха. — Или мы пойдём с коктейлями Молотова на целый штаб? Им же плевать, они нас просто пулями расстреляют, пока мы бутылками кидаемся.

— У нас есть взрывчатка, — подал голос Геннадий.

Все повернулись к нему. Великан стоял, не шевелясь, и смотрел на нас из полумрака.

— Я хранил это на случай, если придётся пробивать выход наверх. — Он говорил спокойно, буднично, как о чём-то обыденном. — Аммонит. Детонаторы. Шашки. Запасов немного, но для одного мощного удара хватит.

Мы переглянулись.

— Если заложить достаточно взрывчатки в подвал штаба — или прямо под кабинетом Андрея, — Макс прикидывал на пальцах, — детонировать одновременно Вспышка будет. Температура — под тысячу градусов. Всё, что в радиусе пятидесяти метров, выгорит нафиг. Плесень, носители, споры, документы — всё.

— Включая Андрея, — тихо сказал Лёха.

В зале стало тихо. Даже капли воды, казалось, замерли.

— Андрея там больше нет, — поправил Макс жёстко, но без злобы. В его голосе была только усталая правда. — Ты сам это знаешь. Тот парень, с которым мы пили пиво, — он умер в ту ночь, когда мы нашли его на коленях у штаба.

Я промолчал. Потому что знал. Но слышать это вслух было всё равно тяжело. Мы пили с ним пиво. Смеялись над Лёхиными шутками. Вместе чуть не сдохли в том морге, когда дверь заклинило. А теперь собирались его взорвать.

Лёха опустился на ящик, обхватил голову руками.

— Взорвать штаб, — повторил он, уже не спрашивая, а примеряясь. — У нас есть план? Или мы просто зайдём туда и крикнем «Аллах акбар»?

— План будет, — сказал я, заставляя себя думать, а не чувствовать. — И путь отхода.

— Отхода может не быть, — тихо произнёс Макс.

Все замолчали. Даже дети, почуяв неладное, перестали возиться у Честера. Младшая, та самая, что цепляла бант, подошла к псу и обняла его за шею. Честер лизнул её в ухо и закрыл глаза.

— Если мы будем слишком близко, когда рванёт, — нас размажет взрывной волной. Если слишком далеко — не успеем активировать детонаторы. Лучший вариант — заложить взрывчатку, выставить механический таймер и попытаться убраться как можно быстрее.

— Или пожертвовать собой, — добавил Лёха. В его голосе не было надрыва. Просто констатация факта.

— Или так, — кивнул Макс. — Всё зависит от того, как близко придётся подбираться к Андрею.

Геннадий молча развернулся.

— Идите за мной, — бросил он через плечо.

Мы пошли за ним. Честер — за нами, чуть припадая на раненую лапу, но упрямо.

Он привёл нас в ту самую комнату с кодовой дверью, где хранил дневник отца. Только теперь откинул старый половик в углу, и под ним оказался металлический люк — поменьше тех, что мы видели в городе.

— Спускайтесь, — сказал он. — Там сухо. Я храню это подальше от случайных глаз.

Мы спустились в небольшой бетонный погребок. Тусклая лампочка под потолком едва освещала ящики. Воздух здесь был спёртым, холодным, пахло пылью, ржавчиной и чем-то сладковатым — химией, наверное.

На деревянных поддонах стояли картонные коробки с надписью «Осторожно! Взрывчато!» — красные буквы, потёртые, но ещё читаемые. Аммонит в картонных тубах, аккуратно уложенный, переложенный ветошью, чтобы не гремел. Детонаторы в отдельном ящичке, обмотанные тряпьём. В углу валялись ржавые, но на вид целые шашки — судя по маркировке, ещё советские, с восьмидесятых.

— Этого хватит, — сказал Макс, подсчитывая на глаз. — Даже с запасом.

— Хватит, чтобы разнести полгорода, — уточнил Лёха. — Нас вместе со штабом.

— А ты предлагаешь сидеть и ждать? — огрызнулся я.

— Не сидеть и не ждать, — вмешался Геннадий. Он стоял у лестницы, скрестив руки, и сверху вниз смотрел на нас. — Но и не лезть в петлю с закрытыми глазами. У вас должен быть путь назад.

— Мы работаем над этим, — ответил Макс, но в его голосе я услышал то, что он не договорил: не всегда есть путь назад. Иногда его просто нет.

Я смотрел на аммонитные шашки, на детонаторы, на осторожную маркировку и думал о том, что всего месяц назад мы обсуждали дипломы и пили пиво у Василича. Василич ворчал, вытирая кружки своей вечной тряпкой. Андрей смеялся над Лёхиными историями про военкомат. Я обещал, что мы успеем к дипломам.

А теперь мы собирались взорвать полгорода.

— У нас есть время, — сказал я, прогоняя воспоминания. — Но не так много. Каждый день Андрей укрепляет свою сеть. Строит этот свой марионеточный город. Чем дольше ждать — тем тяжелее будет пробиться.

— Значит, надо успеть, — ответил Макс.

Я кивнул. Честер, который спустился следом и теперь сидел у моих ног, лизнул мою руку — в темноте, без слов, просто «я с тобой».

Я опустился на колено, обнял пса, уткнулся лицом в его тёплую, пахнущую псиной шерсть.

— Ты останешься здесь, — сказал я ему. — С дедом. Нечего тебе туда.

Честер посмотрел на меня. В его глазах не было понимания — только преданность. Он не знал, что такое «остаться». Он знал только «быть рядом».

— Обещай, что вернёшься, — сказал Дед. Он стоял наверху, у люка, и смотрел на нас сверху вниз. В его голосе не было приказа — только просьба.

— Обещаю, — сказал я.

Мы все знали, что это ничего не значит.

— Взорвём к чёрту, — сказал Лёха, поднимаясь. — Всю эту паучью дыру. Вместе с Андреем.

Он не смотрел на меня. И я был рад. Потому что в его глазах я бы увидел то же, что чувствовал сам: горечь потери, которая уже не отпустит, и холодную, мёртвую решимость.

— Тогда за работу, — сказал Макс. — Несколько дней на подготовку. А потом — конец.

Мы поднялись наверх. В «Очаге» всё так же горели лампы, пахло тушёнкой и керосином, где-то в углу возились дети.

Геннадий закрыл люк, задвинул половик, выпрямился.

— Если вам что-то понадобится — вода, еда, патроны — скажите, — сказал он. — Я не пойду с вами. Но помочь — помогу.

— Спасибо, — сказал я.

Он кивнул и ушёл к дальней стене, к своему столу, где лежали какие-то бумаги. Спина его была прямой, но очень усталой.


## Глава 16

С утра в «Очаге» было непривычно тихо. Даже дети не бегали — чувствовали, что что-то назревает. Лампы горели тусклее обычного — экономили керосин, но мне казалось, что сама тьма сгустилась вокруг, ожидая нашего решения.

Мы сидели в шалаше вчетвером: я, Лёха, Макс и Геннадий. Дед ушёл с Честером в дальний угол — пёс заскулил, когда я отошёл от него, и дед сказал: «Не переживай, вернётся твой хозяин». Я не был так уверен.

Перед нами на старой картонной коробке лежала карта — наша, собранная из трёх источников: старые схемы канализации, план штаба, который Макс нашёл в документах Геннадия, и наблюдения Коли, которые тот вёл, когда тайком выбирался на поверхность.

— Итак, — начал Макс, обводя пальцем здание штаба. — Вот это — цель. Нам нужно проникнуть внутрь, найти в подвале «Образец-0», а на третьем этаже — Андрея. Вопрос: как?

— По канализации, — предложил Лёха. — Там есть ход. Коля показывал.

— Андрей знает про канализацию, — покачал головой я. — В прошлый раз мы там были. Чернокровные нас встречали. Если мы полезем тем же путём, нас просто завалят или перестреляют в узком тоннеле.

— По верху? — Лёха кивнул в сторону карты. — Через лес и поле?

— Тоже риск, — сказал Макс. — Прожекторы, охрана. Нас заметят за километр.

Я задумался. Перед глазами всплыли чёрные фургоны, которые мы видели тогда с холма. Они увозили людей в штаб.

— А что если не идти пешком? Что если подъехать?

— На чём? — Лёха скривился. — Моей «восьмёрки» больше нет, твою Андрей угнал. У нас вообще ничего не осталось.

— На их машине, — сказал Макс. Он подался вперёд, поняв, куда я клоню. — На чёрном джипе.

В тишине стало слышно, как потрескивает керосиновая лампа.

— Ты хочешь угнать машину чернокровных? — Лёха вытаращил глаза.

— Перехватить, — поправил я. — Когда они поедут на очередной рейд. Оглушить водителя, забрать джип. У них нет навигаторов, они ездят по памяти или по команде Андрея. Но если мы будем за рулём… нас не проверят.

— Нас проверят, — возразил Макс. — Лица. Одежда. Чернокровные выглядят иначе.

— А если мы не выйдем из машины? — спросил я. — Просто подъедем к воротам. В темноте, под светом фар, кто разглядит?

Лёха почесал затылок.

— И где мы перехватим эту машину?

— Я знаю маршруты, — сказал Макс. — В последние дни я несколько раз поднимался к люку. Джипы ходят по одним и тем же улицам. Вечером, когда темнеет, они собирают людей в районе старых пятиэтажек. Там глухо, безлюдно.

— Если устроить засаду… — начал я.

— Нам нужно троим, — закончил Макс. — Двое нападают, третий прикрывает. Оглушаем водителя и пассажира. Сажаем своих. И едем.

— А с ними что? — Лёха кивнул в сторону невидимых тел.

— Закинем в багажник, — ответил Макс. — К тому времени, как их хватятся, мы уже будем у штаба.

— Или Андрей уже будет знать, — мрачно добавил я.

Макс покачал головой.

— Нет. Связь через плесень работает, но не мгновенно на расстоянии. Если мы быстро уйдём — не успеют.

Геннадий, до этого молчавший, подал голос.

— Другого пути нет, — сказал он. — Вы правы.

Он поднялся и вышел наружу. Мы переглянулись.

Через минуту Геннадий вернулся с потрёпанным армейским вещмешком. Поставил его на пол.

— Я не пойду с вами, но и отпустить с пустыми руками не могу.

Он выложил содержимое на коробку. Два пистолета — старые, но чистые Макаровы. Патроны к ним, по две обоймы на ствол. Три самодельные гранаты — жестяные банки с гвоздями и селитрой. Несколько детонаторов.

И наконец — сложенный вчетверо лист плотной бумаги.

— Коля хотел сам пройти туда до конца, — голос Геннадия дрогнул. — Он исходил ближние тоннели, нашёл проход к подвалу. А где там «Образец-0» — не знаю. Отец не оставил карты. Вам придётся искать самим.

Я взял карту. Бумага была тёплой от его ладоней.

— Коля не зря погиб, — сказал я. — Мы закончим его путь.

Геннадий посмотрел на меня. В его глазах не было слёз, только серая, тяжёлая решимость.

— И запомните, — он перекрестил нас широким старым крестом. — Боже, сохрани их. И защити. Если ты есть.

— Удачи вам, — добавил он уже по-человечески. — Возвращайтесь.

Лёха поднял с пола пистолет, сунул за пояс.

— Спасибо, Геннадий Александрович.

— Не старайтесь, — жёстко ответил тот. — Делайте.

Осталось проститься с теми, кто остаётся.

Дед сидел в углу шалаша. Рядом, положив голову ему на колени, дремал Честер. Пёс за последние дни сильно поправился — шерсть блестела, рана затянулась, только лёгкая хромота напоминала о том, что он пережил. Услышав мои шаги, Честер открыл глаза, поднял голову.

— Передумать не хотите? — спросил Дед.

— Нет, — сказал я. — Вы пса берегите.

Я опустился на колени рядом с псом.

— Честер, — тихо позвал я.

Пёс лизнул мою руку.

— Ты остаёшься здесь. С дедом. Слышишь?

Честер склонил голову набок, будто размышлял.

— Я вернусь, — сказал я. — Вы оба меня дождитесь.

Я расстегнул пряжку на ошейнике и протянул её Деду.

— Если я не…

— Не смей, — перебил Дед. — Ты вернёшься, сам наденешь обратно.

Он взял ошейник и положил рядом с собой.

— Будь спокоен. Я за ним присмотрю.

Честер внезапно поднялся, шагнул ко мне и положил морду мне на плечо. Я обнял его, прижался лицом к тёплой шее.

— Ты молодец, — прошептал я. — Ты всех спас. Теперь твоя очередь отдыхать.

Пёс тяжело вздохнул.

Я поднялся.

Дед тоже встал. Помолчал, потом протянул мне свой нож.

— На, возьми. Старый, но верный. Может, и тебя сбережёт.

Я взял клинок в чехле. Кожа потрескалась, рукоятка из дуба заметно потёрта.

— Спасибо, отец.

Он перекрестил меня.

— Ступай с Богом. Или без Него. Но возвращайся.

Честер стоял рядом с Дедом, не срываясь с места. Только глаза смотрели, пока я не скрылся за тканью шалаша.

Я не оглянулся.

Лёха и Макс ждали у выхода.

— Всё? — спросил Лёха.

— Всё, — ответил я.


Мы шагнули в темноту тоннеля.

Карта Коли вела нас по старым коллекторам, которые не были отмечены на схемах Геннадия. Узкие проходы, кирпичные своды, местами завалы, через которые приходилось пролезать на животе. Макс светил фонариком, я сверялся с картой, Лёха прикрывал тыл.

— Это точно тот выход? — спросил Лёха после очередного поворота.

— Коля так ходил, — ответил я. — Дальше — развилка, потом прямо, потом люк под старым универсамом.

Через час мы упёрлись в ржавую лестницу, ведущую вверх. Над головой — металлический люк. Макс прислушался. Тишина.

Он поднял крышку. Сверху хлынул холодный вечерний воздух. Мы вылезли по одному.

Универсам был закрыт — решётки опущены, за ними темнота. Ни выбитых стёкол, ни следов погрома. Просто неработающий магазин в спящем районе.

Макс жестом показал: «Тихо». Мы прошли вдоль стены к углу здания.

— Сюда, — скомандовал он, указывая на заросли кустов у старого сквера.

Мы заняли позицию за бетонным парапетом. Вид на перекрёсток открывался отличный — две улицы, тупик и старый сквер. Именно здесь, по наблюдениям Макса, чернокровные чаще всего собирали людей.

— Ждём, — сказал я.

Мы расположились в тени разросшихся кустов. Лёха достал монтировку, проверил хват. Макс передёрнул затвор пистолета и сунул его обратно за пояс. Я ещё раз просмотрел карту — каждый поворот, каждую пометку.

— Как думаешь, сколько их будет? — спросил Лёха.

— В машине, скорее всего, двое, — ответил Макс. — Они редко ездят больше чем по двое. Водитель и пассажир.

— А если больше?

— Тогда будет сложнее, — признал Макс.

Я посмотрел на часы. Стрелки ползли невыносимо медленно.

В ожидании я старался не думать о Честере. Но он сам лез в голову. Как лежал у Деда. Как смотрел на меня. Как не заскулил, когда я ушёл.

— Герман, — окликнул Лёха.

— Здесь, — ответил я.

— О собаке думаешь?

Я не ответил.

— Он будет ждать, — сказал Лёха. — Такие, как он, ждут. А мы вернёмся.

— Ты уверен?

— Нет, — честно ответил Лёха. — Но выбора всё равно нет.

Макс молчал. Я смотрел на него — слишком спокоен, слишком ровное дыхание. Будто знал, что бояться нечего. Или играл свою партию до конца.

— Макс, — окликнул я.

Он повернул голову.

— Ты как?

— Нормально, — ответил он. — Главное — не шуметь.

Вдалеке послышался гул мотора. Ровный, без рывков.

— Идёт, — прошептал Макс.

Из-за угла выкатился чёрный джип. Тонированные стёкла, мощные колёса, почти бесшумный двигатель. Внутри — два силуэта.

Лёха стиснул монтировку — рукоять жалобно скрипнула.

— Как только сбавит скорость перед поворотом… — начал я.

Джип свернул на нашу улицу и притормозил, объезжая яму.

— Пошли! — выдохнул Макс.

Мы выскочили из-за укрытия. Лёха — к водительской двери. Макс — к пассажирской. Я замер в трёх метрах, держа на прицеле переднее стекло.

Водитель — чернокровный с пустыми глазами — даже не успел повернуть голову. Лёха со всей силы ударил его в висок. Тело обмякло, лоб стукнулся о руль.

Пассажир оказался шустрее. Увидев Макса, он рванул дверь на себя и выбросил руку с пистолетом. Макс перехватил запястье, заломил вверх — выстрел ушёл в небо.

— Помоги! — крикнул Макс.

Я подскочил, с разворота врезал чернокровному в челюсть. Он мотнулся, но не упал — схватил меня за куртку, рванул на себя. Лёха добил его монтировкой: глухой удар, и тело обмякло.

— Быстро! — скомандовал я.

Мы открыли двери, вытащили тела. Чёрная жижа текла из ран — медленно, вязко. Лёха закинул их в багажник, я захлопнул крышку.

Макс сел за руль. Завёл двигатель. Джип заурчал ровно, без рывков.

— Есть проблемы? — спросил Лёха, запрыгивая на пассажирское сиденье.

— Нет, — ответил Макс. — Обычная машина.

Я захлопнул заднюю дверь.

— Двадцать минут до штаба, — сказал Макс, выруливая на дорогу. — Если не напоремся на патруль.

— А если напоремся?

— Будем притворяться.

Салон пах кожей и дешёвым освежителем. На панели мигали какие-то огоньки. Навигации не было.

— Слушай, Макс, — сказал Лёха, не глядя на него. — А ты нас тогда… когда мы первый раз люк открыли… ты уже там был?

Макс помолчал.

— Был. Слышал шум, спрятался. Думал, вандалы.

— А потом?

— А потом понял, что вы просто… искатели приключений. И решил понаблюдать.

— И чуть нас не пристрелил, — добавил я.

— Чуть, — согласился Макс. — Но не пристрелил же.

Лёха хмыкнул.

— А помните, как мы в тот первый раз в штаб полезли? — сказал он. — Думали, там трупы или старые карты. А нашли лабораторию.

— И Макса, — кивнул я.

— И Макса, — повторил Лёха. — Ты нас тогда до смерти перепугал.

— Я тоже испугался, — неожиданно сказал Макс.

— Чего? — не понял Лёха.

— Что вы — они. Чернокровные. Я один был, без оружия. Спрятался за углом, а вы шумели, гремели. Я думал — всё.

Мы замолчали. В окнах проплывали спящие кварталы. Ни души, ни света. Город делал вид, что живёт обычной жизнью, но в ней не было ничего живого.

— А Андрей? — спросил Лёха. — Как думаете, он нас помнит?

— Не знаю, — ответил я.

— Если помнит, — сказал Макс, — это наш шанс. Если нет… сделаем, что должны.

— Через десять минут будем на месте, — сказал Макс, глядя на дорогу.

Впереди, над деревьями, поднималось белесое зарево — прожекторы штаба.

Макс приглушил фары. Мы сбавили скорость.

— На въезде будут посты, — сказал я.

— Знаю, — ответил Макс. — Опущу стекло, покажу пропуск. Сидите тихо.

Мы приблизились к блокпосту. Бетонные блоки, два прожектора на столбах, двое чернокровных в тёмной униформе.

Макс остановил джип. Один из охранников подошёл к водительскому окну.

Макс опустил стекло. Не поднимая головы, достал из бардачка пластиковую карту — ту самую, что лежала в машине — и протянул.

Охранник взял, повертел. Кивнул. Махнул рукой — проезжай.

Макс нажал на газ.

— Они не всматриваются, — сказал он. — Им всё равно, кто в машине, лишь бы бумажка была.

Мы въехали на территорию.

Всё выглядело иначе, чем в прошлый раз. Здание отремонтировали — новые стёкла, свежая краска на фасаде, никаких проломов. Вокруг сновали люди — марионетки в спецовках — грузили какие-то ящики, перегоняли машины.

— Сюда, — сказал Макс, сворачивая за угол старого склада.

Машина остановилась под навесом.

— Дальше пешком, — сказал я.

Мы выбрались из машины. Я достал пистолет, проверил магазин.

Лёха сбил замок с двери одним ударом монтировки.

Мы вошли внутрь.

Коридоры отремонтировали — побелили стены, положили новый линолеум, провели освещение. В прошлый раз мы пробирались через руины, завалы и пыль. Теперь здесь было чисто, почти больнично стерильно.

И пусто.

Ни рабочих, ни марионеток, ни охранников — только мы и гул ламп под потолком.

— Странно, — прошептал Лёха.

— Не нравится мне это, — ответил Макс.

Я достал карту. Коля не был внутри, но мы помнили планировку с прошлого раза — те же повороты, те же лестницы. Хотя стены побелили, здание не перестраивали.

— Сюда, — сказал я, сворачивая в боковой проход.

Спуск в подвал находился за лестницей, там, где когда-то мы нашли замурованную дверь. Но теперь дверь была открыта.

— Они знали, что мы придём, — тихо сказал Лёха.

— Знали, — ответил Макс. — Но не остановили.

— Потому что нас ждут, — закончил я.

Я взялся за ручку.

— Пошли. Другого выхода всё равно нет.

Мы перешагнули порог.

## Глава 17

Андрей наполовину наполнил стакан виски и аккуратно опустил его на стол. Пальцы с золотым перстнем на среднем пальце ритмично застучали по стеклу. Он сидел в кресле в тёмно-синем костюме, откинувшись назад так, чтобы рука свободно дотягивалась до янтарного напитка. Холодно, но с интересом наблюдал за мониторами на стене.

— Ну наконец-то они пришли, — спокойно сказал Андрей, смакуя каждую секунду.

— Приведите их ко мне. Мысленный приказ — и группа из восьми чернокровных гигантов начала спускаться с третьего этажа башни.

Мы аккуратно, стараясь не шуметь, толкнули дверь под лестницей. Небольшая коморка, где раньше был люк в лабораторию, превратилась в пустое помещение со свежепокрашенными в песочный цвет стенами. На месте люка, который мы спилили болгаркой месяц назад, теперь красовалась массивная железная дверь со сканером отпечатка пальца.

— И что нам теперь делать? — с насмешкой в голосе спросил Лёха, нервно оглядываясь назад.

— Почему мы сразу об этом не подумали? — апатично ответил я.

— Нам нужен его палец, — констатировал Макс, разглядывая замок.

— И как ты хочешь его достать? — хмыкнул Лёха.

— Подойти и сказать: «Андрюха, одолжи палец на пару минут»?

— Нет, мы его отрежем, — холодно ответил Макс.

— До него ещё добраться надо, — начал было Лёха, но его перебил грозный силуэт, застывший в дверном проёме.

— Идёмте. Он ждёт вас. И без фокусов. У вас нет шансов.

Мы переглянулись. Я аккуратно потянулся за пистолетом, который натирал мне спину всю дорогу.

— Я же сказал: без фокусов, — рявкнул чернокровный, глядя на меня своими бездонными глазами.

— Да понял я, понял.— Сложите оружие на пол. Сейчас же.

Мы выложили пистолеты и гранаты. У Лёхи в рюкзаке осталась взрывчатка с детонатором, а у меня в носке был спрятан нож деда.

— Всё? — спросил мужик.

— Всё, — кивнул Лёха.

— Обыщите их, — приказал чернокровный остальным.

— Да веди уж нас к нему, чучело безмозглое, — выкрикнул Лёха. — сам же сказал, что у нас шансов нет.

Бугай шагнул вперёд, но в тот же миг замер, будто кто-то заблокировал его движения.

— Идёмте, — сказал другой чернокровный.

Мы послушно пошли за ним, окружённые остальными.

На втором этаже отремонтированного здания сидели типичные офисные работники, судорожно стучащие по клавиатурам. За тяжёлой металлической дверью с окошком в верхней трети мелькали люди в белых халатах. Старое, облезлое, разрушенное здание, где ещё пару месяцев назад валялись пустые бутылки и осыпалась штукатурка, теперь превратилось в новенький заводской цех, где кипела работа.

Мы вышли к лестнице, ведущей на третий этаж башни — прямо в кабинет Андрея. Внутри всё тряслось, мысли метались с бешеной скоростью, неизвестность сжимала тисками, заставляя искать выход там, где его не было.

— Заходите, — сказал чернокровный и открыл дверь.

За столом сидел он. Ничуть не изменившийся Андрей — красивый, сильный. Дорогой костюм на заказ идеально подчёркивал спортивную фигуру, зализанные назад волосы придавали двадцатишестилетнему парню вид брутального бизнесмена, который кирпичик за кирпичиком строил свою империю. Взгляд его был тем же, что и в нашу последнюю встречу: слегка высокомерный, но в то же время пустым. Тьма поглотила его изнутри, превратив в пустую оболочку, управляемую чёрной дрянью.

— Проходите, присаживайтесь. Я вас ждал, — сказал он, указывая на три стула перед своим Т-образным столом. Мы застыли в дверях.

— Ну что встали, как неродные? — усмехнулся Андрей. — Присаживайтесь.

Он сидел с видом человека, у которого всё под контролем, который знал шаги противников наперёд и просто ждал, когда они сами придут к нему.

— Парни, неужели вы думали, что я не следил за вами? Что я не знал, где вы находитесь? Забавно было наблюдать за вашей деревенской жизнью.

Он рассмеялся и сделал глоток виски.

— Хотел поблагодарить вас за то, что помогли найти этих канализационных крыс, что прятались под городом. Сейчас там уже, наверное, никого в живых не осталось — мои мальчики работают.

— Ты чудовище, — крикнул я. — Ты урод.

Андрей лишь улыбнулся.— Знаешь, Герман, я был чудовищем, когда проживал жизнь впустую, когда бухал с вами и тратил время. То, что мы обнаружили в том бункере в той лаборатории это чудо. Сначала оно поглотило меня, но потом я научился контролировать это внутри себя.

Он поднял ладонь, и чёрная дрянь перелилась между пальцев, заструилась под кожей, послушная его воле.

— И не только внутри себя, но и в других людях, которым я её подселял. У меня появилось всё: власть, деньги, абсолютный контроль над городом. Но осталась одна загвоздка — вы. Вы знали слишком много. И вы — угроза для моей империи. Я знал, что вы захотите помешать мне, поэтому следил за вами с того самого момента, как пришёл к Герману домой. Тысячу раз я мог вас убить, заразить, уничтожить, похоронить заживо в канализации. Но вы нужны мне осознанные. Не подконтрольные.

Он обвёл нас взглядом.

— Видите ли, подконтрольные ребята плохо тянут на нормальных людей. Это может мне помешать. А вы — верные друзья, способные разделить моё новое понимание мира. То, что внутри меня — это будущее. С вашей помощью не только город, но и весь мир будет в моей власти. Мы построим новое человечество. Без болезней, преступности и глупого человеческого фактора.

— Ты предлагаешь заразить всю планету этой дрянью ради мнимого порядка? — спросил я.

— Да, — подняв брови, цинично ответил он.

— Ты чёртов психопат, — выплюнул Лёха.

— Возможно. Но посудите сами: что плохого в моём плане? Вы в любом случае будете на моей стороне. Либо как они, — он кивнул в сторону чернокровных, — либо как мои верные союзники.

— Я согласен.Андрей удивлённо приподнял бровь, глядя на Макса, который медленно вышел вперёд.

— Ну хоть кто-то с мозгами, — одобрительно сказал он.

— Урод, — процедил я сквозь зубы.

— Я верил тебе.

— Я знаю, Герман. Но посуди сам: в чём-то он прав, — ответил Макс, не оборачиваясь.

— Умный мальчик. Подойди ко мне.

Андрей поманил его пальцем.

— Ну а вы что решили?

— Пошёл ты! — крикнул Лёха, закипая от ярости.

Всё произошло мгновенно. В руке Макса, словно из ниоткуда, появился шприц, заполненный мутной жидкостью, и в ту же секунду вонзился в шею Андрея.

— Ты — захрипел тот, падая на колени и хватаясь за место укола.

Его тело начало извиваться. Под кожей закипела чёрная дрянь, перетекая из одной части тела в другую. Андрей схватился за горло, и в тот же миг чёрная масса хлынула у него изо рта. Макс, не колеблясь, схватил её руками и поглотил.

— Ты что натворил?! — в недоумении закричал Лёха. — Зачем ты сожрал её?!

— Лёха, ты всегда казался мне тупым. Не то что ты, Герман, — Макс повернулся ко мне, и под его кожей уже переливалась та же чёрная самодовольная чернота. — Ты же уже всё понял, не так ли?

— Это был твой изначальный план, — констатировал я, глядя, как паразит пульсирует под его кожей. — Ты разгадал дневники и понял, как сделать антидот. Вот только..

— Почему я просто не убил Андрея? — перебил Макс. — Видишь ли, убив носителя, ты сильно ослабишь паразита, точнее — симбиота. Но Андрей успел достаточно напитать его. Достаточно, чтобы я снял все сливки.

Он усмехнулся и пнул ногой бесчувственное тело Андрея.

— Я с самого начала хотел добраться до этой штуки. Как только прочитал дневник деда, я не просто следил за зданием — я ждал. Ждал, когда появится возможность залезть внутрь. То алкаши, то наркоманы, то бомжи — в здании постоянно кто-то был. Но тут появились вы, ребята, которые сделали за меня всю работу. Сначала я хотел просто перестрелять вас в лаборатории, но тут ваш дружбан нарисовался, — он ткнул ногой в Андрея. — Всё пошло не по плану.

Но потом я понял: только с вашей помощью я смогу добраться до этого идиота, который и не осознавал, какая сила у него в руках.

Он замолчал, давая нам переварить услышанное. Лёха сжал кулаки, я — замер, пытаясь осмыслить масштаб предательства.

— Думаешь, я всё это рассказал просто так? — Макс усмехнулся. — Нет. Я хочу, чтобы вы поняли, насколько всё это было предопределено. С самого начала.

Он сделал шаг вперёд, и в его голосе появилась та же холодная, просчитанная интонация, которую я слышал лишь в моменты, когда он планировал чужую смерть.

— Мне было пятнадцать, когда я наконец понял, кем и где на самом деле работает мой дед. К тому возрасту до меня дошло: все эти занятия по химии, физике, биологии, все тренировки по боевым искусствам и стрельбе — не просто так. Он готовил меня. Жёстко. Системно. Без скидок на детство.Каждый день после школы, начиная с восьми лет, у меня были дополнительные занятия. Каждый день — без выходных, без праздников. Сначала мне нравилось, честно. Было интересно. Но потом.. Знаете, как разжалобить советского офицера КГБ? Никак.

Только в пятнадцать он начал потихоньку посвящать меня в свои дела. Информацию давал дозированно — то ли боялся шокировать, то ли хотел, чтобы я прочувствовал всю серьёзность. Полгода назад его не стало.

За двадцать лет он создал идеальную машину для убийств. Я владел почти всеми видами оружия, освоил три боевых искусства, получил образование и развил впечатляющие силовые показатели. Всё это плюс железная дисциплина делали меня идеальным человеком.

Но вы сами знаете: в наше время без денег и власти даже идеальный человек не станет по-настоящему влиятельным. И тогда у меня созрел план.

Я знал о плесени. Об объекте. Мне было двадцать семь с половиной лет, когда я понял: мои навыки и этот объект в совокупности дадут мне то, что нужно. Я нашёл дневник деда, который старый хрыч спрятал в книгах, уже мной прочитанных. Он знал, что я не люблю перечитывать, и посчитал это надёжным тайником. Но я нашёл.

Дневник был зашифрован. Две недели я расшифровывал записи — и в конце концов нашёл то, что искал.

Однажды я подошёл к кровати больного старика и попытался поговорить с ним. Хотел донести свою идею, свой план. По сути, банальный: очистить планету от биологического мусора. Убить наркоманов, алкоголиков, опустившихся, больных и слабоумных. Очистить человечество от ненужного балласта, чтобы люди могли развиваться дальше. Под моей властью.

Дед не одобрил. Это мягко сказано. Он начал угрожать мне, сказал, что сделает всё, чтобы я никогда не добрался до образца. Хотел звонить какому-то Саше. Но я помог ему успокоиться. Навсегда.

У полиции и медиков вопросов к смерти старого человека с четвёртой стадией рака не возникло. Тело увезли, а я стал готовиться. Перечитывал дневник, боясь упустить что-то важное. Мне всё казалось, что чего-то не хватает: то строки не дописаны, то ссылка на том номер два, которого у меня не было и о котором дед никогда не говорил.

Только когда Геннадий отдал нам дневник в канализации, я понял: вот он, тот самый том номер два.

Я установил наблюдение за штабом — датчики движения, камеры. Чтобы никто не опередил меня. И, как выяснилось, не зря. В один обычный вечер после тренировки сработала сигнализация. На камерах я увидел вас.

Ну а дальше ты вернее, вы знаете.

Макс перевёл взгляд на Лёху, и в его глазах мелькнула тень прежней, почти дружеской насмешки.

— Прости, Лёха, я совсем забываю, что ты здесь.

— Пошёл ты, — огрызнулся Лёха, но в голосе его дрожала не столько злость, сколько отчаяние.

Макс рассмеялся — сухо, без тени тепла.

— Ну что, мальчики? Готовы стать моими преданными слугами? Герман будет полезен. А вот ты, Лёха пойдёшь на какую-нибудь шахту. Может, там от тебя будет хоть какой-то толк.

Он сделал паузу, наслаждаясь нашей беспомощностью, и добавил, уже обращаясь ко мне:

— Ты ведь понимаешь, Герман? Всё, что произошло — это не случайность. Это был единственный путь. Ты, я, Андрей — мы просто пешки в игре, которую начали наши деды. Но теперь я — тот, кто её завершит. И никто меня не остановит.

Я молчал. Слова застревали в горле. Лёха смотрел на Макса с ненавистью, но руки его безвольно опустились. Мы были в его власти. Без оружия, без плана, без выхода.

За окном, за бронированным стеклом, догорал закат. Город внизу жил своей марионеточной жизнью — ровной, бесшумной, подчинённой. И в этой новой, чужой тишине я понял: мы проиграли задолго до того, как переступили порог.


## Глава 18 Финал первой части.

— Герман, ну же, включи мозги, представь, как много мы можем сделать вместе, ещё и с симбиотом.

Макс любовался чёрной дрянью, ползающей у него под кожей. Она переливалась, пульсировала, будто живое существо, и в его глазах не было страха — только восторг собственника, наконец-то дорвавшегося до сокровища.

— Я доверял тебе — прошептал я, чувствуя, как руки дрожат, а внутри всё ходит ходуном. Голос предательски сорвался, и я ненавидел себя за эту слабость.

Макс усмехнулся — холодно, снисходительно, как взрослый, объясняющий ребёнку очевидные вещи.

— Себя-то ты не обманывай. Ты же подозревал меня, ты никогда мне не доверял полностью. Разве не так?

Он был прав. В глубине души я всегда испытывал к нему какое-то неприятное, липкое недоверие. Непонятное, иррациональное, но оно сидело там, под коркой сознания, как заноза. Как будто внутренняя чуйка кричала: он предатель, но я упорно хотел ему верить. Я хотел верить, потому что без этой веры мы оставались совсем одни против всего мира. Но вера в Макса была похожа на доверие ко всему человечеству — красивая, возвышенная идея, которая разбивается о суровую реальность.

— Я никогда не стану добровольно помогать такому чудовищу, как ты — сказал я, и голос мой прозвучал твёрже, чем я ожидал.

— Как же верно подмечено — добровольно — с усмешкой заметил он. Ну что же, как знаешь.

Макс медленно начал двигаться в мою сторону. Каждый его шаг отдавался в груди глухим, тяжёлым эхом. Страх неизбежности сковал меня ледяными оковами. Ноги словно приросли к полу, и я застыл в ожидании, не в силах пошевелиться. Последний раз такое чувство было только при виде смерти брата — когда я смотрел на его искалеченное тело и не мог ни крикнуть, ни отвернуться, ни убежать.

Время замедлилось. Я закрыл глаза и растворился в страхе и отчаянии, позволяя им затопить сознание. Может быть, так даже лучше — просто исчезнуть, не видеть, как Макс приближается, не чувствовать его ледяных пальцев на своём горле.

Но внезапное резкое шевеление впереди вырвало меня из оцепенения. Из последних сил Андрей, шатаясь, поднялся на колени и, собрав остатки сил, вонзил в спину Макса шприц с остатками вещества, от чего тот лишь усмехнулся.

Жидкости в шприце почти не было — ничтожно маленькая капля. Она не могла вытравить дрянь из Макса, не могла убить паразита. Но она дала нам время. Секунду. Долю секунды, которой хватило, чтобы я очнулся от паралича.

В ту же секунду я выхватил нож из носка — тот самый нож деда, который он отдал мне перед уходом, — и, не целясь, с размаху вонзил его по самую рукоять в грудь Макса.

Он даже не охнул. Только удивлённо посмотрел на сталь, торчащую из его тела, и усмехнулся.

— Глупо, — сказал он, и в голосе его не было ни боли, ни страха — только скука. — Очень глупо, Герман.

Он вытащил нож из своей груди, и рана затянулась на глазах — чёрная дрянь, пульсируя, заплела края плоти, скрепляя их, словно хирургическими нитями.

— Андрюша, ну что же ты, — обернулся он к Андрею, который всё ещё стоял на коленях, сжимая пустой шприц. — Тебе разве не хватило?

Он шагнул к нему. Нож в его руке блеснул в тусклом свете ламп.

— Ну, держи добавку.

Он вонзил нож в живот Андрея. Мой друг вздрогнул, из горла вырвался сдавленный хрип. Я видел, как сталь вошла в его тело, как по рубашке расползается тёмное пятно, как лицо Андрея искажается от боли.

— Нет! — рефлекторно крикнул я, но звук застрял в горле, превратившись в беззвучный вой.

— Герман, Лёха… простите… — едва слышно сказал Андрей, корчась от боли. Он держался за живот, пальцы были в крови — чёрной, липкой, густой. Его глаза, ещё минуту назад пустые и холодные, теперь были наполнены грустью, страхом и болью. Он смотрел на меня так, как смотрел когда-то, когда мы сидели у Василича и смеялись над глупыми шутками. Тяжёлые слёзы скатывались по его щекам, смешиваясь с потом и кровью. Он упал на пол, тяжело дыша, и я понял: это конец. Не для меня — для него.

— Сволочь, — процедил я сквозь зубы, глядя на Макса.

— А как тебе это? Герман, Лови!

Лёха, до этого момента стоявший в стороне, вдруг выхватил из рюкзака взрывчатку и швырнул её в мою сторону. Я не сразу понял, что он делает, но тело сработало быстрее мозга. Моментально сообразив, я пнул Макса в торс, отчего тот запнулся и потерял равновесие. Стул, стоявший за ним, с грохотом опрокинулся прямо под стол, и в ту же секунду взрывчатка приземлилась ровно туда, где только что стоял Макс.

— Лёха, давай! — крикнул я, хватая Андрюху за плечо и таща его к окну.

Я лишь успел заметить, как Лёха отпрыгнул назад, прикрывая голову руками. А затем — вспышка. Ослепительная, белая, она выжгла из моей памяти все звуки, кроме одного — оглушительного, всепоглощающего грохота.

Нас вышвырнуло в разбитое окно взрывной волной. Жёлтая башня в три этажа, окутанная пламенем и дымом, — вот последнее, что я увидел перед тем, как мир померк.

…

Сознание возвращалось медленно, по капле, как вода, просачивающаяся сквозь трещину в стене. Сначала я услышал звуки: писк мониторов, мерное гудение какой-то аппаратуры, приглушённые голоса за дверью. Затем — ощущения: тугая повязка на голове, холодный воздух на лице, тяжесть в руках и ногах, словно их приковали к чему-то массивному.

Я попытался пошевелиться — не вышло. Руки и ноги были привязаны к перилам кровати широкими кожаными ремнями. С трудом разлепив веки, я увидел белый потолок, белую стену, металлическую стойку для капельницы. В углу палаты стоял столик с какими-то бумагами и пустой стакан с таблетками. За окном, сквозь жалюзи, пробивался тусклый утренний свет.

Голова раскалывалась. Каждое движение отдавалось тупой пульсирующей болью. Я сглотнул — во рту пересохло, язык казался ватным. Запах хлорки, дешёвого мыла и лекарств въелся в ноздри. Больница. Я в больнице.

Вспомнил всё: вспышка, грохот, полёт, удар. Андрей, Лёха, Макс. Где они? Что с ними?

Дёрнулся — ремни не пустили. Только тогда я заметил, что на руках и ногах — свежие раны и ссадины, а тело ломит так, будто меня переехал грузовик.

Дверь с тихим щелчком открылась. В палату вошёл врач — высокий мужчина лет пятидесяти с седой щетиной и внимательными, усталыми глазами. За ним, словно стайка любопытных птиц, влетели студенты-медики в свежих белых халатах, с блокнотами и планшетами. Они окружили мою койку полукругом, и я почувствовал себя экспонатом в анатомическом музее.

— А тут у нас, пожалуй, самый интересный случай из моей практики, — сказал врач, просматривая мою карту. Голос его был ровным, спокойным, почти скучающим. — Дебют шизофрении с параноидными навязчивыми мыслями. Молодой человек начал видеть каких-то людей с чёрными глазами и утверждает, что ими управляет какой-то то ли Андрей, то ли Макс, если верить записям, которые он начал вести с проявлением первых признаков болезни.

Я замер. Что он несёт? Какая шизофрения?

— Несколько дней назад у пациента начался психоз, и он взял в заложники своих друзей и отвёл их в заброшенное здание на окраине города. Одного ударил ножом в живот, а остальных решил взорвать и, как видите, пострадал сам, — продолжал врач, не глядя на меня.

Голос его доносился будто издалека. Я смотрел на него, пытаясь осознать услышанное. Я? Взял в заложники? Ударил ножом? Это я? Меня словно парализовало.

— Как долго он у нас будет? — спросила одна из студенток, молодая девушка лет двадцати пяти с короткой стрижкой и цепкими, внимательными глазами зелёного цвета. В её голосе звучал неподдельный интерес — не медицинский, а какой-то другой, более живой.

— Вероятнее всего, его по решению суда отправят в специализированное учреждение, а это до конца жизни, — ответил врач, захлопывая карту. — Идёмте, в соседней палате тоже интересный пациент.

Последние слова он говорил уже в коридоре. Студенты, перешёптываясь и косясь на меня, потянулись за ним. Девушка с короткой стрижкой задержалась у двери на мгновение, встретилась со мной взглядом — и вышла. Дверь закрылась, щёлкнул замок.

Я остался один.

Тишина в палате давила. Только писк монитора и моё собственное дыхание нарушали её. В голове пульсировала одна мысль, вытесняя все остальные: «Шизофрения?»

Ну я же и вправду всё это видел и делал. Макс, Андрей, чёрная дрянь, взрыв. Я помнил каждую деталь: запах паутины, холод металла в руке, боль от удара о землю. Это не могло быть плодом воображения. Не могло!

«Сошёл я с ума или всё это было взаправду?» — единственные вопросы, которые крутились у меня в голове и заставляли моё сердце биться быстрее обычного. Я сжал кулаки, насколько позволяли ремни, и зажмурился, пытаясь отделить реальность от бреда. Но грань между ними стиралась, как мокрый чернильный след.

Внезапно дверь снова распахнулась. Та самая девушка-студентка бесшумно скользнула внутрь и прикрыла за собой дверь. Она двигалась легко, почти бесшумно, но в её взгляде читалась не обычная медицинская озабоченность — решимость.

Она подлетела к моей кровати, наклонилась так близко, что я почувствовал запах её духов — резкий, с нотками мяты и чего-то горького, и прошептала в самое ухо:

— Я тебя вытащу. Привет от Геннадия Александровича.

Я замер. Сердце пропустило удар. Геннадий Александрович — глава «Очага». Значит, они существуют. Всё это было по-настоящему. Я не сошёл с ума.

Она быстро оглянулась на дверь, затем вытащила из кармана халата маленькое лезвие скальпеля и ловко начала резать ремни, приковывающие меня к кровати. Движения её были отработанными, быстрыми — явно не первый раз.

— Через тридцать минут смена сотрудников, — шепнула она, не прекращая работать. — У тебя будет минута, чтобы добраться до выхода, ключи от дверей я оставлю в ящике на посту медсестры. За дверью с надписью «Гардероб» висит розовая кофта, в ней ключи от машины. Она стоит у чёрного входа. В бардачке — телефон с одним номером. Набери его, когда будешь в безопасном месте. Он скажет, что делать дальше.

— Кто ты? — прохрипел я. Голос был чужим, севшим от долгого молчания.

— Друг, — коротко ответила она, дорезав последний ремень. — Друг тех, кто знает правду. Теперь слушай внимательно. Ты ранен, но встать сможешь. Не пытайся бежать, не пытайся драться. Просто выйди. Машина ждёт. И не оглядывайся.

Она сунула мне в руки одежду — простые джинсы, футболку, кроссовки и помогла подняться. Комната поплыла перед глазами, но я устоял, опершись о спинку кровати.

— Честер? — успел спросить я, прежде чем она направилась к двери. — Моя собака… Андрей же..

Она обернулась. На мгновение её лицо стало мягче.

— Он жив. Ждёт тебя.

Я кивнул, не в силах сказать больше. Девушка скользнула за дверь, и я остался один.

Тридцать минут. Я натянул одежду, чувствуя, как каждый мускул ноет от усталости и боли. Швы на спине тянули, но я заставил себя двигаться.

Я сел на край кровати. В голове пульсировала одна мысль: «Они существуют. Я не сумасшедший».

Я посмотрел на дверь, за которой скрылась девушка, и перевёл взгляд на окно — жалюзи были опущены, но сквозь них пробивался утренний свет.

Я сделал глубокий вдох. Страх всё ещё сжимал грудь, но теперь рядом с ним жило что-то новое — надежда. Она была хрупкой, почти невесомой, но она была.

Я закрыл глаза и улыбнулся. Впервые за долгие дни — осознанно, спокойно, почти счастливо.

Где-то за стеной слышались шаги и голоса, но они больше не казались мне угрожающими. Я ждал. Ждал той минуты, когда смогу сделать шаг в неизвестность. И я знал: я готов.