Марина Макерова
Пожарка

Глава 1.

Старое здание пожарной части Клюевки находилось в центре села, прямиком за полуразрушенным храмом, напротив детского сада. Укрытое со всех сторон старыми тополями, которые ломались при каждом удобном случае, с крышей, покрытой мхом и старыми, скрипящими воротами, оно было местом здешней мужской силы. Вечером в небольшое помещение тесно набивались деревенские мужики, играли в карты и домино, судачили о своём мужском или всем гамузом ползали под вечно ломающейся пожарной машиной, пытаясь своими руками привести её в порядок.

К слову сказать, пожары в селе случались редко, и порой Трофим Иванович Нечеухин, один из трёх пожарных, скучая, проводил учения для местных ребятишек, заставляя их на скорость разматывать и сматывать пожарные рукава. Под его руководством ребятня подметала гараж и площадку перед пожаркой (так местные называли пожарную часть), белили стены, красили заборы и за честь считали возможность посидеть за рулем пожарной машины или получить разрешение взобраться на пожарную вышку, откуда всё село было видно как на ладони.

Сама Клюевка была небольшой, проживало в ней чуть больше тысячи человек. Она вольготно разбросала свои улицы параллельно небольшой реке под названием Кумушка. Спокойная летом, река широко разливалась в половодье, щедро заливала водой сельские огороды и уходила обратно, оставляя за собой водоросли и ил. Водились в реке караси и щуки, попадались сомы и раки, и редкий мужчина в селе не был рыбаком.

Трофим Иванович, как и другие, любил рыбалку, проводя на реке много времени, за что не раз его ругала жена. Вот и сегодня, перебирая рыбацкую сеть в пожарке и совсем не слушая своего лучшего друга, которого в селе за неуемную жажду выпить прозвали Шкалик, он думал об утренней ссоре с женой.

С Софьей они жили вместе уже много лет, вырастили двух дочерей, Евгению тридцати лет и Анастасию, заканчивающую педагогический вуз. Супруга была женщиной нежной: при малейшей ссоре её красивые голубые глаза наливались слезами, она начинала плакать, тут уж Трофим Иванович, на дух не выносивший женских слёз, шёл на попятную и всегда отступал, оставаясь, впрочем, при своём мнении.

Утренняя ссора вышла совсем пустяковая, не стоившая яйца выеденного, а вот гляди ж ты, задела, раз он о ней до сих пор думал. Прокручивал в голове варианты, как можно было ответить традиционно заплакавшей жене.

– Иваныч, ау, – позвал его Шкалик. – Что молчишь? Пойдём или нет?

– Куда? – отвлекся от своих мыслей Трофим Иванович.

– Как куда? Я же тебе битый час рассказываю уже: неладное творится что-то в нашей церкви, свет по ночам горит, тени мелькают, надо бы проверить.

– Да чего там проверять? Камни да земля, всё ценное ещё до нас растащили.

– А ну как костер палить начнут, а там лестница деревянная, потолок, этак до пожара недалеко. А спросят с кого? С тебя! Кто у нас за это отвечает? Ты!

– Ладно уговорил, сходим завтра, посмотрим. Не оставлю же я пост сегодня? Вот отдежурю, тогда и глянем. Наверняка ребятня клад ищет, – сказал Трофим Иванович, откусывая крепкими зубами нитку, которой сшивал сеть.

Сельский храм был построен на средства прихожан аж в девятнадцатом веке. Смотрел на бренный мир высокой звонницей с колоколами, расписными фресками на стенах и вылепленными из гипса ангелочками под потолком. В храме висели чудесные иконы и хранилась золотая утварь, переданная, по слухам, самим Александром III, который предпочитал простую жизнь и не гнался за роскошью и помпезностью. Имелись и золотые монеты, старые библии в окладах из драгоценных камней. По крайней мере, об этом говорил местный краевед, историк, нашедший подтверждение своим словам в архивах.

Многое удалось повидать храму на своем веку: и хорошего, и плохого, но из года в год сверкали маковки его куполов и улыбались гипсовые ангелочки с потолка. Пока в 1920 году храм не закрыли. Заколотили досками двери и окна, поснимали колокола, а иконы, утварь и книги странным образом исчезли. Старики болтали разное, дескать, припрятали священники богатство своё у преданных вере людей, а часть схоронили прямо в храме, правда никто не знал где именно. Периодически среди жителей села возникали мысли о том, чтобы его найти: для этого поначалу вскрывали полы, исследовали подвалы и чердаки храма, но, ничего не найдя, угомонившись, вздыхали, мол, враньё это всё и придумки людские. Тем не менее живучие легенды и мечты о богатстве нет-нет да и всплывали вновь, продолжали будоражить умы и вызывали трепет в неокрепших умах.

– Ты как неживой сегодня, – пробурчал Шкалик. – Опять твоя Софка жару тебе дала? Что на этот раз?

– Рыба, видите ли, ей помешала. Как ведро утром принёс, так и начала гундеть, мол, куда столько, и так все лари ею забиты. А я так понимаю: рыба она завсегда рыба, хоть жареная, хоть вяленая. Да мне и мяса не надо, лишь бы рыба была! – с возмущением ответил ему Трофим Иванович.

Шкалик, не имевший за душой даже маломальской удочки, многозначительно промолчал. Пожалуй, он единственный, приехавший в село работать из города ещё в юности, не понимал тотального увлечения деревенских мужиков рыбалкой. Сам он к ней был равнодушен, предпочитая удочке диван. Но в данной ситуации возражать не смел: мужские посиделки в пожарке были единственным его развлечением по вечерам.

Они молча сложили сеть и поставили на плитку чайник. Постепенно с разных концов села подходили, подъезжали мужики в предвкушении славного вечера. Ночь опустилась на село, на небе, словно овцы на поле, высыпали звёзды, а за высокими тополями, в здании храма, ровно горел свет, пробиваясь сквозь щели заколоченных окон.

Утром, вернувшись со службы, Трофим Иванович молча прошёл в большую комнату и улёгся на диван.

– Завтракать будешь? – крикнула жена с кухни.

– Спасибо, вчерашним сыт, – сердито ответил муж, ещё не отошедший после ссоры.

– Ну хватит дуться, медвежонок, да лови ты этой рыбы сколько хочешь! Тем более гости к нам едут, пригодится! – ответила Софья.

– Кого ещё чёрт несёт? – спросил Трофим Иванович сердитым голосом, но она видела, как от любопытства зашевелились кончики его ушей.

– Настька едет… с кавалером! – весело ответила она, распахивая окно. Жаркое летнее утро нагло влезло в дом, пробежалось солнечными зайчиками по половицам, стеклянным дверцам буфета, приласкало широкие листья фикуса, стоявшего в углу.

– Да ну! Защитилась? – Трофим Иванович радостно вскочил с дивана.

– Ещё вчера.

– Как же? А я почему не знал?

– А я хотела сказать, но у тебя же РЫБА! – последнее слово жена выделила голосом. Муж было вскинулся, но, вспомнив о приезде дочери, остыл и потрусил на кухню завтракать.

Глава 2.

Сойдя с рейсового автобуса, Настя вдохнула полной грудью: хорошо дома.

– Отучилась, Настюшка? – спросила у неё соседка, встречающая внуков, и с любопытством посмотрела на кавалера девушки.

– Да, тёть Маш, и диплом получила.

– Молодец! В село вернёшься? В родную школу? – спросила она, забирая из салона автобуса очередные сумки из багажа детей.

– Ещё не решила, тетя Маша, думаю, – ответила Настя.

– Ну думай, думай, – пробурчала соседка, складывая сумки в кучу.

– Пошли, – Настя потянула спутника в сторону от остановки.

– Может, помочь женщине? – спросил он.

– Справится. Вон смотри, муж её идёт, – она показала на мужчину, спешащего навстречу тётке Маше.

Они не спеша пошли по улице, продвигаясь в сторону дома. Настя не успевала здороваться: выросшая здесь, она практически всех знала. А вот Егор, её спутник, с удивлением смотрел на проходящих мимо людей. Ему, городскому жителю, казалось неловким приветствовать чужих людей. Родители его оба работали на большом заводе – отец в цеху, мать в управлении, – жили они в заводской квартире, имели крохотную дачу и как сугубо городские жители не приезжали в село даже погостить.

Егор познакомился с Настей в очереди в студенческой столовой. Ему сразу понравилась весёлая, компанейская девчонка, легко находившая общий язык со всеми, при этом она была не глупа и легко поддерживала любые темы. С ней было легко и просто, как с хорошим другом, она умела слушать и не трещала бесконечно о своих женских делах. Молодые люди начали встречаться, задумались о совместной жизни и первым шагом к дальнейшим серьёзным отношениям стало знакомство с родителями друг друга.

Дом Нечеухиных выделялся среди других. Ухоженный, с весёлым цветочным разнотравьем в палисаднике, он гордо стоял, поблёскивая новой крышей и свежеокрашенными заборами. На стук ворот из будки выскочила маленькая кудлатая собачонка, Шпунька, которую Настя нашла ещё выброшенным щенком за старой фермой.

Бешено крутя хвостом, она припала к ногам хозяйки, заливаясь счастливым лаем.

– Хорошая моя, Шпунечка, любимая моя, – приласкала её Настя. На лай собаки на крыльцо выбежала мать девушки, следом вышел отец.

– Девочка моя, как хорошо, что ты дома, – Софья обняла дочь, залив слезами тонкий шифоновый шарфик, висевший на её шее.

– Мама, папа, знакомьтесь, это мой парень, – сказала Настя, не разжимая объятий матери.

– Егор, – представился гость, протягивая руку Трофиму Ивановичу.

– Будем знакомы, – степенно ответил хозяин, сильно пожимая Егору руку, и хмыкнул от удивления. – Силён, – уважительно сказал он, потирая ладонь после рукопожатия. – Спорт?

Трофим Иванович подхватил с земли сумку дочери.

– Бокс, – коротко ответил гость, рассматривая ухоженный двор Нечеухиных.

– Что ж мы посреди двора-то стоим, в дом, прошу всех в дом.

Счастливая Софья, наконец-то оторвавшись от дочери, поспешила вперёд, чтобы открыть дверь перед дорогими гостями.

– Мам, а Женька придёт? Я соскучилась по Антошке сильно и подарок ему привезла – машинку, настоящий самосвал, он давно о таком мечтал.

Софья вздохнула. Старшая дочь Евгения давно жила самостоятельно и с родителями особо не общалась, считая их виновными в своём разводе с мужем. Дело в том, что её муж, Игорь, был любвеобильным человеком и помимо жены содержал целый штат любовниц. Свои похождения он скрывал ото всех умело, шифруясь не хуже настоящего разведчика. Правда особо ему это не помогло, и Трофим Иванович, узнавший о его похождениях, молчать не стал и выложил всё дочери. Произошёл грандиозный скандал, неверный муж был изгнан из семейного гнезда раз и навсегда, а Евгения, затаив обиду на отца (не мог промолчать, что ли?), сократила общение с родителями до минимума.

– Ты же её знаешь. Я позвала, а вот придёт или нет – не знаю. Идём за стол, вы с дороги, голодные.

Софья расстаралась на славу, и стол ломился от угощений: рассыпчатая картошка, курица из печи, рыжики в сметане, свежие огурчики и, конечно, рыба в разных видах. Трофим Иванович довольно крякал, видя, как гость с удовольствием поедает жареных карасей, и положил себе на тарелку второй кусок фаршированной щуки.

– Любишь рыбу-то? – спросил он Егора.

– Люблю, – ответил парень, похрустывая огурцом.

– Рыбак?

– Да нет, не приходилось рыбачить.

– Это ничего, – оживился хозяин. – Я тебя с собой возьму, на утреннюю зорьку. Уверен, тебе понравится.

– Пап, мы только приехали, а ты уже с рыбалкой пристаёшь! – возмутилась дочь.

– Я не против, – быстро ответил Егор.

– Вот! – отец поднял палец вверх. – Мужики они завсегда общий язык найдут, а рыбалка – дело святое!

Во дворе залаяла Шпунька, потом виновато завизжала, и в дом зашла старшая дочь Нечеухиных, Евгения. Было ей тридцать лет, ростом она пошла в отца – они были высокими, худощавыми с чёрными волосами и голубыми глазами. От мамы ей досталась потрясающая грудь и ямочки на щеках. За руку она держала Антошку, пятилетнего сына, который был больше похож на бывшего мужа, нежели на неё.

– Добрый вечер, – поздоровалась Евгения со всеми.

– Женечка, как хорошо, что вы пришли. Присаживайся к столу, – Софья поспешила принести чистые тарелки и столовые приборы.

– Привет, сестрёнка! – Настя вскочила со стула и обняла Женю.

Разница между сёстрами была относительно небольшой, девять лет, но особой любви между ними не наблюдалось, они были совершенно разные: независимая Женька всё детство провела в мальчишеских компаниях, бегала с ними по крышам, прыгала в сугробы, жгла костры и гоняла на мотоцикле. Настя же предпочитала общению книжку, не особо любила шумные компании, но, попав в такую, не терялась и легко находила общий язык с людьми.

– Тише, тише, раздавишь, – Женя вырвалась из объятий сестры. – Давай, показывай кавалера, – иронично сказала она.

– А меня показывать не надо, я сам могу что хочешь показать. Егор, – представился гость, протягивая женщине руку, чтобы поздороваться.

– Что ж вы так официально, Егор? Родственниками же станем! – Женя наклонилась к парню и поцеловала его в щёку.

– Евгения, – представилась она. – А это мой сын Антон.

Гости сели к столу, потекла непринуждённая беседа. Настя с беспокойством переводила взгляд с жениха на сестру. Она видела, что Женька включилась всё своё обаяние, расправила плечи, демонстрируя грудь, улыбалась, показывая свои ямочки, поправляла волосы и как бы случайно прикасалась ногой к ноге Егора.

Шпунька опять залаяла, дверь открылась, и на пороге дома оказался Шкалик.

– Иваныч, ты забыл, что ли? Стемнело вроде.

– Что забыл? – не понял хозяин дома, уже намахнувший пару стопок домашнего самогона.

– Дык, мы ж в церкву собрались сходить, помнишь, свет там горит по ночам.

– Какая вам ещё церковь! – заругалась Софья. – Не видишь, гости у нас!

– Подожди, мать. Максим, – так звали Шкалика, – дело говорит. Проверить бы надо, что в храме творится.

– Тебе больше всех надо? Участковый есть, председатель сельсовета, пусть они беспокоятся, а у тебя другие дела найдутся!

Но она знала, что говорить что-то бесполезно: уж коли муж втемяшил себе, никто не переубедит.

– Я с вами могу сходить, – предложил Егор.

– И я пойду, прогуляюсь, – сказала Женя.

– Егор, ну куда ты собрался? Темно уже, там в церкви ямы кругом, можно и сломать себе что-нибудь ненароком, – Настя взяла его за руку.

– Да ничего страшного, – Егор отнял свою руку и посмотрел на Трофима Ивановича: – Я с вами!

– А ты, сестрёнка, с мамой оставайся и с Антошкой, – предложила Женя.

– Ну уж нет, я тоже с вами пойду, только переоденусь, – Настя быстро прошла в свою комнату, чтобы найти брюки.

Глава 3.

Ночь была тихой, безветренной. На улицах села лениво переговаривались между собой собаки, жёлтыми пятнами светились окна домов, где-то вдалеке слышалась музыка – местная молодёжь развлекалась на дискотеке. Пять взрослых людей быстро шагали в сторону храма. Ночью он выглядел зловеще, тёмные стены и кусты вокруг него вызывали трепет, но, похоже, только у Насти, потому что остальные спутники испуганными не выглядели. Женька висела на руке Егора, смеялась завлекательным, русалочьим смехом, прижимаясь к нему горячим боком. Настя шла позади них и злилась. В первую очередь на себя, на свою слабохарактерность – следовало сразу поставить сестру на место, дав понять, что ей неприятны её ужимки.

Шкалик ловко взобрался по осыпавшимся ступенькам храма и рванул на себя полусгнившую дверь.

– Эй, – шёпотом позвал он остальных, – идите сюда, у иконостаса кто-то есть. Да не топайте как слоны, спугнёте их.

Пришедшие гуськом потянулись в храм. Сначала Насте показалось, что в помещении полная темнота, но, когда глаза привыкли, она разглядела провалы окон, дыры в крыше, в которые заглядывали звёзды. Впереди слышалось какое-то бормотание.

– Они там, – шепнул Шкалик, исчезая в темноте, – идите за мной.

Вытянув перед собой руки, Настя тихонько сделала шаг вперёд.

– Егор, – позвала она своего жениха, но парень вместе с Женей уже скрылся в густой темноте.

Когда она наконец добралась до иконостаса, перед ней предстала следующая картина: посреди комнаты, в яме, обложенной кирпичами, горел небольшой костёр, чуть поодаль от него стояла палатка, а под светом фонариков пришедших морщился высокий, бородатый молодой человек лет за тридцать.

– Ты что здесь делаешь?

Шкалик подскочил к незнакомцу, пытаясь рассмотреть его лицо.

– Он не наш, не местный, – доложил он остальным, рассматривая вещи, разложенные вокруг.

– Это сразу понятно было, станут тебе местные в палатке спать, да ещё в храме. Ты башкой-то думай, – Трофим Иванович выключил свой фонарик и подошёл к костру. – Вот костёр в помещении – это непорядок, тут и до пожара недалеко. Хотя отмечу, вы молодец, всё по науке сделали. Что ж ты, милый человек, у нас забыл?

– Я историк, – ответил незнакомец. – Изучаю историю края, записываю легенды, песни старинные.

– Клады ищешь, – добавил Шкалик.

– Клады? – деланно удивился мужчина. – Здесь?

– Да ты не тушуйся, не ты первый, не ты последний, кто пытается найти спрятанное священниками богатство этого храма. Зовут-то тебя как, кладоискатель?

– Борис. Борис Алексеевич, – представился мужчина.

– Наверное, можно и Борей обойтись, – к костру подошла Женя. – И давно вы здесь живёте? – спросила она, протягивая руки к костру.

– Неделю уже, – ответил Борис.

– Что ж на квартиру не попросились? У нас полно одиноких женщин, которые с удовольствием бы вас приютили. Вот я, например, – она протянула ему руку для знакомства. – Евгения, тридцать лет, разведена, есть сын.

– Очень приятно. Как зовут меня, вы уже знаете.

Настя не выдержала и, взяв Егора за руку, тоже подошла к костру.

– Оставлять вас здесь нельзя, сами понимаете, здание старое, мало ли что, – Трофим Иванович задумался. – А мы вот как поступим: собирайте все свои вещи и идёмте к нам. Летняя кухня пока свободна, вы вполне можете пожить в ней, а там разберёмся. Думаю, вы не против?

Борис кивнул соглашаясь. А что ему оставалось делать? Теперь, когда его обнаружили, скрывать своё местоположение было глупо.

Обратно все шли молча, хотя Трофим Иванович и пытался выведать из нового знакомого, кто он да откуда, историк от ответа уходил, предпочитая переводить разговор на другое.

«А Борис-то не так прост», – подумал про себя отец семейства, наблюдая за незнакомцем со стороны.

Софья удивилась, когда семья вернулась с гостем, и предложение мужа поселить его в летней кухне показалось ей странным. Впрочем, при гостях устраивать скандал она не стала. Пока провожали домой Шкалика и устраивали гостя, Антошка уснул, поэтому собравшиеся за столом разговаривали тихо, чтобы его не разбудить. Настя откровенно зевала – устала с дороги, поэтому вскоре все разошлись по своим комнатам, а у Софьи появился шанс серьёзно поговорить с мужем.

– Ты что, с ума сошёл? Зачем нам чужой человек в доме? – шёпотом выговаривала она Трофиму Ивановичу, расчёсывая перед сном волосы.

– Подумаешь, поживёт пару дней, а потом пристроим к кому-нибудь на постой. Парень учёный, историк, собирает песни старинные, обряды. Видно же по нему, что человек он хороший, основательный, – ответил ей муж, укрываясь тонким покрывалом перед сном.

– Основательный, – передразнила его жена. – А то, что у нас две дочери в доме, тебя не волнует? – Софья сердито бросила расчёску на трюмо.

– А что дочери? – хохотнул муж. – Настя при женихе, а Женьке муж не помешает. Иди сюда, – он откинул покрывало и похлопал ладонью по кровати. – Вечно ты напридумываешь и заранее расстраиваешься.

– Не знаю, не знаю, – Софья прилегла на кровать. – Спокойной ночи, – сказала она, поворачиваясь к мужу спиной. На душе было тревожно. Вспомнив безэмоциональный, оценивающий взгляд гостя, она поёжилась от вдруг разлившегося по телу холода.

– Замёрзла? Что трясёшься, как заяц зимой? – муж обнял её и прижал к себе. – Спи, неугомонная, скоро уже вставать.

Тихая, плотная, как картон, ночь завладела селом. Все спали, и лишь на летней кухне Нечеухиных горел свет: гость читал. Он листал старый, потрёпанный блокнот с какими-то схемами и пометками на полях. Борис хмурил брови, силясь различить буквы, и почёсывал заросший подбородок, не понимая нарисованных чьей-то рукой схем.

Утром, пока гости спали, Софья соорудила оладушек и приготовила блины на всех. Она старалась двигаться бесшумно, но удавалось плохо, поэтому чутко спавшая Женя пришла на кухню первой.

– Есть будешь? – спросила её мать, наливая чай в большую кружку.

– Не хочется, я просто чаю выпью, – она села к столу, пододвинула к себе мёд. – Хотя давай, пару блинчиков осилю, – сказала она.

Софья, убрав сковородку с огня, подсела к дочери.

– Вот скажи мне, что ты творишь, а? – спросила она.

– А что такое? – деланно удивилась дочь.

– Ты зачем вчера к Егору приставала?

– Я? – Женька округлила глаза.

– Ты, ты! Глаза-то не округляй, я же не слепая. Вот ведь одинаково вас любим, а ты всегда младшую под себя поджимаешь. И зачем тебе сдался Егор этот?

– Ой, не начинай! Отца Антошке ищу, себе мужа, почудила чуток, подумаешь, трагедия.

– Не в том месте ищешь, дочь, – Софья встала, поставила сковородку на огонь, продолжая печь блины. – Сестры вы, нехорошо это, неправильно.

– Успокойся уже, сказала же: почудила чуть-чуть, винишко в голову попало. Пусть Настька не волнуется, даже не взгляну на него больше. Поживу у вас чуток, дома ремонт затеяла, а Антошке ни к чему пылью дышать. Надеюсь, ты не против?

– Отчего же, я только рада. Комната твоя свободна, живи сколько хочешь, – ответила Софья, выкладывая готовый блин в стопку на столе.

– Пойду я, гостя к столу приглашу, пока блины горячие, – она потянулась, провела руками по телу – мать только вдохнула, – поправила волосы и вышла из кухни.

– Вот ведь чертовка!

Софья сердито бросила половник в блюдо с тестом, брызги разлетелись в разные стороны. Чертыхаясь, она взяла тряпку и начала их быстро замывать.

– А ведь всё Трофимка заварил, вот пусть расхлёбывает теперь! – она повернулась к плите и продолжила свою работу.

Женька не успела взяться за ручку двери в летней кухне, как дверь отворилась и появился Борис. Был он гладко выбрит, а мокрые волосы говорили о том, что он недавно помылся.

– Трофим Иванович с утра баню подтопил и предложил мне сходить, – ответил он на безмолвный вопрос женщины.

– Без бороды тебе значительно лучше, красивше стал, – Женька не церемонилась и по известной деревенской привычке сразу перешла на ты. – Мать блины настряпала, зовёт.

– Да вроде как неудобно, я и так напряг ваших родителей с жильём.

– Ещё как удобно, пошли, кому говорю! – она взяла его за руку и потянула в сторону дома.

На завтрак собрались все вместе: глава семьи, вернувшийся с рыбалки в хорошем настроении, сыпал шуточками, Настя и Егор даже за столом держались за руки, а Женька вовсю охмуряла Бориса, подкладывая горячие блины ему на тарелку.

– А что, правду говорят, что в вашем селе клад имеется? Краем уха услышал от местных, – пояснил Борис, макая блин в домашнюю сметану.

– Имеется такой, – с удовольствием включился в разговор хозяин дома. – Старики бают, что священники многое успели спрятать. Правда никто не знает где.

– Искали?

– Схорон-то? Как не искали, искали, да толку что? Полы в храме вскрыли, чердаки проверили, ничего не нашли.

– А подземные хода проверяли? – невзначай поинтересовался гость.

– Какие?! – хором спросили Нечеухины и рассмеялись тому, как складно у них получилось.

– Я работал в архивах, изучил труды местных краеведов, многое узнал. Например, у храма имелся подземный ход, который вёл к дому священника, там сейчас детский сад ваш. Выкопан он был основательно, с каменными сводами и полом, в случае опасности там легко могли укрыться несколько человек.

– А что-то в этом есть, – задумчиво сказал Трофим Иванович. – Когда белые через село проходили, церковь пуста была. Мне отец рассказывал. Да и красные, решившие их расстрелять, не нашли никого. А ведь дом священника в первую очередь проверили. Только я ведь много раз бывал в храме – детьми всё облазили, но никаких подземных ходов мы не видали.

– Пап, ну кто же скрытое на люди выставит, – снисходительно сказала Женька, подливая чай в кружку Бориса.

– Нет, нет, Трофим Иванович прав, – заторопился гость. – Действительно дверь имеется, но она хитро спрятана, не каждый найдёт. У меня есть схемы, но я не могу в них разобраться.

– Неси, – решительно скомандовал Трофим, убирая со стола лишнее.

Пять голов склонились над кухонным столом, пытаясь разобраться в старом блокноте.

– Да чтоб у него руки отвалились, разве ж можно так писать и рисовать, непонятно же ничего! – возмутилась Женька.

Все подняли головы и посмотрели на неё.

– Нельзя так говорить, Женя, – не упустила возможность поучить её мать.

– Подожди, – остановил Софью муж, рассматривая малюсенькую схемку. – Кажется, я понял: это притвор, здесь алтарь, перед ним иконостас был, я помню. А здесь, смотри, в притворе звёздочка нарисована, видишь? В углу?

Все снова уставились в блокнот, пытаясь на блёклой бумаге рассмотреть знак.

– Да пятнышко это от карандаша, – возразила мужу Софья.

– Нет-нет, точно вам говорю, здесь знак какой-то! Надо на месте смотреть, авось найдём, – сказал Трофим Иванович, поднимаясь.

– Да куда вы, оглашённые! – Софья попыталась остановить семью, но все быстро собрались и исчезли, оставив её с Антошкой дома.

Шкалик, подошедший к воротам дома Нечеухина, отскочил в сторону, когда внезапно отворилась калитка и на улицу высыпали пять человек.

– Опачки, а куда это вы все собрались, позвольте поинтересоваться?

– Клад искать, – ответил Трофим Иванович. – В старой церкви.

– Ну не совсем клад, – вмешался Борис. – Может, не стоит рассказывать первому встречному? – вполголоса сказал он Трофиму Ивановичу.

– Это Шкалик-то первый встречный? Да он тут все входы и выходы знает, нужный человек, – ответил Трофим.

Шкалик, в миру Максим, согласно кивнул. Он с детства верил в ведьм и леших, а тема клада была для него болезненной: он сам неоднократно пытался его найти, мечтая разбогатеть. Не то чтобы он бедствовал, но, находясь под гнётом властной жены, вечно стремился подняться в её глазах. Парой они были колоритной, он – небольшого роста, щуплый, с копной вечно сальных, уже седых кудрей, она – высокого роста, с мощными руками и ногами, большой грудью, силы неимоверной, легко поднимала пьяного мужа, чтобы погрузить его тележку и доставить домой. С пьянством мужа она боролась с первых дней семейной жизни, но зелёный змий оказался сильнее, так что с возрастом она махнула рукой – в подпитии Шкалик был слезливым, добрым и быстро засыпал.

– Я с вами, – немедленно заявил Шкалик, подтягивая сползающее трико.

– Вы ещё всю деревню соберите, – буркнул Борис, направляясь к храму. Остальные потянулись за ним.

Глава 4.

При дневном свете внутри храма было не так страшно, как ночью. В солнечных лучах, пробивающихся сквозь заколоченные окна, танцевали пылинки, строгие, местами осыпавшиеся, лики фресок смотрели со стен храма, остатки старой лестницы без ступенек вели на второй этаж. Кругом валялись окурки, пустые коробки, старые доски и обломки кирпичей.

– Мда, печально, – сказал Трофим Иванович, рассматривая стены притвора.

– Да нет здесь ничего, тыщу раз уже смотрели, вон пол весь перекопали, – сказал Шкалик, ища, куда бы присесть. Настя и Егор рассматривали фрески, Борис следил за Трофимом Ивановичем, Женька ходила следом за ним.

– Не скажи, Максим, – ответил Трофим Иванович, рассматривая схему. – Где-то здесь, – он отдал блокнот Борису и начал руками нажимать на кирпичи, – должен быть вход, нужно искать.

Он не успел договорить, как один из кирпичей сдвинулся под его рукой, раздался скрип, и перед опешившими от изумления людьми открылась дверь в половину человеческого роста. Оттуда пахнуло затхлым воздухом, пахнущим болотом и плесенью.

– Я же говорил! – воскликнул Борис, подбегая к двери. – Надо ползти туда! – он показал рукой на открывшееся отверстие в стене.

– Стоп! Никто никуда не лезет! Этому подземному ходу много лет! Неизвестно в каком он состоянии сейчас, – прикрикнул Трофим Иванович. – Это вам не шутки, здесь подготовка нужна, фонари, верёвки, каски, в конце концов!

– А ход мы открытым оставим? – спросил Борис.

– Вон, коробками пока завалим и досками, сюда особо никто не ходит. Ребятишки, бывает, забегают да алкашня местная, но надеюсь, что пока мы собираем нужное, никто сюда не сунется.

– Я предлагаю о находке молчать, – предложил Борис. – Вы же знаете, что в случае если мы его найдём, нам положено вознаграждение в размере пятидесяти процентов от стоимости клада? Или вы хотите со всем селом поделиться?

В его голосе зазвучали стальные нотки. Трофим Иванович посмотрел на историка: сейчас перед ним стоял настоящий хищник – волевой, собранный, – и никто, кроме него, не почувствовал опасности, исходившей от нового знакомого.

– Не будем делить шкуру неубитого медведя, ещё ничего не нашли, – отрезал Трофим Иванович. – Помогите лучше завалить вход и пойдём за оборудованием.

Нужное нашли быстро. Верёвку принёс Шкалик, метнувшийся домой и вернувшийся к Нечеухиным огородами, чтобы его никто не увидел. Каски и фонари нашлись на пожарке. Не задерживаясь, кладоискатели вернулись в храм. Долго препирались между собой, кому идти в подземный ход, но Трофим Иванович постановил: пойдёт он, Шкалик и Борис.

Кряхтя и согнувшись, он первым шагнул в маленькую дверь, светя в темноту фонариком. Сам ход был высоким, в человеческий рост, с выложенными кирпичом сводами. Здесь было сухо, но пыльно, и паутина свисала с потолка. Они молча, осторожно шли друг за другом мелкими шагами (Трофим Иванович впереди), но вскоре упёрлись в старинную деревянную дверь, отделанную железом. Дерево в двери иструхло, железные полосы проржавели, но открылась она легко, правда за ней оказалась простая кирпичная стена, сложенная в наши дни.

– Похоже, мы в подвале детского сада оказались, – нарушил молчание Трофим Иванович. – Там за стеной кладовка.

– А где клад? – спросил Шкалик, заглядывая за его плечо.

– Пусто, – сердито сказал Борис. – Здесь ничего нет, пустышка, – он сердито ударил кулаком по кирпичной стене.

– Ты бы стены не трогал, – посоветовал ему Трофим Иванович. – Мало ли что, ведь здесь много лет никого не было. Пошли назад, что здесь ловить-то ещё?

На этот раз он шёл последним и возле самого выхода заметил маленький рычажок. Выходя, он дёрнул его, и дверь медленно за ним закрылась.

– Вот ведь мастера были, – с восхищением сказал Шкалик. – На века строили!

– Папа, вы нашли что-нибудь? – спросила Женька, изнывающая от любопытства.

– Да нет там ничего, – ответил за него Борис.

– Да? – разочарованно сказала она. – И что дальше?

– Будем изучать записи в блокноте, может, мы что-то упустили, – задумчиво сказал Борис, рассматривая гипсовые ангелочки под куполом храма. – Я точно знаю, там есть сведения о местонахождении клада.

– Откуда? – поинтересовался Трофим Иванович.

– От хозяина блокнота.

– А сам он где?

– Умер, – коротко ответил Борис, направляясь к выходу. – Вы идёте или так и будете здесь стоять?

Разочарованные, они вернулись в дом Нечеухиных, где их давно ждала на обед Софья.

Прошла неделя.

Трофим Иванович работал, Софья занималась домашними делами, Вера и Егор отдыхали, наслаждаясь летом, Борис изучал блокнот и надолго уходил в село: беседовал со стариками, посетил школьный музей, раз за разом обследовал храм. Женя, решившая захомутать перспективного жениха, не выходила из кухни, готовя Борису изысканные блюда. Наблюдая за дочерью со стороны, Софья удивлялась, ведь Женька совершенно не любила готовить, но в борьбе за мужчину использовала все средства. Борис молча съедал предложенное, благодарил и уходил к себе, где ночами изучал записи, пытаясь найти зацепку.

Обычную июльскую ночь разорвал звонок стационарного телефона. Трофим Иванович, как раз дежуривший на пожарке, отбросил газету и взялся за трубку.

– Иваныч, вызывай машину, жена моя рожает! – прокричал в трубку Сашка Мамаев.

– Не ори, жену напугаешь. Сейчас машина придёт, – спокойно сказал Трофим Иванович, после чего, сбросив звонок, набрал сначала водителя дежурной машины, потом местную фельдшерицу.

Ждать машины скорой помощи из района было долго, вот и придумал местный председатель колхоза, заботясь о жителях села, держать на пожарке дежурную машину – на всякий случай. А чтобы в стрессовой ситуации людям не теряться, приказал дежурным всячески содействовать нуждающимся. При этом сам он человеком был жалостливым и, если водитель дежурной машины не мог сесть за руль по разным причинам, возил больных сам. В основном, конечно, ночью.

Приходилось Трофиму Ивановичу в своё дежурство и рожениц спасать, и сердечников, и разных других болящих. Действовал он всегда чётко, организовывая помощь, успокаивал по телефону родных, помогал грузить в машину не ходящих.

– Едет к вам машина, не беспокойся, – сказал он Сашке, набрав его номер телефона. – Как там Верка твоя?

– Орёт, схватки начались, – дрожащим голосом доложил собеседник. – Не знаю, что и делать!

– Успокоиться для начала, мужик ты или баба? – строго сказал Иваныч. – За руку её возьми, будь рядом, фельдшерица уже бежит к вам, а ты пока вещи для больницы собери.

– Понял, Иваныч, спасибо!

Сашка Мамаев бросил трубку, а Трофим Иванович вздохнул: вспомнил, как рожала жена их первого ребёнка.

Тогда осень была, грязь кругом непролазная, Софья с вечера стала на живот жаловаться, а ночью началось. Трофим вызвал машину и фельдшера, а ехать как, когда? – дорога от села до райцентра сплошное грязное месиво. Председатель распорядился, его машину прицепили к трактору "Кировцу", жену уложили на заднее сиденье и поехали. Машину мотыляло из стороны в сторону, Софья стонала и плакала, а он, держа её голову на своих коленях, гладил спутавшиеся мокрые волосы и успокаивал Сонечку как мог.

Женька родилась уже в больнице, крепкая, здоровенькая, а вот потом с жизнью не повезло: мотает её так же, как ту машину в осеннюю ночь – из стороны в сторону.

Он вышел из помещения пожарки, вдохнул в себя свежего, пахнущего травами воздуха. Ну, теперь бояться нечего: по селу и до райцентра лежит ровная асфальтовая дорога, гладкая, как стекло, несколько минут – и ты уже в больнице. Так что скоро появится в селе новый житель.

«Интересно, кого родит Вера, мальчика или девочку?» – подумал Трофим, осматриваясь вокруг.

Кругом стояла тишина, даже собаки молчали, он подышал ещё минуту и зашёл обратно.

Глава 5.

Вот уже неделю Шкалик не находил себе места, мысли о кладе не давали ему покоя. Он плохо спал, во сне бормотал и ворочался (за что был изгнан женой на диван), но и на жёстком, продавленном ложе он не переставал мечтать о призрачном богатстве.

– Вот найду клад, куплю себе сразу машину, с Иринкой рванём к морю, куплю ей бусы и босоножки белые. Те, что в сельмаге себе приглядела.

Мечты кружили голову, заставляли сердце стучать быстрее, засыпал он под утро со счастливой улыбкой на губах. Но ночь заканчивалась, а с нею и мечты о больших деньгах. Утром, не выспавшийся, он порыкивал на жену, попинывал кота, не вовремя попавшего под ноги, и мрачным уходил на работу.

Ирина наблюдала за мужем и гадала, не зная, что с ним происходит, пока, припёртый ею к стенке, Максим не признался, что хочет найти клад.

– Тю, – сказала она презрительно, узнав причину его бессонницы. – Лучше бы забор поправил, перед соседями стыдно – они уже костылями его подпирают со своей стороны.

– Не веришь? А у Бориса, того, что из города приехал, записи имеются: успели священники-то припрятать своё барахло.

– Тоже мне новость, так об этом моя бабка ещё рассказывала, – ответила Ирина, ставя перед мужем тарелку жареной картошки. – Она же при храме пела, в хоре и дружила с попадьёй, – подумав, жена подложила ему в тарелку солёный огурец.

– Наша бабка Агафья? А ты не рассказывала об этом, – спросил Шкалик, хрустя огурцом.

– Так ты и не спрашивал. Вот только расскажет ли тебе она об этом?

Между Шкаликом и Агафьей была давняя вражда: по молодости он тиснул у неё несколько литров самогонки. Вредная старуха не простила и при удобном случае припоминала ему ту кражу. Несмотря на солидный девяностопятилетний возраст, была она в ясном уме и памяти и даже мало-помалу себя обслуживала. Жила она на краю села в гордом одиночестве, время от времени выбиралась до сельского магазина и почты, слыла нелюдимой и вредной.

«Мда, задачка, – подумал Шкалик, подцепляя на ложку картошку. – К Агафье на кривой козе не подъедешь, не подмажешь. Нужен план».

Он отодвинул от себя пустую тарелку и, выпив стакан холодного молока, улегся на диван – думать. В голову ничего не шло, и, помучавшись, он заснул, не слыша, как жена укрыла его покрывалом.

Агафья с трудом вышла на крыльцо: больные ноги совсем не держали, суставы ломило от нестерпимой боли, а тут, как назло, привезли тележку дров. Пахучие поленья так и манили, просили: сложи нас в поленницу.

– Ох, грехи наши тяжкие, – вздохнула она, пытаясь тихонько спуститься с крыльца.

– Доброго денёчка, Агафья Степановна, – раздался знакомый голос из-за плетня.

– Хто здеся? А ну идите подобру-поздорову, не то Полкана с цепи спущу!

На цепи заходился лаем здоровенный пёс, любимец старухи.

– Это я, Максимка, тётка Агафья, – Шкалик высунулся из-за забора.

– У, вражье семя, опять пришёл пакостить?

– Помочь решил, вижу, дров вам подвезли? Сложить бы надобно.

– Без тебя обойдусь, ворюга!

– Как хотите, тётка, только назавтра вроде как дождь обещают.

Старуха задумалась.

«Так вот почему у меня ноги разболелись, руки ломит, и верно – дождь будет, а дрова как же?» – подумала она про себя.

– Ладно, заходи, подсобишь, заплачу, сколь скажешь. Ирка-то как?

– Жива-здорова. Стесняюсь спросить, собачку бы прибрали, неровен час сорвётся, укусит, а я их с детства боюсь.

– Не боись – в сарае запру, Полкан чужих не любит.

С трудом спустившись с крыльца, она доковыляла до собаки и, цыкнув, чтобы замолчал, закрыла в сараюшке. Полкан и там продолжал лаять и прыгать на дверь, поэтому Шкалик, опасливо оглядываясь, подпёр дверь жердиной.

– Значит так, – скомандовала Агафья. – Складывать будешь под навес, бересту в короба, а я пока пойду сгоношу тебе яишенки. Самогонки не дам! – грозно сказала старушка.

– Да и не надо, в завязке я, уж сколь не пью, – ответил ей Шкалик, подхватывая первые поленья.

– Смотри у меня, – погрозила ему старуха пальцем. – Ежели что, Полкан тебя живо разуму научит! – тяжело передвигая ногами, она ушла в дом.

Поплевав на ладони, Шкалик принялся носить дрова и складывать их в поленницу. Работа была привычной, перекладывая поленья крест-накрест, чтобы не завалились, он думал, как начать разговор с Агафьей о кладе.

Через три часа на месте кучи остались лишь щепки, которые Шкалик собрал в большую оцинкованную ванну.

– Готово, – доложил он Агафье, вышедшей посмотреть, как продвигается работа.

– Вижу, – ответила подобревшая старуха. – Заходи в дом, обед поспел.

Стопку с самогоном Шкалик благоразумно отодвинул, а графинчик убрал со стола на буфет. Агафья одобрительно хмыкнула и добавила ему в тарелку кусок мяса из чугунка с супом.

– Ешь давай, работничек, – сказала она, усаживаясь напротив него и внимательно наблюдая за тем, как он ест.

– Раньше работников по еде набирали, – сказала она, разглаживая натруженной рукой клеёнку на столе. – Ежели хорошо ест, значит, и работать будет хорошо, ну а если клюёт, как птичка, то и в работе не дюж.

– Вкусный у вас, тётка, супец, – похвалил Шкалик. – В народе говорят, вы и поёте хорошо, даже в церкви пели.

– Было такое, – с удовольствием ответила Агафья.

Глаза её увлажнились, старушку затянуло в омут воспоминаний.

– Родители наши батрачили всю жизнь. Жил здесь один, Саночкин. Богатый человек был, хозяйство большое, мог батраков нанять. А нас в семье мал мала меньше, я за старшую оставалась, с шести лет уже готовить умела и дитё обиходить тоже. Родители отдали меня в воскресную школу при храме, правда всего ничего и проучилась, но зато батюшка меня приметил. «Голос у тебя, ангельский, Агафьюшка, чисто ручеёк звенит, переливается». Вот и позвал псалмы петь при службе. А мне что, за радость только. Матушка накормит да ещё с собой даст, так я маленьким несла, одна никогда не ела. Постарше стала, при храме работу получила – плохо ли? Родителям подсоба, на селе почёт и уважение. Только вот вскоре переменилось всё. Саночкина из дома выселили, увезли куда-то вместе с семьёй, в доме его контору сделали, папка мой в большевики записался, значительным лицом в селе стал, а мне запретил в церкву ходить. Помню, как колокола снимали: главный упал да в землю глубоко ушёл, тракторами доставали, а в меньших колоколах дикие пчёлы соты наделали, их раздавали детишкам, на радость. Хотя какая радость, когда веру рушили? Батюшка долго держался, всё пытался храм защитить, да только увезли его ночью, тайно, чтобы люди не видели, вместе с попадьёй и детьми. А дальше и вовсе непонятное началось: то белые в селе, то красные. Мамка детей в охапку да в лес, не разбиралась кто откуда, боялась. Хорошо, что на краю жили, прям возле леса, – она показала рукой в окно, – рукой подать.

– А с богатством из храма что же? – как бы невзначай спросил Шкалик.

– Так ты из этих, кто его ищет? – спросила Агафья.

– Да почему же? – заюлил он. – Интересно просто. Люди говорят…

– Был тут на днях один городской, не нашенский, выспрашивал, только я его дальше двора не пустила, через забор разговоры вели. Так я ему то же самое сказала, что и тебе: не знаю ничего я про богатства эти. Только накануне как батюшку увезли, матушка книжку мне подарила – как чувствовала, что не свидимся больше.

– Книжку? – разочаровано протянул Шкалик. – А где она?

– Тут, где же ещё ей быть.

Агафья подала даже не книжку – печатный журнал местного земства с объявлениями и отчётами ведомства. Шкалик равнодушно полистал страницы. Похоже зря он дрова носил, не знает ничего старуха. Быстро доев предложенное, он распрощался и поспешил домой.

Утро следующего дня началось со страшной новости: Агафья умерла. Полкан, запертый в сарае, выл так, что ближайшие соседи не выдержали и пришли посмотреть, что случилось. Старуха лежала на полу, там же запекшаяся кровь из раны на голове, в доме всё перевёрнуто – похоже, здесь что-то искали. Соседи вызвали участкового, и первым, кто попал под подозрение, был Шкалик, которого во дворе Агафьи видели многие.

Весть о том, что Максим Володин убил одинокую старушку, в мгновение ока разлетелась по селу. Ирина, его жена, враз почернела от горя и ходила по улицам, низко опустив голову, скользила словно тень.

– Не верю я, что Шкалик мог убить! – стучал кулаком по столу Трофим Иванович на очередном дежурстве. Собравшиеся в пожарке мужики удручённо молчали.

– Укатают Сивку крутые горки, – задумчиво сказал один из них. – Не выбраться Шкалику теперь, так и сгниёт в тюрьме.

– А ты не каркай, ещё и не доказано ничего. Ирка его утверждает, что дома он был, спал, – яростно сказал Трофим Иванович. Полкан, которого он забрал жить на пожарке, громко гавкнул в углу.

– Так на то она и жена, чтобы мужа прикрывать, а как там дело было, никто ж не знает? – спокойно продолжил всё тот мужик, громко хлопая костяшкой домино об стол.

– Ну, знаешь ли, – продолжил разговор Иваныч, но договорить не успел – дверь распахнулась и в помещение зашёл местный участковый в будничной одежде.

– Здорово, мужики, – сказал он, снимая кепку с головы.

– Здорово, – вразнобой поздоровались в ответ присутствующие. Полкан при виде нового человека зашёлся лаем.

– Вечеряете? – спросил гость, высматривая, куда бы присесть. Трофим Иванович подвинул к нему свободный табурет.

– А ну цыц, – приказал он собаке. – Да так, в домино играем, – пояснил он гостю.

Казалось, в помещении даже воздух наэлектризовался. Полухин Степан Юрьевич был в селе человеком новым, участковым стал недавно, сменив старого, проработавшего не один десяток лет, поэтому относились к нему пока настороженно, не зная, чего ожидать от новой метлы, которая, как известно, метёт по-новому.

– А что вы, мужики, о последнем происшествии думаете? – спросил Степан Юрьевич.

– А что здесь думать? – ответил за всех Иваныч. – Не виноват Шкалик, то есть Максим Володин, – поправился он. – Не убивал он Агафью!

– Почему вы так считаете? – участковый внимательно посмотрел на Трофима.

– Так он курицу на суп зарезать не может, жену просит, а тут человек! Да вы знаете, какой он добрый? Его на рыбалку лучше не брать с собой, всю рыбу обратно в воду отправит, ему, видите те, жалко её!

Трофим Иванович не выдержал и вскочил со стула, размахивая перед лицом участкового руками:

– Да не он это, ручаюсь!

– Так, может, выпивший был? – предположил Степан Юрьевич, отводя от своего лица руку Трофима Ивановича.

– Да не пил он, – подговорились остальные. – Завязал уж как месяц назад, мы его и так и этак соблазняли, он в никакую, мол, не хочу и не буду. Силу воли в себе разрабатывал!

– Вот и сорвался, – предположил участковый.

– Говорят же вам, не он это, вы уж там разберитесь, пожалуйста, да настоящего убийцу найдите! Хотя кому я говорю? Вы же все одним миром мазаны, – Иваныч махнул рукой и плюхнулся обратно на стул.

– Разберёмся, товарищи, обязательно разберёмся, – ответил Степан Юрьевич, поднимаясь с табурета и направляясь к выходу. – До свидания, – вежливо попрощался он и вышел.

– Разберутся они, как же, держи карман шире, – сердито пробурчал Трофим Иванович, собирая разбросанные по столу костяшки домино в коробку. – Всех собак на него навешают.

Но Трофим ошибся, потому что через месяц похудевший Шкалик вернулся домой, сам не веря, что всё обошлось. Следствие по делу буксовало: ни свидетелей, ни улик преступления.

Глава 6.

Лето потихоньку шло на убыль, ночи стали холоднее, утренние туманы уходили неохотно, цепляясь мохнатыми лапами за кусты и крыши домов. Софья крутила соленья и компоты, Настя, проводившая Егора в город, помогала матери. Женька, до сих пор не вернувшаяся в свой дом, дожимала Бориса. Гость уже сопротивлялся вяло, и Софья не раз видела, как дочь по утрам, не таясь, выходила из летней кухни. Мать вздыхала про себя, надеясь, что в этот раз у Женьки всё срастётся и она наконец станет счастлива.

Сама Евгения в исходе дела нисколько не сомневалась и крутилась возле зеркала в сельском магазине, куда завезли красивые домашние халатики.

– Как, девочки, мне идёт? – спрашивала она у продавщицы и доярок, забежавших в магазин после дойки.

– Ну и куда ты в нём? Поросят кормить? – осудила её пышнотелая продавщица, позавидовав Женькиной молодости и задорному смеху.

– Нет, тётка Груня, этот халатик перед мужем ходить, ножки оголять, – Женька выставила красивую ногу вперёд, подперев рукой бок. – Ну как? Хороша? – спросила она, лукаво улыбаясь.

– Вам идёт, – ответил ей мужской голос. Женщины ойкнули и расступились: у прилавка стоял сельский участковый.

– Значит, вам понравился халатик? – кокетничая, спросила Женя.

– Красивой женщине всё к лицу, – галантно ответил Степан Юрьевич, поворачиваясь к продавщице.

Женька поспешила в примерочную – уголок, отделённый от остального магазина самодельной занавеской.

«Надо же, какой интересный мужчина», – подумала она, подустав от того, что Борис, не обращая особо на неё внимания, всё время проводил со своим блокнотом, пытаясь расшифровать записи.

Она вышла из магазина, участковый что-то покупал, и подождала его на крыльце.

– А мы с вами не познакомились, – сказала она, протягивая мужчине руку. – Я Женя, можно Женечка, Женюся, но только умоляю, не Евгения, это имя меня старит.

– Степан Юрьевич, – участковый сухо пожал ей руку и заспешил прочь.

– Ну что же вы, Степан Юрьевич, сразу бежать? У меня, может быть, жалоба имеется! – остановила его Женька.

– С жалобами в мой кабинет с восьми до пяти, – ответил участковый, уходя быстрым шагом.

– Мужлан! – обиделась Женя и поспешила обратно в магазин за халатиком.

Вечером, приготовив ужин, Женька пришла к Борису в летнюю кухню. Он что-то сосредоточено писал, не поднимая головы.

– Борюсик, поешь, я твои любимые манты приготовила, – сказала она, собрав бумаги со стола и плюхнув перед ним блюдо с мантами.

– Подожди, там же записи, – запротестовал он, но Женька уселась к нему на колени и наклонилась, чтобы поцеловать.

– Хорошо, я поем, – сказал он, спихивая её с коленей, – и ты уйдёшь, у меня много работы.

– Что значит уйдёшь? Я в кухарки к тебе не нанималась! – злая Женька фыркала, как рассерженная кошка. – Готовлю ему, стираю, а тебе всё неладно! Между прочим, ты в доме моих родителей живёшь, а за простой ни разу не заплатил! Мама из-за тебя закрутки в доме делает, а не здесь!

– Ты права, я как-то не подумал, – сказал Борис, вставая из-за стола. – Возьми, – он протянул ей деньги, которые достал из кармана брюк. – Здесь достаточно и за жильё, и за продукты. Я совсем заработался, иди ко мне.

– А манты?

– Подождут.

Чуть позже, кутаясь в покрывало на разобранной постели, Женька спросила:

– Ты меня любишь?

– Обязательно, – ответил полуголый Борис, торопливо доедающий манты. – Тебе лучше уйти, мне тут пришла одна идея в голову, нужно подумать.

Женька натянула на себя домашнее платье. Не так представляла она себе отношения с мужчиной. По сути их с Борисом связывала только постель, к сыну он был равнодушен, да и её саму не баловал вниманием. Забрав пустое блюдо, она ушла в дом.

– Что там Борис, клад не нашёл ещё? – спросил её отец, чинивший старый примус на кухонном столе.

– Ищет, – ответила Женька, проходя в свою комнату.

– Ну-ну, искатель. Мать с Антошкой до соседки пошли, говорит, там внуков привезли, поиграется малышня. А ты, чем ходить да вытягаться, посуду бы помыла, не переломишься.

– Вымою позже, – ответила из комнаты дочь. – Я до Людки сбегаю, давно у неё не была, новости хоть узнаю, а то живу с вами как в вакууме, никого не вижу.

– Перебирайся к себе, – предложил отец, протирая примус тряпкой. – Ремонт ты сделала, замок в двери я починил.

– Посмотрим, – яркая, красивая Женька выпорхнула из комнаты и чмокнула отца в щёку. – Я ушла, – пропела она, исчезая за дверью.

– Стрекоза, – выругался Трофим Иванович и улыбнулся, процитировав строки из известной басни Крылова: – Лето красное пропела, оглянуться не успела, как зима катит в глаза.

Несмотря на сложный характер дочери, он любил её и в глубине души жалел. Работала она в сельской библиотеке, где в уютном, небольшом помещении скучала, перелистывая журналы, которые подруги привозили из города. Разве это жизнь? Скукота. Опять же, с личной жизнью у неё не сложилось и сложится ли дальше – неизвестно. Постоялец, новая любовь дочери, не внушал доверия. Чувствовалась в нём какая-то маета, недосказанность, тайна, как будто он что-то стыдное скрывает от людей, прячась на летней кухне Нечеухиных.

Убрав на место инструмент и протерев стол тряпкой, Трофим налил себе молока и прямо с кружкой вышел на крыльцо. Вечеряло. Солнце потихоньку катилось к краю неба, пастухи гнали колхозных коров на дойку, тонко звенели комары, собираясь возле освещённого окна кухни. Трофим Иванович сел на верхнюю ступеньку крыльца, приласкал подбежавшего кота и зажмурился, подставляя последним солнечным лучам своё лицо.

Засидевшаяся до потёмок в гостях у подруги Женька спешила домой. Людка, работающая на почте, была в курсе всех событий, что происходят в селе. Обсудив вернувшегося Шкалика, на всех рассказывающего о том, как обходились с ним в милиции, и смерть Агафьи, перемыв косточки знакомым и выпив по несколько чашек чая, Женька собралась было домой, но хозяйка огорошила её вопросом:

– С городским-то встречаешься ещё?

– А что? – вопросом на вопрос ответила Женька.

– Мутный он какой-то, странный. По бабкам шляется, разговоры ведёт, в тетрадку песни записывает да частушки. А ещё он в город часто звонит, говорит долго, и всё у него прайс да прайс по-русски.

– А ты подслушиваешь, выходит?

– Больно надо, у меня свои дела есть, да только орёт он в трубку громко, вот и слышно мне.

– А с кем разговаривает? С женщиной или мужчиной? – невзначай поинтересовалась Женька, беря из вазочки конфету.

– Женщин не слыхала, мужики одни. Одно и тоже талдычат: эйс, эйс.

– Может, по работе что? Он у меня учёный, – похвасталась Женя.

– Ой, не знаю, подруга, смотри сама, тебе жить, а я вот на нового участкового нацелилась. Стё-ёпушка, – произнесла она мечтательно.

Женька вспомнила нескладную, высокую фигуру мужика с намечающейся лысинкой и улыбнулась: тоже мне бобёр, – но раз подруге нравится, значит, ничего ей говорить не будет.

– Ой, Женька, у него такая трагедия в жизни произошла, прям как в кино. Жена его спуталась с начальником, к нему и ушла вскоре, а тот, чтобы бывший муж рядом не отсвечивал, подсуетился и отправил работать к нам в село.

– Какая же это трагедия? Это жизнь, – по-философски сказала Женя.

– Да ты же не дослушала, – возмутилась Людка. – Жена эта сюда приезжала на днях, в ногах у участкового валялась – турнул её начальник-то.

– И откуда ты всё это знаешь?

– Он у бабки Марии живёт, как баба эта в дом вошла, она вроде как из комнаты вышла, а сама у открытого окошка присела и слышала их разговор. Жена ему, мол, ошиблась, прости, люблю тебя по-прежнему.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.