# Шпионское счастье

Андрей Борисович Троицкий

Девяностые годы… Бывший агент КГБ Алексей Разин осел в Голландии, он женился и прожил несколько спокойных и счастливых лет, решив, что прошлое не вернется, но ошибся.

Однажды Разина нашли его бывшие коллеги и настойчиво попросили отправиться в Нью-Йорк и выполнить последнее поручение. Из частного ювелирного магазина, фактически принадлежащего КГБ, похищены деньги и ювелирные ценности. Люди, которые отвечали за сохранность активов, были убиты или исчезли. Разину предстоит найти похищенное. В начале он плохо понимает, в какую трудную и опасную переделку заведут его эти поиски, но, когда такое понимание придет, отступать будет поздно, придется играть краплеными картами, которые ему сдали… Но проиграть нельзя.

## Глава 1

Последние годы бывший сотрудник КГБ майор Алексей Разин жил в пригороде Амстердама под именем некоего Эрика Шварца, немецкого предпринимателя. Он занимался экспертизой и продажей современных и старинных дамских украшений и консультацией покупателей, приезжавших в Голландию, чтобы выбрать и приобрести нечто редкое, особенное.

Утром в середине недели он завез жену Кэтрин в книжный магазин и приехал в свой офис раньше обычного, когда секретарша, она же бухгалтер, еще не пришла. Это был старинный дом в голландском стиле, белый, с выступающими деревянными балками и двускатной черепичной крышей. Разин вылез из машины и заспешил к крыльцу, сеялся мелкий дождь и, судя по низким облакам, нависшим над Амстердамом, погода вряд ли улучшится до завтра. Он открыл входную дверь, на первом этаже помещался офис адвоката, его хозяин высокий плотный господин появлялся около полудня.

Разин поднялся по лестнице к себе на второй этаж, сначала открыл дверь и прошел через комнату секретарши, обратив внимание, что датчики на пульте сигнализации не горят. Фрау Моника, уходя с работы, иногда забывала ее включить. Разин переступил порог кабинета, но не увидел на полу кусочка бесцветной пергаментной бумаги, который он оставлял между дверью и дверной коробкой. Это была простенькая страховка, позволяющая определить, побывал ли кто-то здесь в отсутствие хозяина. Неприятное открытие…

Сняв шляпу и плащ, Разин встал перед письменным столом, внимательно посмотрел на предметы, всегда разложенные по своим местам, здесь каждая вещь знала свое место, – это тоже страховки от незваных посетителей. На первый взгляд, все осталось также, как вчерашним вечером, когда он уходил, однако… Вазочка с карандашами сдвинута с места, хотя должна стоять с правой стороны, под рукой. На стекле мелкая пыль. Кажется, содержимое вазочки вытряхнули на стол, надеясь найти ключи от сейфа, потом карандаши и ручки сунули обратно.

Папка с письмами и приглашениями, лежавшая слева, оказалась на самом углу. Были и другие изменения, которые можно заметить наметанным глазом. Он включил верхний свет, достал увеличительное стекло на серебряной рукоятке, подошел к сейфу в углу, такому большому, что внутри можно спрятать человека, наклонился над замками, – через лупу были заметны две царапинки на панели возле замочной скважины, их раньше не было. Похоже, сейф пытались открыть, но орешек оказался слишком крепким. Внутри все на прежних местах, несколько футляров с драгоценностями, коробки со старинными монетами, два пистолета, сменные обоймы и коробки с патронами.

Дверь в комнату отдыха оказалась незапертой. Здесь стояла пара кресел, кожаный диван, вдоль стены небольшой бар со спиртными напитками и газировкой, холодильник для вина и напитков. Здесь же на открытой вешалке висели пара костюмов и свежих рубашек. В углу стояли металлические шкафы с выдвижными ящиками, хранившие в себе старые документы об антикварных аукционах в Европе и Америке. Замки на обеих шкафах были открыты, возможно, он просто забыл их закрыть, но сейчас это уже не имело значения. Разин выглянул на улицу через полузакрытые жалюзи, по-прежнему никого, капает дождь.

Разин вернулся в кабинет, включил кофеварку и, устроившись в рабочем кресле, стал разбирать письма, которые вытащил из почтового ящика внизу. Печати почтовых отделений водянистые, но даты отправки можно рассмотреть, они совпадают: второе марта тысяча девятьсот девяносто четвертого года.

Он отрезал ножницами узкие полоски бумаги. Оба письма личные, от постоянных клиентов из Антверпена и Мюнхена, – внутри первого конверта приглашение на частный аукцион, который состоится через месяц в известном ювелирном магазине в Бельгии. Во втором знакомый ювелир пишет, что собирался приехать в Амстердам в следующем месяце и хочет вместе поужинать.

Разин приподнял створку окна, почувствовав волну свежего воздухе. Он налил чашку кофе, добавил сахар и, присев на край стола, стал смотреть, как брусчатка мостовой блестит под дождем, словно рыбья чешуя. Он встал, размышляя о том, что делать прямо сейчас, с чего начать. Упал в кресло, по старой привычке задрал ноги на стол и прикурил сигарету. Неделю назад в прошлый вторник он получил первое предварительно распечатанное письмо, тоже личное, от приятеля из Кельна: всего несколько слов об общих знакомых и никаких секретов.

В тот же вторник он заметил слежку за своей машиной. День выдался хлопотным, с утра он совершил поездку за город, в имение одного коллекционера. В первой половине дня за Разиным следовал серый Ситроен, во второй половине на хвост сел Мерседес с французскими номерными знаками. Машины были с тонированными стеклами, не позволявшими разглядеть лица водителей. Разин, покрутившись по центру города, оторвался от слежки, но через час в зеркальце заднего вида увидел ту же машину. В следующие пару дней его никто не беспокоил, в пятницу он заметил Фиат, полдня сидевший на заднем бампере.

Допив кофе, он снова наполнил чашку. Мысли одолевали неприятные, опасность была близко, но что ему угрожает, – большой вопрос. Стационарные телефоны в офисе и дома, весьма возможно, слушают, подключиться к ним нетрудно, однако никаких тайных разговоров он дома не ведет, а в офисе тем более. Недавно он купил себе и Кэтрин новую дорогую игрушку, – мобильные телефоны, но Кэтрин редко пользовалась этой штукой. Ясно, что Разиным интересуется не местная полиция или Интерпол, – эти не будут следить за его передвижениями по городу и вскрывать письма, – просто приедут и вежливо зададут свои вопросы. Можно попробовать вычислить ночных гостей через частную сыскную контора, но этот путь, дорогой и долгий, скорее всего, приведет в тупик. Надо поговорить с Кэтрин, рассказать все как есть, – откладывать нельзя. Второе: нужно срочно уехать из города, из страны, пропасть на месяц, и там видно будет.

Он набрал номер книжного магазина, когда Кэтрин сняла трубку, спросил, могут ли они пообедать в половине второго в том же ресторане. Жена была занята с покупателем, она перезвонила позже, сказала, в магазине много дел, но буквально на полчаса вырваться можно.

* * *

После полудня Разин собрал вещи в спортивную сумку на длинном ремешке, вышел на воздух и сел в машину. Он поколесил по городу, определяя, есть ли слежка, и ничего подозрительного не заметил, но это не значит, что его оставили в покое, просто контрагенты стали осторожнее. Он оставил машину на большой стоянке в центре, пешком дошел до банка и оставил в депозитарном сейфе драгоценности и монеты. К машине он не вернулся, поймал такси и уехал.

С Кэтрин они встретились там, где часто обедали в ресторанчике «Альпы». Разин приехал раньше времени, он попросил накрыть стол на втором этаже, в отдельной комнате над кухней. Тут были слышны чужие голоса, окно выходило на задний двор. Кэтрин опоздала, заставив его поволноваться. В ближайшую субботу в книжном магазине состоится презентация романа популярного английского писателя Питера Робертсона, автор будет отвечать на вопросы читателей и подписывать книги. Кэтрин вошла в комнату повесила плащ на вешалку. Она была брюнеткой с зеленоватыми глазами, одевалась хорошо, но немного старомодно. Сегодня она выбрала синий жакет и трикотажную клетчатую юбку, на шее желтый платочек. Сейчас, при сером свете дня, в волосах заметна седина.

Она села к столу, взяла меню, но Разин сказал, что уже сделал заказ, надо подождать. Он подошел к двери, выглянул в общий зал, почти пустой, вернулся на место. Положил свою ладонь на ладонь Кэтрин:

– У меня разговор.

– А подождать до вечера никак не мог? – Кэтрин поправила золотую брошку в виде морской раковины на лацкане жакета. – Я должна заказать книги Робертсона. Боюсь, что на субботу не хватит восьми пачек, что осталось в магазине.

– Ты все успеешь, если не будешь спешить. Ты всегда волнуешься, когда приглашаешь литераторов, заказываешь много книг. Но потом половина остается нераспроданными…

– Только не в этот раз. Робертсон закончил пресс-тур по Америке, продал через «Барнс энд Нобл» около полумиллиона экземпляров. В Европе продаст еще больше. Он начинает с Голландии – это хороший знак. Кстати, ты дочитал его «Предсказание»?

– Увы, пока нет. Книга писателя о писателе. Кажется, он пишет о себе самом. Это не мой жанр.

– Все-таки дочитай. Поверь, самое интересное в конце. Я хочу услышать твой отзыв.

– Послушай… Плохие новости всегда не к месту, но лучше не откладывать. Когда мы еще не поженились, я рассказывал кое-что о прежней жизни, что была до нашей встречи. О моей работе в тогдашнем КГБ, о первой жене и ее смерти, о том, как я сбежал из России и начал новую жизнь под чужим именем. Ты должна была это знать. Я предупредил, что, может быть, однажды наступит такой день, когда мне нужно будет уехать. Просто исчезнуть на некоторое время. Не думаю, что надолго. Может быть, всего на неделю. И в запасе не будет лишнего часа, чтобы долго паковать чемоданы.

– Такой день наступил? – кажется, она побледнела.

– Думаю, да. Я уеду сегодня, прямо сейчас.

– Ну что ж, езжай. Может быть, навсегда или всего на неделю. Иногда смотрю на тебя и думаю: однажды сядешь в машину и не вернешься. Ни через месяц, ни через год… А я даже не узнаю, где ты, жив ли, и что с тобой случилось. Если долго думать об этом, становится страшно. Но если без эмоций… В КГБ тебя похоронили, прошло время, все улеглось.

– Мы не можем этого знать наверняка.

– Господи, открой свежую газету. В России сейчас творится что-то невообразимое. Люди стоят в длинных очередях, чтобы отоварить продуктовые талоны, они думают о том, как выжить сегодня и завтра, как заработать лишний рубль и прокормить детей. Страна продолжает разрушаться. Чем это кончится и когда – никто не знает. И ты полагаешь, что среди этого безумия кто-то вспомнит о тебе?

– Возможно, – кивнул он и замолчал, ожидая, когда официант, постучавшийся в дверь, откроет бутылку белого вина.

– Скажи, что произошло? – глаза Кэтрин стали темными и глубокими, как омут.

– Мою почту просматривают с начала прошлой недели. Возможно, все началось еще раньше, а я не заметил. Это моя вина. Позволил себе расслабиться и почти забыл об опасностях. В письмах не содержалось ничего серьезного, важного. Сегодня я обнаружил, что сигнализация в офисе ночью была отключена. Я поговорил с фрау Моникой. Она божится, что включала сигнализацию на ночь. Наверное, так оно и было. Я позвонил в полицию и проверил: сигнализацию отключили около полуночи, когда Моника давно была дома. За это время визитеры обыскали мой кабинет. Сейф, слава богу, открыть не смогли. Но перерыли бумаги. Открыли замки железных шкафов, там были файлы с документами. Ничего серьезного, но все же… Значит, за меня взялись всерьез.

– Может быть, надо вызвать полицию?

– Я успел обдумать сотню вариантов. Возможно, лучший из них – убраться из города. И постараться разузнать, что происходит. Я справлюсь с этой проблемой, нужно лишь время. Но я боюсь за тебя. Не хочу оставлять тебя одну. Кэт, будет лучше, если мы уедем вместе. Мы с ветерком прокатимся по Европе, посмотрим новые места. Нам всегда не хватало времени на путешествия. Теперь наверстаем.

– Господи, романтическое путешествие… Сейчас об этом не может быть и речи – ты же знаешь. Даже не будем трогать эту тему. Все давно решено. Последний раз мы обсуждали это год назад. Ты положил в тайник деньги для меня, заставил выучить телефонный номер некоего… Не хочу называть вслух имена. Некоего господина из Германии, который поможет в такую вот трудную минуту. Но я уверена, что никакой помощи не понадобится. Я честный человек и не робкого десятка, сама могу за себя постоять.

Кэтрин выпила вина и засмеялась:

– Помнишь тот случай с сумасшедшим американцем из Техаса? По виду безобидный старикашка. Он нанял частных сыщиков, чтобы следить за тобой. Насколько я помню, тогда тебе на экспертизу попали драгоценности умопомрачительной цены. А тот старик хотел их купить для молодой жены, но не доверял никому на свете, особенно продавцам ювелирных изделий и экспертам. Ему казалось, что ты сговорился, чтобы подсунуть ему стекляшки вместо сапфиров и бриллиантов. В конце концов, все остались довольны друг другом. Человек купил колье и просил прощения за самодеятельность. Может быть, сейчас к тебе снова присматриваются богатые клиенты. И скоро поручат тебе экспертизу какой-нибудь безделушки от Фаберже, а потом отвалят кучу денег.

Разин улыбнулся:

– Да, помню того чудака из Техаса, в шляпе и ковбойских сапогах. Забавный тип. Но в этот раз все намного серьезнее. Ночной обыск в моем офисе, по здешним меркам – серьезное правонарушение. И эти парни знали, на что шли. Возможно, они готовы идти дальше… Я не стал бы волноваться по пустякам. Итак?

– Мое решение твердое. Я никуда не поеду из своего города. Мне здесь бояться некого. Не теряй время на уговоры. Ну, если случиться что-то… Короче, я помню телефон того господина и, если будут осложнения, ему позвоню. Ты должен решать сам, как поступать.

Обед прошел грустно и закончился быстро. Разин не стал ждать кофе, поднялся, поцеловал Кэтрин и ушел, закрыв за собой дверь. Она стояла у окна и видела, как Разин вышел с заднего крыльца, поднял воротник плаща и скрылся в узком проулке между домами. Она сказала себе, что он скоро вернется и не заплакала.

## Глава 2

Разин провел вечер в закусочной, куда не заходят приезжие, а затем сделал несколько звонков из таксофона и отправился в кинотеатр, где крутили старые гангстерские фильмы. Когда стемнело, он оказался на городской автобусной станции. За пять минут до отправления автобуса на Ганновер он вошел в зал и купил билет, предъявив паспорт гражданина Германии Рэймонда Стивенса, доктора медицины. В Автобусе он снял шляпу и плащ, положил на полку спортивную сумку.

Он оказался не последним пассажиром, буквально за минуту до отправления вошли двое мужчин и сели на разные места. В полумраке Разин не смог рассмотреть их лица, он подумал, что купил билет слишком рано, надо было ждать до последней возможности. Пассажиров набралось втрое меньше, чем было посадочных мест. Автобус делал остановки на безлюдных станциях, вечернее шоссе с редкими фонарями окружали поля, хилые низкорослые деревца и огоньки поселков. Он думал о том, кто может искать с ним встречи и почему. Русские, его бывшие коллеги? Вряд ли. Девять лет назад на Троекуровском кладбище в Москве похоронили то немногое, что от него осталось после взрыва и пожара в дачном доме.

Не доехав до цели почти полпути, он вышел на автобусной станции крошечного городка, в котором когда-то провел пару дней вынужденного безделья. Если память не подводит, где-то рядом со станцией, есть гостиница, всего несколько номеров, там можно скоротать остаток ночи и выспаться. Следом за ним из автобуса появился мужчина в синей куртке и бейсболке с тяжелой сумкой. Разин отступил в темному, рука помимо воли скользнула под плащ к пистолету, пальцы легли на рукоятку, – и волнение пропало. Мужчина огляделся по сторонам, повесил сумку на плечо и заспешил куда-то. Автобус мигнул стоп-сигналами и покатил дальше. Разин закрылся в будке телефона-автомата и позвонил своему другу в Ганновер, но трубку никто не снял.

В буфете на автобусной станции можно было подкрепиться чем бог послал, Разин, оказавшийся здесь единственным посетителем, сел к стойке, выпил двойного шнапса, выбрал шикарный бутерброд с сыром и ветчиной и попросил буфетчика разогреть это произведение искусства в микроволновке. На десерт он взял бутылку минеральной воды и кусок лимонного пирога.

– Проездом у нас или по делу? – буфетчик, взглянув на ночного гостя, вытер руки о фартук.

– Проездом, – Разин неторопливо жевал бутерброд и запивал водой. – Мой старик заболел. Они с матерью живут далеко. Как назло, машина в ремонте. Чтобы не дожидаться, решил на автобусе. Еду и думаю: надо выйти и погулять немного, подышать воздухом. Утром поеду дальше.

– Погулять – отличная идея, – одобрил буфетчик. – Простите за любопытство, вы немец? Я спрашиваю потому… Вы приехали с севера, из Голландии, а по-немецки говорите с баварским акцентом.

– Да, немец, – Разин улыбнулся. – Но юность прошла во Франции. А сейчас по работе приходится много ездить.

– Если вам нужно что-то из еды, – выбирайте. Через четверть часа я закрываюсь.

Разин взял бумажный пакет с бутербродом, штруделем с ягодами и бутылку минеральной воды. Он вышел на воздух, после дождя стало свежо. В двух кварталах от автобусной станции помещалась та самая гостиница с островерхой крышей, на которой неподвижно застыл железный петушок, флюгер, всегда смотревший на юг.

Номер на втором этаже пропах цветочными духами, а широкая кровать, кажется, еще хранила тепло женского тела. Он запер дверь, подпер ее стулом, и, захватив с собой пистолет, отправился в душ. Он заснул быстро, проснулся в девять с минутами, но не стал спешить на десятичасовой автобус. Спустился в полуподвал отеля, где был установлен телефон-автомат, набрал номер и начал считать гудки, на пятнадцатом опустил трубку. Поднявшись к себе, сварил кофе, неторопливо прикончил вчерашний бутерброд. За окном занимался новый день, по-весеннему солнечный и яркий. Разин стоял у зеркала, размышляя, ехать ему в Ганновер или нет, решил, что поедет. Какая разница, куда направиться.

Около полудня он вышел из гостиницы, взял билет и около трех часов дня оказался на северной окраине Ганновера.

* * *

Когда зазвонил мобильный телефон, Генрих Клейн ответил:

– Слушаю, да, это я. Привет, старина.

Голос Клейна казался далеким, в сети что-то потрескивало. Разин без долгих предисловий рассказал о своих неприятностях. Какие-то люди уже неделю следуют за ним по пятам и копаются в письмах. Прошлой ночью они влезли в его рабочий офис, все перерыли, пытались открыть сейф, но не получилось. Он хотел на время уехать из Амстердама, точнее, уехать вдвоем с Кэтрин, но она не захотела. Разин спросил, может ли он пожить неделю в загородном доме Клейна под Ганновером, они вместе решат, что делать дальше.

– Я встречу тебя на автобусной станции, – сказал Клейн.

– Не надо, сам доберусь.

– Что-нибудь нужно?

– Это не сейчас, не срочно.

– Кое-что у меня осталось, еще из прежней жизни, – сказал Клейн. – Когда приедешь, покажу пару образцов. Что-нибудь еще? Может, симпатичную девочку на вечер?

– Пожалуй, ограничусь пивом.

* * *

Генрих Клейн дал отбой и посмотрел на часы. Если они не врут, в Ганновере давно минул полдень, а он, сегодня поднявшись чуть свет, еще не завтракал. Как обычно в конце зимы в саду много работы. Генрих был крепким мужчиной с приятым обветренным лицом, неделю назад он разменял свои пятьдесят лет, но выглядел молодо, потому что много времени проводил на свежем воздухе.

Недавно он затеял замену дренажных труб на участке за домом, и эту задумку выполнял вдвоем с нанятым рабочим, молодым парнем. Тот отпросился, чтобы съездить в небольшой поселок в ста километрах отсюда, на свидание с красавицей невестой, и пропадает уже третий день. Беспокоиться не о чем, большая часть работы уже сделана. Оставшись без помощника, Клейн не дал себе передышки. Сейчас он ковырялся на месте газона и цветочной клумбы, проверяя соединения труб. Скоро неглубокие траншеи можно будет закопать и восстановить газон. На это уйдет дня три, если не будет дождя. А погода стоит отличная, солнце греет, земля подсыхает быстро.

Клейн вернулся к заднему крыльцу, закрутил вентиль, перекрывая воду в трубах, и, прикурив сигарету, присел на верхнюю ступеньку. Он подумал, что молодой помощник для возни с трубами ему уже не нужен, пусть, когда вернется, займется оградой на заднем дворе, там три столбика сгнили и покосились, их надо заменить.

Докурив, он вошел в дом через заднюю дверь, снял резиновые сапоги и оказался в кухне. Дом Клейна стоял на холме, из окна открывался вид на окрестности, залитые солнечным светом. Через дорогу в низине соседский дом, одноэтажный с большими окнами, рядом гараж, наискосок старый дуб в три обхвата. Часть листвы не опала осенью, а осталась на ветках, свернулась, пожухла, будто заржавела. Сейчас на дороге появился белый фургон. Сосед говорил, что к нему приедут из компании по установке спутниковой телевизионной антенны, но не на этой неделе. До следующего понедельника ни соседа, ни его жены здесь не будет, сейчас они в городе.

Он перебирал эти мысли, пока принимал душ, торопился, потому что был голоден. Наконец влез в халат и вышел на кухню, снова выглянул в окно, поднялся ветер, погнал облака. Клейн открыл холодильник, но услышал неясные звуки в ближней комнате. Он повернулся и пошел туда, остановился посередине гостиной. Входная дверь оказалась открыта, порог переступил мужчина в темной куртке и джинсах.

– Вы хозяин? – спросил он. – Можно войти?

– Вы уже вошли, – Клейн вздохнул. – Если вы насчет антенны… Надо было сначала ему позвонить. Он появится здесь не раньше понедельника.

Клейн услышал за спиной неясные шорохи, бывало, собака так скреблась в дверь, возвращаясь с заднего двора. Он хотел повернуться, глянуть, что там, но увидел темную фигуру, заслонившую свет. Удар резиновой палкой по затылку сбил с ног, Клейн упал ничком, разбив лицо о доски пола. Двое наклонились над ним, третий мужчина вошел через открытую дверь, присел на корточки, вытащил из дорожной сумки два шприца, уже полные, сделал уколы в голое плечо. К дому задом подогнали фургон, внесли картонный короб с дырками для вентиляции, похожий на упаковку холодильника.

Клейна завернули в термостойкую ткань, не пропускающую наружу тепло, затолкали в короб. Он слышал реплики мужчин, отдельные слова, но не понимал их смысла. Он чувствовал боль в позвоночнике, хотел пошевелиться, что-то сказать, выругаться, но не мог сдвинуться ни на миллиметр, не мог выдавить хотя бы одно слово. Он старался бороться с этой предательской слабостью, что-то сделать для своего спасения, но голова кружилась, вокруг была темнота. Лицо стало мокрым то ли от крови, то ли от слез. Кажется, он плакал от бессилия, невольно представляя себе, что с ним случиться дальше.

* * *

Фургон трясло, но вскоре выехали на шоссе и стало немного легче. Через полчаса тело потеряло чувствительность, словно одеревенело, Клейн впал в забытье. Был уже поздний вечер, когда фургон доехал до пригорода Берлина. Целью поездки был ведомственный дом отдыха, еще во времена Германской демократической республики закрытый на ремонт. Однако ремонт не закончили, строители ушли, теперь за зданием присматривала парочка сторожей, но на ночь люди здесь не оставались.

Возле гаража фургон встретили четверо мужчин. На площадке, освещенной фарами автомобилей, короб с Клейном вытащили, открыли верх, дали ему, пребывавшему в забытье, подышать на холодке. Мужчина, который делал уколы, присел возле Клейна, измерил давление, послушал дыхание и покачал головой. Осмотрев разбитое лицо, он убедился, что носовая перегородка цела, но дыханию мешают сгустки крови в носу, которые надо бы убрать, но копаться времени нет. Впрочем, ситуация не критическая, можно ставить один к десяти, что этого господина довезут живым.

Мужчины вошли в большой теплый гараж, собрались возле стола, но не садились. Стоя перекусили квашеной капустой, охотничьей колбасой и круглым хлебом, порезанным широкими кусками. Разлили по оловянным кружкам бутылку шнапса. Все вернулись на площадку, короб с Клейном перегрузили в другой фургон с дипломатическими номерами России. Машины разъехались в разные стороны. Белый фургон отправился той же дорогой назад в Ганновер. Клейну предстоял дальний перегон до границы с Польшей, а оттуда еще добрых сто километров до частного дома неподалеку от Познани.

## Глава 3

В Ганновере Разин поселился в мебелированных комнатах, которые держала фрау Герта Вишневская, высокая худая дама неопределенных лет со слезящимися глазами. Она обрадовалась старому постояльцу, как ребенок игрушке. В делах фрау Вишневской наметился застой, семейный бизнес держался на плаву, потому что старые клиенты еще помнили сюда дорогу. Разин взял те же апартаменты на третьем этаже, в которых всегда останавливался. Интерьер казался аскетичным: просторная прихожая с зеркалом в человеческий рост, а комната, наоборот, довольно тесная с потускневшими обоями, половину площади занимала кровать, крошечный столик и старомодный фанерный шкаф, крашенный морилкой.

Единственное окно выходило во внутренний двор, всегда пустой. Разин раздвинул тяжелые бархатные гардины, противоположный дом был нежилым, еще в незапамятные годы он был занят под склад мебели, старых вещей и разной домашней утвари, и смотрел на мир темными прямоугольниками окон. На случай неприятностей в гостинице с внешней стороны окна – площадка пожарной лестницы с перилами. Из двора два выхода в переулки, откуда легко уйти незамеченным. Если нагрянут незваные гости, можно задернуть окна, поднять нижнюю раму, перешагнуть подоконник и пропасть.

Фрау Вишневская, сопровождавшая Разина, молча улыбалась. Потом пропала и вернулась с электрическим чайником и банкой кофе.

– Если вам что-то понадобится, я у себя внизу, – сказала она.

– Не беспокойтесь, фрау Герта. Все, что мне надо, здесь уже есть.

Оставшись один, Разин, не стал распаковывать сумку, пинком ноги загнал ее под столик. Скинул куртку и клетчатый шерстяной шарфик. Прилег на кровать, закрыл глаза и тут же провалился в зыбкую дремоту, словно в серый туман, в этом тумане он блуждал по лесу, не зная, как туда попал, и в какую сторону надо идти, было холодно, лес не кончался, а туман густел. Разин увидел вдалеке всполохи костра, остановился и с усилием вырвался из душного полумрака. Вскинув голову, взглянул на циферблат наручных часов, – прошло всего двадцать пять минут. Он сел на кровати и только сейчас окончательно проснулся. Он надел куртку, вышел в коридор, держа правую руку в кармане, на рукоятке пистолета.

В течение следующего часа он трижды звонил Генриху Клейну из разных таксофонов, трубку по-прежнему никто не снимал. Разин побывал в специализированном магазинчике для туристов, выбрал мощный фонарь с длинной рукояткой, куда вмещалось четыре батарейки, резиновые сапоги с короткими голенищами, охотничий нож с лезвием двойной заточки и спальный мешок. Из биноклей, приспособленных для ночного наблюдения, и выбирать было нечего. В соседнем отделе нашлись пакетики с копченым мясом, вода в бутылках и сухари. Чтобы унести все это, пришлось купить матерчатую сумку на ремне. Напоследок, он примерил куртку защитного цвета из прорезиненного хлопка и черную бейсболку.

Расплатившись наличными, сунул в карман потертый кожаный бумажник, почувствовав, как тот похудел и сморщился.

Неподалеку от железнодорожного вокзала помещался прокат автомобилей. Спустившись в подвальный этаж, Разин перебросился приветствиями с дежурным клерком и заинтересовался Ауди девяносто первого года темно-бордового цвета.

Клерк улыбнулся и сказал:

– Двести лошадок. Прожорливый.

– Что ж, на бензине сэкономлю в другой раз, – улыбнулся Разин.

Клерк заглянул в документы и кивнул пареньку в рабочем комбинезоне, мол, подгоняй машину, не стой столбом. Заплатив за три дня вперед, Разин сунул документы во внутренний карман и сел за руль. Первые сумерки уже расползлись по всему небу, когда машина выбралась из города и легко одолела сорок километров. Разин ни о чем не думал, он слушал радио: передавали городские новости и сводку погоды: возможно, уже с утра Ганновер и его окрестности накроет циклон из Скандинавии. Разин выключил радио и вспомнил, что первый раз гостил в загородном доме Генриха Клейна лет десять назад, с тех пор бывал там часто, поэтому даже в сумерках чувствовал себя как дома. Решив на всякий случай сделать небольшой крюк, он съехал с автобана на местную дорогу, а потом на узкую грунтовку.

* * *

Оказавшись рядом с домом Клейна, Разин загнал машину в неглубокий овраг, надвое разрезавший ровное поле. Отобрал вещи, которые возьмет с собой, и оставшиеся метров триста прошел пешком. С холма открывался отличный вид на дом и ближайшие окрестности. Разин выбрал позицию за оградой из двух продольных жердей и ракитовым кустом, расстелил на краю холма двойное полотнище брезента, сверху спальный мешок. Сегодня темнота наступила быстро, а ночь выдалась кромешно черной, с полосками серебристых облаков и тусклым месяцем.

Загороженный кустом, он лежал неподвижно, вглядываясь через бинокль в полуночную тусклую картину природы. Движения внизу не видно, никто не зажигал света, не выходил на летнюю веранду. Стояла глухая тишина, но Разин был уверен, что внизу были люди, и сейчас они не спят, а ждут кого-то. В ту минуту, когда он наблюдает за домом, кто-то из его обитателей, возможно, наблюдает за холмами и ближними подступами к жилищу Клейна.

Разин потратил на наблюдение больше двух часов, но дом выглядел так, будто хозяин неожиданно уехал по срочному делу. В низине за домом лежала дорога, пустая и неосвещенная. За ней соседский дом, из-за него выглядывает передок светлого фургона, а рядом легковой автомобиль. Возможно, эти машины принадлежат соседу, раз стоят на его земле. Дорога в низине всего одна, она никуда не ведет, проходит по частной земле и заканчивается у полосы леса.

Разин отметил про себя, что газон на заднем дворе Генриха Клейна беспорядочно перекопан, словно там мальчишки искали клад, а потом все бросили и ушли. Слева от дома кучи гравия и песка, штабель кирпичей, справа стена сенного сарая, поделенного надвое деревянной перегородкой. В одной половине ждал теплых дней небольшой трактор и прицепная косилка, в другой половине хозяин хранил сено и устроил двухярусную кровать, иногда в теплые ночи он спал на воздухе.

Ноги в резиновых сапогах быстро замерзли, через два слоя брезента и спальный мешок пробивался холод земли. Чтобы отвлечься, Разин жевал вяленое мясо, он вспоминал о бутылочке кальвадоса, оставленной в бардачке, сейчас пара глотков ему бы не помешала, но возвращаться опасно: поднявшись на ноги, легко себя раскрыть.

Он перевел взгляд и замер, увидев огненную точку у стены сарая. Разин поднес к глазам бинокль, который показывал ночь в трех красках: зеленой, серой и черной. Мужчина в куртке стоял, привалившись плечом к косяку двери, и жадно затягивался сигаретой. С такой оптикой лицо трудно разглядеть, но на Генриха этот человек не похож, – ростом выше на полголовы. Мужчина выплюнул окурок, поднял карабин, стоявший у стены, повесил ремень на плечо, но передумал уходить, отступил в сторону и помочился. Застегнув штаны, вошел в сарай, неслышно прикрыв дверь.

Да, этот человек передвигался быстро и бесшумно, он мог бы остаться незамеченным, если бы не сигарета. Вот так… А в газетах пишут, что курение медленно, день за днем, сокращает человеческую жизнь, в общей сложности отнимает лет десять. Газеты, как всегда, привирают, – курение убивает быстро и больно, уж если закурил, десятью годами не отделаешься.

* * *

Разин вылил воду из пластиковой бутылочки, и ножом обрезал ее в том месте, где она начинала сужаться к горлышку, сунул внутрь ствол пистолета. Стянул с шеи шарфик из плотной шерсти, обмотав его вокруг разрезанной бутылки, насаженной на ствол. Через минуту он стоял перед незапертой дверью сарая, если память не подводит, от порога до кровати четыре-пять шагов, тридцать градусов направо. Разин сжал в левой руке рукоятку фонарика, в правой пистолет и бутылку, обмотанные шарфом. Отступил от двери, потом резко шагнул вперед, пнул ее подошвой сапога и нажал кнопку фонарика. В круге яркого света на краю двухярусной кровати сидел человек в зеленом свитере с высоким горлом. Он поднял руку, прикрывая глаза от света, и сказал по-русски:

– Какого черта…

Секунда ушла на то, чтобы человек понял, что это не розыгрыш друзей. Разин отпихнул ногой стол, стоящий на пути, собираясь навернуть противнику фонарем по голове и приставить к горлу нож. Еще можно было кончить дело малой кровью, но мужчина, поднимаясь с койки, дотянулся до карабина. Разин нажал на спусковой крючок, вместо громкого выстрела, вышел едва различимый звук, похожий на хруст ветки. Пластиковая бутылка мгновенно оплавилась, шарфик с одного конца загорелся и задымил. Пуля вошла в правую сторону груди, сбила мужчину с ног, он выпустил карабин и упал спиной на матрас. Человек был напуган и еще до конца не понимал, что случилось, пучил глаза, стараясь закричать во все горло, но выходил хриплый кашель, в груди клокотало. Разин, опасаясь огня, бросил горящий шарф и затоптал его ногами.

Он наклонился над человеком и сказал:

– Слышь, я помогу тебе. Только не отключайся. Слушай…

Взгляд раненого оставался осмысленным, но кровь наполняла рот, мешая говорить.

– У меня бинт и септик, – соврал Разин. – Но сначала скажи: кого вы ждали? Ну?

Он тряхнул мужчину за плечи и повторил вопрос. Человек приподнял руку и ткнул кровавым пальцем в грудь Разина.

– Хорошо, – кивнул Разин. – Ты молодчина. Теперь вспоминай: сколько человек в доме?

Мужчина стал дышать чаще, голова тряслась, грудь разрывал кашель, одну руку он прижал к ране, вторую поднял и показал четыре растопыренных пальца.

– Четверо? Их там четверо? – переспросил Разин.

Человек кивнул и снова закашлялся.

– Где хозяин? – спросил Разин. – Где Клейн?

Кажется, мужчина уже не понимал, о чем его спрашивают. Он побледнел, зрачки глаз остановились и перестали реагировать на свет фонарика.

– Черт, – сказал Разин. – Что б тебя… Не мог подождать минуту.

* * *

Он прощупал карманы убитого, поднял с пола куртку. Ничего, кроме двух снаряженных обойм для карабина, десять патронов каждая, улов не слишком удачный, но хоть что-то. Проверив карабин, он передернул затвор и выключил фонарь, приоткрыл дверь и выглянул на двор. Снаружи все осталось, как было, кроме одной мелочи: в доме горело ближнее окно, правое угловое. Свет был неярким, похоже, от настольной лампы или ночника. На прозрачную декоративную занавеску легла человеческая тень и через мгновение пропала. Если напрямик, то до окна метров двадцать, но двор перерыт, в темноте запросто провалишься в одну из ям и ноги сломаешь. Если обходить дом справа, потеряешь много времени, окно погаснет, придется ждать часа три до рассвета, за это время многое может случиться.

Месяц вышел из-за облака, стало немного светлее. Разин шагнул за порог, двигаясь медленно и осторожно, добрался до единственного дерева, росшего во дворе, здесь была ровная площадка нетронутой земли, как раз напротив окна. Он присел на одно колено и увидел у кухонного столика крупного мужчину с рыжеватой бородой. Разин вскинул карабин и поймал цель на мушку. Человек снял с огня и приподнял зеленый чайник со свистком, прикидывая, сколько в нем воды.

Разин выстрелил. Лопнуло оконное стекло, пуля со стальным сердечником прошила чайник насквозь и попала мужчине в бок, ниже ребер. Человек закричал, подбросил зеленый чайник вверх, словно затеял какую-то игру, лицо обдало густым паром. Разин снова нажал на спусковой крючок, пуля разбила целое стекло и вошла в верхнюю часть груди, мужчина рухнул на разделочный стол, начал сползать вниз, хватая руками все подряд, увлекая за собой стопку тарелок и набор ножей на подставке.

Дверь на летнюю веранду распахнулась настежь, на пару секунд в желтый прямоугольник света попал абрис мужской фигуры, в одной руке охотничье ружье или карабин. Разин повел стволом и дважды выстрелил в цель, но опоздал, пули разнесли в щепки дверь, но человек выскочил на веранду, слился с темнотой. Кажется, он не представлял, что делать дальше. Метнулся назад, снова оказавшись в желтом прямоугольнике света, – Разин уложил его двумя выстрелами. Человек рухнул прямо в дверном проходе.

Кухонное окно погасло, со стороны дома несколько раз выстрелили в темноту. Разин успел рывком подняться и, вытянувшись в струнку, прижался к стволу дерева. Прошло несколько секунд, было тихо. Держа карабин на уровне живота, он отступил в сторону, но никто не стрелял. Теперь, когда глаза привыкли к темноте, он видел путь к дому через островки сухой земли, через траншеи и ямы. Пригибаясь, побежал вперед, перепрыгнув три ступеньки, влетел на веранду. Из кухонного окна кто-то выстрелил, не видя цели, наугад. Разин широко размахнулся прикладом и разломал раму окна, левого от распахнутой двери. Он снова ударил прикладом и нагнув голову, закрывая лицо от осколков стекла, высадил раму плечом и оказался на полу спальни.

Останавливаться нельзя, если поймут, что он один, – все может кончиться плохо. Внутри дом был разделен дощатыми перегородками, стальные пули пройдут их, как нож масло. Он вставил в направляющие снаряженную обойму и расстрелял ее за пару секунд, выпустив в сторону кухни все десять пуль. Кажется, кто-то вскрикнул или позвал на помощь. Ударили ответные выстрелы, Разин успел повалиться в пространство между кроватью и шкафом, зарядил последнюю обойму, передернул затвор карабина. Медленно поднялся и расстрелял все патроны в ближнюю стену. Бросил карабин, шагнув к двери, доставая пистолет, потянул на себя ручку и оказался в коридоре.

* * *

Пахло пороховой гарью, был слышен скрип паркета, будто кто-то крался в темноте. Разин стоял и вслушивался в эти звуки. Что-то загрохотало в столовой у парадной двери, он двинулся по коридору, повернул налево и, шагнув из-за угла, включил фонарь. Людей в столовой не видно, полкомнаты завалено книгами, дверь на улицу открыта, видимо, убегая, кто-то наткнулся на стойку книжных полок и своротил ее. Через завал книг Разин пробрался к открытой двери, нащупал на стене крышку панели, сдвинув ее и щелкнул электрическим переключателем, – на улице вспыхнули мощные лампы в стеклянных плафонах, осветившие дорогу к гаражу и пространство перед домом.

Он выскочил наружу и остановился, двое мужчин спешили вниз, к оставленным на дороге машинам. Один, высокий, в клетчатой куртке и серых брюках, заметно отстал. Он прихрамывал на левую ногу, штанина от колена до самого низа пропиталась свежей кровью. Попав из кромешной темноты в широкую полосу света, он оглянулся через плечо, и, заметив Разина, выхватил пистолет и взвел курок. Мужчина остановился посереди газона, повернулся в пол-оборота. Разин нажал на спусковой крючок, срезав его выстрелом в голову.

Второй мужчина уже успел забраться в кабину светлого фургона и рвануть с места, машина пропала в темноте. Разин перевел дух и осмотрелся, пришла мысль, что место уединенное, никто кроме Генриха Клейна и, возможно, его соседей из дома через дорогу в конце зимы здесь не живет, однако выстрелы, даже пистолетные, тихой ночью слышны за километр, значит, надо спешить.

Спустившись к дороге, на темный газон он обыскал убитого, в карманах не было ничего, кроме мелких денег и запасной обоймы к пистолету. Вернувшись в дом, Разин включил свет на кухне, здесь было жарко и влажно, как в цветочной оранжерее, простреленный чайник валялся в углу. Мужчина с рыжеватой бородкой и руками, обваренными кипятком, лежал на спине, глаза смотрели в потолок. Разин нашел в карманах только чек из ресторана на польском языке.

В проеме задней двери скучал еще один мертвец. Света здесь не было, Разин, светя фонариком, наскоро обшарил карманы, вернулся на кухню, вымыл с мылом руки, заляпанные грязью и кровью. Покидая дом, он не оглянулся, осторожно прошел между траншеями и поднялся на откос холма, быстро нашел в овраге арендованную машину и двинул к городу.

## Глава 4

К утру похолодало, предрассветные сумерки затянулись, пошел густой снег. Люди еще не проснулись, когда Разин, оставив машину в переулке, зашагал в сторону центра. Эту часть города во время Второй мировой войны почти не тронули бомбардировки союзников, местами здесь сохранились старые дома, высокие, с островерхими крышами, тяжелыми портиками.

Разин задержался на углу у афишной тумбы, которую давно не использовали по назначению, все пространство было залеплено рукописными или печатными объявлениями о сдаче внаем комнат и квартир, продаже мебели или другого имущества. Разин встал у тумбы, будто читал объявления и косил взглядом на подъезд обшарпанного дома. Пустой узкий переулок хорошо просматривался из конца в конец, с левой стороны несколько пустых машин, пешеходов нет. Из арки появился мужчина в спортивном костюме, посмотрел на небо и повернул обратно. Решив, что все в порядке, Разин оторвался от увлекательного чтения объявлений и направился к подъезду. Постоял, разглядывая список жильцов в металлической рамке, наконец нажал кнопку домофона. Долго не отвечали, но вот послышались шорохи.

– Кто там?

– Это я, – ответил Разин. – Прости за ранний визит.

Что-то загудело, щелкнул замок, Разин вошел в подъезд и поднялся по лестнице на последний пятый этаж. Квартирная дверь была открыта, в прихожей ждал худой мужчина лет пятидесяти с седыми волосами, правая штанина была подвернута, плечо подпирал деревянный костыль. Мужчину звали Сергеем Дубковым, ногу он потерял шесть лет назад в жестокой перестрелке. Разин пожал горячую руку и прошел в комнату. Потолок был высокий, правая стена скошена, в ней прямоугольное окно, через него видны низкие тучи и снежинки, тающие не стекле.

– Мне не хочется вытаскивать тебя отсюда, – сказал Разин. – Но придется.

– Что-то с Клейном? – Дубков сел на стул, а впереди поставил костыль. – Он жив?

– Не знаю, – Разин присел к столу. – Генрих не прятался, он жил открыто. Как ты знаешь, года четыре назад или больше он ушел из немецкой конторы. Когда он сказал куратору, что хочет уйти, начальство ни в ГДР, ни в Москве не возражало. Времена наступили трудные. Вроде бы, о нем забыли…

Разин выкурил сигарету, коротко рассказал о событиях прошлых двух дней и этой ночи, и подвел итог:

– За мной следили, но я выскользнул и уехал из Амстердама.

– Русские могут взять в заложники твою жену. И сделать с ней нечто такое… Ты сам к ним прибежишь. И будешь на коленях ползать, чтобы ее убивали не очень больно. Ты думал об этом?

– Послушай… Я жил в Голландии по документам некоего Эрика Шварца, немецкого эмигранта. Я маленький человек, у меня скромный бизнес. Я делал все, чтобы не выделяться из среднего ряда городских обывателей, чтобы не привлекать внимания. Если я вдруг исчезну, если меня собьет случайная машина или найдут мой труп со следами пыток… Короче, это не привлечет внимания общественности. Два-три дня, – и никто не вспомнит, как меня звали. Но Кэтрин – совсем другой случай. Она известный человек, писательница. Конечно, она не Агата Кристи, но ее книги о кулинарии разных народов хорошо продаются. Ее приглашают в телевизионные шоу. В газетах публикуют ее кулинарные рецепты, интервью, фотографии. Если с Кэтрин что-то случится, голландские домохозяйки не дадут полиции уснуть. И сами полицейские будут рады пахать день и ночь, лишь бы раскрутить дело. В русской разведке это понимают. Сейчас громкие скандалы – это их самый страшный кошмар.

– Ну, тут мы расходимся во взглядах. Если надо, они тронут твою жену. А я кому понадобился? – Дубков поднялся со стула. – Я ведь не ты и не Генрих. Найти меня трудно. Я просто пылинка на лацкане твоего пиджака. Я давно живу под чужими именами, меняю адреса. Выхожу из этой конуры раз в неделю. Общаюсь с одним единственным человеком: женщиной, которая здесь убирает и готовит. Ну, подумай, кому я нужен?

– Ответ на поверхности. Ты знал про американские дела. Ты помнишь многих нелегальных агентов, помнишь, где устроены тайники с деньгами и драгоценностями.

– Эта история быльем поросла. Они в Москве сами точно не знают, жив я или умер. Я не заметил, чтобы за мной следили. Телефон не звонил дня три. Дверью никто не ошибался. Но, главное, моя интуиция. Она редко подводит.

– Начнем с начала, – сказал Разин. – Две недели назад исчез Рудольф Штраус. Помнишь его? Мы не были лучшими друзьями, но относились друг к другу с уважением. Он жил в Нижней Саксонии. О его гибели я случайно узнал, просто выписываю и просматриваю каждый день все крупные немецкие и английские газеты. Его искали неделю, потом нашли тело в двух километрах от дома, где-то в овраге за лесополосой. Он выглядел так, будто попал под скорый поезд. Кажется, у Рудольфа не осталось ни одной целой кости. Это мнение судебного эксперта. Еще пишут, что он, выходя из дома, взял некоторую сумму, однако при нем не нашли даже мелочи. Ну, у полиции появился целый букет версий, из которых выбрали убийство с корыстными мотивами. Разумеется, на похороны я не поехал и его жене не выразил соболезнований. Возможно, эти мокрушники ждали, что кто-то из нас придет, чтобы сказать последнее прощай.

– А ты не допускаешь, что полицейские правы? Это и было корыстное убийство?

– Слушай… Едва успели предать беднягу Штрауса земле, началась слежка за мной. В ней участвовали не меньше десяти человек. Они распечатывали письма, обыскали офис. Мне стало ясно, что ждать больше нечего. Надо ехать в Ганновер, встретиться с Генрихом и соорудить какой-то спасительный план. Я немного задержался в пути и Клейна уже не увидел. Там была засада. Парень, который сидел в сарае, сказал, что они ждали именно меня.

– Ты же говорил, что тот парень умирал от пулевого ранения. В агонии он мог сказать все, что угодно. На самом деле Генрих отошел от дел, и мы с тобой не имеем представления, чем он занимался, как зарабатывал на жизнь. У него и тех парней могли быть финансовые счеты.

– Упрямства в тебе не убавилось. Покойный Рудольф Штраус, Генрих Клейн, ты и я – это люди, которые много знали. В частности, про американские дела, продажу дорогих ювелирных изделий, антиквариата и тайники с выручкой. Понимаешь, никого не осталось из тех, кто знает и помнит ту историю. Поэтому надо позаботиться о самих себе. Может быть, завтра будет поздно. Сейчас я подгоню машину, собери самое необходимое.

– Хочешь рюмку сливовой водки? – спросил Дубков.

– Наливай.

* * *

Снег сыпался мелкими хлопьями. Разин подъехал в дому Дубкова и наблюдал, как тот, одетый в короткое пальто, с палочкой и чемоданчиком на колесиках, вышел и покачал головой, давая понять всему миру, что такая весна, со снегом и холодным ветром, ему не по вкусу. Дубков сел рядом с водителем, снял кепку, стряхнул снег и выругался. С досады он чуть не сказал, что с той женщиной, которая заходила к нему один-два раза в неделю, чтобы приготовить еду и прибраться, его связывали не только хозяйственные, но и тесные интимные отношения. Сейчас женщина одна, она немного моложе и по-своему хороша. Дубков позвонил ей перед уходом, но никто не снял трубку.

Он думал, что, возможно, это его последняя и самая трогательная любовь. Теперь Дубков был огорчен, что пришлось вот так за минуту все бросить, чем дорожил, и уехать от близкой женщины, из квартиры, в которой уже прижился, к которой привык, однако испорченное настроение и досаду он показывать не хотел, включил радио и повертел ручку настройки, нашел какую-то эстрадную музыку и сделал вид, что слушает. Он смотрел на дорогу и думал, что, как всегда, все неприятности случаются невовремя, но Разин прав – оставаться нельзя.

Коротким путем Разин выехал на шоссе, ведущее на север, и сказал:

– Доедем до Берлина. Да, это далеко, но там есть тихая квартира, о которой никто не знает. Сделаем передышку.

Разин свернул на восток, теперь до места шла прямая дорога длиной почти в три сотни километров. По всей ее длине движение встречных полос разделяли отбойники и широкое пустое пространство между ними. Машин оказалось совсем немного, наверное, ранний снегопад распугал автомобилистов, собиравшихся в путь. Если повезет, они доберутся уже к обеду. Однако, как только миновали большую развязку, скорость пришлось сбросить, действовали только две полосы. На обочине справа выставили знаки о дорожных работах, ссыпали щебенку, там же стояла какая-то техника, но в такую непогоду людей не было видно.

Под колесами спрессованный снег, дворники едва справляются, они едва тащились в среднем ряду. Через минуту весь обзор загородил трехтонный грузовик с высоким кузовом, обычно на таких перевозят мебель. Пришлось, чтобы как-то разглядеть общую панораму, ехать еще медленнее. Тут грузовик встал, весь правый ряд остановился, ждали минуты две-три, но движение не восстановилось. За отбойниками в сторону Ганновера изредка проносились встречные машины.

* * *

Из Опеля, стоящего справа, вровень с ними, вылез водитель и стал смотреть вперед, Разин опустил стекло и спросил, что видно?

– Кажется, с моста машина упала. Ограждение сломано.

– Ну вот, я прав, это до вечера, – Дубков прикурил сигарету. – И назад повернуть нельзя.

Какая-то женщина в короткой серой шубке прошла между машинами. Дубков завозился на сидении, тоже собираясь выйти и взглянуть на дорогу.

– Сиди, – сказал Разин.

Он открыл дверцу и прошел несколько метров вперед за грузовик, стараясь разглядеть мост, пересекавший шоссе, но видел только висящий в воздухе густой снег. Прошагав несколько метров, остановился. Теперь мост ближе, но сломанного ограждения не видно. Кабина грузовика пуста, на дороге впереди только пара машин, а дальше пустое пространство шоссе, получается, что этот грузовик и две машины…

Разин повернул назад, на ходу вытаскивая из-под куртки пистолет, тут он услышал выстрелы. Через мгновение он увидел Ауди, облепленную мокрым снегом. Перед машиной лицом вниз лежал тот водитель синего Опеля. Голова была прострелена, под ней уже собралась лужица темной крови. На дверце Ауди повис Дубков, он бросил свой пистолет в машину на резиновый коврик, свободной рукой расстегнул пальто, поднял свитер, зажал ладонью рану и, схватившись за ручку двери, сел в кресло. Разин осмотрелся по сторонам и никого не увидел. Кажется, весь мир вдруг опустел, на земле остался он один. Шагнув к мужчине, лежавшему на дороге, пнул ногой пистолет, наклонился, чтобы посмотреть, человек убит или ранен.

Дубков захлопнул дверцу, когда из-за грузовика появилась молодая женщина в серой шубке. Она, вскинув пистолет, несколько раз выстрелила в Дубкова. Пули, прошив лобовое стекло, попали в грудь и голову. Разин повернул корпус и, не прицеливаясь, выстрелил в женщину, зная, что с четырех метров не промахнется. Дама повернулась к нему, выронила пистолет и упала на снег. Продолжения сцены Разин не видел.

Кто-то подскочил сзади, повиснув на спине, сделал удушающий захват. В поле зрения попал другой мужчина, он словно соткался из густого снега. Разин почувствовал, как в шею воткнулась иголка, а ноги ослабли. Мужчины разоружили его, подхватили под плечи, распахнули дверцы кузова. Разин не почувствовал боли, когда мужчины подняли его и бросили в темноту. Глаза закрылись, грузовик тронулся и набрал скорость. Кто-то из оставшихся на дороге мужчин плеснул бензина в салон Ауди и бросил горящую газету.

* * *

Разин пришел в себя от сильной тряски, он лежал на боку, подогнув ноги к животу, занемевшие руки были связаны за спиной. Слабый свет шел откуда-то сверху, через овальное окно над кабиной водителя. Лицом к Разину в шаге от него лежала женщина в серой шубке, над верхней губой и на щеке следы засохшей крови, открытые глаза смотрели удивленно и растеряно, кажется, она хотела спросить: неужели сегодня там, на шоссе, моя молодая жизнь навсегда оборвалась, пистолетная пуля превратила мое пылкое сердце в фарш, меня убили, – ты убил. Теперь, подонок, ты счастлив? Подступала тошнота, Разин закрыл глаза. Когда сильно трясло, женщина билась головой об пол.

Он не мог долго смотреть в чужое лицо, в светлые остекленевшие глаза, но и отвернуться не мог. С противоположной стороны вдоль стенки кузова на деревянной скамейке молча сидели двое крепких мужчин. Разин приподнял голову, повернулся к ним, стараясь разглядеть лица. Мужчина, сидевший ближе, пнул его ногой.

Уже смеркалось, когда грузовик остановился посередине заснеженной пустоши, близко к нему подогнали какой-то фургон, в кузов забрался человек со спортивной сумкой, не тратя время на разговоры, он расстегнул и спустил с плеч Разина куртку. Открыв сумку, вытащил шприц, полный какой-то жидкости. На минуту потянуло свежим морозным ветром, Разин вдохнул его всей грудью, – и стало хорошо. Игла вошла в плечо, сознание снова померкло, вернулась слабость. Его, затолкав в какой-то ящик, перетащили в фургон, Разин слышал, как заработал двигатель, захлопнулись дверцы. Он ощутил себя пылинкой, летящей в темную пропасть, у пропасти не было дна, этот полет мог продолжаться бесконечно долго.

## Глава 5

Разин, одетый в футболку и пижамные брюки, очнулся в светлой комнате с окошком под потолком, но таким узким, что кошка едва протиснется. Он вспомнил, что ночью очнулся оттого, что кричал мужчина, это продолжалось полчаса или чуть больше. Казалось, что кричал Генрих Клейн, голос похож, но потом все стихло, где-то разговаривали и топали ногами, но вот наступила тишина, и Разин провалился в забытье.

Сейчас на дворе сумерки, но не понять, утро или вечер. Он лежал на кровати с железной спинкой, под головой подушка, белье свежее. Рядом столик, пластиковая бутылка с прозрачной жидкостью и пепельница, в торцевой стене дверь с окошком, в дальнем углу венский стул. Легко представить, что это палата какой-нибудь муниципальной больницы, но старой и ветхой, полной запаха тлена. На запястье левой руки вместо часов браслет наручников, от них стальной провод, прикрепленный к стояку отопления. На потолке лампа в плафоне, в углу видеокамера. Где-то громко говорили люди, через минуту тонким голосом закричал человек, крики продолжалось недолго.

Длины стального провода Разину хватило, чтобы сесть. Он спустил ноги и заглянул под кровать, там эмалированное судно для срочной нужды и пара войлочных шлепанец. Голова раскалывалась от боли, тело оставалось слабым, а во рту было так сухо, будто накануне он выпил литр шнапса. Сдержав стон, Разин потянулся к бутылке и сделал первый глоток, успокоив себя мыслью, что его доставили сюда не для того, чтобы подсунуть отравленную воду и похоронить на заднем дворе.

Входная дверь приоткрылась, в палату заглянул мужчина в темном свитере.

– Можно? – спросил он, будто попал к начальству на прием.

Загудел и щелкнул дверной замок, электрический, дистанционный. Мужчина взял стул, поставил его близко к кровати и сел. Его лицо, приятное, с голубыми глазами, чисто выбритыми щеками и подбородком с ямочкой, показалось Разину знакомым, но где и при каких обстоятельствах он, возможно, встречал этого человека, не вспомнилось.

– А ведь мы знакомы, – сказал визитер, будто только сейчас, одновременно с Разиным, сделал это открытие. – Я Артем Сидорин. Может, помните? Когда-то, еще в молодые годы, мы пересекались по службе. В одной компании отмечали чей-то день рождения… Последний раз, кажется, День чекиста. А потом командировки, поездки… Как говорят умные люди, – нас развела судьба.

Сидорин улыбнулся, сделал паузу, словно засомневался, причислить ли себя к умным людям или пока воздержаться.

– Несколько лет назад я вернулся в Москву, а мне шепотом сказали, что Разин стал жертвой несчастного случая. На даче произошла утечка бытового газа, взрыв и пожар. На пепелище нашли изуродованный обгоревший труп. Судебный эксперт подтвердил, что покойник – Алексей Разин. Потом была гражданская панихида, закрытый гроб… Кладбищенская рутина. Все вас жалели, говорили: бедняга, похоронил жену и сам вслед за ней отправился. Кто бы мог подумать… Ловко все устроили. За вами ходила дюжина парней из седьмого управления. И вы у них у всех на виду умудрились погибнуть. Что ж, почерк профессионала. Снимаю шляпу…

– А кто же меня вернул, так сказать, из мира теней на грешную землю?

– Все случайно вышло. Ваш старый приятель, юрист Рудольф Штраус из Баварии ужинал в ресторане с другим общим знакомым. Когда оба хорошо нагрузились, разговор коснулся вас. Мимоходом Штраус ляпнул, что не так давно видел вас в Амстердаме живым и здоровым. Потом спохватился, хотел все превратить в шутку, но у собеседника оказалась хорошая память. Он составил отчет о том разговоре. В Центре прочитали и не поверили. Но человек не иголка, особенно если знаешь город, где его искать. Вы мало изменились.

– Я читал в газетах, что Штрауса нашли в лесу, в паре километров от того места, где он жил. Перед смертью ему пришлось…

– Честное слово – про него я не знаю подробностей, – покачал головой Сидорин. – Да, совсем забыл: пора принести извинения за неудобства и вообще… Но сами лучше меня знаете, что у нас за служба. Иногда не до лирики. Будьте уверены, что окружают вас не враги. События развивались стремительно, вы не успели понять, что к чему. Никто не хотел стрельбы, насилия… Там, на дороге. Так сложились обстоятельства.

– Тогда это зачем? – Разин приподнял руку со стальным браслетом и проводом.

– Мы не знали, в каком состоянии и расположении духа вы очнетесь.

– Скажите, где Генрих Клейн? Что с ним? Он пропал, не отвечал на звонки, в его доме меня ждали несколько вооруженных головорезов.

Сидорин нахмурился:

– У этих, как вы подметили, головорезов не было приказа стрелять в вас. Вы сами начали. Полагаю, что с Клейном вы скоро встретитесь.

Сидорин положил на тумбочку бумажную пачку сигарет и зажигалку. Встал, с усилием приподнял рассохшуюся оконную раму и спросил:

– У вас, наверное, еще много вопросов?

Разин закурил. Он слышал, что где-то закричал человек.

– Что происходит?

– Мы находимся на территории одного медицинского учреждения, – ответил Сидорин. – Ну, закрытого типа. Это небольшая частная клиника, старая уже. Говорят, что скоро ее сломают. А пока так… Здесь проходят лечение бывшие наркоманы. С согласия родственников, разумеется. И некоторые пациенты из-за долгого воздержания так выражают свои эмоции. Криком, руганью…

– А какая это страна, уважаемый? Где мы?

– Я разве не сказал? Это Польша. Да, далеко забрались… Но здесь нам никто не помешает. Нашему общению.

– А оно состоится, наше общение?

– Оно уже идет. Мы очень надеемся, что найдем общий язык. В Москве по разговорам начальства я понял, что никаких старых счетов нет. Вы никого и ничего не продавали за тридцать серебряников… Не сотрудничали с иностранными разведслужбами. Вы были и остались человеком нашего круга. Можно сказать, товарищем. Ну, который в трудную минуту совершил какие-то ошибки. Под влиянием личной драмы. В Центре такая точка зрения насчет вас…

Артем Сидорин сказал, что завтра день отдыха и ушел. Появились два крепких мужчины в тренировочных костюмах, они сняли с Разина наручники, проводили его через заднюю дверь в крошечную душевую комнату с пластмассовой табуреткой. Чувствуя слабость в ногах, он сел на табуретку и включил воду. Вытерся банным полотенцем и вернулся обратно, его снова пристегнули наручниками к проводу. На тумбочку поставили поднос, на тарелке под крышкой котлеты и пюре, на другой тарелке кусок яблочного пирога. Разин через силу поел, лег и, отвернувшись к стене, быстро заснул. Проснулся, когда в комнате было уже темно, под потолком горела тусклая лампочка, где-то за стеной слышались человеческие крики.

* * *

Дня отдыха Разину не дали. Утром его разбудили те же мужчины, что и вчера, спросили о самочувствии и сняли наручники. На стуле лежало чистое белье, трикотажный тренировочный костюм. Сказали, что можно принять душ и переодеться без посторонней помощи. После душа его через подвальный коридор проводили в другую комнату, гораздо просторнее той. Здесь не было окон, свет давали две ярких лампы в колпаках, посередине стоял стол с металлической столешницей и металлическими ножками, привинченными к полу. Вдоль одной из стен пара венских стульев. В углу, положив ногу на ногу, сидел Артем Сидорин, давая понять, что не он тут главный. Провожатые посадили Разина перед столом, освободили от наручников и ушли.

Через минуту появился мужчина лет сорока, он представился Игорем Казаковым. Черноволосый, в темном пиджаке и голубой рубашке. Он носил очки в золотой оправе и эспаньолку с усами, лицо казалось приятным, но каким-то напряженным, будто человеку предстояло выполнить неприятную работу, к которой душа не лежала, но, поскольку он уже здесь, пришел и настроился, – то все доведет до конца. Казаков бросил на стол две тощие папки с бумагами и поставил чашку горячего черного кофе, сел напротив Разина и минуту с интересом разглядывал его, словно экзотического жука. Закончив с этим, открыл папку и, полистав бумажки, сказал приятным баритоном:

– Давай знакомиться. Я приехал из Москвы, чтобы с тобой поболтать. Не хочу разводить говорильню и терять время, которого нет. С твоим досье я ознакомился, почти в полном объеме. Занимательное чтение. Кстати, я, как и ты, жил некоторое время в Америке и усвоил их деловые навыки. Когда хочешь заключить хорошую сделку, изложи ее привлекательные и не очень привлекательные стороны, обозначь свои условия. А потом заинтересуй партнера и сделай предложение. Такое, которое устроит обе стороны. Так мы и поступим. Нормально?

– Вполне, – кивнул Разин.

Казаков не любил разговаривать сидя, он поднялся, повесил пиджак на спинку стула и прошелся по комнате.

– Я освежу подробности недалекого прошлого. Итак, советский Гохран, главное хранилище ценностей Советского Союза, еще с середины двадцатых годов вагонами продавал в Америке антиквариат, драгоценности. Например, почти весь ассортимент ювелирной фирмы Фаберже, брошки, кулоны, браслеты. Не самостоятельно, а, разумеется, через доверенных лиц. Позже торговля расширилась. На продажу пошли золотые монеты, пятерки и червонцы царской чеканки, иконы, произведения живописи, мебель, коллекции фарфора, столовое серебро и многое другое. Ты лучше меня знаешь ассортимент. Правильно?

– Вроде бы…

– Продавали десятилетиями, абы как, оптом и в розницу. Торговля пережила войну и дошла до наших дней. В начале тридцатых годов брошка Фаберже стоила десятку, яйцо Фаберже около пятисот долларов. Это в шестидесятые годы, когда царские побрякушки вошли в моду, цены взлетели. Часть валюты отчисляли конторе, мы использовали доллары на оперативные нужды, агентурную работу и вообще… А что оставалось – на красивую жизнь. Ты ведь тоже копейки до получки не считал, жил на широкую ногу.

– Я не воровал, – сказал Разин. – Жил на то, что платила контора.

– Правильно, – согласился Казаков. – Контора не хотела довольствоваться крохами, делиться с Внешпосылторгом, Внешторгом, Минфином и другими советскими бюрократами, которые работать не умели. Поэтому Комитет госбезопасности перетряхнул эту порочную практику, стал сам получать из Гохрана ценности, – на давальческой основе, задарма то есть, – и организовали свою торговлишку. После этой комбинации деньжат в конторе заметно прибавилось. И ты в этой игре был не последним человеком. Я ничего не путаю?

– Все точно, – кивнул Разин. – По легенде я владел двумя крутыми магазинами в Нью-Йорке, продавал антиквариат. Но выручку не в карман клал, а делал с деньгами, что приказывал Центр. Прежде всего я был разведчиком – нелегалом, а не продавцом женских украшений, позднее – резидентом нелегальной разведки на Восточном побережье. Через меня были организованы успешные операции, о которых в том досье, которое тебе дали почитать, ничего не написано. Дела, которыми я занимался, не рассекретят и через сто лет. Их просто уничтожат. А пепел развеют по ветру. У меня два ордена Боевого Красного знамени, которые я получил в мирное время, и много других государственных наград… А не пара юбилейных медалей.

Казаков остановился у стола, хлебнул кофе и сказал:

– О твоих заслугах в досье информации нет, но о твоих высоких наградах мне известно. Кстати, я в Штатах тоже не бабочек ловил.

Казаков побродил по комнате и сказал, что по легенде Разин, когда работал в Штатах, был немцем, торговцем антиквариатом. Не каким-то вымышленным персонажем, а реальным человеком Эриком Бергером, гражданином Федеративной республики Германии, который родился в Алжире в семье немецкого бизнесмена. Что там дальше было с этой семьей, в досье не пишут. Но факт, что Разин под именем Бергера успешно прошел инфильтрацию в США, женился на американке по имени Марта. Кстати, она здорова и до сих пор работает медсестрой в той же больнице.

Счастливая пара поселилась в Нью-Йорке, Разин на московские деньги открыл небольшую лавочку и начал торговлю ювелирными изделиями. Товар перед отгрузкой в Америку перевозили из России в Европу, там совершали с ценностями какие-то сделки, чтобы спрятать все концы. По бумагам ювелирные изделия продавали одним владельцам, перепродавали другим… На самом дели их никто не вынимал из ящиков. В цепочку липовых продаж был вовлечен Генрих Клейн, тогда он тоже работал под антиквара, бумаги оформлял юрист Рудольф Штраус, ныне покойный.

Судя по документам, Разин у этих и других подставных персонажей и подставных фирм покупал ценности, поставлял их на американский рынок и продавал. Дела шли отлично, уже через год лавочка превратилась в большой магазин, еще через год появился второй магазин, тот в основном сбывал русские иконы и европейскую живопись. Дело продолжало расширяться, появились богатые клиенты, они брали золотые царские червонцы и пятерки оптом, а драгоценности чуть ли не на вес. Конторе была нужна твердая валюта, поэтому для привлечения покупателей делали приличные скидки.

Но однажды Разина пытались нагреть местные бандиты, они решили взять товара почти на миллион, – встреча кончилась перестрелкой и гибелью двух парней, которые страховали Разина. Он едва ушел живым, не был ранен, но сильно простудился и провел несколько дней на съемной квартире, приходя в себя. В Москве этих подробностей не знали, они решили, что Разин увел миллион долларов и благополучно смылся.

Мифическое исчезновение скоро разъяснилось, гроза миновала, но именно в этот момент какие-то отморозки в Москве под Новый год убили жену Разина. Начальство решило, что после всего этого он уже не сможет нормально работать, его отозвали назад. В Нью-Йорк прислали некого Вадима Сосновского, который, по документам, купил у Разина магазины и возобновил торговлю. Новому хозяину по описи были переданы все ценности. Поначалу он старался, но опыта не хватало, он потерял много клиентов, самых выгодных. Ювелирный бизнес такая штука, почти интимная, которая строится на взаимном доверии, если доверия нет, бизнес страдает.

## Глава 6

Преемнику Разина Вадиму Сосновскому понадобилось много времени, чтобы выйти на прежний уровень, но вот наступили хорошие времена, в моду вошло и поднялось в цене русское искусство, антиквариат, позднее – иконы. Сосновский работал по той же схеме, то есть в основном за наличные, мухлевал с налогами, а кэш держал в квартирах, купленных специально для этих целей. Вообще-то этого парня нужно было давно отзывать обратно, Сосновский любил выпить, иногда напивался до столбняка и непристойно себя вел, крутил романы с красивыми женщинами, а потом еще и за карты взялся.

В Центре на эти слабости смотрели сквозь пальцы, потому что выручка росла, все бы шло так и дальше, но однажды Сосновский вышел из дома, а жил он в Бруклине, сел в серебристый Понтиак и отправился в один из магазинов, тоже бруклинский, двадцать минут езды, но туда не доехал и домой не вернулся. Все немного забеспокоились, включая его бывшую жену, американку Луис, надо сказать, весьма соблазнительную женщину, ей было тридцать семь, но на нее пялили глаза мужчины всех возрастов.

– Неприятная история, – заметил Казаков, ни к кому не обращаясь. – Человеку доверяют. На его выходки смотрят сквозь пальцы… Его награждают, представляют к внеочередному офицерскому званию. А он… Какая же тварь этот Сосновский. В каждом есть что-то человеческое… А в этом – одно говно.

Закончив с этой философской зарисовкой, он перешел к делу, сказал, что через несколько дней после исчезновения Сосновского пропала и его бывшая жена Луис. Парни из конторы, которые работали в Нью-Йорке, получили задание проверить квартиры-тайники, это дело, вроде бы простое, растянулось почти на месяц, все квартиры были не похожи на места, где жили обыкновенные обыватели, – пни дверь ногой и заходи. Там были замки с секретами, специальные ловушки, датчики движения и прочая чепуха, которую знал только Сосновский. Он набивал деньгами пластиковые пакеты, засовывал их в сейфы, редкие вещи с бриллиантами, сапфирами, работы лучших европейских ювелиров лежали в бумажных кульках, как пончики.

Наши парни наконец вошли, открыли сейфы, долго считали деньги, на машинках и вручную. Представить трудно: на полу лежит гора бумажных денег, мужчины ползают, считают наличные, перетягивают пачки резинками, перекладывают их из одного мешка в другой…

В Центре получили конкретные цифры и ужаснулись. Хуже другое: исчез дорогой товар, – украшения, изготовленные царской знати, плюс драгоценности, вывезенные Советской армией из Европы после войны. Этот товар, когда-то, еще до начала нашей истории, хранился в сейфах, на тайных квартирах, в бруклинском магазине, – а этот тип не спешил продавать самое ценное. Сосновский писал в Центр, что не хочет продешевить, ищет серьезных покупателей, которые будут готовы взять товар партиями, якобы так гораздо безопаснее, – на самом деле он тянул время и готовился к побегу.

Сосновского стали искать, но… С такими деньжищами прятаться легко. В Москве сначала думали, что он ушел вместе с бывшей женой, с Луис, после развода у них сохранились неплохие отношения. Еще будучи замужем, она прощала Сосновскому его подлости и измены. Через пару недель в Ист-Ривер случайно нашли ее труп, чистили дно реки и вытащили тело.

– Нравится? – спросил Казаков.

– Не очень, – ответил Разин. – Я утопленников с детства не люблю.

Здесь Казаков упал на стул и сказал, что с утра ничего не ел, а без еды он не человек, даже не полчеловека, а много меньше, и предложил всем подкрепиться. В комнату вошли те два молодчика, которые опекали Разина, и отвели его в другую комнату. На столике стоял поднос, пара тарелок, накрытые пластиковыми крышками. Отдельно хлеб и большая чашка кофе. В одной из тарелок оказался омлет, пухлый и ароматный, в другой жареная картошка и сосиски. Разин подумал, что такую еду в Америке называли завтраком лесорубов, впервые за последние дни он захотел есть.

* * *

Беседу возобновили через час, на этот раз они расположились не в подвале, а в комнате, выкрашенной белой и светло-желтой краской, довольно просторной, выходящей окнами в сад. Когда налетал ветер, ветви с еще не распустившимися листьями постукивали о стекла. Возможно, раньше здесь была палата для больных, которые пошли на поправку, или игровая комната для детей. Но всю обстановку за исключением стола и трех стульев убрали. Одно из окон приоткрыли, чтобы чувствовать приближение весны, той радости, которую она пробуждала в сердце человека, просидевшего несколько суток в затхлых автомобильных фургонах и полутемном подвале, пропитанном хлоркой.

Лица Казакова и Сидорина после обеда стали доброжелательными и какими-то человеческими, почему-то казалось, что Сидорин, позабыв про работу, раскроет папку, которую держат на коленях, и, повинуясь душевному порыву, просто для затравки прочтет что-то из Тютчева, а следом, не удержавшись, и Пушкина вспомнит. Растрогается и смахнет слезу…

– Как покормили? – спросил Казаков.

– Недурственно.

– Если нужна добавка, не стесняйтесь, – добавил из своего угла Сидорин. – Круглосуточно кофе, соки и галеты с маслом…

– Даже галеты? – переспросил Разин.

Он смотрел в приоткрытое окно и думал, что в их ремесле ничего не бывает просто так, случайно. С него не просто так сняли наручники, его не просто так покормили хорошим обедом, ему не случайно разрешают дышать пьянящим воздухом близкой весны. Вот видишь, мы к тебе всей душой… Если Разин надумает врать, он быстро окажется в камере, парочка костоломов постарается доставить ему новые, еще не испытанные ощущения, о которых Разин до сих пор имел лишь отдаленное представление. Сейчас они хотят, чтобы Разин кожей почувствовал, что свобода – это нечто такое, что легко потерять навсегда, просто по своей дурости или упрямству, и трудно вернуть.

Казаков снял пиджак, повесил его на стул:

– Между нами: В Москве окончательно запутались в деле Сосновского. Найти его будет трудно, и бросить поиски нельзя. Он нужен Москве сейчас, а не через десять лет, когда он все пропьет и потратит на женщин и спортивные машины.

* * *

Устав от собственного красноречия, Казаков сел за стол и допил холодный кофе.

– Кажется, вы хотели сделать мне предложение? – спросил Разин.

– Предложение? – Казаков улыбнулся. – Что вы как девушка на выданье. Помогите нам найти Сосновского. И контора навсегда оставит вас в покое.

– Я сбежал из Москвы, когда у меня под ногами земля горела, а в спину дышали убийцы. Я не заводил друзей, жил тихо, как отшельник. И теперь, привыкнув и полюбив свою новую жизнь, я должен вернуться в старое болото?

– Ты ведь помнишь подробности своего бегства? Погибли и пострадали люди… И все потому, что ты решил, будто, что в смерти твоей жены виноват полковник Колодный и генерал-майор Павел Ильич Деев. Ты устроил самосуд и такой кипеш, что его еще долго помнить будут. Кроме того, погибли несколько бойцов группы Альфа. У них, между прочим, остались вдовы и дети. По законам России тебе полагается… Старость, если ты до нее когда-нибудь доживешь и не спятишь с ума, пройдет в крытой тюрьме, страшной и холодной. Там ты даже на прогулках никогда не увидишь неба.

– А, знаете, что ждет вас за похищение человека по законам Германии? – спросил Разин. – А за убийство Дубкова и Рудольфа Штрауса? Вы и ваши помощники тоже встретят старость в тюрьме. Европейская тюрьма лучше русской. Но это все равно тюрьма, – такое место, где время стоит на месте или тянется едва-едва. Вы будете считать часы, дни, недели, но им не будет конца. Надеюсь, вам понравится.

– Оставим демагогию, – поморщился Казаков. – У меня есть важное известие. Ты совершил ряд преступлений, в том числе убийства, еще тогда, в Москве. Внутреннее расследование длились полтора года. Я путаюсь в юридических терминах… Короче, ты не имел права на самосуд, но душевное состояние объясняет твои поступки. Поэтому ты жив.

– Не надо пафоса, мы не в профкоме, – сказал Разин.

– Послушай, в Москве хотят дать тебе шанс. Вот их предложение. Если мы найдем то, что ищем… Ну, тогда тебя отправят в запас с правом ношения формы и оружия. Вернут звание и награды, выплатят зарплату и премии за все эти годы, выделят некоторую сумму… И, наконец, ты получишь полную свободу. Сможешь вернуться в Голландию к жене. Может быть, захочешь поселиться в какой-то экзотической стране с райским климатом. Все это выполнимо.

– Это и есть предложение?

– А ты о чем мечтал? Чтобы твой бюст установили на родине? Посередине школьного двора, где ты еще мальчишкой играл в городки? Или во что ты там играл… Итак, давай к делу. Ты знаешь многое, чего не знают в Москве. Все эти квартиры-сейфы, тайники, системы безопасности и множество мелочей, из которых состоит жизнь нелегала. Ты знаешь людей. Его клиентов, его помощников. Без тебя нам придется долго плутать по этому лабиринту. А пока… Ты сможешь раз в неделю в течение десяти минут общаться по телефону со своей женой. Она в порядке, по-прежнему тебя любит и ждет. Что скажешь?

– Подумаю. Давно Сосновский исчез?

– Три с лишним года назад. У него теперь другие документы. Возможно, другая внешность. К нему трудно будет подобраться. Он думает, что его найдут в тот момент, когда он будет проигрывать последний доллар в игровом автомате. Но мы поторопимся.

Разин вынул из конверта несколько фотографий. Сосновский был плечистым мужчиной с приятным лицом. Русые волосы с редкой проседью закрывали уши, голубые яркие глаза смотрели доброжелательно, усы пшеничного цвета хотелось потрогать, чтобы убедиться, что они не приклеенные. Нос прямой, подбородок с ямочкой. Весь его облик говорил: я настоящий мужчина, но, кроме того, я человек с душой эстета, созданный для всего прекрасного, для сонетов, симфоний и ночного звездного неба, для песен соловья, для романтики дальних странствий, а вы, необразованные грубые создания, хотите приклеить мне вульгарное воровство. Как это пошло… Как это, знаете ли, гадко…

– Да, он изменился, – сказал Разин. – Не постарел, а изменился. Был похож на крепостного крестьянина, но вдруг превратился в потомственного дворянина. Дорогой костюм, маникюр, золотые перстни. Искусственный загар. Наверное, у него было много интересных женщин.

– Это бы упростило нашу задачу, – вздохнул Казаков. – У него были девочки из увеселительных заведений, ничего серьезного…

* * *

Тут в углу ожил Артем Сидорин, еще не проронивший ни звука. Он поднялся со стула, подошел поближе и сказал:

– Для вас, Алексей, есть парочка писем из Москвы. От людей, которых вы знаете. И, мне кажется, уважаете. Вот…

Он протянул два не заклеенных конверта. Первое письмо было от человека, с которым Разин работал пару лет в Америке, которому верил. И подчерк, кажется, его. Человек писал, что он в курсе дел Разина, по-человечески он выражает, следующее слово было зачеркнуто, дальше шло «сочувствие и понимание». Сейчас на службе очень, слово «тяжело» зачеркнуто, но его можно было прочитать. Сейчас непростое время, поэтому автор письма просит не копить личные обиды, а суметь простить некоторых руководителей, которые, слова «виноваты в этой трагедии» зачеркнуты. Вместо них «осознали свою долю ответственности в этой драме».

Разин вынул листок из другого конверта, исписанный неразборчивым длинным подчерком. Это был генерал-майор Внешней разведки, один из тех немногих, кто был в курсе работы Разина в Америке. Генерал писал, что сама судьба случайно вытащила Разина из тихой европейской жизни, но на вопрос, возвращаться или нет, – должен ответить он сам, только он. Генерал любил высокую лексику и на этот раз не смог без нее обойтись, написал, что именно сегодня Разин очень нужен Москве, и на правах старшего товарища генерал просит забыть темные пятна прошлой жизни и снова встать в строй. Опытных оперативников осталось немного, набрали молодняк, а это дело выше их головы. И дальше еще что-то про родину и боевые традиции чекистов. Разин зевнул, решив, что генералу давно пора на заслуженный отдых.

– Я устал, – сказал он.

Казаков нажал кнопку на внутренней части столешницы, появились мужчины, ждавшие в коридоре, и повели Разина теми же переходами и лестницами вниз, пристегнули наручники к стальному проводу. Перед тем, как лечь на кровать и отвернуться к стене, он съел готовый ужин, размороженный и разогретый в микроволновке, перечитал письма и тяжело вздохнул.

В это время Казаков допивал кофе в небольшой комнате на втором этаже, там был стол с двумя телефонами, черным и белым, и широкий диван, на котором Казаков отдыхал днем. Зазвонил черный телефон, старомодный аппарат, каких уже давно не выпускали, значит, это куратор операции генер-майор Константин Сергеевич Булатов, линия секретная, никто другой этого номера не знал. Казаков подскочил с дивана, будто подброшенный пружиной и вцепился в телефонную трубку.

– Казаков слушает.

– Привет, – сказал Булатов. – Как там наш гость? Не сильно брыкается?

– Все идет своим чередом. Он успокоился, восстановился после переезда. Нужна еще пара дней, чтобы все закончить.

– Письма ему показывали?

– Да, но он пока никак не отреагировал. Тут еще вот какая заминка… Немец умер во время наших ночных посиделок. Сегодня. Мы возились с ним несколько дней. И пробовали по-разному, но… Наверное, сердце не выдержало.

– Вот как, – Булатов задумался и вынес вердикт. – Черт с ним, немец всегда был упрямым. От него толку мало. Главное – наш теперешний гость. Конечно, он еще тот подонок, но пока проявите выдержку.

Булатов дал еще несколько советов и положил трубку.

## Глава 7

В эту ночь Разин долго лежал без сна, не давали заснуть чьи-то крики. Утром в комнату вошли те же мужчины, поставили на столик поднос с завтраком. К полудню Разин оказался в комнате без окон, где все начиналось. Наручники не сняли. Плитки пола были мокрые, будто его недавно помыли, пахло химией, под круглой решеткой водостока почти вровень с полом, стояла вода. Казаков вошел и сел за стол, на этот раз под мышкой он сжимал не две тощие папки, а одну потолще, в руках держал два стаканчика кофе. Один стаканчик он поставил на край стола, чтобы Разин мог дотянуться, и сказал:

– Черный с сахаром, как ты любишь.

Появился Артем Сидорин, молча кивнул и неслышной походкой прошел в свой темный угол.

– Я могу хотя бы увидеть Клейна? – спросил Разин.

– А что такое? – Казаков поднял брови, будто удивился вопросу.

– Сегодня полночи кричал мужчина. Его голос похож на Клейна.

– Это здешние наркоманы. Клейн в Москве.

– Ну, позвонить-то ему можно?

– Нет, отсюда звонить нельзя. Никуда и никому.

Казаков сделал паузу и добавил:

– У тебя было время подумать. Что скажешь?

– Нет, – помотал головой Разин.

– Это я и рассчитывал услышать: нет. Почему?

– Я знаю, что такое контора. Если я соглашусь, в награду получу не семейную жизнь в Европе, а пулю в затылок. Труп найдут где-нибудь у черта на куличиках…

– Ты в этом убежден?

– Есть мягкий вариант. Из меня вытащат все, что я знаю. Выпьют все соки и оставят на дожитие в какой-нибудь богадельне, в дурке, под присмотром оперчасти. Да, в этой богадельне обязательно будет оперчасть, начальник по режиму, агенты, стукачи… За плохое поведение карцер, лишение сна, побои.

– А как же письма? Как же гарантии тех людей, кто верит в вас и кому доверяете вы?

– Письма сработаны неплохо, – усмехнулся Разин. – И эта манера перечеркивать какие-то слова и по ходу заменять другими. Менее резкими. Она настоящая. Внешне все очень симпатично. Но эти люди никогда не станут писать старому знакомому, попавшему в такой переплет. Помилуй, господи…

– Ну, вот… А мы трудились, – засмеялся из своего темного угла Сидорин. – Я так и думал, что фокус не сработает.

– Зачем вы вообще затеяли канитель с письмами? Сочиняли текст, подбирали слова, и подчерк трудный… Столько сил и времени ушло на эту ерунду. А сами повторяете, что каждая минута на счету…

Казаков махнул рукой и постучал кончиком ручки по столу:

– Письма были нужны, чтобы мне убедиться: ты – это прежний Разин, один из лучших оперативников первого главного управления КГБ. А не европейский обыватель, обросший жирком благополучия и потерявший бульдожью хватку. Это был твой экзамен. Хорошо, Разин… С письмами ты разобрался. Ну, а теперь изложи свои условия. Чего ты хочешь?

– Я никуда не поеду и не буду участвовать в активных мероприятиях, – сказал Разин. – Но я готов помочь в другом. Составьте список вопросов. Вспомните все, что вас интересует, – я отвечу. Подробно и обстоятельно.

– Нам нужен ты, а не бумага для сортира. Ты будешь работать в Нью-Йорке и помогать нам ежедневно. Без тебя мы сыпанемся. Из-за какой-нибудь ерунды, из-за мелочи. Ну, теперь решай.

– Не обещайте свободу и деньги. Я в конторе повидал разные виды. И усвоил несколько правил. Первое: не верь никому. Второе: если обещают много, не получишь ничего.

– Разин, ты ведь слышал, как ночами кричат психи? – Казаков прикурил сигарету, он смотрел не на собеседника, а в пустой дальний угол. – Наверное, у тебя не хватит воображения представить, что ты сам можешь вот так орать. До хрипоты, до разрыва связок, до потери голоса… Орать от жуткой невыносимой боли. Медленно умирать, ждать смерти, ждать хотя бы минутной передышки. И получить только боль и плевки в морду. И уколы, от которых боль становится еще сильнее.

– Наш разговор – пустая трата времени.

– Ты не веришь мне на слово, – Казаков допил кофе и поднялся. – Этому учит твой жизненный опыт. Хорошо… Тогда пойдем, взглянем на одну поучительную сценку.

* * *

Они прошли коридором вдоль первого этажа, спустились в подвал, там их ждал такой же ярко освещенный коридор и несколько дверей с правой стороны. Разина, чтобы он не споткнулся на ступенях и сыром кафельном полу с обеих сторон придерживали под локти те двое мужчин, что вчера и сегодня возились с ним в палате, приносили еду и свежее белье. Остановились у последней двери, один из провожатых вытащил связку ключей на широком кольце, покопался с замком, открыл его. Зайдя первым, включил верхний свет, с потолка свешивались две яркие лампы в жестяных колпаках.

Разин шагнул вперед. Посередине стол, обитый железом, у ближней стены пара обшарпанных венских стульев, в углу железный рукомойник, на полу – кишка водопроводного шланга. С другой стороны стола на массивном деревянном кресле сидел голый мужчина с широко расставленными ногами, голова запрокинута кверху, рот открыт, кожа лица и волосы смочены кровью. Нижняя губа разорвана посредине, нескольких зубов, верхних и нижних, не хватает. Правая рука лежала на железной столешнице, пальцы были полусогнутыми. Кисть руки, а также указательный и средний палец расплющены так, что не видны суставы и ногти. На груди глубокие ссадины, живот отек и вздулся, будто его накачали насосом.

Казаков встал рядом с Разиным и сказал:

– Поверь, это не наша самодеятельность. Мы не хотели. Тут нет садистов. Но в Москве верят в активные методы дознания. Там никого не интересует, как уживается этот мясокомбинат с моими высокими эстетическими запросами. По поводу тебя пришел точно такой же приказ, что и на этого бедолагу. Говорю с тобой как мужчина с мужчиной, без угроз и вранья.

– Вот в это я верю…

– Твой допрос будет долгим. День, другой, третий… Ты забудешь, как звали родную мать, но, когда тебе станет совсем плохо и начнет мутиться рассудок, – дознание не будет остановлено. Поверь, после всего этого человека нельзя оставлять живым. Ты и сам этого не захочешь… Кстати, этот приятель сошел с ума еще полутора суток назад, но допрос продолжался своим порядком. Закрепляли уже полученные данные… Ты ведь знаешь, что такое «закреплять полученные данные»? Наверное, еще не забыл.

Разин задал самый глупый вопрос, какой только мог прийти в голову:

– И долго его так? – голос сделался низким, чужим.

Казаков покачал головой:

– Ну, теперь какая разница. Если хочешь проститься, побыть с ним наедине, мы выйдем.

Разин кивнул и, чувствуя, что ноги плохо держат, а голова кружится, сел на стул. Дверь захлопнулась. Он смотрел на кубики кафельной плитки на стенах и боролся со слабостью, с внутренней дрожью. Под столом лежал какой-то продолговатый предмет, завернутый в тряпку. Разин встал, подошел ближе, встал сбоку. Тело холодное, трупные пятна на бедрах и тыльной части правой руки, он надавил на них пальцем, пятна побледнели. Значит, смерть наступила не позже восьми часов назад, теперь начинается трупное окоченение.

Он шагнул вперед, заглянув в открытые глаза покойного. Роговицы тусклые, зрачки словно сделаны из мутного бутылочного стекла, соединительная оболочка глаз красная, с внутренними кровоизлияниями. В правом глазу проникающее повреждение, которое могли нанести шилом или гвоздем. Левое ухо от мочки до ушного канала оторвано, над ним рана щелевидной формы, – это был удар сбоку, сломавший височную кость, разделившая ее надвое.

У носа нет кончика, удалено примерно полтора сантиметра, уши забиты свернувшейся кровью, открытый рот тоже полон рыхлыми свертками крови. Если нажать пальцем, кости лица меняют форму, значит, нос, верхняя и нижняя челюсти сломаны в нескольких местах, подбородок деформирован. Разин наклонился, только сейчас заметив, что левая рука отрезана по локтевому суставу. Чтобы остановить кровотечение, руку немного выше локтя туго обмотали липкой алюминиевой лентой. Разин присел на корточки, – такие же рваные раны есть на обеих бедрах, почти по всему телу. Он поднял с пола и отбросил в сторону мужские трусы, закрывавшие нижнюю часть отрезанной левой руки, без ногтей, с поврежденными пальцами, сигаретными ожогами на запястьях.

Он осмотрел живот, покрытый синими пятнами и черными следами от электрошокера. Колени и стопы ног, поврежденные чем-то тяжелым, сильно распухли. В теменной области две неровные раны, узкие и длинные. Такая же рана в затылочной в кости.

Разин отступил к двери и постучал кулаком. Пока не вернулся Казаков, он приземлился на стул, дрожащими руками достал мятую пачку сигарет. Закурил, глубоко затянувшись, и почувствовал, что стало немного легче, слабость отпустила. Он думал о том, что хочет многое сказать сейчас этому человеку, своему другу, которого знал много лет, возможно, единственному другу. Да, ему есть что сказать. Он закрыл глаза и сидел молча, сжав веки.

* * *

Дверь открылась, те же мужчины вывели его в коридор. Разин оказался в прежней комнате, пропахшей средством для мойки полов и стен с добавлением хлорки и лимонным ароматом. Он потянулся к оставленному стаканчику кофе, рука дрожала, он сделал глоток. Это ерунда – пролить холодный кофе, но не хотелось показывать Казакову свою слабость. Но тот, кажется, ничего не заметил, сидя за столом, он перебирал какие-то бумажки, наконец отодвинул папку в сторону.

– Итак, чего ты надумал? Вижу, что экскурсия была познавательной. Чужая смерть спасет твою жизнь.

– Мой ответ – нет, – Разин раздвинул ноги и плюнул на пол.

– Это не очень умно, – сказал Казаков. – Я ожидал другого ответа. Скажи: неужели ты, опытный и сильный мужчина, готов умереть в этой помойке? Превратиться в корм для собак? Тут все вокруг пропитано болью, страхом и ненавистью. Польша многое повидала за свою историю, но даже в этой стране трудно найти такое вот неприятное место. У меня в голове не укладывается… Скажи, что ты передумал. Ну, я жду.

Вместо ответа Разин снова плюнул на пол.

– Как хочешь, пусть будет по-твоему, – согласился Казаков. – Но… Есть еще один сценарий, придуманный и утвержденный в Москве. Там тебя ждет та же смерть, но смерть порциями, в рассрочку. Твоя кончина будет мучительней, чем у Клейна. Этот новый сценарий, которого ты пока не знаешь, – будь уверен, – сработает. Может быть, с него и надо было начинать.

Он вытащил из папки и положил на край стола несколько цветных фотографий.

– Это ведь твоя жена? – он показал на среднюю фотографию. – Симпатичная. Выглядит молодой и спортивной.

– Этот кусочек тебе не по зубам. Она слишком известная личность, чтобы просто так ее похитить или устроить автомобильную аварию с летальным исходом.

– Ты прав, ее мы не тронем. Я про вот эти четыре карточки… Заслуживают внимания.

Разин взял ближнюю фотографию, это была Лаура, дочь Кэтрин. Ей двадцать лет, второй год она учится на врача в Университете Страсбурга, во Франции. Снимает квартиру в трех кварталах от университета. Девушка небольшого роста, милая…

– Ты еще ничего не понял, – сказал Казаков. – Вот тебе занятное чтиво.

* * *

Он обогнул стол, вложил в руки Разина папку с бумагами и стал молча расхаживать по подвалу, хмурясь и потирая лоб ладонью, будто эти движения помогали думать о чем-то важном, настолько важном, что благодарное человечество, когда узнает о его открытии, забудет все темные и кровавые дела Казакова и поставит своему кумиру памятник высотой в десять этажей. Он сел на край стола и сказал, что на Разина изготовлено уголовное дело, этим занималась люди из Московской прокуратуры, дело крепкое, оно ни в каком суде не развалится. Сейчас Разин имеет возможность ознакомиться с некоторыми документами.

Суть вот в чем. Прокуратура утверждает, что на самом деле Разина зовут Сергеем Овчаренко, – на его счету несколько преступлений сексуального характера, точнее говоря, жестоких убийств. Жертвы – женщины в возрасте от 14-и до 72-х лет. Есть надежные свидетели, собраны изобличающие материалы. В первой части, которую Разин держит в руках, протоколы осмотра мест происшествия, акты экспертиз, отрывки из показаний очевидцев. Овчаренко опознан родственниками и знакомыми тех несчастных, жестоко убитых женщин и т. д. и т. п.

Сейчас он скрывается за рубежом по подложному паспорту на имя Эрика Шварца, живет в Амстердаме, выдавая себя за эксперта ювелира. Женат на Кэтрин Эрнер, авторше кулинарных книг. Российские правоохранительные органы, собрав и обобщив все документы, на днях обратятся в Интерпол с просьбой о выдаче России гражданина Сергея Овчаренко, все доказательства противоправной деятельности маньяка, как и положено по закону, получит европейский Интерпол.

Разина (теперь уже Овчаренко) возьмут в номере придорожного мотеля, где он, путая следы, сделает остановку, чтобы расслабиться и поспать. Когда он проснется, у него найдут незарегистрированный пистолет, пару фотографий Лауры и лоскут кожи, срезанный с ее тела и засушенный в книге, что-то вроде закладки. У Лауры татуировка на плече, ее-то и срежет убийца. Такие патологические типы редко трогают деньги и ценности своих жертв, но забирают на память какой-то пустяковый сувенир: трусики, прядь волос. На этот раз маньяку, а он человек с высоким художественным вкусом, понравилась татуировка на плече девушки.

В ходе следствия выяснится, что Овчаренко совратил ребенка своей супруги еще несколько лет назад и с тех пор совершал с ней развратные действия. Немного позднее, когда девочка подросла, вступил с ней в половые отношения, связь продолжалась, когда она стала студенткой университета. Девочка боялась открыться матери, думала, что уедет в Страсбург, поселится в отдельной квартире, запрется на все замки, – и кошмар кончится. Но она ошибалась…

Найдутся люди, они уже есть, которые покажут на следствии, что видели Разина, когда тот последний раз вошел в подъезд Лауры, и утром, когда он вышел оттуда с тяжелыми черными мешками для мусора. Он бросил их в багажник своей машины и вернулся еще за одним мешком. Естественно, об этом деле будут писать многие европейские газеты, Разин – станет звездой криминального телевидения.

* * *

С ним все ясно: он отсидит срок в Нидерландах, где жил и где совершал преступления, позднее, голландцы удовлетворят запрос Интерпола и отправит маньяка на родину, гнить в заполярной крытой тюрьме с ее волчьими законами. Состоится свидание блудного сына с Родиной. Трогательно… В тюрьмах сексуальных маньяков не любят, они тонут в выгребных ямах или вешаются. Казаков последний раз прошелся по комнате, рухнул на стул, готовый разрыдаться.

Разин, коротко размахнувшись, с силой бросил папку ему в лицо. Тот успел увернуться, по полу рассыпались листки протоколов и фотографии. Из темного угла вылез Артем Сидорин со слезящимися глазами, кажется, он уже всплакнул.

Скрестив руки на груди, он обратился к Разину:

– Алексей, я маленький человек и ничего не решаю, – сказал он. – Единственное что я могу, дать совет. Отказ от работы будет главной ошибкой вашей жизни. Но это личный выбор. Делайте со своей жизнью, что хотите. А теперь вспомните о Кэтрин и ее дочери. Молодая красивая девушка, у которой впереди прекрасное будущее. Семейное счастье, дети… Неужели она заслужила эту боль, этот жуткий страшный конец? А ее мать…

– Теперь заткнись, – сказал Разин. – Что б вас всех вырвало…

Разина отвели в его комнату, сняли наручники и принесли обед. На этот раз кусок свинины с тушеной капустой, пирог с клюквой и большая чашка кофе с молоком. Разин съел все до последней крошки, повалился на кровать и проспал пару часов. Когда за узким окошком стало смеркаться, появился Сидорин, он взял стул и сел возле кровати и сказал:

– Клянусь всем святым: ни я, ни Казаков пальцем Клейна не тронули. Здесь для грязной работы есть другие люди.

– А вы вдвоем стояли в сторонке и цветочки нюхали?

– Слушай, забудь об этом хотя бы на время. И еще… Я рад, что ты все правильно решил. С сегодняшнего дня отменяются наручники и охрана. Теперь ты один из нас. Мы доверяем тебе, как товарищу. Ты можешь доверять нам. Завтра мы вдвоем переедем в пригород Гданьска, пару дней поживем в частном доме недалеко от моря. Туда приедет человек, который все расскажет. Потом отправимся на русский сухогруз, а дальше – в Америку, в Новый Орлеан. Казаков уже будет уже там, он старший группы. Вот так…

## Глава 8

С утра на стуле Разина появилась одежда, у кровати стояла пара башмаков. Он примерил черный свитер с высоким горлом и куртку, серо-зеленую с накладными карманами, и остался доволен. Вышел, вдохнул полной грудью запах прелых листьев и мокрой земли, такой сладкий, что голова закружилась. Он сел радом с Сидориным в подержанный рыжий Опель с польскими номерами, они покатили на север по узкой асфальтовой дороге между двумя рядами черных тополей.

Уже к обеду добрались до хутора, километрах в пятидесяти от Гданьска. Издалека были видны несколько хозяйственных построек и большой деревянный дом, уже порядком обветшавший. Здесь хозяйничала пани Ольга Мицкевич, вдова рыбака, дама лет пятидесяти с внешностью суровой и романтичной. К приезду гостей она еще вечером приготовила уху, картофельную запеканку с треской и клюквенный морс. Своих эмоций, радости или интереса, она никак не показывала, казалось, ее лицо с морщинками на лбу и щеках когда-то давно застыло под холодным северным ветром и с прошествием лет не оттаяло. Большие серые глаза, которые смотрели на гостей, не меняя выражения равнодушия и скуки, иногда она по привычке поглядывала в окно, будто ждала кого-то, но этот кто-то задерживался.

Инструктор, о котором поминал в дороге Сидорин, приехал под вечер, да и оказался он не тем человеком, не опытным оперативником, которого ждал Разин, решивший, что беседа коснется американской операции. Из машины, взятой напрокат в городе, вылез человек в морском бушлате без нашивок и погон и фуражке торгового флота. Представился Максимом Наумовым третьим помощником капитана на сухогрузе «Иркутск». Он был среднего роста, худой, с серьезным лицом, с собой привез сумку с носильными вещами и бутылку Столичной. Порубав на ужин тресковой запеканки, и выпив для настроения, они поболтали о всякой ерунде, спустились в подвал и расселись за столом.

– Ну что, погрузки на судне много, уходим через двое суток в двадцать три по-местному, – Максим говорил негромким ровным голосом, как пономарь читал молитву. – Я привез для вас паспорта моряков и пропуска в порт. И одежду, вроде, ваш размер. За сутки до отхода нужно прибыть на судно. По документам вы новые мотористы, старший моторист приставать к вам с вопросами не будет, он наш человек. На общем собрании перед отходом можете не присутствовать, сидите у себя в отдельных каютах. Там есть туалет, а душ в конце коридора. Вечером можете курить на корме, но лишний раз не высовывайтесь. Если кто спросит, отвечайте, что вы мотористы с «Профессора Долинина», лечились здесь в госпитале от желудочной инфекции. Для команды вы пока находитесь на карантине. Еду будут приносить. Вопросы?

– Кто еще в курсе наших дел? – спросил Сидорин.

– Старпом. Это его работа. Он может зайти к вам, познакомиться. Но никаких вопросов задавать не будет. Он нормальный мужик. Дойдем до Луизианы за тринадцать суток. Стоим там двое суток, так что времени, чтобы вывести вас на берег, хватит. В увольнение ходят тройками. Двое матросов или мотористов и с ними человек из актива судна. Ну, кто-то из помощников капитана, председатель профкома, боцман, старший моторист, короче, судовое начальство. Наверное, я с вами пойду. Городишко темный, с узкими улицами. Там, где туристы, еще туда-сюда. Но есть районы, куда полиция даже днем не суется. Как в любом порту, полно уголовников со всего мира.

– Я в Америку только второй раз на судне пойду, опыта мало, – сказал Сидорин. – Ничего, что на сушу сойдут три моряка, а назад вернется только один?

– По секрету: вместо вас на борт поднимутся двое других мотористов. Паспорта моряков у них точно такие же, те же имена. Только фотографии немного другие. А кто на них смотрит, на фотографии? Два парня, которые вместо вас придут, – наши курьеры. Они в Штатах работали несколько недель, переезжали с места на место, встречались с нелегалами, забирали посылки в Москву. И другие поручения выполняли. Американцы не имеют права выстраивать на палубе личный состав и проверять по списку: Петров, Иванов… Они только в порту при выходе в увольнение смотрят паспорта. И обратно такая же картина. Еще вопросы? Запомните: на торговых судах нет званий, мы же штатские лица. Поэтому обращения к начальству по имени и отчеству.

– Все, инструктаж окончен? – Сидорин потер ладони, будто вернулся с мороза и озяб.

– Окончен, – улыбнулся Максим.

Он поднялся наверх, принес от хозяйки полкруга домашней свиной колбасы и теплый ржаной хлеб. Поговорили о здешнем климате и о коммерческом сексе. Максим, как человек бывалый, много ходивший по всему миру, тонко подметил, что цены на женскую любовь здесь вполне доступные, выбор большой, попадаются очень интересные и, что особенно важно, свежие девочки, как цветочки. Аж рвать жалко…

Сидорин, прикончив рюмку, сказал:

– Вот, блин, бывает так. Сидят три чекиста за бутылкой и всем хочется душевного разговора, историй разных, про женщин, хочется политических анекдотов, а сказать слова нельзя. Потому что каждый третий чекист, это по статистике, – контрразведчик. И завтра, с больной головы, ему садиться и рапорт крыть. С кем пил, сколько… Кто что сказал, как ответил и так далее… За это не люблю я наши посиделки.

Вскоре Максим стал собираться, нетвердой походкой, чуть не грохнувшись с лестницы, поднялся наверх и добрался до машины, посигналил двумя гудками, вырулил на дорогу, снова посигналил.

* * *

Разин сбросил одеяло с груди, было душно, пахло табаком.

– Ты меня не боишься? – спросил он.

– Нет, – ответил Сидорин. – Ну, предположим, я засну, а ты перережешь мне горло. Ну, этим вот хлебным ножом. И чего дальше? Ты ведь понимаешь, что тут начнется. Вряд ли в Москве будут меня сильно жалеть. Я для них расходный материал, но операцию, в которую они вложили столько всего… Нет, этого тебе не простят.

Он замолчал, минуту разглядывал желтые тени на стене, а потом продолжил:

– Не знаю, может быть, твою приемную дочь и не тронут. Но факт, что контора сольет твое уголовное дело в Интерпол. То дело, что изготовили по серийным убийствам женщин. Пройдет неделя, тебя будет искать полиция всей Европы. А потом дальше покатится. Ты будешь в списках жестоких убийц, которые гуляют на свободе. Будешь доживать жизнь в помойных странах, третьего или даже четвертого мира, где и законов никаких нет. И в этой новой жизни у тебя не будет ни одного спокойного дня, ни одной ночи… Что ты станешь делать без денег, без связей?

Разин закрыл глаза.

* * *

Утром он проснулся от каких-то звуков и света, проникающего в подвал через три окошка на уровне потолка, на часах девять с четвертью. Дверь наверх была открыта, оттуда доносилась негромкая музыка из фильма «Серенада солнечной долины». Стол был убран, пепельницы с окурками исчезли. Разин поднялся наверх, было тепло, почти как летом, солнце висело за белыми полосками облаков, пахло солью и йодом. На веранде Сидорин, развалившись на стуле, слушал радиоприемник, перебрасывая из ладони в ладонь гладкий камушек. Он уже сварил кофе и теперь не знал, чем еще заняться. Он налил кофе Разину, поставил на стол тарелку с хлебом и козьим сыром.

– В таких местах, на хуторах или фермах, меня мучает комплекс человека не на своем месте, – сказал он. – Хочется чем-то хозяйке помочь. Дров наколоть или еще чего по хозяйству. Но тут давно без меня дров накололи. Утешаюсь тем, что оставлю женщине хорошие чаевые. Ну, сверх обычной таксы.

– Как ее муж погиб?

– Во время путины, по случайности… Получил травму, когда тянули трал. Пока дошли до порта, врач уже не понадобился. Слушай, Алексей, не забивай мозги похоронной лирикой. Пойдем, постреляем?

– У тебя ствол с собой?

– Он у меня всегда с собой… Патронов мало. Я ствол со своими вещами здесь оставлю, заберут. Хозяйка не против стрельбы. У нее покойный муж любил поохотиться. Осталось два карабина, ружье. Даже арбалет. Можно из карабина, но не интересно. Из карабина и дурак попадет.

Сидорин, подхватив сумку, повел его поляной, в сторону от дороги, остановился у ограды. Дальше канавка, полная талой воды, пустое вспаханное поле, за ним жиденькие сосновые лесопосадки. Солнце поднялось высоко и зашло за облака, – отличное освещение для упражнений в стрельбе. На этом месте Сидорин уже заранее оборудовал что-то вроде тира, приладил к верхней перекладине между двух жердей двухдюймовую струганную доску длиной метра полтора, вытащил из сумки и расставил пивные банки. Он отмерил шагами пятьдесят метров, остановился, достал горсть патронов из кармана штанов и стал снаряжать обойму.

– Не слишком далеко? – спросил Разин.

– Ну, не в упор же стрелять…

Движения Сидорина были напряженные, неточные, пальцы подрагивали, вчерашние возлияния давали себя знать. Наконец он снарядил обойму, пригладил ладонью растрепанные волосы и вынул из кармана пистолет Макарова, видавший виды, со стертым вороненьем на затворе и на спусковой скобе. Разин надеялся увидеть все что угодно, кроме старого ПМ, и, отвернувшись, усмехнулся.

– У тебя практики давно не было? – спросил Сидорин.

– Я хожу в тир пару раз в месяц.

– Ясно… Ну, кто первый?

– Давай ты…

Молча кивнув, Сидорин на секунду закрыл глаза. Он стоял лицом к целям, держа пистолет высоким хватом, тем самым оставляя место на рукоятке для левой опорной руки. Чтобы погасить отдачу, сжимал рукоятку как можно крепче, так крепко, что белели костяшки пальцев. Разин подумал, что рукоятка Макарова слишком короткая, места для левой руки почти не остается.

Сидорин одну за другой выпустил восемь пуль, сбив все восемь банок. Разин перевел дух, будто это он стрелял, а экзамен принимала высокая комиссия.

– Мои поздравления, – сказал он. – Ты в тир, видно, чаще ходишь, чем я.

– Теперь ты давай, – сказал Сидорин.

– Если можно, я лучше на тебя посмотрю.

Разин пошел к изгороди и сам расставил банки, хотел вернуться на то же место, но Сидорин отошел на десять метров назад, снарядил обойму и вогнал ее в рукоятку пистолета. На этот раз он стрелял, повернувшись к целям в пол-оборота, подняв прямую руку до уровня плеча. Он не прищуривал левый глаз, оба глаза оставляя открытыми. Вдохнул и задержал в груди воздух, стреляя на одном дыхании. Все банки полетели на землю.

– Больше банок нет, – сказал Разин.

– Остались три сигаретные пачки.

Сидорин подошел к изгороди и сам поставил пустые пачки на стойку, положив в каждую камушек, чтобы не сдуло ветром, вернулся на прежнее место и большими шагами отступил дальше, еще метров на десять. Снарядил обойму тремя патронами. Повернувшись в пол-оборота к целям, постоял несколько секунд, глядя себе под ноги, не поднимая руки, словно собирался с мыслями. Вдохнул, вскинул руку и трижды выстрелил, срезав все три цели.

– Ну, тебе в цирке надо выступать, – сказал Разин.

– В последний раз я промахнулся. Пачку ветер сдул…

Разин не поленился сходить к ограде. Одна пачка с камушком внутри, лежавшая на земле, осталась цела.

## Глава 9

За несколько часов до отхода сухогруза «Иркутск» Разин с Сидориным попрощались с хозяйкой хутора и на рыжем Опеле поехали в Гданьск. Оставив машину в каком-то переулке неподалеку от рыночной площади, они прошли пару кварталов в сторону порта и оказались в старой гостинице для моряков, там на первом этаже была закусочная, где давали свежее пиво и свиные котлеты. Они посидели полчаса, Сидорин сказал, что дела не ждут и вытащил из бумажника стальное кольцо, на котором болтался фигурный ключ и металлическая бирка, похожая на древнюю истертую монету.

Они поднялись наверх по винтовой лестнице с выщербленными ступенями и оказались в номере, где стояла пара кроватей и столик. Сидорин занавесил окно и включил свет. Через полчаса пришел худой старикашка в ратиновом пальто и зимней шапке. Он спросил по-польски, где оставлена машина, забрал бумажный сверток с какими-то вещами и ушел, не попрощавшись. Сидорин сказал, что у него еще осталось одно дело, совершенно срочное, до его возвращения Разин не должен выходить из номера и подавать признаки жизни. Но прямо сейчас, – это прощальный долгожданный бонус, – можно позвонить жене, но говорить лучше в телеграфном стиле. Сам телефон хитрый, его просто так из соседней комнаты не прослушаешь, но никаких имен и лишних подробностей озвучивать нельзя.

Разин присел к столу, набрал домашний номер. Он кусал губу, когда Кэтрин долго не снимала трубку, а потом услышал ее голос, – и с души свалился камень.

– Это ты? – спросил он, и защемило в груди.

– Господи, милый, где ты? – Кэтрин так разволновалась, что была готова заплакать или засмеяться от радости. – Ты ведь обещал… Я думала, что-то случилось…

Сидорин сидел у окна и смотрел вниз на улицу, кажется, ему было неловко слушать чужой разговор. Разин сказал, что все идет неплохо, но он вынужден задержаться, подвернулись важные дела, которые надо довести до конца. Все будет хорошо, за него не стоит волноваться. Они поговорили еще пару минут, бессвязно, используя пустые общие фразы. Сидорин постучал ногтем по циферблату наручных часов, Разин попрощался и положил трубку. Сидорин ушел. Оставшись один, Разин снял бушлат и ботинки, лег на кровать и закрыл глаза. Хотелось снова подойти к телефону и сказать все главные слова, которые остались несказанными, он сел, поднял трубку, но гудка не было. Покрутил диск, постучал по рычагу аппарата, но трубка молчала, Разин выругался и снова лег.

Сидорин вернулся часа через полтора, немного хмельной, пропахший цветочными духами, с отметиной ярко-красной помады на скуле. Он выложил из тяжелой сумки на кровать шестнадцать поллитровок польской хлебной водки, потом бережно завернул каждую бутылку в газету, сложил драгоценный груз в чемодан, а сверху прикрыл какими-то тряпками. Не раздеваясь, прилег на свою кровать, проспал полчаса и поднялся со словами:

– Вот, видишь, я делаю все… Ну, чтобы скрасить досуг во время плавания. Кстати, здешняя водка тебе понравится.

– Таможенникам тоже понравится?

– Хватит лирики. Вот у меня в сумке еще четыре бутылки, сунь их к себе.

Через полчаса они вышли из гостиницы, заметно похолодало, по узкому тротуару первым двигался Сидорин с рюкзаком на плечах и чемоданчиком, напевая под нос какую-то песенку. Сухогруз «Иркутск» вышел следующей ночью, Разин стоял на корме и смотрел на мелкую россыпь огней на берегу. Фонари и прожектора выхватывали из темноты сухогруз у первого причала и портовые краны, похожие на огромных костлявых пауков. Следом за «Иркутском» увязался буксир с высокой рубкой и бортами, обвешанными старыми автомобильными покрышками, шумел дизель, играла музыка.

Разин вернулся к себе, заперся в каюте, некоторое время сидел у иллюминатора, глядевшего в непроглядную темноту. Казалось, что события последних дней приснились в кошмарном сне, этот сон ожил, схватил за горло, вцепился мертвой хваткой и уже не отпустит.

* * *

Стояла хорошая погода, в каюте было жарко. На второй день плавания к Разину зашел Артем Сидорин с большим кейсом. Покопался, набирая шифр и выудил две толстых опломбированных коробки. Он сломал сургучные печати и положил на стол две папки с бумагами и два желтых пакета с фотографиями.

– Из Москвы со старпомом передали посылку, – сказал он. – Тут вся твоя легенда, кто ты, откуда взялся и так далее. Ну, сам понимаешь… В Москве я, случалось, изучал свою легенду по полгода. Мне задавали вопросы на засыпку. Как звали лучшего друга вашего отца? У вашего отца одна нога короче другой? Ваша мама имела инвалидность? Какие конфеты в детстве любил ваш брат? И я снова и снова читал бумажки и проваливал собеседование, – из-за какой-нибудь мелочи, потому что все эти тонкости невозможно запомнить.

Оставшись один, Разин начал читать. Это занятие отнимало весь день, с утра до вечера. Он читал, останавливался, сам себе задавал вопросы, возвращался к прочитанному, и снова читал, разглядывал фотографии и опять читал. Он старался не выходить из каюты в светлое время суток, чтобы не попасться кому-то на глаза. Иногда поздним вечером стоял на корме и выкуривал сигарету, играл с Сидориным в карты и позволял себе пару рюмок водки. А с раннего утра продолжал учить легенду, судьбу реального человека, чье имя ему предстояло носить во время командировки.

Человека звали Реймонд Стивенс, ему сорок четыре года, родители американцы, которые долгое время жили во французской Канаде, точнее, к северу от Монреаля. Детство и юность в Канаде объясняют едва заметный акцент Реймонда. У отца была лесопилка, он неплохо зарабатывал. Имелись фотографии Стивенса старшего: крупный дядька с неопрятной спутанной бородой, одетый в рабочую куртку и башмаки, сидит на веранде с дымящейся трубкой в руке. В отдельном маленьком конверте другие фотографии Стивенса. Вот он ловит форель где-то на узкой речке, бегущей среди скал, вот он с ружьем бредет по чахлому северному лесу.

На парочке старых фотографий: молодой человек не богатырского сложения в шортах и клетчатой рубашке стоял где-то у воды, в кадр попало озеро Онтарио, по нему старший Стивенс путешествовал с друзьями на лодках, охотился, занимался тяжелым физическим трудом и, похоже, получал от такой жизни удовольствие, этого нельзя сказать о его жене, матери Рея, женщина худая и бледная, с вытянутым невыразительным лицом была полной противоположностью мужу.

Она не любила уезжать далеко от дома, занималась хозяйством на небольшой домашней ферме. Семья разводила на продажу кур и поросят. Младший брат Реймонда умер в возрасте семи лет. Когда через полтора года после его смерти на свет появился второй сын, семья завела корову, чтобы у него было свежее молоко. Реймонд, когда подрос, стал похож на отца, любил все делать своими руками, ходить в походы, бродить по лесу без всякой цели, когда отец подарил ему духовое ружье, научился метко стрелять в белок.

Авария на лесопилке случилась, когда Рей уже оканчивал школу. Отец получил тяжелые травмы (подробностей в досье не было) и почти полгода провел в больницах, на его лечение ушли почти все семейные сбережения. Отца выписали домой, но вскоре он умер. Мать продала лесопилку и дом, вместе с младшим сыном вернулась на родину, в пригород Детройта, работала официанткой в закусочной. Реймонд поступил в юридический колледж, но его душа не лежала к наукам, он хотел путешествовать, поэтому, скопив немного денег, бросил учебу и уехал.

Далее следовал обширный список мест, разбросанных по всей планете, которые посетил Реймонд. Мать умерла, когда ему было двадцать пять, он вернулся на похороны и снова уехал. Рея мотало по всему миру, он так и не остепенился, не завел ни жены, ни детей. В тридцать семь он купил три тягача с прицепами и начал бизнес в Южной Африке, связанный с перевозкой в морской порт медных окатышей. Дело шло хорошо, но натура Рея, не давала ему сидеть на одном месте, через пару лет он продал дело и уехал. Официально Рей Стивенс числился живым и здоровым, так как нигде в архивах не встречались свидетельства о его смерти. На самом деле он был убит грабителями на границе Конго, паспорт и другие документы попали в распоряжение русской разведки, Центр узнал многие подробности жизни Рея, на их основе была разработана легенда, которой будет пользоваться Разин.

* * *

Из камбуза дежурный матрос приносил обед, но не тот, что подавал на столы мотористов и моряков. Сидорин уже наладил контакт с коком, отнес в камбуз четыре бутылки польской водки и теперь их кормили даже лучше, чем командный состав. Мясные блюда менялись каждый день, свежие морские закуски могли тягаться с лучшей ресторанной кухней, иногда перепадали овощи и даже фрукты. К концу первой недели плавания лицо Разина округлилось, а Сидорин стал отказываться от ужина. Из Москвы каждый день приходили телеграмы, в радиорубке их расшифровывали и передавали Сидорину.

– Судя по тому, что я знаю, операция идет неплохо, – сказал как-то он. – Возможно, Сосновского возьмут еще до нашего приезда. Хотя не верю в легкие варианты.

– Что требуется от меня?

– Новые идеи. Идеи – вот наше слабое место. Мы ищем человека так, если бы он пропал в современной России. Используем открытые источники, подключили парочку полицейских чинов, которые за деньги согласны искать кого угодно. Плюс два-три нелегала… Вот это пока все наши ресурсы. Нужно что-то поинтереснее. Если к тебе придет свежая мысль, я тут же поднимусь в радиорубку и свяжусь хоть с Москвой, хоть с Нью-Йорком.

– Тогда вот тебе первая идея. Я написал на этом листке двенадцать фамилий. Этих людей я знал по работе, использовал их от случая к случаю, – толковые парни. Они не болтали лишнего и точно выполняли поручения. Если бы я оказался на месте Сосновского и мне понадобились помощники, я бы выбрал кого-то из этих людей и смело поручал им нечто важное, потому что одному не справиться. Кстати, в мою бытность сотрудники магазинов и другие служащие представления не имели, что я работаю на Москву. Частенько мы имели дело с грязными деньгами. Сотрудники были уверены, что я как-то связан с гангстерами. Надо узнать, может быть, кто-то из моего списка за последние годы разбогател, наследство получил, в лото выиграл, купил за наличные новую квартиру. Короче, нужно найти человека, который тратил много денег. У Москвы в американской Налоговой инспекции, возможно, есть источник. Если нет, свяжемся с моим знакомым из налоговой.

Сидорин подумал и сказал:

– Представь: человек получил кучу наличных не совсем законным способом. Он постарается не тратить все в один момент. Он же понимает: деньгам надо отлежаться. Иначе его возьмут за канделябры. Человек ждет, когда разойдутся грозовые тучи. Он боится заикнуться даже близким людям о своем богатстве. А потом, спустя время, месяцы, может быть, годы, начнет сорить деньгами…

– Звучит логично. Но люди всегда поступают наперекор логике. Одна мысль, что деньги есть, где-то там лежат, зарытые на заднем дворе или томятся в депозитарном сейфе, а на них можно прямо сейчас купить предмет своего вожделения, – эта мысль не даст человеку спокойно спать. Он думает: потрачу немного, тысячу-другую. Авось, пронесет. И пошло… А если этот бедолага когда-то обещал жене браслетик или колечко с дорогими камушками, – все, конец. Тогда придется тратить деньги, пока они не кончатся. Он попадет на прицел налоговой службе, – на этом многие прокалывались. Люди не учатся даже на своих ошибках. Помощники Сосновского, если уж разживутся деньгами, начнут жить на широкую ногу. Деньги сами вылезут и станцуют ча-ча-ча…

Сидорин почесал затылок и отправился в каюту, составлять письмо в Москву.

## Глава 10

К исходу первой недели, когда судно попало в зону циклона, качка была довольно сильной, Разин, мучимый тошнотой, не выходил из каюты. На третий день стало легче, с утра появилась зеленоватая физиономия Сидорина, он запер дверь, сел на койку у столика и сказал, что в радиорубку пришла шифровка, Москва разрешила познакомить Разина со всеми деталями будущего мероприятия. Кстати, когда некоторое время назад на самом верху решали организационные проблемы, куратор операции генерал-майор Константин Сергеевич Булатов, сказал, что Разин должен знать все, что известно Центру.

Такова присказка. Сидорин положил на столик листок, исписанный фамилиями и именами. Здесь люди, имевшие деловые отношения с Вадимом Сосновским за последние три года. Всего тридцать человек, – это работники магазинов, от менеджера до уборщицы, сотрудники какой-то там сторонней службы безопасности, обычно они просто сидели в торговых залах и, умирая от тоски, ждали окончания рабочего дня, и другие персонажи, известные Москве. Никто из штатных сотрудников Сосновского не работал на русскую разведку, а он пользовался репутацией крутого, но справедливого парня, своего человека среди гангстеров Нью-Йорка. Наверное, он сам распускал эти слухи. С некоторыми людьми из этого списка Разин знаком, некоторых еще не знает.

Москва доверяла Сосновскому, но не настолько, чтобы оставить все ценности, ювелирные изделия и деньги под его ответственность. За ним и его помощниками присматривали два контрразведчика нелегала. Они работали раздельно и о существовании друг друга не подозревали. Один слушал домашний телефон Сосновского и телефоны в магазинах, следил за его подружками и карточными делами. Другой парень приглядывал за его бывшей женой Луис и некоторыми партнерами по картам. Все шло гладко, проблем не было, пока Сосновский не сбежал. Те контрразведчики, которые его опекали, были проверенными чекистами, но вот итог…

Иногда Сосновский посещал место для больших людей, катран, где собиралась избранная клиентура, господа с положением в обществе, ювелиры, предприниматели. В основном эти встречи проходили в одной дорогой гостинице, бывало, игроки не выходили из номера люкс трое суток подряд. Кстати, среди них Сосновский находил покупателей на драгоценности. Он иногда проигрывал, но в пределах здравого смысла, по три-пять тысяч… Не выше. Играл на свои, а не на казенные деньги, кое-какие накопления у него были.

В целом, Сосновскому везло, в его натуре было главное для игрока: он вовремя платил долги и умел останавливаться. В Центре смотрели на это увлечение сквозь пальцы. Как мужчине с такой работой разгонять застоявшуюся кровь? Не пришпилить же себя к жениной юбке, чтобы вместе смотреть сериалы и пить домашний лимонад? Или выбрать другую крайность: читать под одеялом журнал «Коммунист»?

Последние годы Сосновский готовился к побегу. За короткое время подобрать такую коллекцию драгоценностей – трудное дело, еще труднее продать эти вещи без огласки. Позднее стало понятно: люди, следившие за нашим золотым мальчиком, знали о его планах, но в Москву не сообщили. Надо думать, они получили столько денег, что все принципы, все идеалы разлетелись, как воронья стая от ружейного выстрела.

* * *

Через пару недель после исчезновения Сосновского один из контрразведчиков куда-то пропал. У них с подружкой был частный дом на Статен-Айленде с той стороны, где океан и пляж. Она в тот день ушла на работу в салон красоты, а когда вернулась, дома никого не оказалось, женщина ждала дня два, потом пошла в полицию и обзвонила местных пьяниц, которых называла своими друзьями, – они ничего не знали. Она была уверена, что ее друг работает охранником какого-то большого боса, связанного с незаконными ставками на ипподроме и карточными делами. Но на какого именно босса он работает? В полиции она не смогла показать карточки из семейного альбома, потому что тот альбом исчез вместе с ее другом.

Через неделю этот парень был найден неподалеку от своего дома, на пляже рано утром. Из одежды на нем были только трусы, да и те превратились в лохмотья. На нем живого места не было, поэтому опознание затянулось. Судебная экспертиза определила, что он был пьян и, видимо, утонул, – вода попала в легкие еще при жизни. На теле много синяков, но эксперт написал в своем заключении, что такое бывает, когда волна бросает тело на камни. Короче, в этой смерти нет криминала.

* * *

Второй контрразведчик, следивший за Сосновским, – Стивен Мур, американец, в разводе. Мужчина среднего роста, крепкого сложения. Сбежал через месяц после Сосновского. В Москве это известие вызвало шок, там были уверены, что он опытный, преданный работе оперативник, у которого голова на плечах, а не кочан капусты. Возможно, вскоре он вынырнет где-нибудь в Чили или в Бразилии. Но, почитав его досье, обратили внимание на такую странность: Стив бывал за границей очень редко, только по служебным делам, он не переносит путешествий на автомобилях, поездах, но особенно самолетах. И тогда появилась надежда, что он где-то в Штатах, затаился и ждет, когда подойдут к концу активные поиски.

И как в воду глядели, Стива нашли не за границей, а в Штатах через его девчонку Берту Круз из Луизианы, ей двадцать шесть, у нее фантастическая фигура, короче, эта девочка самое то. Когда-то Стив хотел разводился с женой, он приехал к Берте и пожил у нее в Луизиане, но он городской человек, не смог долго терпеть провинциальную скуку в окружении болот, кипарисов и крокодилов. Он вернулся в Нью-Йорк, позже Берта надолго приезжала к нему, они весело проводили время, обошли половину злачных мест, ездили в Атлантик-Сити и не вылезали из игорных залов.

О связи Стива с Бертой стало известно через одного осведомителя, он почти старик, очень опытный и хитрый тип. Кстати, он был соседом Стива по этажу в его нью-йоркской квартире. Так вот, этот старикашка был приставлен к Стиву только для того, чтобы слушать телефонные разговоры и все то, что происходило у него дома. Беда в том, что Стив почти никогда не вел деловых разговоров из своей квартиры, иначе бы Москва узнала о побеге еще на стадии его планирования. Друг с другом эти соседи были шапочно знакомы, в лифте иногда встречались и здоровались.

Когда Берта уехала, Стив сошелся с молодой шлюшкой из Нью-Йорка по имени Мэлони. Она была неплохой девчонкой, завитой блондиночкой, похожей на болонку. Симпатичная, но без изюминки, таких сотня на квадратную милю, но Стив к ней постепенно привязался, продолжительное время ему удавалось сохранить эти похождения в секрете от Москвы. Позже, конечно, все стало известно через того старикашку, соседа, со Стивом был серьезный разговор, но в конце концов, жизнь потекла по прежнему руслу. Однако сам Стив, его характер менялись, хотя, возможно, он не замечал в себе перемен. Привычка жить двойной жизнью стала его второй натурой, все так спуталось, что он сам иногда не отличал ложь от правды, а правду от лжи.

Возможно, Стив по-настоящему любил только Берту, возможно, хотел воспользоваться ею, берег эту женщину до той поры, когда она будет нужна ему по-настоящему. Он заранее знал о будущем побеге Сосновского и готовился к нему. Сейчас Берта у себя Новом Орлеане, а Стив где-то в своем лежбище на среднем западе, но обещал скоро появиться, звонил ей домой по телефону, который давно стоял на прослушке, но разговоры, были слишком короткие и номера, с которых он звонил, не смогли определить. Теперь, наверное, они переговариваются через тот магазин в аэропорту, где Берта работает. Стив тертый парень, он приедет, когда будет уверен, что на месте все чисто.

* * *

Выслушав этот рассказ, Разин сказал:

– В мою бытность в Нью-Йорк приезжали люди из Москвы, которые изучали ювелирные изделия и описи. А вдруг наш агент, поддавшись бесу стяжательства, при помощи какого-то ювелира с Брайтон-Бич, поменяет изумруды из роскошной диадемы на бутылочные осколки, а бриллианты на камушки от Сваровски? И вот они сидели в предбаннике моего кабинета, разглядывали ювелирные изделия и пересчитывали выручку. А потом составляли подробные отчеты для Москвы. У Сосновского были такие проверки из Центра?

– Разумеется, были, особенно когда он начинал. А дальше, уже освоившись, он мог легко дурить проверяльщиков. Говорил им, что ценности, на которые они хотят взглянуть, находятся в таком-то доме на такой-то улице в квартире-тайнике. Проблема в том, что попасть туда сейчас нельзя. Есть сведения, что дом обложили ребята из полиции и следят за жителями и гостями. Полицейские интересуются не Сосновским, этажом выше живет местный торговец дурью. Придется ждать, когда этого парня отправят в тюрьму, убьют уличные дилеры или наркоманы. Словом, Сосновский дурил ревизоров, как хотел.

– Что известно о бывшей жене Сосновского, об этой Луис?

– Она была красивой женщиной – это известно точно. Сосновского в свое время отзывали в Москву из-за связи с ней. Начальство отложило вопрос с женитьбой в долгий ящик, Сосновский получил отпуск, месяца полтора жил в крымском санатории, потом вернулся в Нью-Йорк. Перед тем, как дать разрешение на брак с этой женщиной, ее хорошо проверили. Она понятия не имела, чем занимался бывший муж на самом деле. Луис была американкой, белой, из семьи с невысокими доходами. Со скрипом окончила школу. Родители и сейчас живут в Канзас-Сити, в семье есть ее сестра и старший брат. Начальство решило, что женитьба не помешает, одинокий человек не всегда стабилен, он вызывает больше вопросов, чем человек семейный. Однако этот брак оказался недолгим. Сосновский влюбился в Берту из Луизианы и подал на развод. Ну, после его исчезновения труп Луис нашли в Ист-ривер. Писали, что это несчастный случай.

Закончив рассказ, Сидорин вздохнул и ушел к себе.

## Глава 11

По мере приближения к югу ночи становились темнее, а звезды ярче. Иногда Разин стоял на корме, разглядывая звездный узор. В тот вечер по дороге в каюту он встретил капитана Бориса Игнатенко, в узком коридоре они остановились друг против друга.

– Вы же обещали ко мне зайти, – сказал капитан. – Время движется… А вас нет. Я начинаю обижаться. Кстати, у меня вахта кончилась. Может, сейчас и причалите?

От капитана пахло солодовым виски и дешевыми сигарами. Сегодня пять из восьми вахтенных часов он провел в компании уборщицы Лидии, статной крупной женщины, на которую засматривался весь экипаж. Еще час резался в карты и выпивал в своей каюте со старпомом и старшим мотористом, затем поднялся на капитанский мостик и поболтал с рулевым и вахтенным матросом.

– Без проблем, – пообещал Разин, хотя идти не хотелось.

Капитан снял фуражку, шагнул в полосу света. Это был дядька лет сорока пяти, с крупным обветренным лицом, он носил очки в золотой оправе, привычно щурил голубые глаза и часто улыбался, будто слышал только приятные слова.

– Дайте полтора часа, чтобы сделать стол, – сказал он. – Все будет на высоком уровне. А что вы предпочитаете из спиртных напитков?

– Ну… Я не капризный.

* * *

В назначенное время Разин вместе с Сидориным поднялись на предпоследний этаж судовой надстройки, по случаю приема гостей, в коридоре зажгли все осветительные приборы, по полу раскатали красную ковровую дорожку с зелеными полосками по бокам. Они вошли в капитанскую каюту и поразились величине помещения и домашнему уюту. Две комнаты были соединены в одну и обставлены импортной мебелью, набитым хрусталем и немецким фарфором под старину. Под ногами цветастые ковры из Стамбула, на стенах картины в золоченых рамах, купленные в Южной Азии, над круглым обеденным столом, уже накрытым к трапезе, люстра богемского стекла. Сидорин выставил пару бутылок польской водки с блеклыми истертыми этикетками.

Организовывала и обслуживала банкет все та же уборщица Лидия, которую мужчины посадили во главе стола, напротив капитана, но она не могла сидеть спокойно, потому что снизу, из кухни, сюда на небольшом лифте, скрытым за занавеской, поднимали холодные закуски.

Вскоре в зал вошли старший помощник капитана, весьма молодой человек по имени Клим Седых, следом появился старший моторист Август Забродин, длинный как цапля, с всосанными щеками и острым носом, похожий на памятник Феликсу Дзержинскому. За ним с неспешным достоинством шествовал председатель профсоюзного комитета, грузин с фиолетовым бесформенным носом и благородными сединами, – его имя и фамилия не поддавались произношению и запоминанию. Следом приплыл боцман, милейший человек лет пятидесяти в потрепанном военном кителе с нашивками на рукаве, с медалями и значками на груди. Он часто извинялся не поймешь за что и со слезами в глазах просил у благородного собрания называть его просто Витей, – иначе он на всю жизнь обидится. И все порывался снова и снова пожать руки гостям и заключить их в объятия.

Витек и убеленный сединами председатель профкома просидели за столом время, достаточное только для того, чтобы выпить три стопки беленькой. После чего они переглянулись, уставились на капитана долгими взглядами, в которых сквозило покаяние и мольба о прощении: может быть, кэп разрешит еще немного посидеть с умными людьми и совместно усугубить, но капитан лишь свел брови и показал взглядом на дверь. Отверженные поднялись, потоптались возле стола и, сославшись на неотложные дела, ушли, наверное, на поиски четвертой и пятой стопки. Капитан выложил на крахмальную скатерть крупный кулак и сказал:

– С экипажем надо вот так и только так. Иначе за один рейс все сопьются, снизу доверху.

– Да, это закон моря, – подтвердил Клим Седых.

Теперь, когда с благородным обществом они познакомились, Сидорин отведал рыбных закусок и жульен из консервированных грибов в сметане, он хотел сказать, что его мать лучше не приготовит, но промолчал. Застольный разговор был непринужденным и веселым. Август Забродин с лицом и фигурой Феликса Дзержинского травил байки из морской жизни, которые почему-то начинались весело, а заканчивались грустно, смертью или тяжелой травмой героя истории.

Лида молча сидеть не могла, когда надо, вставляла ехидное замечание или шуточку и все порывалась запеть «Виновата ли я». Она отодвинула тарелку и водрузила на ее место свой бюст, предварительно для лучшего обзора расстегнув верхние пуговки блузки. Видно было, что женщина не привыкла прятать красоту от мужских глаз и сама была готова брать от жизни все, что может, даже то, что ей брать не полагается. Чтобы разгрузить женщину, позвали рабочего по кухне, который, убирая грязные тарелки и отправляя их вниз на лифте, старался быть незаметным и предупредительным.

Сидорин ерзал на диване, как на горячей сковороде, поглядывал на Лиду и, встретившись с ее взглядом, заметно смущался. Он говорил мало, ел много и как-то очень серьезно, будто не ужинал в компании приятных людей, а выполнял ответственное задание. Разин, решив, что он тут единственный человек, которому можно безнаказанно, без всяких последствий, травить последние политические анекдоты, выдал целую обойму, но смеялись собравшиеся как-то вяло, словно по принуждению, и глядели в сторону, видимо, решив про себя, что Разин тут главный провокатор и стукач, даже главнее старпома, утром он побежит в радиорубку, чтобы отправить донос в Москву, прямо на Лубянку.

Вот и пей после этого с человеком…

На горячее было мясо, запеченное с овощами, но есть уже не хотелось, градус общего настроения требовал чего-то большего. Капитан принес гитару и выдал морскую песню о друге, который обязан делиться с корешами всем, что есть. Включили родиолу, танцевали по очереди с одной партнершей, наконец наступил тот момент застолья, когда все говорят одновременно, но никто никого не слушает. На этой ноте старпом закруглил посиделки: утром на вахту, а ночь уже ближе к середине. Было накурено, играла иностранная музыка, Разин с бокалом коньяка слонялся по капитанской каюте, разглядывая сувениры со всех стран и континентов. Капитан собирал старинную африканскую бронзу, коллекция получилась обширной и симпатичной.

– Вот этого слона я по случаю купил в Мали, – капитал подошел неслышно и встал рядом. – Середина восемнадцатого века. Вроде бы простая штучка, но что-то в ней есть… Вот этот бегемот из Китая, специалисты не могут определить его возраст.

Они еще немного поболтали о коллекциях бронзы, и Разин, поблагодарив хозяина за хороший прием и угощение, ушел. В каюте было тепло и душно, он разделся, лег и тут же уснул.

* * *

Он проснулся под утро, хотелось напиться холодной воды и выкурить сигарету, налил полный стакан из графина, натянул спортивные брюки, чтобы покурить на корме. Коридор был пустым, было слышно, как внизу в машинном отделении гудел дизель. Разин двинулся вперед, но, дойдя до коридорного поворота, где за углом начиналась внутренняя лестница, остановился и сделал шаг назад. На ступеньках, сняв фуражку, сидел капитан.

Сначала Разин не понял, чего он здесь расселся, когда вокруг полно мест поудобнее. Капитан смотрел себе под ноги и крутил на пальце брелок, пластмассовое сердечко, украшенное цветком мимозы. У него была оцарапана правая половина лба и щека, рукава белой рубашки были засучены до локтей. Разин увидел запястье правой руки, по нему прошли острые коготки от локтя аж до ладони, глубоко содрав кожу. Капитан положил брелок на ступеньку, наклонил голову, прижал ладони к глазам и заплакал. О чем он плакал и почему, стоила ли эта женщина его слез… Никто этого не знал, кроме него самого.

Разин дал задний ход и через минуту оказался рядом с каютой Сидорина, достал из кармана кусочек тонкой стальной проволоки и сделал что-то вроде петли. Засунул ее в дверную щель, поймал ручку защелки и сдвинул ее одним точным движением. Через секунду он включил свет и склонился над койкой Сидорина. Тот открыл глаза и стал смотреть на гостя, словно на неодушевленный предмет, без интереса и страха. Разин, сжав кулак, уже готовый к удару, вздохнул, разжал пальцы и опустил руку.

– На кой черт ты это сделал? – спросил он.

– Слушай, эта женщина будет работать здесь год или два. Или десять. А мне послезавтра сходить на берег. И черт меня знает, вернусь я назад или нет. Не волнуйся ты… После этой истории капитан будет любить ее еще сильнее.

Разин отошел в сторону и сел, решив не вмешиваться.

– Сволочь ты, – сказал он. – Межу прочим, сегодня у капитана день рождения.

– А мне плевать. И еще плевать на то, что ты себе думаешь. Она сама этого хотела. Мечтала об этом. Капитан ее месяцами не трогает. Только разговоры разговаривает, которыми женщина сыта не будет. А ты сюда пришел, чтобы сопли распускать и жалеть ее? Все, выматывайся… Видеть тебя больше не хочу. И не вздумай вернуться.

Разин встал и вышел в коридор, стараясь не попадаться на глаза капитану, прошел к себе другой дорогой. На этот раз он долго не мог заснуть.

* * *

Утром к Разину пришел третий помощник капитана Максим Наумов, на нем был гражданский китель, сшитый по военному образцу, и рубашка в мелкую клетку. Еще через минуту вошел Сидорин, вид у него был помятый, на бледном лице светились красные воспаленные глаза. Наумов проверил, закрыта ли дверь, сел возле иллюминатора и спросил:

– Ну, как чувствуете себя после ночной распутной жизни? Еще живы?

– А ты обо всем знаешь? – удивился Сидорин.

– О чем? – переспросил Наумов. – О романтических приключениях? Это знаю. Значит, и люди знают. Так тут устроено. Иногда экипаж знает то, чего еще не случилось, но обязательно произойдет, – голосом он выделил слово «обязательно» и посмотрел на Сидорина. – На этой ржавой лоханке экипаж капитана любит. И есть за что. Здесь тяжелая работа, очень тяжелая ломовая работа, поэтому, как вы заметили, пьяные все и всегда. А он понапрасну народ не дергает. Если что случится, – обязательно защитит. Это важно, когда начальство такие вещи понимает.

– Ну, я же не знал про эту всенародную любовь, – сказал Сидорин. – Предупредил бы.

– Теперь уж поздно, – усмехнулся Наумов. – Послезавтра вечером прибываем на место. Чтобы до этого времени из каюты ни ногой. Даже в радиорубку. Сейчас у меня времени мало. Днем зайду отведу в душ, туда и обратно. Так сказать, во избежание… А то, не дай бог, упадешь в коридоре и получишь тяжелые травмы. И как после этого в Америке работать будешь? Тебя, друг мой, в Россию первым же рейсом отправят. А что в Москве с тобой сделают, – даже представить не могу.

– Ладно, он все понял, – сказал Разин. – Давайте о деле.

– В город я вас сам поведу, – сказал Наумов. – При выходе шмона нет и никаких вопросов тоже. Ничего из личных вещей не брать. Только документы. Сейчас там тепло, плюс двадцать шесть по Цельсию. У нас перед встречей будет свободное время. Погуляем часок. Далеко друг от друга не отходить, – публика пестрая. Не напрягайтесь, ничего страшного не случится, если сами нарываться не будем. Но сейчас в городе парад Марди-Гра. Ну, это что-то вроде карнавала в Рио. Оркестры, пляски, пьянство до утра, салют, фейерверки и все такое. Карнавал продолжается больше месяца, но самые пиковые дни – это субботы и воскресенья, – дым коромыслом. Вот мы окажемся там в субботу. Туристы приплывают со всего мира, их больше, чем городского населения. Среди публики полно жулья и гопников, хотя, это я уже говорил. Следите за карманами. Завтрак скоро принесут.

Наумов поднялся и, неодобрительно покачав головой, ушел.

* * *

– Строит из себя святого отца, – проворчал Сидорин. – Будто к женщинам ближе, чем на километр, не подъезжает. Честь бережет. Тоже дело важное… Блин, аж слушать тошно.

Разин поднялся и пошел к себе в каюту и стал читать старую газету, на душе было неспокойно. Услышав голоса и возню в коридоре, он выскочил из каюты и остановился, не сразу поняв, что происходит. Какой-то парень с разбитым в кровь лицом в разорванной тельняшке лежал вдоль коридора, силился встать, но не мог. Перед дверью в душ образовалось переплетение тел, в котором трудно было разобраться.

В середине застрял Сидорин, позади него стоял мужик с красным лицом и седыми пышными усами, Разин знал, что это помощник боцмана, человек злой и тяжелый на руку, такому лучше не попадаться, когда он пьяный или не в духе. Кажется, он пару раз уже сидел, но за правое дело готов сесть еще не раз. Огромной ручищей помощник держал Сидорина сзади за плечо, норовя просунуть другую руку под подбородок, сделать удушающий захват и сломать шею. Спереди на Сидорина навалились двое парней в темных комбинезонах мотористов.

Подскочив сзади, Разин схватил руку одного из них, вывернул до хруста два пальца, повернул к себе лицом и коротким ударил в шею, чуть ниже кадыка, срубил с ног. Тот повалился на пол, захлебываясь слезами боли, с испугу ему казалось, что легкие больше не дышат, от нехватки воздуха он не проживет и минуты. Второго противника Разин пару раз хватил кулаком по шее, а ногой с маху врезал во внутренний сгиб колена. Человек повалился как сноп, будто был сделан из двух равных половинок и при ударе развалился надвое. Уже падая, успел схлопотать под ребра носком башмака.

Сидорин с перекошенным от боли лицом сумел кое-как оторваться от помощника боцмана, укусив его за красную лапу, и отступить на пару шагов. Помощник боцмана оскалил зубы и презрительно глянул на своих противников, словно спрашивал: что вы, жалкие сухопутные фрайера, можете сделать со мной, мужчиной ста двадцати килограммов живого веса, с морским волком, который прошел то, о чем вы даже в книжках не читали? Он неторопливо вытащил здоровенный нож в мягком чехле. Усмехаясь, сдернул чехол и уже готовился вспороть живот тому, кто окажется ближе.

Разин сделал несколько шагов назад, будто взвесил шансы, поняв всю их жалкую безнадежность, и теперь готов, согласно закону моря, уйти куда подальше и не напоминать о своем существовании. Но тут на мгновение он застыл на месте и в следующую секунду рванулся вперед. Он будто оступился на середине пути, будто поставил ногу не туда или сделал какое-то лишнее движение, а на самом деле чуть присел и подпрыгнул. Уже в полете, оторвавшись от пола, он подобрал под себя обе ноги, а затем резко выпрямил их, ударив противника в живот и грудь.

Удар был такой силы, что помощник боцмана с грохотом влетел в душевую комнату вместе с дверью, которую вышиб спиной и разломал надвое. Распластавшись на ней, он лежал неподвижно пару минут, стараясь понять, жив он или мертв, а если жив, что же произошло. Он, медленно глотая воздух, раскинул руки и ощупью искал пропавший нож, но не мог найти, и протяжно стонал.

Разин, устояв на ногах, привалился плечом к стене и внимательно посмотрел на Сидорина. Тот в разодранной в лоскуты рубахе стоял, пошатываясь, еще слабый, но готовый к продолжению драки. Все могло кончиться для него плохо, но на этот раз повезло, видны только покраснения на груди и шее, из которых еще не образовались настоящие синяки, и разбитый правый глаз. Через минуту загрохотало на лестнице, это сверху скатился третий помощник капитана Максим Наумов. Ни слова не говоря, он подхватил Разина и Сидорина под локти и утащил наверх в свою каюту.

## Глава 12

Судно встало у стенки около пяти вечера по местному времени, температура приблизилась к двадцати пяти по Цельсию, ветер дул с суши, принося с собой запахи креольской еды и текилы. Разин болтался на палубе и курил. Отсюда города не было видно, его закрывали огромная территория порта и складов долгосрочного хранения грузов. На судне торопились освободить палубу от контейнеров, стоявших на ней, убрать стальные листы настила, чтобы добраться в трюмы, полные минеральных удобрений и бессчетного количества ящиков с металлическими отливками и готовыми деталями.

Трап давно спустили, можно было идти в город, но Сидорин с третьим помощником капитана Максимом Наумовым до сих пор не появлялись. О драке стало известно старпому и теперь, перед увольнением на берег, решили провести собрание в узком составе. Надо думать, что все ограничится разговорами, никому не хотелось доводить историю до московского начальства, но и промолчать было нельзя, сейчас решали, останется ли эта история здесь или поплывет обратно, прямиком к Москве.

На соседнем причале тоже разгружали судно, было видно, как пластиковые мешки, помещенные в огромную сеть, сплетенную из канатов в два пальца толщиной, поднимает наверх стрела портового крана, а на причале стоят полукругом грузчики.

– Эй, ты чего там? – крикнул сзади третий помощник капитана Максим Наумов.

Разин по голосу определил, что гроза прошла стороной. Максим похлопал Разина по плечу.

– Я же говорил: капитан всегда заступается. Ему спасибо.

– Передай наши извинения, – сказал Разин. – Скверно получилось.

– Людей снимали с заданий за разную ерунду. А тут… Старший помощник моториста в лазарете с повреждением спины. Вахтенный матрос с переломом ребер… Но вам везет. Поздравляю.

Подошел главный виновник торжества Артем Сидорин и, потерев шишку на лбу, тяжело вздохнул. Под курткой синяки и ссадины не видны, но подбитый глаз, кое-как замазанный кремом, светился зеленоватым светом, как огонек такси, будто там внутри горела лампочка в десять свечей. Сидорин натянул черную фуражку моряка шведского флота, обмененную у рабочего по кухне на бутылку польской водки, – и стал похож на человека. Шишка на лбу пропала из вида, козырек прикрыл светящийся глаз. Втроем они спустились по трапу, сели на электрокар, доехали до проходной. Внутри за турникетами офицеры Погранично-таможенной службы США задали парочку стандартных вопросов и шлепнули печати в паспорта моряков.

Они вышли на улицу, на другой стороне ветер качал три пальмы с длинными стволами, за загородкой была стоянка для частных машин, теперь почти пустая. Недалеко от проходной они нашли автобусную остановку, к железному столбу было прикреплено расписание, – автобус в город подойдет через четверть часа. Но автобус подошел раньше, Максим Наумов поднялся на две ступеньки и высыпал в кассу несколько монет по двадцать пять центов, заплатив за всех. Они сели в кресла и стали смотреть в окно. Быстро темнело, на плохой дороге автобус трясло, за окном попадались складские здания, огороженные сеткой, а поверху колючкой, потом потянулись другие постройки, старые, с окнами, заложенными кирпичом. На следующей остановке вошел черный парень, стал искать по карманам мелочь и разговаривать с водителем.

Наконец оказались на открытом месте, откуда был виден город, над ним взлетали гроздья салюта, похожие на стеклянные цветы, они поднимались в темноту, висели в небе и, рассыпаясь, падали. Долетал треск и свист новых фейерверков. Небо светлело, ночь разламывалась на сотни разноцветных осколков, они крошились, ночь восставала из небытия, огни гасли, но снова взрывались светом. Народа на улицах стало больше, автобус остановился у двухэтажной хорошо освещенной аптеки, водитель попросил всех выйти, дальше автобус не пойдет.

Они попали в гущу толпы, где не было единого направленного движения. Максим Наумов сказал, что встреча еще нескоро, есть время зайти на Бурбон стрит и послушать музыку. По дороге они посмотрят на карнавал. Он исчез в аптеке и появился с длинной желто-красной палкой из пластика, которая сужалась к концу, на палку была нанизана голова Микки Мауса. Максим нажал кнопку на рукоятке, лампочки внутри нее начинали светиться.

– Это чтобы не потеряться.

Максим говорил громко, почти кричал, но гул человеческих голосов перекрывал его голос. Из-за угла появился духовой оркестр, какие-то мальчишки, одетые во фраки. Дирижировал взрослый дядя в костюме вампира. Оркестр прошел мимо.

– Я подниму эту штуку над головой, а вы не спускайте с нее глаз, – крикнул Максим. – Ищите везде только этот жезл, а не девочек в бикини. Всем понятно?

Максим пошел вперед, Разин и Сидорин гуськом за ним. Улица была широкая, тротуары затоплены людьми, встретить тут кого-то трезвого задача не из легких. Все кричали, но никто никого не слышал, все хотели веселиться дальше, но, кажется, тот уровень, когда веселья было уже через край, а дальше начинается что-то мутное и темное, уже остался позади. По проезжей части в сторону центра друг за другом ползли трактора на колесном ходу и трехосные тягачи, они тянули платформы, на каждой из которых происходило что-то вроде представления. На ближней платформе установили человеческую голову в черном цилиндре высотой в три этажа, похожую на президента Линкольна, он выпускал дым изо рта и носа, и даже из ушей, а на открытой площадке рядом с его ухом танцевали загорелые девчонки в купальниках.

Иногда кто-то с платформы кидал в толпу горсть-другую бутафорских монет, отчеканенных именно к празднику, или разноцветные бусы. Люди внизу останавливались, тянули вверх руки, стараясь схватить добычу. Разину повезло, он стал обладателем бус и парочки монет размером со старинный серебряный доллар, только вместо Свободы со знаменем США тут была голая женщина.

Мимо прошли две красотки, прикрывшие наготу приклеенными к коже маленькие кусочки золотой мишуры, девчонки только вышли из бара и теперь решали, куда сворачивать, на скользкую дорогу греха или на столбовую дорогу трезвости. Конечно, трезвость прекрасна, но только не в эту ночь, когда весь город купается в грехе, к тому же сегодня мужчины необыкновенно щедры. Девчонки свернули в ресторан «Красный перчик».

Максим Наумов, чтобы немного перевести дух, взмахнул Мики Маусом и остановился возле уличного прилавка, где страждущие могли утолить жажду. Продавец вертелся, как мартышка в зоопарке, но везде поспевал. Наумов заказал три двойных текилы «патрон» без соли и лайма, которая прошибает даже самых крепких парней. Рядом с прилавком играл джазовый квартет, в криках и общем гомоне мелодию нельзя было услышать, она лишь слабо угадывалась. С неба летели цветные огоньки салюта.

– Ну что, с прибытием? – Максим Наумов поднял рюмку.

– За свободу, – страшным голосом ответил Артем Сидорин.

– Будьте осторожны, – крикнул Наумов. – Каждый день праздника тут убивают парочку туристов. Как правило, режут насмерть.

Разин тоже хотел что-то сказать, но его незакаленный голос, как воробьиный писк, никто не услышал. Тронулись в путь в том же порядке, гуськом, так легче пробиться через толпу. Теперь шагалось легче. Они миновали еще несколько кварталов, людей становилось все больше, хотя тротуары и так были битком забиты. Вечер выдался жарким и душным, пахло потом и дешевым вином. Взрывались фейерверки, играли оркестры, с неба сыпались разноцветные монеты, бусы и детские игрушки. Двигались тягачи, а с ними платформы с разными разностями. Трое полицейских на лошадях смотрелись, как игрушки из папье-маше, они не могли противостоять движению человеческого моря.

На одну из платформ водрузили голову Бахуса, выглядывающего из виноградных листьев, Бахус был настолько пьян, что казалось, сейчас он отрыгнет свое пойло и утопит в нем половину городского народонаселения. Теперь, похоже, к гулянке присоединился весь город, и ничем хорошим это не кончится, возможно, Новый Орлеан сгорит в этом адском огне или, пропитанный взрывоопасным спиртовым духом, взорвется с космической силой, разлетится на мириады огоньков, превратившись в фейерверк, огромный, какого еще не видело человечество, и улетит далеко в чужую галактику.

Обернувшись, Максим Наумов помахал жезлом, показывая, что они поворачивают налево.

– Уже скоро, – крикнул он.

* * *

Они оказались на Бурбон стрит, где по ночам красоток, светлого пива, рома, текилы и живого джаза на один квадратный метр было больше, чем где бы то ни было в городе или даже в целом свете. Ходили туристы, обвешанные бусами, люди в масках и карнавальных костюмах. Работали ресторанчики, кофейни и стриптиз-бары. Постояльцы гостинец, уже изрядно навеселе, стояли на общих балконах, опоясывающих на уровне второго и третьего этажа, пили вино, кидали пешеходам монеты, бусы, а иногда майки с похабными надписями, – и орали благам матом.

Это Французский квартал, где все сооружения, даже одноэтажные домишки – памятники истории. Здания здесь не строили выше двух этажей, и только нескольким доходным заведениям, уже существовавшим с тех времен, когда никакие законы еще не были написаны, разрешили сохраниться в первозданном виде – четырехэтажными. Со временем скромные доходные дома превратились в дорогие гостиницы.

Разин заметил парочку туристов, занимавшихся сексом на противоположной на балконе. Он остановился на секунду с поднятой головой, на нос, лоб и щеки упали несколько капель красного вина, – хорошо еще что вина, а не другой жидкости, – решил он, – и поспешил выйти на открытое пространство. Максим Наумов нашел место, где дома расступались, оставляя свободный квадрат пустого пространства, мощеного булыжником, здесь установили бронзовые памятники трем знаменитым джазменам, из которых Разин узнал только Луи Армстронга, среди памятников воткнули столики и стулья для посетителей. Они расселись вокруг стола, Максим заказал светлого пива и двойную текилу, а на закуску одно из креольских блюд, – красную фасоль с мясом и специями. Они без лишних слов поели, выпили, а потом сидели и курили, слушали музыку и ни о чем не думали.

Наконец Максим Наумов посмотрел на часы и сказал:

– Все, парни, вечеринка закончилась. У меня еще встреча, а потом в порт…

– Ты же сказал, что доведешь до места, – сказал Разин.

– Твой стул – это и есть то самое место. Теперь вы топаете вверх по Бурбон стрит. С каждым шагом народу будет становиться меньше, а темноты больше. Вам порядка двухсот метров строго на север. Синий седан, на переднем бампере наклейка «Пеликаны». Это местный бейсбольный клуб. Если Казакова не будет, подождите полчаса. Если он все же не появится, Сидорин помнит козырной телефон, там вас всегда ждут. Инструктаж окончен. Руки жать на прощание не будем. Это чужой, не здешний обычай.

Максим Наумов поднялся и, не оглянувшись, двинул обратной дорогой. Судя по ленивой походке, уходить ему не хотелось.

## Глава 13

Вдвоем они дошли до темного перекрестка, на левой стороне стоял двухдверный Шевроле Монте-Карло, синий, с наклейкой на бампере. Водителя на месте не было. Минут через десять из мрака южной ночи соткался Игорь Казаков в вискозной рубашке с картинками ракушек, светлых брюках и белых мокасинах с золотым узором. За последние две с половиной недели он загорел и похудел, от него пахло одеколоном, к нижней губе приклеилась тлеющая сигарета.

– Привет, путешественникам, – сказал он и залез на водительское сиденье. – Поздравляю с прибытием.

Разин сел сзади, Сидорин рядом с водителем.

– Ну, пока вы отдыхали, мы тут вели наблюдение за Бертой, любовницей Стивена Мура. Напомню, Мур – это тот самый парень, который был нашим штатным агентом и приглядывал за Сосновским, пока тот мухлевал в ювелирных лавках. Они втихаря подружились и убежали с разницей всего в несколько дней. Эх, сейчас хочется стихи девушкам читать, а не за Муром следить. Под этим небом становишься немного поэтом.

– Да, такая ночь, что без этого нельзя, – кивнул Сидорин. – В Москве сейчас холод собачий, снег…

Казаков достал из бардачка пачку фотографий.

– Вот, полюбуйтесь на этих красавцев. Берта Круз, она по матери мексиканка, и Стивен Мур. Фотографии сделаны на пляже в Санта-Монике. Фигурка у девочки самое то. Позавчера ночью Стивен звонил Берте домой. В этот раз нам удалось услышать разговор полностью. Стив обещал появиться послезавтра. Он часто меняет решения, поэтому есть шанс, что он нагрянет этой ночью, когда Берта вернется со смены. Ваша задача ждать Мура у дома, где живет его девчонка. Мур нам нужен живым, чтобы был в сознании и мог говорить.

Казаков отвинтил пробку стальной фляжки и пустил ее по кругу и сказал:

– В нашей группе работают Гектор Гонзалес, он с Кубы. Учился в Москве в институте Патриса Лумумбы, там его и завербовали. Он специалист широкого профиля. Прошел трехгодичную спецпрограмму в школе сто один. Эдвард Стрейт – боевик из Ирландской республиканской армии. После развала Советского Союза финансирование ИРА прекратились. Боевики закопали оружие и вернулись в лоно мирной жизни. Семья, дети, геркулесовая каша и прочие вечные ценности… Но не всем парням нравится геркулесовая каша. Стрейт как раз из таких. Его используют как боевика с большим опытом, хорошего оперативника. Сейчас они оба находятся возле служебной стоянки в аэропорту. Когда Берта в два ночи закончит смену, они проводят ее до дома. Завтра все мы будем там. Ждать Стивена Мура.

Казаков замолчал, наблюдая за белкой, выскочившей на перекресток. Белка встала на задние лапки и замерла, словно внимательно слушала Казакова и не хотела пропустить ни единого слова.

– Что-нибудь еще? – спросил Сидорин.

– Еще? – Казаков почесал затылок. – Еще есть парень Сергей Дегтярь – наш связной и шифровальщик. Если что, на него можно рассчитывать. А сейчас… Вы пройдете квартал, увидите зеленую Шевроле Импала, она ваша. Адрес в бардачке. Там автомобильный атлас и кусок бумаги, где все нарисовано. Первая задача – осмотреться, все видеть, но ничего не предпринимать. В бардачке Импалы мобильный телефон Моторола, – прямая связь со мной. В сумке под сиденьем два пейджера и коротковолновые рации для связи друг с другом. Еще там конверт с вашими водительскими правами. В багажнике оружие и патроны. Старший группы – Сидорин. Все.

Разин и Сидорин вышли из машины. Где-то рядом бушевало веселье, звуки джаза и разрывы петард наполняли ночь жизнью. Все это будет продолжаться до утра.

– Эй, слушать сюда, – крикнул Казаков. – Сегодня пьяных водителей полицейские не останавливают, только трезвых. Трезвый водила в пьяном городе – это подозрительно. Все. Теперь инструктаж окончен.

Казаков рванул с места, подняв тучу пыли.

* * *

Зеленая Шевроле Импала была похожа на здорового крокодила. Разин сел за руль, вытащил из бардачка атлас, полистав его, нашел листок с рисунком и сказал, что дорога знакомая, когда-то он был в этих местах, юг Америки так устроен, что тут ничего не меняется. В сумке под сидением нашли два бумажника, в каждом удостоверение личности, карта социального страхования и по пятьсот долларов крупными и мелкими купюрами. Проверили связь. Рациями можно пользоваться только в крайнем случае, они потрескивали при включении, а потом начинали шипеть. Мобильный телефон был заряжен и работал.

По дороге они остановились у павильона, где продавали всякую всячину: уцененные сувениры, выпивку, мороженое и подержанную одежду. Рубашки и брюки были развешаны на вешалках, эта экспозиция занимала половину торгового зала. Сидорин откопал шорты, черную майку и жилетку с таким количеством карманов, что в них можно было распихать содержимое чемодана. Разин нашел летние брюки табачного цвета, темную куртку и отличные сандалии с верхом из натуральной кожи.