Альбина Горшина
Сквозь боль и тишину. Книга 3

Глава 1. Тень на мраморе

Пролог.

Жизнь закончилась. Не метафорически. А буквально, окончательно, как отключенный монитор – погасла, оставив после себя лишь пустоту и мерцающий след на сетчатке. Я стоял у её могилы. У её. У моей Ксюши. Снег, что выпал этой ночью, уже начал подтаивать под робким весенним солнцем, превращаясь в грязную кашу, которая хлюпала под моими ботинками. Вода стекала по гранитной плите, по буквам её имени «Ксения» – смывая пыль, но не могла смыть главного. Не могла вернуть тепло её кожи, звук её смеха, тот самый взгляд, которым она смотрела на меня, будто я был единственным человеком на всей земле. В руках я сжимал альбом. Тот самый, что она вручила мне на день рождения. Страницы, исписанные нашими воспоминаниями, нашими глупыми шутками, нашими кинобилетами и салфеткой с нарисованным котом. Каждая фотография как нож в сердце. Каждая записка для меня пытка. «Ты мой – дом», – гласила надпись на последней странице. Ирония была настолько жестокой, что хотелось смеяться до истерики. Какой дом? Дом разрушен. Фундамент – моё предательство. Стены – моя слабость. Крыша – её доверие, которое я растоптал. Я не плакал. Слёзы кончились ещё тогда, в реанимации, когда её пальцы в последний раз дрогнули в моих. Сейчас внутри было только одно – ледяная, всепоглощающая пустота. Пустота, которая гудела, как ветер в разбитом окне заброшенного дома. Мир продолжал существовать где-то там, за пределами этого кладбищенского холма. Люди ходили на работу, влюблялись, смеялись, спорили о ерунде. Но для меня всё остановилось. Время застыло в момент, когда её сердце перестало биться. Всё, что было до – моя жизнь. Всё, что будет после – бессмысленная, бесцветная имитация существования. «Прости…» – шептал я ветру, в землю, в небо. Слова были бессильны, как крик в бездонной пропасти. Простить? За что? За то, что я был пьяным идиотом, в тот день? За то, что позволил Ангелине переступить порог нашего дома? За то, что не сказал «нет», когда нужно было кричать? За то, что не удержал её, когда она уходила? За то, что не догнал, не остановил, не бросился за ней вслед, когда она бежала от меня к своим демонам? Я должен был быть сильнее. Я должен был быть рядом. Я должен был быть её щитом, её опорой, её домом. А стал её палачом. Косвенным, но от этого не менее виновным. Её смерть – это моя вина. Каждая капля крови на её виске – это моя печать Каина. Жизнь окончена. Это не драма. Это констатация факта. Я – ходячий труп. Сердце бьётся, лёгкие дышат, ноги несут меня по земле, но внутри – только холодный, мёртвый пепел. Ничто больше не имеет значения. Ни работа, ни друзья, ни родители, ни этот проклятый город, где на каждом углу – призраки нашего счастья. Я положил альбом у подножия надгробия. Больше не могу его держать. Больше не могу носить это напоминание о том, что я убил. Пусть лежит здесь. Пусть гниёт вместе с моей совестью. Повернулся и пошёл прочь. Не оглядываясь. Оглядываться не на что. Позади осталась только могила. И моя прежняя жизнь, похороненная вместе с ней. Впереди – только тьма. Бесконечная, безысходная тьма…

Дима

Пять лет. Пять лет с тех пор, как земля сомкнулась над её телом. Пять лет с тех пор, как я в последний раз держал её руку – холодную, безмолвную, но всё ещё её. Пять лет с тех пор, как я прошептал: «Я здесь» – и это стало последним, что я смог для неё сделать. Сначала был побег. Я сбежал от города, от людей, от самого себя. Стал никем. Таскал мешки на стройке, спал в прокуренных комнатах, пил, чтобы не чувствовать, бегал по ночам, пока лёгкие не горели – лишь бы в голове наступила та самая тишина. Тишина, в которой не было её голоса, её смеха, её слёз. Тишина, в которой я мог просто существовать, не разрываясь от боли. Но тишина – не спасение. Это пустота. А в пустоте не выжить. Можно только медленно умирать. Я вернулся. Не в тот город. Не к той жизни. Я вернулся – к себе. К тому Диме, которого Ксюша когда-то полюбила. К тому, кто был способен на доброту, на заботу, на безумную, всепоглощающую любовь. Я вернулся, чтобы исправить то, что сломал. Чтобы искупить то, что не смог предотвратить. И теперь, в этой хрупкой тишине, где боль уже не кричит, а шепчет, во мне растёт мысль. Не просто мысль а необходимость. Я хочу открыть фонд. «Сквозь боль и тишину» – так я его назову. Её словами. Её болью. Её тишиной. Это не будет благотворительностью в обычном смысле. Это будет моя исповедь. Моя молитва. Моя попытка построить хоть что-то доброе на руинах собственной вины. Я хочу помогать подросткам из неблагополучных семей. Тем, кто, как и Ксюша, живёт между страхом и надеждой. Тех, кого бьют, пугают, бросают. Тем, кто учится прятать слёзы за улыбкой, потому что никто не сказал им: «Можно плакать и тебя всё равно полюбят». Я хочу научить их доверять. Смеяться – по-настоящему, не через силу. Хочу, чтобы они снова поверили в мечты – о профессии, о путешествиях, о любви, которая не ранит. Иногда, по ночам, я сижу один. Раскладываю на столе обрывки планов, прикидываю бюджеты, ищу помещения – пустые здания, что выглядят как из ада. И впервые за эти пять лет я чувствую: это не безумие. Это мой путь. Потому что я знаю она всё ещё здесь. Она с нами. Она – в каждом ещё не спасённом ребёнке. «Ты – мой дом», – написала она в альбоме. И я стану домом. Для тех, кому некуда идти. Для тех, кто потерял всё. Я построю дом – не из кирпича и бетона, а из тепла, заботы и веры. Веры в то, что даже самая страшная боль может стать силой. Что даже самая гнетущая тишина может быть нарушена – звуком смеха, шепотом надежды, стуком сердца, которое снова научилось биться. Я не герой. Я – должник. Должник перед ней. Перед каждым ребёнком, которого не смог уберечь в прошлом. Перед каждым, кого, может быть, ещё успею спасти. Иногда, когда вина снова накрывает с головой, я ставлю две чашки кофе. Одну – для неё. Другую – для себя. Пью молча. И в тишине слышу её голос: «Дыши, Дим. Ещё чу-чуть. Ты справишься». Я справлюсь. Потому что теперь я не один. Даже если дом ещё не построен, даже если двери ещё не открыты – я уже несусь к ним. И где-то там, в будущем, уже слышны шаги тех, кому он понадобится. Жизнь без Ксюши – это не конец. Это другая глава. Глава, которую я только начинаю писать. Чернилами боли – да. Но и светом её любви – той самой, что не умерла, а стала моим компасом. Моей силой. И я иду вперёд. Не убегая. А строя. Строю планы. Строю надежду. Строю будущее – для тех, кто, как она, заслуживает счастья. Настоящего, тёплого, бесконечного. Ради неё.

Дождь стучит по стеклу. Тот самый – мелкий, навязчивый, как мысли. Я сижу за пустым столом – в комнате, которую пока нельзя назвать офисом. Стены голые. Но в голове – фотографии тех, кого я ещё не знаю, но уже чувствую рядом. Улыбки. Живые глаза. Их благодарность – пока только мечта. Но она уже мой кислород. Сегодня… сегодня воздух особенно тяжёлый. Потому что сегодня – день рождения Марины. Моей сестры. Той, с которой я не разговаривал пять лет. Я достаю телефон. Старый, с треснувшим экраном – тот, на котором ещё сохранились наши последние сообщения. Последнее – от неё: «Не ищи меня, Дим. Я не могу. Прости». Прости… За что? За то, что я убил её лучшую подругу? За то, что разрушил её мир? За то, что оставил её одну с этой болью, этой виной, этим адом? Я кладу телефон обратно в ящик стола. Рядом – её старая фотография. Мы на пляже. Ей лет двенадцать. Она держит мороженое и смеётся, обливаясь. Я стою рядом, притворяюсь сердитым, но в глазах – смех. Беру чистый лист. На нём – два заголовка: «План открытия фонда “Сквозь боль и тишину”» и «Письмо Мариш». Оба – ещё не написаны до конца. Но оба – уже начаты. Потому что искупление – не в бегстве. Оно – в возвращении. К делу. К людям. К семье. И я вернусь. Обязательно вернусь но позже.

Динара

Меня зовут Динара. Много весен прошло с тех пор, как бабушка Земфира впервые наклонилась к моему уху и прошептала:

– Ты не как все, дитя моё. В тебе огонь. Не гаси его.

Тогда я подумала, что это просто ласковое слово, вроде «солнышко» или «ласточка». Но годы шли, и я всё чаще ловила на себе чужие взгляды – настороженные, осуждающие. В нашем таборе девушки с тринадцати лет уже знали своё место: кто за котлом, кто за иголкой, кто за мужниной спиной. К шестнадцати замужем, с ребёнком на руках и покорностью в глазах. Песни пелись сквозь слёзы, когда муж возвращался пьяным, а свекровь – с упрёками. Я таких песен не пела. Я пела те, что бабушка Земфира напевала мне в колыбели: о ветре, что не знает границ, о море, что не терпит цепей, о свободе, которую не купишь ни за золото, ни за обещания. Она одна не смотрела на меня с укором. Остальные молчали. Или шептались за спиной: «Динара – чужая. В ней дух бродяги. Проклятый дух». Мою мать звали Лейла. Говорят, была красавицей – с голосом, как колокольчик на ветру. Умерла, родив меня. Оставила мне только имя, да бабушкины слёзы. Иногда, глядя в зеркало, я спрашиваю:

– Мама, это ты смотришь на меня? Это твои глаза? Твои губы? Твоя печаль?

Ответа нет. Только эхо. А потом пришёл он. Барон. Седой, сухой, с глазами, как у мёртвой рыбы. Приехал на машине, от которой пахло деньгами и пылью. На пальце – перстень, что стоил полтабора. На запястье – часы, тяжелее моей совести.

– Отдай мне девочку, – сказал он бабушке. – Сделаю её барыней. Будет жить, как королева.

Я смотрела на него и видела не дворец, а клетку. Не золото а цепи. Не жизнь а медленное угасание в бархатных перинах. В ту же ночь я сбежала. Взяла только бабушкин платок, кусок чёрного хлеба и старую гитару, которую она подарила мне на тринадцатый день рождения. Утром, когда весь табор поднялся на ноги в поисках, я уже стояла на перроне с билетом в Сочи – туда, где, говорят, море поёт громче, чем горе. Сочи принял меня, как мать – беспризорного. Я не знала, где спать, что есть, куда идти. Спала на пляже под пальмами, под звёздами, что смотрели без осуждения. Пела на набережной – за монетку, за кусок пиццы, за улыбку. Люди бросали деньги, а иногда – добрые слова. Этого хватало, чтобы не умереть. А потом я нашла их. Беглых. Брошенных. Разбитых. Детей, у которых нет дома. Которых никто не ждёт. Которые прячутся в подвалах, едят из помоек, боятся полиции больше, чем волков. Они смотрели на меня – с подозрением, с голодом, с той самой надеждой, что ещё не угасла. Я посмотрела на них – и увидела себя. Маленькую. Напуганную. Одинокую. С тех пор я – их мать. Не по крови. По сердцу. Я варю суп из трёх копеек и любви. Штопаю дырявые носки. Учу читать по старым газетам. Пою им бабушкины песни – о ветре, о море, о свободе. Они зовут меня «Динара-апа». Я отвечаю:

– Да, детки. Я здесь.

Иногда, по ночам, когда все заснут, я выхожу на балкон нашей развалюхи – да, у нас теперь есть крыша, хоть и дырявая – и смотрю на море. Оно шумит. Волнуется. Живёт. И я шепчу:

– Мама, ты видишь? Я не погибла. Я не сломалась. Я – живу.

– Бабушка Земфира, ты слышишь? Я пою. Как ты учила.

Я так и не поняла, почему моя кожа светлее, чем у всех в роду. Может, потому что в моих жилах – не только цыганская кровь, но и мамина мечта. Может, потому что бабушка вложила мне в душу не только песни, но и смелость. А может – просто потому, что я родилась не для того, чтобы кланяться. А для того, чтобы защищать. Теперь у меня есть семья. Она не в коттеджах. Не в замках. Она – в грязных ладошках, что тянутся ко мне за утешением. В смехе, что звенит над нашим двором, как колокольчики. В глазах, которые смотрят на меня – с любовью. С доверием. С верой. Я – Динара. Цыганка. Сирота. Беглянка. Мать без детей – но с сердцем, вмещающим целый мир. И если кто-то снова придёт ко мне с перстнем и обещаниями – я снова выберу море. Выберу ветер. Выберу их. Потому что свобода – не в том, чтобы убежать. А в том, чтобы найти тех, ради кого стоит остаться. И стать для них домом. Как учила меня бабушка Земфира. Как, наверное, хотела бы моя мама.

Дима

Я не выбирал Сочи. Сочи выбрало меня. Точнее – она выбрала его для меня. Ксюша. После всего, что случилось, я бежал. Не от места – от себя. Жил в сером: серые города, серые комнаты, серые дни, склеенные болью и виной. Я спал в гостиницах под Ростовом, где за окном – грязный снег и унылые дома, а в груди – пустота, похожая на могилу. И однажды, лёжа на продавленной кровати, я вдруг понял: я больше не могу дышать этим воздухом. Он давит. Душит. Убивает. Я встал. Взял телефон. Открыл карту. И мой палец – будто чужой – потянулся на юг. К синему пятну у моря. К Сочи. Почему? Потому что там – море. А она мечтала увидеть море. Потому что там – солнце. А она всегда тянулась к свету, даже когда вокруг была только тьма. Потому что там – свобода. А она… она была моей свободой. Но больше всего – потому что именно там, среди этого света и шума волн, впервые за пять лет во мне родилась не мысль о побеге, а мысль о деле. О фонде. О доме для тех, кто, как она, остался один. Кого предали, сломали, бросили. Кто учится прятать слёзы за улыбкой, потому что никто не сказал: «Ты имеешь право плакать – и тебя всё равно полюбят». Я не купил билет. Просто сел на попутку. Потом на автобус. Потом на электричку. Ехал туда, где светлее. Где теплее. Где, может быть, боль станет не такой острой – а превратится в силу. Когда я вышел на сочинском вокзале, меня оглушило солнце. Оно было таким ярким, таким… живым. Я зажмурился – и в этот момент почувствовал. Она здесь. Не в земле. Не в памяти. А в самом воздухе. В свете. В шуме волн, доносящемся с берега. Я шёл по улице. Люди смеялись. Дети кричали. Кафе пахли кофе и свежей выпечкой. И вдруг я остановился. У стены сидел мальчишка лет десяти. Грязный, в рваной куртке, обхватив колени руками. Его глаза – не детские. В них не было надежды. Только усталая покорность. Точно так же смотрела Ксюша, когда её мать снова уходила в запой, оставляя её одну с голодом и страхом. В этот момент что-то щёлкнуло внутри. Не решение. Не план. Зов. Будто её рука – та самая, что держала меня за руки – легла на моё плечо. Будто её голос прошептал: «Вот они, Дима. Наши. Спаси их. Как я не смогла спастись». Я подошёл. Протянул бутылку воды. Потом бутерброд. Он смотрел на меня с подозрением. Страхом.

– Привет, – сказал я. – Я Дима. А тебя как зовут?

– У нас нет имён, – ответил он тихо. – Только клички.

– Клички, для животных, – сказал я. – А ты человек. И у тебя будет имя. И дом. И будущее. Я уже начал собирать документы. Ищу помещение. Хочу открыть фонд. Для таких, как ты.

Он посмотрел на меня так, будто я предложил ему летать. Но в его глазах – на миг – мелькнула искра. Не веры. Пока нет. Но – возможность. С тех пор прошло несколько месяцев. Я снял старое здание у моря – полуразрушенное, но с большим двором и видом на горы. Начал ремонт. Нашёл первых волонтёров. Принял первых детей. И даже когда я научился дышать без неё – я всё ещё чувствовал её рядом. Она не отпускала. Она направляла. Однажды ночью, после тяжёлого дня – один подопечный сбежал, другой попал в больницу – я сидел в пустом офисе. Луна лилась в окно. На столе – фотография Ксюши, где она смеётся на фоне леса. И снова – тот же толчок. Тот же зов. «Пора, Дим. Это только начало».

– Куда? – спросил я вслух.

Ответ пришёл не словами, а ощущением: Сочи – не точка назначения. Это отправная точка. Там, в горах, за городом, в забытых посёлках – ещё больше детей. Те, кого никто не ищет. Кто не верит, что может быть по-другому. Я собрал чемодан. Оставил ключи от офиса Екатерине, нашей секретарше.

– Вы куда? – спросила она, когда я пришёл попрощаться.

– В сердце Сочи, – ответил я. – Там… там нужна помощь.

Она посмотрела на меня долго. Потом кивнула.

– Я пригляжу за всем, пока вас не будет.

Я обнял её. С благодарностью. В первые в жизни мне стало легче. От осознание что меня понимают.

Динара

Рынок – мой театр. Моя кормушка. Моя школа. С семи лет я знаю: чтобы выжить, надо уметь не только петь, но и брать. Не грубо а ловко. Не жадно а вовремя. Платок на голове не просто память о бабушке Земфире. Это прикрытие. Занавес. За ним руки, что умеют снимать кошельки быстрее, чем взгляд скользнёт мимо. Глаза что читают карманы, как открытые книги. Улыбка что отвлекает, пока пальцы делают своё дело. Я пою – да. Но песня – приманка. Монетки в кепке – прикрытие. А настоящий улов – в кармане моей юбки: пара телефонов, зажигалка с золотым ободком, бумажник с пропуском в санаторий. Всё это, хлеб завтрашнего дня. Крыша над головой. Лекарство для маленького Саши, что кашляет по ночам. Сегодня особенно удачно. Солнце играет в волосах, ветер подыгрывает – шумит, заглушает мелкий звон монет, скрадывает шаги. Люди улыбаются, дети тянут родителей ближе ко мне. А я уже знаю: у мужчины в льняной рубашке – тонкий бумажник в заднем кармане, у женщины с сумкой-тоут – телефон в боковом кармане пиджака. Всё под контролем. Я пою громко – про ветер, про море, про свободу. Но в голове – не песня. Счёт. План. Выход. И тут – взгляд. Мужчина. Высокий, с глазами, полными боли. Стоит у лотка с апельсинами. Смотрит. Не на гитару. Не на платок. А на меня. Слишком пристально. Слишком… непривычно. Моё тело напрягается. Не от страха – от привычки. Я – как кошка у края крыши: одно неверное движение – и падение. Не стой на месте. Не смотри прямо. Уходи. Но я медлю. Потому что в его глазах – не подозрение. Не гнев. А боль. Такая знакомая боль. И тут он кричит:

– Ксюша!

Сердце замирает. Нет. Это не моё имя. Я – Динара. Цыганка. Воровка. Беглянка. Но тело уже знает: опасность. Не потому что он узнал меня, а потому что он увидел. А быть увиденной – значит быть уязвимой. А уязвимость – смерть на улице. Кепка падает. Монетки рассыпаются – мне всё равно. Я резко поворачиваюсь, ныряю в толпу. Руки автоматически прячут добычу глубже в складки юбки. Ноги – вперёд, без оглядки.

– Ксюша, стой! – слышу сзади. Глупо. Глупо кричать имя на рынке. Если бы я и была Ксюшей, всё равно бы не остановилась. Потому что я не Ксюша. Моё имя Динара. Та, что умеет исчезать. Я выскакиваю за ворота, мелькаю между ларьками, сворачиваю в узкий переулок, где пахнет рыбой и плесенью. Падаю за контейнерами, прижимаю гитару к груди – не как инструмент, а как щит. Дышу часто. Глаза в щель между ящиками, смотрю. Он не идёт за мной. Хорошо. Значит, просто ошибся. Или сошёл с ума. Я – не Ксюша. Я – Динара. У меня нет прошлого. Только будущее – то, что я краду, строю, спасаю. Но почему тогда в груди – холод? Почему имя «Ксюша» отзывается эхом, будто оно уже где-то внутри меня? Почему бабушка Земфира, говорила: «Ты не та, за кого себя считаешь»? Я встаю. Поправляю платок. Сую гитару за спину. Проверяю карманы – всё на месте. Жизнь продолжается. Иду прочь от рынка. Не оглядываясь.

Глава 2. Зеркало без отражение

Дима

Я сошёл с ума, должно быть. Иначе как объяснить невозможное. Я стоял на рынке. Просто стоял смотрел на апельсины, которые собирался купить для ребят. Солнце жгло в затылок, в ушах гудел шум толпы, в голове – привычная, убаюкивающая тишина. И вдруг – музыка. Не фоновая. Не записанная. Живая. Голос чистый, как родниковая вода. Он лился сквозь гул рынка, как луч света сквозь тучи. Я обернулся. Автоматически. Не думая. И увидел её. Там. У фонтана. В яркой красной юбке, с платком на голове, как корона. Она пела. Глаза закрыты, лицо – в солнечном свете. Руки – на струнах гитары. И улыбка… Боже, эта улыбка. Ксюша. Непохожесть. Не напоминание. Она. Моя Ксюша. С той улыбкой, от которой у меня перехватывало дыхание. С тем взглядом, который говорил: «Я здесь. Всё будет хорошо». С тем огнём внутри, который я видел в последний раз, когда она дёрнулась в реанимации… и по щеке скатилась слеза. Я сделал шаг, к девушке. Потом ещё один. Сердце колотилось так, будто пыталось вырваться из груди. Руки задрожали. В горле образовался ком. Я не мог дышать. Не мог думать. Мир сузился до одного образа – до неё.

– Ксюша… – вырвалось у меня. Тихо. Почти шёпотом. Голос сорвался, как у мальчишки. Девушка посмотрела на меня. Прямо в глаза. И в этот момент… я увидел её. По-настоящему. Не призрак. Не галлюцинацию. А её. Живую. Настоящую. С теми же глазами. С тем же изгибом губ. С тем же выражением – смеси испуга, надежды и боли. И побежала.

– Ксюша стой. – крикнул я. Монетки рассыпались по земле – кто-то кричал: «Эй, девушка, ты всё забыла!» Но ей не до монет, она исчезла в считанные минуты. Я стоял. Оцепеневший. Ошарашенный. Сердце ушло в пятки. Голова – пустая. Руки – ледяные. Я схожу с ума? Или нет? Оглядываюсь по сторонам ищя девушку, но её и след исчез. Опять эта чёртова, давящая, удушающая тишина. Она – в стенах этой дешёвой съёмной конуры. В пустых бутылках на подоконнике. В моём отражении в зеркале – бледном, с тёмными кругами под глазами, с бородой, которую я забыл побрить. Я сижу на краю кровати. Телефон в руке – тяжёлый, как гиря. Как приговор. Я набираю её номер. Знаю наизусть. Пять лет не звонил – но помню каждую цифру. Как помню каждый день, когда она плакала у могилы. Когда кричала на меня: «Почему ты не уберёг её?!» Я не звонил ей. Не писал. Не искал. Я был мёртв – для всех. Для себя. Для неё. Но сейчас я будто оживаю вновь, потому что увидел ту которую любил. Гудки. Короткие. Резкие. Как удары по сердцу. Один. Два. Три. Она не сбросит. Я знаю. Марина никогда не сбрасывала мои звонки. Даже тогда, когда ненавидела меня.

– Дима? – её голос казался живой. Она не спрашивает: «Ты где? Ты жив?». Она просто – знает. Знает, что если я звоню – значит, случилось нечто невозможное. Я молчу. Не могу говорить. Горло сжато. В глазах – жжение и образ Ксюши.

– Дима, ты где? Ты в порядке? – спрашивает она. В голосе – тревога.

– Марин… – наконец выдыхаю я. И голос срывается. Не от слабости. От осознания. От того, что я вот-вот скажу слова, которые изменят всё.

– Я её видел. Я видел Ксюшу. Она жива.

Тишина. Длинная. Глухая. Как в тот день в реанимации. Я слышу её дыхание. Прерывистое. Напряжённое.

– Ты… ты сошёл с ума, – шепчет она. – Дима, ты понимаешь, что говоришь? Ксюша… она умерла. Я держала её за руку в больнице. Мы стояли у её могилы.

– Я не вру, Марин! – кричу я в трубку. И слёзы первые за пять лет – катятся по щекам. – Я видел её! Вчера! На рынке, в Сочи! Она… она живая! Она ходит, улыбается, разговаривает! Она – Ксюша! Моя Ксюша!

Я не могу говорить дальше. Я плачу. По-настоящему. Как тогда, у её могилы. Как мальчишка, который потерял всё.

– Я не знаю, как это возможно… – шепчу я сквозь слёзы. – Но это она, Марин. Она жива. Я узнал бы её из миллиона. Её глаза… её улыбка… её запах… Это она.

Я слышу, как Марина всхлипывает.

– Дима… – её голос дрожит. – Ты… ты уверен?

– Я не знаю, – отвечаю я честно. – Но я должен найти её снова. Должен увидеть. Должен… понять. Я не могу просто так это отпустить. Не после того, что я с ней сделал. Не после того, как я её потерял. Она молчит. Потом – тихо, почти шёпотом:

– Я верю тебе, Дима. Если ты это видел… значит, это правда. Я закрываю глаза. Слышу её дыхание.

– Спасибо, Марин, – шепчу я. – Спасибо, что ты… ты всё ещё здесь.

Я кладу трубку. Смотрю в окно. На улице – темно. Мне надо её найти. Во чтобы то ни стало. Я найду её, как человек, который любит. Следующие дни я опять ходил на рынок, спрашивал прохожих, показывая фотографию Ксюши. Но никто ничего не сказал.

Тишина. После её слов осталось только тишина. Глухая, липкая, как смола. Она заполняет комнату, заполняет грудь, заполняет рот – не даёт дышать, не даёт кричать, не даёт даже плакать. Я сижу на краю кровати, телефон всё ещё прижат к уху, хотя связь уже оборвалась. Я слышу только гудки. Короткие. Резкие. Как удары по сердцу. «Это не Ксюша, Дима. Это… её сестра. Близнец. Её… украли, когда ей было три года.» Слова Марины как лезвие по венам. Оно не режет – оно вскрывает. Вскрывает ту язву, которую я два дня носил внутри, как святыню. Язву под названием «Ксюша жива». Я верил в это. Не как в чудо. Как в единственную правду, ради которой я ещё дышу. Я видел её. Я узнал её. Глаза, улыбка, этот огонь внутри – как будто моя Ксюша просто… переродилась. Вернулась. Простила. А теперь… теперь это – не она. Это – другая. С чужим именем, с чужой жизнью, с чужими воспоминаниями. Сестра. Близнец. Я встаю. Подхожу к окну. Сочи. Солнце. Море. Люди смеются, гуляют, живут – как будто не знают, что где-то рядом рушится мир. Как будто не знают, что я только что потерял её – снова. Второй раз. Навсегда. Я чувствую, как внутри всё трещит. Не от боли. От… пустоты. От осознания. Осознания, что я вцепился в призрак. В иллюзию. В отражение в кривом зеркале. Я видел в ней Ксюшу – потому что хотел видеть. Потому что не мог позволить себе смириться с тем, что она ушла. Потому что без неё – я никто. Пустое место. «Я… я понял. Я чувствовал… что-то не так. Но… она так похожа. Так… похожа.» Да. Она похожа. Как две капли воды. Как два отражения одной луны. Но это – не она. Это – не моя Ксюша. Не моя Ксюша – та, что плакала у меня на плече, когда её мать снова уходила в запой. Та, что смеялась, когда я рисовал ей кота на салфетке. Та, что шептала мне «Я люблю тебя» в последнюю ночь. Та, что дёрнулась в реанимации – и по щеке скатилась слеза. Та, что лежала в моих руках – холодная, безмолвная, но всё ещё моя.

Но эта девушка – она другая. У неё – другая боль. Другая история. Она – не моя вина. Не моё искупление. Не моя… любовь. Я сжимаю кулаки. Так сильно, что ногти впиваются в ладони. Я хочу кричать. Хочу бить кулаком в стену. Хочу разбить всё вокруг – как тогда, в день её похорон. Но я не двигаюсь. Я просто стою. Смотрю в окно. И внутри – только холод. Ледяной, безжалостный холод. Потому что теперь я знаю: я не могу вернуть Ксюшу. Никогда. Ни молитвами. Ни слезами. Ни безумной верой в чудеса. Она ушла. Навсегда. И оставила после себя – пустоту. И эту… сестру. Этот шанс. «Это шанс, Дима. Шанс начать заново. Не с Ксюшей. А с… с собой. С той болью, которую ты носишь все эти годы.» Шанс? Какой шанс? Шанс признать, что я – не герой? Что я – просто сломанный человек, который пять лет бегал от собственной тени?Шанс посмотреть в глаза этой девушке – и сказать: «Привет, я – тот, кто любил твою сестру. Тот, кто не смог её спасти. Тот, кто виноват в её смерти»?

Я не знаю, смогу ли я посмотреть на неё, не представляя перед собой Ксюшу. Не знаю, хочу ли я простить себя за свою слабость. Потому что простить себя – значит отпустить её. Отпустить Ксюшу. Признать, что её больше нет. И никогда не будет. А я… я не готов. Я всё ещё хочу верить, что она где-то здесь. В ветре. В море. В этом солнечном свете. Что она шепчет мне: «Дыши, Дим. Ещё чуть-чуть. Ты справишься». Но теперь… теперь у меня есть другая задача. Другая миссия. Не найти Ксюшу. А найти её сестру. Найти ту часть её. И, может быть… может быть, это и есть мое искупление. Жизнь продолжается. Фонд ждёт. Подростки нуждаются. Но где-то глубоко внутри, за ледяной стеной вины, тлеет маленькая искра надежды. А пока – я просто живу. Дышу. Жду. Как научила меня Ксюша. «Ещё чуть-чуть, Дим. Ты справишься.» И я… я справлюсь. Потому что теперь у меня есть не только прошлое. У меня есть будущее. И оно – зовётся по имени. Диана.

Динара

Два дня. Всего два, а я уже чувствую, как земля под ногами дрожит. Как будто за мной кто-то идёт. Тихо. Незаметно. Как тень, что не отпускает даже под самым ярким солнцем. Я почти не сплю. Просыпаюсь от каждого шороха: от кошки на крыше, от ветра в пальмах, от детского смеха за стеной. Вскакиваю, бегу к окну – вглядываюсь в темноту. Кто там? Кто смотрит? Кто зовёт меня… чужим именем? Ксюша… Этот голос – не случайность. Он будто предупреждает. Будто звонок из моего прошлого, которое я не помню… или не хочу вспоминать. Но больше всего я боюсь не голоса. Не Барона – хотя он, конечно, может приедет. С деньгами, с людьми, с улыбкой, от которой кровь стынет. Я боюсь… милиции. Потому что если меня заберут хоть на день, – всё рухнет. Мои дети останутся одни. Саша с его кашлем. Малышка Амина, что до сих пор плачет по ночам от страха. Лёшка, который боится закрытых дверей. Они не выживут без меня. Не потому что слабые, потому что я – их дом. Единственный, кто не бросил их в помойку, как старую обувь. А в отделении? Там спросят документы. Паспорт. Прописку. А у меня – ничего. Только старая метрика с выцветшими буквами и имя, которое, может быть, даже не моё. Меня сочтут бродяжкой. Мошенницей. Хуже несовершеннолетней без опеки. Хотя мне двадцать два, но выгляжу на шестнадцать. А если скажу правду про табор, про Барона, про побег, подумают что я вру. Или сошла с ума. А потом… потом меня отправят в тюрьму. Или в центр временного содержания. А детей – в приюты. Разных. Далеко друг от друга. И всё, что я строила – этот хрупкий, грязный, но настоящий дом – рассыплется, как песок сквозь пальцы. И тогда Барон найдёт меня. Он придёт с бумагами, с «заботой», с обещаниями. И никто не спросит, хочу ли я этого. Потому что «цыганка без документов» – не человек. А проблема. А проблему – решают. Я не боюсь голодать. Не боюсь спать под дождём. Не боюсь петь за монетку, пока голос не сорвётся. Но я боюсь потерять их. Своих цыплят. Свою семью. Свою единственную правду. Потому что если я их потеряю – я потеряю себя. А без меня они – никто. Как я была до них. Я не хочу быть той, кого ищут. Но если придут люди с погоными – я исчезну раньше, чем они успеют открыть рот. В горы. В лес. Хоть на край земли. Туда, где нет их законов. Где нет их имён. Где есть только я – и мои дети. Потому что я – Динара. И я выбираю их. Даже если для этого придётся бежать всю жизнь. Даже если для этого придётся остаться вне закона. Даже если для этого – придётся стать тенью.

Глава 3. Хлеб и струна

Дима

Я ищу её. Уже третий месяц. Третий месяц бессонных ночей, третий месяц улиц, рынков, подворотен, детских площадок, приютов, где собираются беглые, потерянные те кому некуда идти. Третий месяц – как сумасшедший человек, у которого отобрали последний кусок хлеба. Последнюю нить. Последнее доказательство, что я ещё жив. Диана. Так её звали. Сестру Ксюши. Но когда я её нашёл, девчонка боялась всего. Я видел, как она убегает. Не от меня – от всего. От мира. От людей. От самого слова «помощь». Сначала я думал, она боится меня. Моего голоса. Моего взгляда. Но потом, когда я начал наблюдать (да, я следил – не из навязчивости, а из отчаяния), я понял: она боится любого, кто подходит слишком близко. Полицейского на перекрёстке. Социального работника с бейджеком. Даже женщину с корзинкой, которая предложила ей яблоко. Она живёт на краю. Я нашёл их убежище почти случайно. Старая дача на окраине Сочи, почти в лесу. Крыша протекает, окна заклеены газетами, но во дворе – цветы. Бархатцы. Кто-то ухаживает за ними. Кто-то вымыл тряпки и повесил сушиться. Кто-то из ящиков смастерил качель. И тогда я увидел их. Детей, двое или может трое. Грязные лица, рваная одежда – но глаза… живые. Смеются. Зовут друг друга по именам. И когда Диана вышла на крыльцо с котелком в руках, они бросились к ней, как к солнцу.

– Динара-апа! – закричали они хором.

– Суп готов?

– Амина упала!

– Лёшка спрятал мою кепку!

Она улыбнулась. Устала, но – улыбнулась. И в этот момент я понял: это её дом. Не приют. Не фонд. Не «социальная ячейка». А дом. Построенный из ничего. И я не имею права его разрушать. Раньше я думал: «Я заберу их в фонд. Там тепло, еда, кровати, документы. Там безопасно». Теперь я вижу: для неё безопасность – это не стены и не законы. Это – свобода быть незамеченной. Это – право не объяснять, кто ты и откуда. Это – возможность исчезнуть, если почувствуешь угрозу. Но почему она так боится? Что с ней случилось?Почему она прячется даже от доброты? Я не знаю. Марина сказала только одно: «У Ксюши была сестра-близнец. Её украли в младенчестве. Они думали, она умерла». Больше никакой информации, ничего. Ни имён. Ни причин. А Диана… она молчит. Бежит. Прячется. Как будто за ней кто-то охотится. И это сводит меня с ума. Потому что я хочу помочь – но не знаю, от кого её защищать. Всё, что у меня есть – это вера. Вера в то, что она – не преступница. Что дети – не её «бизнес», а её семья. Что её страх – не паранойя, а память о чём-то ужасном. Я вернулся в город. Не в офис фонда, а к знакомому юристу.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.