Andreas Holzer
«ХОЗЯИН ПОЛОЖЕНИЯ»

«Пассажиры приходят и уходят, а поезд идёт дальше.»

– Народная мудрость

«ХОЗЯИН ПОЛОЖЕНИЯ»

АННОТАЦИЯ ЧЕТВЕРО В ОДНОМ КУПЕ. ОДИН ВОПРОС НА ВСЮ НОЧЬ. Россия, конец 1990-х. Четверо незнакомцев в плацкартном вагоне ночного поезда.

ОЛЕГ – коммерсант, разбогатевший в лихие 90-е, который чувствует, что его власть – иллюзия.

ЛЕВ – музыкант, чья музыка оказалась никому не нужна в новой реальности.

ВИКТОР – «вор в законе», только что вышедший из зоны к сыну, которого никогда не видел.

АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ – тихий пассажир, чьё молчание оказывается красноречивее всех слов. Их случайный спор о том, «кто здесь хозяин положения», превращается в яростную битву четырёх идеологий: Силы, Денег, Искусства и Системы. Каждый из них по-своему прав. И каждый в чем-то ужасно ошибается. За одну ночь, под стук колёс, они проживут заново самые важные и самые болезненные моменты своих жизней, чтобы найти единственно важный ответ – не на вопрос «кто виноват?», а на вопрос «что делать?». Глубоко. Узнаваемо. Без победителей. Без иллюзий.

ГЛАВА 1. ОЛЕГ: НЕСДЕЛАННАЯ СТАВКА

Он проснулся от звона в висках. Не из соседнего номера – изнутри. Эхо вчерашней сделки, от которой осталось лишь тяжёлое, свинцовое похмелье без единого грамма выпитого. Цифры в контракте должны были вызвать эйфорию, а вызвали лишь тошноту. Олег лежал на спине и смотрел в потолок дорогой гостиницы, безупречный и безликий, как калька с его жизни. На тумбочке золотая зажигалка лежала рядом с ключами от «Лексуса». Когда-то он купил её на свои первые большие деньги – символ победы, трофей. Сегодня это был просто кусок металла. Он подошёл к окну. Город внизу кипел, торопился, пожирал сам себя. Он был частью этой машины. Топливом. Его, Олега, все эти винтики системы – банкиры, чиновники, партнёры – называли «хозяином положения». Он диктовал условия, маневрировал, покупал и продавал. Почему же тогда он чувствовал себя не хозяином, а самым дорогим и уставшим рабом во всём этом механизме? Вспомнилось лицо вчерашнего партнёра – молодого, хищного, с глазами-сканерами. «Вся власть – делегирование, Олег Борисович, – сказал тот на прощание. – Даже ваша. Вам её делегировали рынок и время. А они – дамы капризные». Олег щёлкнул зажигалкой. Раз-другой. Привычный ритуал не сработал. Он потянулся было к телефону – редкой и дорогой «раскладушке», чтобы позвонить в кассу и заказать билет в СВ, но передумал. Решение созрело мгновенно, иррационально. Ему внезапно, до физической тошноты, захотелось медлительности. Чтобы никто не мог до него дотянуться эти несколько часов. Чтобы мобильная сеть рвалась и хрипела. Чтобы просто смотреть в окно и ни о чём не думать. Но одиночество в купе было бы слишком похоже на его кабинет – красивое, но пустое. Ему нужно было другое. Настоящее. Он поймал такси и поехал на Казанский вокзал, к кассам. Не в купе, а в плацкарт. Почему? Это был не жест капитуляции. Это был эксперимент. Жест отчаяния человека, который управлял миллионами, но потерял связь с реальностью. Ему нужно было оказаться среди тех, ради кого, как он думал, все затевалось. Услышать не отчеты, а живую речь. Понюхать не офисный кофе, а запах дешевой колбасы и пота. Возможно, здесь, среди этой грубой жизни, он найдет ответ. Он бросил в чемодан пару футболок и тот самый пиджак с помятой курткой. Дорогой, но небрежный вид – его визитная карточка. И последняя маска, за которой никто не видел усталости. Он вышел из номера, не оглядываясь. Как будто убегал. Не от конкурентов или кредиторов. От самого себя. От «хозяина положения», который вдруг осознал, что его власть – лишь красивая иллюзия, арендованная до первого звонка.

ГЛАВА 2. ЛЕВ: НЕСЫГРАННАЯ СИМФОНИЯ

Скрип. Дребезжание. Гул. Не музыки. Старого трамвая, который вёз его через спящий, вернее, забывшийся в пьяном ступоре, промышленный район. Лев прижимал к коленям футляр с гитарой. Его единственный спутник. Его единственный свидетель. Концерт провалился. Не в смысле кассовых сборов – их и не было. Провалился в смысле тишины. В зале, рассчитанном на двести человек, сидело пятнадцать. И они не слушали. Они ждали, когда это закончится. Его музыку. Его попытку рассказать о диссонансе современной души. Он играл. Он выкладывался. Но звук уходил в бархат кресел и не возвращался. В финале – жидкие, вежливые аплодисменты. И тишина. Та самая, что звенит громче любого оркестра. «Слишком сложно, Лев, – сказал ему после организатор, избегая взгляда. – Людям нужно попроще. Ты в своём мире, а у них – своя жизнь.» Его мир. Мир бесшумных аккордов, которые он перебирал на колене в метро, в очередях, в бессоннице. Мир симфоний, рождавшихся в голове, но не находивших выхода. Он вышел из трамвая у вокзала. Огромное, холодное здание, полное чужих судеб. У него был билет. Туда. Неважно куда. Главное – уехать. Уехать от этой немоты, от этого чувства, что он – камертон, который настраивают в мире, разучившемся слышать. Он купил билет в плацкарт. Потому что это было дёшево. И потому что в купе ему пришлось бы говорить. А в плацкарте можно молчать, можно слушать. Слушать гул колёс – последнюю чистую музыку, которую ещё не испортили люди. Он сел на скамейку в зале ожидания, достал гитару, но не открыл футляр. Просто положил на него руки. Длинные, нервные пальцы снова задвигались, выстукивая тихий, отчаянный ритм. Он ехал не к чему-то. Он бежал. От несыгранной симфонии своей жизни.

ГЛАВА 3. ВИКТОР: НАСЛЕДНИК

Январь 2000 года. Колония строгого режима. Воздух в камере был густым, как кисель – запах махорки, пота и безнадёжности. Виктор, «Фигура», разбирал карточный долг двух пацанов. Его голос, ровный и безэмоциональный, резал тишину: – Ты должен Петрухе два пая. До завтра. Или выходишь на разговор. В дверь постучали. Вошёл Старик – седовласый вор в законе. – Фигура, тебе передача. – Он протянул потрёпанный конверт. – От тёти Марии. Из Раздольной. – Там фотография. Смотри, не обожгись. Когда дверь закрылась, Виктор машинально вскрыл конверт. Дрожащие старческие буквы. И фотография. Мальчик. Лет десяти. Худой, с его, Викторовым, упрямым подбородком. И глаза… В этих глазах читалась не детская обида, а взрослая озлобленность. Такие глаза Виктор видел у малолеток в зоне. «…Твоя Людка… родила мальчика. Ему сейчас десять. Полгода назад Людка от рака умерла… Парень сейчас один… уже с милицией проблемы были… Приезжай, как выйдешь. Парню отец нужен, а то пропадёт совсем…» Цепочка повторялась. Его кровь. Его плоть. Уже на той же дороге, что и он. В ту ночь Виктор не спал. Он смотрел на фотографию мальчика и видел в нем себя. Утром он подошёл к Старику. – Я пишу заявление. На УДО. В бане, куда его вызвали вечером, собрались трое «коронованных». – Объяснись, Фигура, – начал Старик. – Ты хочешь выйти по УДО. Для чего? – У меня сын. 10 лет. Мать умерла. Он один. В бане повисла гробовая тишина. – Сын? – усмехнулся мужчина с шахматными фигурами на шее. – У «вора в законе» не может быть семьи! Ты отрёкся, помнишь? – Я не знал о нем. Теперь знаю. – И что? Ты выйдешъ и станешь примерным отцом? Забудь про «понятия»? – Я не забываю. Но он – моя кровь. Старик тяжело вздохнул. – Выйдешь по УДО – твоя корона будет под вопросом. Могут и раскороновать. – Пусть раскоронуют, – тихо сказал Виктор. – Но я не могу оставить его одного. Его освободили через месяц. На выходе его ждали парни на «Жигулях». – Фигура, приветствуем! Баня, девки, стол – все готово! «Братки» ждут! Он посмотрел на них и понял – это не его мир. – У меня дело, – сказал он коротко. – Семейное. – Какое семейное? Ты же «вор»! У тебя нет семьи! Эти слова прозвучали как приговор. Он приехал на вокзал. Купил билет в плацкарт. Первый попавшийся, ближайший поезд. Ему было плевать на комфорт. Он ехал не с комфортом, он ехал навстречу своему долгу. В кармане у него лежала та самая фотография. И записка от Старика: «Ждём на сходке. Решать твою судьбу». Две судьбы. Две клятвы. Одна – воровскому братству. Другая – ещё не данная, но более важная. Он ехал к сыну. Не зная, примет ли тот его. Не зная, что сказать мальчику, который вырос без отца. Но он ехал. Потому что впервые за долгие годы у него появилась настоящая, а не выдуманная цель. Не власть, не деньги, не уважение. Просто – быть отцом.

ГЛАВА 4. НА ПЕРРОНЕ

Перрон был хаосом, подчинявшимся невидимому порядку. Свистки, грохот колёс, крики носильщиков и плач детей сливались в единый симфонический гул. Поезд, длинный и усталый, стоял, тяжело дыша паром, будто собираясь с силами перед рывком в ночь. Они появились здесь почти одновременно, еще не зная, что их судьбы уже сплетаются в тугой узел. Олег стоял в стороне, с телефоном у уха. Он отдавал последние распоряжения своему заму, голос был ровным и властным, но взгляд блуждал по толпе, видя не людей, а функции, ресурсы, помехи. – …да, подпиши и отправь. Нет, до завтра я недоступен. Совсем. Он положил трубку, и его лицо на мгновение обнажило усталость, которую не мог скрыть даже идеальный дорогой костюм. Он взглянул на свой билет, потом на вагон. «Плацкарт». Глупая идея. Но отступать было уже поздно. Лев протиснулся к вагону, прижимая гитару к груди, как щит. Его окружали чужие голоса, чужие заботы. Он ловил обрывки диалогов – о ценах, о тёще, о работе – и мысленно складывал их в причудливый, дисгармоничный хор. Это была музыка жизни, грубая и настоящая. Он нашёл свой вагон и замер в нерешительности перед крутой ступенькой, словно на пороге иного мира. Виктор шёл твёрдо, его потрёпанный армейский мешок был перекинут через плечо. Он не спешил, но толпа перед ним расступалась сама, уступая дорогу его тяжёлой, неспешной походке и цепкому, сканирующему взгляду. Этот взгляд, привыкший вычислять слабость и угрозу, скользнул по Олегу в дорогой, но помятой куртке («коммерс, нервный»), по Льву с гитарой («артист, бродяга, не от мира сего»). Он мысленно отметил их, как отмечал тысячи других, и прошёл дальше, к своему вагону. Никаких эмоций. Просто работа – наблюдать, оценивать, контролировать. Они вошли в вагон почти в один момент. Олег – с лёгкой, почти неосознанной брезгливостью, морщась от резкого запаха дезинфекции, варёной колбасы и пота. Лев – с обострённым любопытством, впитывая атмосферу, как губка. Виктор – с привычной отстранённостью, как человек, вернувшийся в знакомую, но нелюбимую обстановку, где каждый квадратный сантиметр имеет свою цену и опасность. Проводница, женщина с усталым, как выцветший ситец, лицом, проверила их билеты и махнула рукой вглубь коридора. – Третье купе. Места с девятого по двенадцатое. Они вошли. Купе было тесным. Четыре полки, маленький столик у окна. На верхней полке, у окна, уже лежал чей-то свёрток, а рядом сидел мужчина в строгом, но неброском костюме, читавший газету. Он не поднял головы при их появлении, полностью погруженный в текст. Это был Андрей Петрович. Минута неловкого молчания. Первая, мгновенная оценка чужаков. Олег вздохнул и бросил свой дорогой рюкзак на нижнюю полку у прохода. – Ну, что ж… Устраиваемся, – произнес он, и в его голосе прозвучала фальшивая нота деловой бодрости. Лев вежливо кивнул и, прижимая гитару, протиснулся к своему месту – верхней полке, напротив Андрея Петровича. Виктор молча занял нижнюю полку у окна, напротив Олега. Он снял куртку, аккуратно сложил её и сел, уставившись в тёмное окно, в котором уже отражалось их купе, как сцена перед началом спектакля. Его взгляд встретился с отражением взгляда Олега. Две секунды. Ничего. Просто констатация факта. Два хищника разной породы. Олег достал свою золотую зажигалку, начал вертеть её в пальцах. Щёлк-щёлк. Нервный, назойливый звук, нарушавший тишину, словно метроном, отсчитывающий время до взрыва. Лев устроился на своей полке, положив гитару рядом с собой. Его длинные пальцы снова задвигались, бесшумно перебирая воображаемые струны на колене, ища утешения в знакомом ритуале. Виктор достал папиросу, посмотрел на нее, затем на остальных, и с усмешкой убрал обратно. – В тамбуре, что ли, дуться идти? – бросил он в пространство, и его голос, низкий и хриплый, впервые наполнил купе. – Нет уж, лучше потерплю. Он щёлкнул собственной, простой зажигалкой – раз-другой, просто от скуки. Дымом в воздухе повисло невысказанное напряжение. Поезд дёрнулся и медленно, со скрипом, тронулся. Огни перрона поплыли за окном, уступая место чёрному полотну ночи, в которое были вкраплены редкие, одинокие огни деревень. Четыре человека. Четыре мира. Четыре молчаливых монолога. Олег думал: «Народ… Один блатной, второй – бомж с гитарой, третий – чиновник. Весело. Хотя бы не заговорили». Лев слушал: «Щелчок зажигалки – это метроном. Скрип колёс – бас. Интересная композиция получается…» Виктор оценивал: «Коммерс нервный. Музыкант не в себе. Чиновник… Чиновник как чиновник. Тишина. Пока что». Андрей Петрович анализировал: «Типичная выборка. Социальные страты в миниатюре. Интересно, какой будет динамика. Если будет». И тогда Олег оторвал взгляд от окна, за которым бежала ночь, и медленно обвёл взглядом своих молчаливых спутников. Голос его звучал устало, но в нём слышались стальные нотки человека, привыкшего вести переговоры. Он произнёс вслух, больше сам для себя, но его слова, простые и страшные, повисли в воздухе, став первым выстрелом в предстоящей битве. – Простите за философию… Но вот едем мы тут. У каждого, не сомневаюсь, своя роль, свой вес в том мире, что остался за окном. А здесь? Кто в этой замкнутой системе определяет правила? Кто здесь хозяин положения? Виктор медленно перевёл на него свой цепкий взгляд. Уголок его рта дрогнул в подобии улыбки. Лев перестал перебирать струны и прислушался, как будто уловил начало новой, незнакомой мелодии. Андрей Петрович чуть опустил газету. Всего на сантиметр.