# Б.У.Н.Т

Дмитрий Бориш

«Б.У.Н.Т» – сатирическая антиутопия с элементами мистического хоррора. Повествующая о власти, свободе и разрушающем экспансионизме, где юмор и ирония помогают увидеть трещины системы.

Роман переносит читателя в альтернативную Европу, где государство живёт идеей «доминирования европейской эстетики»: недостатки необходимо скрывать, литература обязана быть правильной, а война – исключительно благородной.

В мире, где порядок важнее свободы, а красота – лишь маска, скрывающая трещины системы, мелкий чиновник Ян Апрашасский сталкивается с людьми, которые ещё верят в свободу. Его сомнения превращаются в вызов власти, где даже слово способно стать преступлением. Это история о хрупкости надежды, о силе мысли и о том, что настоящий бунт рождается не на площади, а в сердце одного человека.

## Глава 1

Обойдёмся без лишних предисловий.

Бледный свет наполнял комнату, освещая её немногочисленные атрибуты. Я никогда не любил доверху заполненные помещения. Полупустые пространства всегда дарили мне какое-то внутреннее умиротворение. С каждым годом моя комната всё больше походила на жилище монаха-аскета. Стоило появляться какой-то лишней вещи – я мгновенно стремился от неё избавиться, оставляя только самое необходимое. Кровати и письменного стола, пожалуй, более чем достаточно!

Встав с кровати, я подошёл к окну. Старый пол, как обычно, заскрипел. Область возле окна всегда предательски отзывалась скрипом. На заднем дворе ничего не разглядеть – одни лишь силуэты. Туманы в наших краях явление редкое, но уж если нагрянут, то становятся такими густыми, что вытянутой руки не видно. Забавно! Я даже не помню, как выглядит наш задний двор. Будто вместо него всегда было непроглядное белое полотно. Моя память всё чаще подводит меня. Как будто эта мгла застилает и воспоминания в моей голове…

Раздумья мои прервал внезапно появившийся в проходе слуга Алгис. Громкие шаги в коридоре сразу выдали его. Хоть бы раз в жизни он выглядел опрятно! Наверное, мир рухнет, если он однажды приведёт обувь в порядок. На сей раз он, по крайней мере, соизволил застегнуться под горло и нацепить галстук. Видимо, в доме были важные гости. Алгиса давно следовало бы выдворить, но прислуга у нас и без того менялась слишком часто.

– Отец зовёт вас на обед, – произнёс он одной из своих десятков заученных фраз, которые повторял изо дня в день. Уверен, у него они где-то записаны в блокноте.

Я неторопливо вышел в коридор и по старой привычке начал отсчитывать шаги: двадцать до лестницы и ещё двадцать вниз. Идеально! Вновь мысленно отдал почтение моему деду, принимавшему участие в проектировании этого поместья. Дом полон подобных мелочей. Например, во все картины он встраивал маленький уровень с пузырьком, чтобы всегда видеть, если произведение искусства висит криво.

Спустившись в столовую, я увидел отца, сидящего за столом с незнакомцем. Человек этот сразу не вызвал у меня доверия. Стоит мне встретить кого-то нового, и мой внутренний механизм за пару секунд «считывает» собеседника. И почти никогда не ошибается. Дар ли это или проклятие – не знаю, но один из немногих моих талантов, который я пронесу через всю жизнь.

– Здравствуйте, – обратился я к гостю, вложив в слово всю серьёзность.

– Доброго вам дня, пане Апрашас! – Незнакомец улыбнулся. Голос его звучал наигранно, как у плохого актёра. Он протянул руку, и я невольно отметил его внешний вид.

На нём был клетчатый костюм бежевого цвета, под ним – кипенно-белая рубашка. От воротника спускался ярко-оранжевый галстук на золотом зажиме. В нагрудном кармане – платок чуть более тёмного оттенка. Носить галстук и платок одного цвета – признак дурного вкуса. Рукава стягивали запонки с почти неразборчивой монограммой. На ногах – шикарные холкаты: туфли из цельного куска кожи, всего с одним швом на заднике. Для такой обуви нужна отборная кожа и мастерство творца. Светлые волосы гостя были аккуратно зачёсаны назад.

Хоть этот человек и не понравился мне с первого взгляда, нельзя было не признать: стиль у него безупречен. Я пожал ему руку и сел на своё место. Отец любил усаживать меня рядом во время переговоров, чтобы я понемногу набирался опыта. Жаль, что сделать из меня нового Вандербильта ему так и не удалось.

– И каковы их планы? – наконец прервал тишину отец. Его низкий хриплый голос напоминал треск дров в камине.

– Они хотят взять всю бывшую черту оседлости. A mari usque ad mare – как в былые времена.

– Что-то в последнее время люди слишком много умных слов знают. Из-за этого труднее стало определять дураков. Вон уже и на латыни изъясняются.

– Латынь, как по мне, не самый худший вариант. А вот за дурака ты меня зря держишь! Я ведь неплохое дело предлагаю. Гинцбурги своё состояние именно на этом сколотили.

– Безмерно рад за Гинцбургов! Надеюсь, медалькой их не обделили?

– Их не обделили ни деньгами, ни славой! Имена тех, кто вложил средства в нашу победу, будут записаны в веках рядом с именами тех, кто совершал подвиги на фронте. – Тон, с которым гость произнёс эти слова, был поистине помпезен – такой можно услышать разве что из уст миссионера во время проповеди.

– Во-первых, нет никаких гарантий, что деньги, которые я вложу, сдвинут линию фронта хоть на метр.

– Не забывай… – гость хотел перебить отца, но тот его остановил.

– Не перебивай меня, Анджей! Линию фронта, которая уже два года стоит на одном месте. Скоро солдаты корни пустят и объявят окопы своей новой родиной. Я когда-то, как и сотни других землевладельцев, отдал деньги на нужды фронта. И подчеркну: безвозмездно! Что мы получили взамен? Позорные поражения и повышение налогов. Меня обокрали дважды, понимаешь? Те, кто это придумали, наверное, со смеху померли. А во-вторых, друг мой, я не стану давать в долг структуре, у которой есть такая забавная привилегия, как монополия на насилие. Это плохая идея! Что бы там ни говорил твой верный информатор.

– Ты излишне драматизируешь! Нам не хватает совсем немного, чтобы взять Волынь. Преодолеем её – и Галицию взять не составит труда. А там и до моря рукой подать. До тёплого моря… – Анджей развалился на стуле и отвёл взгляд. – Разве тебе, Саул, не хотелось бы съездить на тёплое море? Не спорю, в каменистых берегах Балтики есть своё очарование, но… – он осёкся, повернув голову к двери.

Там молча стояла мать, по-видимому, дожидаясь, пока разговор закончится. Анджей не стал продолжать, а вскочил и, поприветствовав её, пригласил к столу.

Она принесла с собой шалтибарщай – холодный литовский суп на свекле и кефире. Блюдо, которое нравится далеко не каждому. После небольшой паузы Анджей снова заговорил, не отводя взгляда от тарелки:

– Без риска не бывает больших побед. Пожалуй, это всё, что я хотел сказать на сегодня. Слушай, Саул, у тебя не найдётся чего-нибудь выпить? Хочу сменить тему разговора.

– Поддерживаю! Дорогая, что у нас в погребе, кроме тела налогового инспектора? – После непродолжительного смеха мать покачала головой.

– Только пару бутылок водки, – ответила она.

Отец заметно озадачился.

– Мы ведь давно заказали вино из Малопольши. Но у них, видно, сейчас проблемы с поставками в наши края.

– Не вином единым, друг мой. Водка-то хороша?

– Не то слово хороша! Её и чистой пить не грех, но мы поступим иначе. Дорогая, принеси-ка бутылочку… нет, две! – Мать покорно удалилась.

– Мы сделаем такой грог, какого ты ещё не пробовал.

– Грог? Впервые слышу.

– О, тебе понравится! Разбавляешь водку кипятком, добавляешь сахар и пару капель лимонного сока. Я обычно кладу ещё корицу, но в последнее время с поставками знаешь как… – голос отца стал довольно взволнованным.

– Это кто же придумал такое чудо?

– Один британский адмирал. Имя его я не помню, но все звали его Старым Грогом. В те времена морякам ежедневно выдавали по полпинты крепкой водки – для профилактики цинги и прочих недугов.

– Хороша жизнь моряцкая! – Отец никак не отреагировал на слова Анджея и продолжал свой рассказ:

– Однако это выливалось в проблемы с дисциплиной. Тогда Старый Грог решил разбавлять водку кипятком и вдобавок подливать лимонного сока. Морякам это, разумеется, не понравилось. Сначала они называли напиток «водкой на трёх водах», а потом просто – грог. Я, признаться, удивлён, что ты о нём не слышал.

– Столь глубокие познания в выпивке, друг мой, скорее твоя привилегия.

Мать принесла водку. Ещё немного они обсуждали грог, потом – стойкость меди, потом ещё какие-то мелочи… Уже и не вспомню, что именно. Много лет с тех пор минуло. А странное желание всматриваться в окно так и осталось со мной, несмотря ни на что.

А за окном уже темнело. Сколько же времени я потерял? Ранние воспоминания вновь овладели мной. Я берегу их как ничто другое. В детстве было то, чего мне так не хватает теперь, – надежда. Иногда хочется извиниться перед собой прежним. Прости, парень, но осуществить желаемое оказалось куда труднее, чем ты думал.

Мне кажется, надежда угасает тогда, когда без малого пять лет просиживаешь в этой маленькой комнатушке, столь любезно выделенной тебе для более удобного перебирания заявок. Забавно: ведь когда-то я искренне радовался ей. После многих лет работы в канцелярии меня наконец одарили отдельным кабинетом. Казалось, это лишь первая ступень на пути к вершине. Но то ли я делал что-то не так, то ли это и был мой предел – место так меня и не отпустило.

Я взглянул на стопку бумаг, лежащую на столе. Сколько же головной боли доставили мне первые годы работы! Со всей страны шли заявления на польском, идише, литовском, украинском, кашубском и силезском. Господь, должно быть, в наказание перепутал людям языки. А в наказание мне – свалил все эти бумаги. К счастью, со временем я научился понимать их интуитивно. Все они были примерно одинаковы: достаточно было цепляться за ключевые слова. Хотя иногда попадались экземпляры, над которыми приходилось изрядно ломать голову.

До конца смены оставалось около пятнадцати минут. От безделья можно и отдохнуть, подумал я, приоткрыв шторы, отделявшие меня от общего зала. Там, под тусклым светом зелёных настольных ламп, по-прежнему сидели канцелярские крысы, перебирая бумажки под пристальным взглядом своих крысоловов – руководителей. Забавно, как я о них рассуждаю, ведь меня от этих бедолаг отделяет лишь наличие собственной комнатушки. У меня даже свой крысолов есть – пан Крауткопф. Фамилия его переводится как «капустная голова», и, надо сказать, удивительно ему подходит! Видать, когда-то его далёкие предки отказались дать взятку при получении фамилии. В давние времена евреям нередко давали такие поганые прозвища. Был у меня, к примеру, один знакомый с фамилией Канальгерух – «канавная вонь». Лаконичнее и не придумаешь. Главное, чтобы сейчас этот Крауткопф не попался мне на пути.

Я собрал бумаги, дав себе слово непременно разобраться с ними дома. Выключил свет, дважды перепроверил, всё ли взял, закрыл дверь и, опустив голову, направился сквозь бесконечные ряды едва освещённых столов. Вот коридор, и наконец – лифт.

Отдав пропуск охраннику, который, сканируя его, одновременно обрывал мне поступление зарплаты и фиксировал время ухода, я поднял глаза на портрет у лифта. В самом конце коридора, в тёмно-серой матовой рамке, висел лик Его Превосходительства, короля двадцать первого этажа Евзеля Крауткопфа. Видимо, он повесил его там для того, чтобы те, кому посчастливилось не встретить его за весь день, могли хотя бы на прощание взглянуть на эту физиономию.

Лифт, битком набитый такими же бедолагами, как я, стремительно понёсся вниз.

Лифты в здании министерства были панорамные, и с них открывался красивейший вид на город. Разумеется, если удавалось протиснуться к краю сквозь толпу.

Уперевшись в пол, лифт раскрыл двери в холл. Это помещение я всегда предпочитал проходить быстро: там вечно были неисправности с вентиляцией. Выйдя из здания, человек оказывался на огромной площади, которая из-за чёрно-белой гаммы напоминала шахматную доску. Стоило мне пройти половину, как что-то заставило остановиться и обернуться назад. Я вновь, как и тысячи раз до этого, разглядывал три правительственных здания.

Три величественных стеклянных гиганта возвышались над городом. Их пересекали стальные линии, тянущиеся от самого низа до самого верха. И главное – ничего лишнего. Госканцелярия, в которой я работал, располагалась в центральной башне с восемнадцатого по двадцать девятый этаж. Особенно прекрасны здания на закате, когда одна из сторон переливается красно-оранжевыми оттенками солнца. В такие моменты хочется, невзирая ни на кого, сесть посреди площади и сидеть так до самой ночи, пока люди обходят тебя стороной. Но вместо этого я развернулся и двинулся в общем потоке однотипных людей. Одинаковая одежда, причёски, даже лица – все словно списаны под копирку. И, что самое забавное, я ничем от них не отличался. Уверен, у них в голове те же мысли, что и у меня.

А ведь миллионы людей мечтают работать здесь. Один мой знакомый даже окрестил главные ворота на площади «вратами в рай». Не знаю уж, насколько это рай… По мне, скорее самое обыкновенное чистилище. Зато сами ворота действительно величественны: огромный кованый проход метров восемь в высоту. Венчает их щит с двумя главными символами Государства – маской и цветком.

Белая фарфоровая маска олицетворяет сокрытие недостатков. Мы не вечны и не совершенны, а потому наши слабости следует скрывать за маской. Искусственный цветок никогда не увянет – символ вечной красоты и победы над временем. Два простых атрибута, но они вполне достаточны, чтобы выразить нашу идею: стремление к совершенству и преодолению бренности.

Рабочих с нескольких остановок группами по шесть человек забирали беспилотные автобусы S2 компании Nysa. Люди прозвали их «призраками» – за бесшумность и возможность ездить без единого человека внутри. Запрыгнув в один из таких, я направился домой.

В автобусе помещалось всего шесть пассажиров – по три с каждой стороны. Сев, люди тут же отводили взгляд, ведь сидеть, уставившись друг на друга, было неловко. Особенно тяжко приходилось тем, кто занимал среднее место: они обычно смотрели в пол. Мне повезло – я оказался у окна и мог заниматься любимым делом: созерцать город под аккомпанемент собственных мыслей. Тем более недавно S2 оснастили новыми стёклами, затемняющимися при прямом попадании солнца. Крайне удобное изобретение!

Маршрут проходил по проспекту Веттинского, названному в честь великого основателя нашего государства. Проспект был застроен высокими стеклянными домами, а стилобаты занимали рестораны, бутики и галереи. Сквозь этот район теми или иными путями проходили почти все деньги Государства. Великое место, но для меня – лишённое интереса. Мне там нечего делать.

Проспект Веттинского остался позади, и призрак свернул на юг, в Старый город – пожалуй, моё любимое место. Поразительно: я проводил там совсем немного времени, но именно его улочки вызывали у меня самые сильные эмоции. Даже ностальгические – словно какой-то этап жизни прошёл именно здесь.

Я понял, что вовсе не хочу домой. Надо бы… но не хочется. Вдруг захотелось пройтись по старым мощёным улицам и, может быть, выпить в одном из многочисленных пабов. Благо их хватало на любой вкус.

Сойдя на первой же остановке, я по привычке огляделся. По обе стороны возвышались две доминанты Старого города: величественный католический собор Девы Марии и не менее величественная Центральная синагога. Разделяло их всего несколько кварталов. Казалось, под нужным ракурсом крест с собора можно вписать в звезду Давида, венчающую синагогу, и наоборот.

Оба храма сегодня скорее символичны. Людей, для которых Библия или Тора значили бы хоть что-то по-настоящему важное, осталось крайне мало. «Торжество чистого разума», – как выразился господин Веттинский. Всю мою жизнь во мне старательно воспитывали то иудейские, то католические идеалы. Сохранять нейтралитет помогала книга «Сокрытие», написанная отцами-основателями – Вехтером, Войцеховским и уже упомянутым Веттинским. Их ещё называли «Три В». Забавно, что книгу так и не назвали в их честь.

«Сокрытие» я знал, пожалуй, как никто другой. Говорят, когда-то были раввины, которые, если наугад проткнуть Тору иглой, могли с точностью сказать, через какие слова она прошла. Думаю, я когда-то владел трудом трёх В почти в такой же степени. Там встречались строки вроде этих:

«Нет в нашем мире ни Рая, ни Ада! Каждый человек – лишь вспыхнувшая искра. Лишь поняв, что за наши деяния мы не понесём ни наказания, ни вознаграждения и что любое наше действие и любая наша мысль должны исходить не из страха или надежды, а из более высоких убеждений, мы приблизимся к осознанию этого мира!»

А куда это я забрёл? Дома Божьи остались позади. Как-нибудь я обязательно загляну на органный концерт – уже сто лет собираюсь.

Рядом со мной оказалась веранда кафе. Я взглянул на вывеску: «Miły kubek» – кажется, именно то, что нужно. Обычно, бывая в Старом городе, я заглядывал в псевдоирландский паб «LaBeerint». Там хватало забавных деталей. На двери, например, красовалась надпись: «Змеям вход запрещён». По легенде, святой Патрик – покровитель Ирландии – изгнал с острова всех змей. Шутка получалась двойная: змеи и в прямом смысле, и в переносном – сварливые жёны. Я радовался, как ребёнок, когда понимал такие подтексты. «Лабиринт» всегда был в моём сердце… но, похоже, пришло время красивой измены.

«Добрая кружка» мало отличалась от других подобных заведений. К моей радости, в переполненном до отказа пабе каким-то чудом оставался свободный столик у окна. Значка брони на нём не было, и я решил, что не стану злодеем, если займу два диванчика в одиночку. На счету у меня было двести девяносто две марки, которые нужно было растянуть до конца месяца. Наверное, закажу добротного пива и буду сидеть, уставившись в окно, словно герой нуарного фильма – подумал я.

Официант подскочил неожиданно быстро.

– Добрый вечер, Пане!

– Добрый!

– Простите, вы кого-то ждёте?

Я многозначительно взглянул на него, пытаясь выглядеть сурово. Обычно у меня это не выходило, но в тот момент – получилось. Помедлив пару секунд, я вдруг ответил:

– Да, скоро подойдут пару моих друзей.

Я соврал: слишком не хотелось терять козырное место у окна. Что делать потом – решу по ходу.

– Отлично! Значит, вас будет трое?

– Да, всё верно.

Через мгновение официант, которого, судя по бейджику, звали Флориан, вернулся с тремя меню и разложил их на стол.

– Не желаете заказать что-нибудь, пока ждёте друзей?

Я пролистал меню до раздела с алкоголем. Но взгляд мой остановился на гроге. Его постоянно пил отец, а я так ни разу и не попробовал.

– Давайте-ка стакан грога.

– Приношу извинения, Пане. К сожалению, ром закончился. Могу предложить наш фирменный глинтвейн в качестве согревающего коктейля.

– Если у вас нет рома, так приготовьте грог по рецепту, с… – я вчитался в строки барного меню.


Грог

Состав: тёмный ром, горячая вода, лимонный сок, корица, гвоздика.


– Тёмный ром?.. По-моему, грог всегда делают на водке, – Флориан на мгновение растерялся, отведя взгляд в сторону, но быстро выкрутился.

– В каждом крае свои методы. Я знаю людей, которые готовят грог на виски, но это тяжкий грех!

– И впрямь! Давайте тогда мне бутылочку живеца.

– Прошу прощения, мы можем предложить только наше фирменное пиво. Светлое или тёмное?

– Ну… давайте тёмное, раз уж на то пошло.

– Что-нибудь ещё?

– Нет, спасибо. Пока всё.

Флориан откланялся, а я сидел, чувствуя себя каким-то дураком. И грог у них оказывается на роме, и пиво только своё. У них нет живеца… В каком, мать его, баре нет живеца? Теперь ещё и придётся объяснять, почему мои славные друзья решили, что у них есть дела поважнее, чем прийти на встречу со мной. А я ведь знал: надо было идти в «Лабиринт»! Там и официанты меня все знают, и любимые места обычно свободны. А всё-таки сидеть где-то в одиночку хорошо только в теории, а на практике – не особо. Это приятное единение с миром длится от силы минут пять. Хотя мне-то за столько лет следовало бы привыкнуть.

За соседним столиком сидела девушка. Круглый столик, рассчитанный на одного. У неё было две сумки, и обе валялись на полу по обе стороны от стула. Все остальные столы в заведении были заняты. В голове у меня зародилась идея: а что если пригласить её пересесть ко мне? Тогда у меня будет компания, а у неё – место для сумок. Только вот как объяснить всё это аккуратно? С девушками я никогда не умел знакомиться. Любые мои попытки тут же превращались в провал. В какой-то степени это талант: думаю, ни у одного мужчины в мире не было столько отказов. Где-то после тридцать пятого раза я прекратил пробовать, поняв, что знакомства явно не моё. Поэтому лучшее, что я мог сделать, – сказать незнакомке правду: я нуждаюсь в её маленькой помощи. Как ни крути, выглядел я нелепо.

Я пригляделся к книге, которую она держала. Твёрдый чёрный переплёт, на обложке крупная белая надпись: «Фонарщик на маяке. Генрик Сенкевич». Как мне, однако, повезло, что я совершенно ничего о ней не знал. Я решил зайти с другой стороны.

– Извините, что беспокою. Но не удобнее ли было бы читать с электронной книги? – Девушка оторвала взгляд от страниц.

– Да, удобнее. Но у меня свои причины читать с бумажных носителей.

– Могу я поинтересоваться, какие? – Она поставила закладку и захлопнула книгу.

– А могу я сперва узнать, как вас зовут, незнакомец?

– Меня зовут Ян. Ян Апрашасский, с двумя «с». Я работаю в госканцелярии.

– В два раза больше информации, чем нужно… ну да ладно. Меня зовут Аниела, – она выждала паузу и добавила: – с одной «н». Несколько моих друзей зовут меня Ани.

– Ну вот мы и познакомились. Не хотите присесть ко мне? У меня и для сумок место найдётся, и про книгу мне поведаете. Как она там называется… «Маяк», кажется?

Аниела мгновенно пересела, забросив сумки рядом с собой.

– «Фонарщик на маяке». Ты разве никогда не читал Сенкевича? Да, и ты не против, если мы будем на «ты»?

Резкий переход на «ты» был мне неприятен, но после такого вопроса обычно не отказывают.

– Нет, только хотел сам предложить. Сенкевича мы проходили в школе, но довольно поверхностно. Помню, у него была знаменитая трилогия – «Огнём и мечом», «Потоп» и… пан… третью забыл. По правде говоря, Сенкевича я никогда не любил.

– Не знаю, я не читала. Только недавно приступила к постижению этого польского Маркеса.

– Почему именно польского Маркеса?

– Темы у них схожие. Оба пишут об одиночестве и попытках найти себя. И оба, кстати, наполняют свои книги национальным колоритом: Маркес – латиноамериканским, Сенкевич – польским.

– Ну да, признаю, параллели есть. Так о чём книга, которую ты сейчас читаешь?

– Она о поляке, который прожил бурную жизнь. Он воевал во многих местах, участвовал в восстаниях и гражданских войнах. Потом пытался найти себя в разных профессиях: работал китобоем, искателем бриллиантов, открыл фабрику сигар. Но каждое его начинание терпело крах из-за постоянного невезения. Последние годы своей жизни Скавиньский, так зовут героя, провёл на маяке. Он стал аскетом и вёл одинокую жизнь вдали от людей. В этом он нашёл себя.

– Жизнь вдали от людей… я даже немного ему завидую.

– Ты бы хотел уйти от людей?

– Не отказал бы себе в таком удовольствии!

– Но почему? Жизнь в полном одиночестве не такая хорошая, как тебе кажется. Она сводит с ума!

– Ну хотя бы временно… Отдохнуть от коллег, от жены… – Флориан внезапно принёс пиво мне и Ани. В такие моменты диалог всегда останавливается: оба ждут, пока официант уйдёт. – Где я остановился?.. Да, просто отдохнуть ото всех. Люди – весьма надоедливые создания.

– Разве это тебе поможет? Ты вернёшься – и дня не пройдёт, как всё снова станет прежним. Тогда уж навсегда уходи в Тибет монахом! Но, по-моему, люди не так плохи, как ты думаешь. Мы ведь по природе своей существа социальные.

– Наверное… Ладно, давай поговорим о хорошем. Какие ещё книги Сенкевича ты читала?

– «Без догмата» – весьма достойное чтиво.

– И о чём она?

– Да, собственно, всё о том же: о поиске себя в этом мире.

– Сенкевич, выходит, заложник одной идеи.

– Не совсем. Скорее, это то, что его вдохновляло.

– В наше время вдохновением можно назвать что угодно… даже обыкновенную копирку.

– Не стану спорить. А ты, Ян, что читаешь?

– Мне нравится книга «Сокрытие» от трёх В. Удивительно, что книгу так не назвали!

– Сразу видно, что ты госслужащий! Я вот терпеть не могу это «Сокрытие». Всё детство заставляли его учить наизусть, как будто это вторая Библия.

– Просто сравни сказки, что в Библии, и ту философию, что нам преподнесли нам три В – и поймёшь, насколько их труд выше!

– Я надеюсь, ты в курсе, что «Сокрытие» написано не Веттинским с друзьями, а гораздо позже, уже после его смерти. И одному богу известно, что те, кто дописывал, могли добавить от себя.

– Есть такая вероятность, но я всё же хочу верить, что Веттинский, Вехтер и Войцеховский по вечерам после тяжёлого рабочего дня собирались вместе и писали. А потом, после их смерти, добрые последователи издали книгу, не исказив ни единого слова.

– Звучит маловероятно, но если тебе так хочется в это верить – пускай будет так. В конце концов какая разница? Мы имеем то, что имеем. До правды нам всё равно не добраться, даже если очень захотим.

– Не подумай неправильно. Во многом я сомневаюсь. Но в одном уверен: в основе нашего государства лежит верная идея!

– Ну раз ты такой патриот, почему ж не на фронте? Не отстаиваешь, так сказать, интересы нашей великой идеи. Разве не хотел бы ты стать миссионером и нести свет «Сокрытия» в соседние, невежественные государства, где правящая технократия медленно губит народ?

– Я не могу выносить войну. Война – это грязь, кровь, болезни, всё самое худшее, что может вообразить здравый человек.

– Так ты выходит, пацифист? Правильно я понимаю?

– Можно и так сказать. В какой-то степени я пацифист.

– А как же тогда теория «красивой и благородной войны», о которой так любил говорить пан Веттинский?

– К сожалению, она не работает. Он не учёл, что если ты ведёшь войну по правилам, твоё правило вряд ли будет соблюдаться противником. Идея провальная с самого начала. Поэтому армия получила карт-бланш, и теперь всё, что за Рыдз-Смиглыйской линией, – полнейшее царство анархии, куда в жизни не сунется уважающий себя человек до тех пор, пока эти земли не будут очищены от скверного.

– Мне кажется, у тебя в голове масса противоречий. Наверное, ты из тех домашних философов.

– Пока думаю – живу. Не помню только, кто это сказал.

– «Cogito, ergo sum». Декарт, кажется.

– Может и Декарт… кто их, этих цитатников, разберёт.

Я заметил, что собеседница уже допила почти до дна, а я, увлёкшись разговором, сделал всего пару глотков. Такое со мной бывает постоянно: увлекаюсь разговором и забываю про еду и питьё. Иногда официанты подходят и спрашивают, всё ли в порядке с тем, что принесли. Надо наверстывать!

– Ян, – сказала она, улыбнувшись, – расскажи про свою работу. Что делает тебя таким…


(она улыбнулась) – изнеможённым?

– Я же сказал, что работаю в канцелярии. Со всей страны поступают заявки, жалобы, доносы, просьбы и прочее. Моя задача – всё это сортировать по нужным отделам для дальнейшего решения.

– Нервная, наверное, работёнка. А что будет, если направить не в тот отдел?

– Будет серьёзная путаница. Государство должно работать как часы. На нас огромная ответственность. Впрочем, я уже давно привык. Всё-таки не первый и не второй год в канцелярии работаю. А заявления всё однотипные. Правда, есть одна вещь, которая до сих пор выводит меня из себя.

– Что же способно вывести из себя такого человека?

– Отсутствие стандартизации. Понимаешь?

– Не совсем.

– Вместо того чтобы выбрать единую форму заполнения обращения, каждый пишет, как ему вздумается. Стоит ввести единый шаблон для заполнения и общий язык, скажем, идиш – его все более-менее знают, – и дело будет продвигаться быстрее. Я ведь писал с просьбой в руководство, но они каждый раз указывают на других работников канцелярии: мол, они спокойно работают, и ты успокойся, работай! А мне нет дела до того, как работают другие, понимаешь? Меня интересует то, какие условия работы у меня… – Я заметил, что мой тон заметно повысился, а Ани сидела слегка растерянной. Видно, пиво, выпитое залпом, слегка ударило в голову. – Извини, я немного разошёлся.

Выражение лица у неё стало таким, будто она что-то поняла.

– Люди у нас не любят изменения. Слишком уж привержены традициям. И ничего тут не поделать! Такова великая идея Государства.

– Так… кажется, я понял, к чему ты клонишь…

Флориан, заметив пустые кружки, вновь подошёл в наиболее неподходящий момент.

– Прошу прощения! Вам повторить?

После недолгой паузы одновременно прозвучало два положительных ответа. Я продолжил:

– Так вот, я понял, к чему ты клонишь! Намекаешь на то, что мы с тобой на одной стороне. Я знаю этот трюк – старый, как сама вселенная. Ты что, из оппозиционных агитаторов? Ты в курсе, что я могу с лёгкостью на тебя донести? Не боишься?

Доносить на неё я не хотел. Хотя, наверное, стоило бы.

– Во-первых, я обычно не намекаю, а предпочитаю говорить всё напрямую. Во-вторых, я просто человек, имеющий своё мнение. Но обсуждая его с тобой, невольно становлюсь агитатором. В-третьих, можешь на меня заявить: терять мне в этой жизни особо нечего!

– Я не стану ничего против тебя предпринимать! Даю тебе слово, что сегодня мы с тобой беседуем в первый и последний раз. Но раз уж ты занимаешь подобную позицию, не могла бы ты поделиться причиной такой нелюбви к идеям, изложенным в Сокрытии?

– О Боже, из всех тем ты выбираешь самые нудные. Неужели нельзя обойтись без разговоров о политике? Ведь мог бы просто поинтересоваться, чем в работе занимаюсь я.

– Извини за прямоту! Но мне правда любопытно, что же всё-таки привело тебя к такому мировоззрению.

– Раз уж на то пошло, я работаю в книжном издательстве. Да, всё вот так предсказуемо. Каждый день я наблюдаю, как раз за разом труды мировой классики проходят через девять кругов цензуры, прежде чем оказаться на полке. Из книг порой вырезают до половины текста – потому что то, о чём говорится на этих страницах, не соответствует должной «эстетичности». По мнению нашего правительства, литература должна нести в себе лишь свет, красоту и эту пресловутую эстетику. Милых дам, беседующих о любви на пикнике, мы, конечно же, оставим, а вот события в задымлённых промышленных районах, где процветает преступность и венерические болезни, мы, скорее всего, вырежем – дабы не омрачить мысли изнеженного читателя.

Флориан принёс новое пиво, и в воздухе вновь повисла тишина.

– Не понимаю, что плохого в цензуре. Литература ведь как скульптура: ты берёшь кусок мрамора и стёсываешь с него всё лишнее. В конце выходит шедевр! Ты ведь не указываешь маленьким детям на смерть. Так вот, это примерно то же самое. Есть вещи, о которых людям знать не стоит. Поэтому цензура – вещь столь необходимая.

– В корне с тобой не согласна! Мы уже давно не дети, и пора бы брать на себя ответственность. Довольно жить в своём мирке. Этот мир полон ужасных вещей, и они имеют право быть.

– Я бы предпочёл жить в мире, где количество таких, как ты сказала, ужасных вещей сведено к минимуму.

– Нельзя просто взять и свести их к минимуму. Всё в мире стремится к равновесию.

– Мне кажется, мы немного ушли от изначальной темы разговора.

– Все мои предки по материнской линии были писателями. Я тоже должна была бы им стать, но что-то не задалось. Моя мать была такой же, как и я. Всегда боролась за правду. Её книги не допускали к печати, каждый раз находя новые причины. Но она не сдавалась. Она не сдавалась до тех самых пор, пока перед ней не поставили выбор: либо отправиться на небеса, либо в вечное изгнание. Хороший нам попался следователь – обычно выбора не дают. Это были самые тяжёлые дни нашей жизни. Мы осознавали, что больше никогда не увидимся. Я пыталась её успокоить, но у меня это всегда плохо получалось. Перед депортацией она дала слово, что найдёт путь для нашего воссоединения. Я жду… и не знаю, как она…

Она пыталась выглядеть невозмутимой. Так, будто рассказывала эту историю уже в сотый раз. Но я понимал: это не игра, ей действительно тяжело.

– Ты сказала, твоя мать была писательницей?

– Да, верно. Как и моя бабушка.

– И какие-то её книги всё же издавались, верно?

– Да. Их было две. Фактически три, но одну быстро сняли.

– Если я правильно помню, по достижении определённого срока ты можешь подать на амнистию для своего родственника. В твоём случае можно опираться на то, что она была известным деятелем искусства. Если амнистия будет подтверждена, её найдут, поверь, и помогут вернуться обратно.

– Мы ведь оба понимаем, что это невозможно. Да и находиться ей здесь не стоит, наверное… как и мне. Но в моём случае что-либо предпринимать уже поздновато. Недавно я вышла замуж, у меня семья. Куда я двинусь?

Слова о том, что она замужем, почему-то вонзились мне в голову. Но я постарался не придавать этому значения. В конце концов, я не собирался заводить с ней роман. Хоть она и казалась мне привлекательной. Причём как-то по-особенному привлекательной. Мне чудилось, что эта привлекательность создана специально для меня. Я продолжил беседу:

– Там, за пределами Государства, всё действительно плохо. Там ужасающие перенаселение. Большинство работяг трудятся на льготных рабочих местах, занимаясь совершенно бесполезной работой – просто ради наличия рабочего места.

При том, работая, будь готова, что большая часть твоего заработка будет мгновенно улетучиваться в никуда. Потому что налогом обложено всё, кроме, наверное, воздуха. Люди там уходят в иную реальность, чтобы не наблюдать всего, что происходит вокруг. А если ты посмеешь хоть в чём-то упрекнуть тамошние власти, тебя мгновенно лишат доступа к твоей личности. Все данные о тебе будут стёрты. Тебя больше не будет существовать. Они закроют твои счета, ты больше не попадёшь к себе домой, твои родные и друзья не смогут с тобой контактировать из страха оказаться на твоём месте. Тебе даже подать никто не сможет. Считай, ты уже прижизненный покойник. А загрязнение воздуха там настолько велико, что без защитной маски и улицы не пройдёшь. Солнце иногда не проглядывает неделями.

– Откуда тебе всё это известно?

– Имел честь побеседовать с военными, вернувшимися с фронта. Да и книгу «Записки с Запада» отметать не стоит, хоть она и изрядно политизирована. Думаешь, у меня не было мыслей заглянуть за занавес? Поверь, там настоящий ад. Соваться туда не стоит!

Взгляд Ани наполнился страхом. Я понял, что лишь усилил её тревогу за мать.

– Впрочем, Ян, наверное, ты и прав. Делать там мне нечего. Я лишь по матери скучаю.

– Понимаю тебя. Я потерял своих родителей в совсем раннем возрасте. Я был взращён в детском доме.

– Удивительно… почему-то я сперва так и подумала. Вы немного иные, это трудно объяснить. А какой именно дом? Я дар речи потеряю, если девятый. У меня оттуда был один знакомый.

– Нет, мой был номер три, имени Станислава Сольского. А что за знакомый?

– Славный был парень. Случайно познакомилась с ним, не помню как именно. Он утверждал, что его детдом – это, наверное, худшее место в мире. Поэтому он постоянно сбегал и ночевал в разных малоприятных местах города. В один день он просто пропал. Больше я его не видела.

– Не могу сказать, что мой вариант хоть сколько-то отличался. Такое же мерзкое местечко. Подобные места пробуждают в людях их самые худшие качества, понимаешь?

– Кажется, теперь, Ян, я тебя понимаю. – Она посмотрела на часы. – Мне кажется, нам уже пора собираться. Как смотришь?

Я посмотрел на свои, а на циферблате было без пятнадцати семь. Пожалуй, действительно пора было расходиться по домам. Подозвав незнакомого официанта, я попросил счёт.

– Рад был с тобой поговорить, Аниела. Сегодня мне совершенно внезапно повезло с собеседником.

– Я, конечно, рада обсудить такие важные и сокровенные темы, но тебе не кажется, что мы расходимся на какой-то грустной ноте? Может, обсудим что-нибудь весёлое напоследок?

– Знаешь… Я всю жизнь делал грог на водке, а его, оказывается, делают на роме.

– Хорошо, это странно.

– Это первое, что пришло мне в голову.

– Неплохо! А знаешь, прочитай-ка ты вот это! – Она достала из сумки книгу в таком же чёрном твёрдом переплёте. – «Без догмата». Я уже её упоминала. Нахожу множество параллелей между главным героем и тобой. Думаю, тебе понравится. Если вдруг вновь свидимся – вернёшь. Впрочем, считай это моим тебе маленьким подарком. Надеюсь, он хоть сколько-то поможет тебе в жизни.

– Спасибо! Бумажных книг у меня не так много, а они весьма приятные.

Выйдя из паба, мы попрощались и разошлись в разные стороны. Бывают, однако, такие неожиданные знакомства. Думаю, Аниела из тех приятных людей, с которыми проводишь время и понимаешь, что больше никогда их не увидишь. Люди момента, как я их называю. Они появляются в твоей жизни, вероятно, что-то в неё привносят, а затем так же внезапно исчезают.

Зажав покрепче в руке новообретённую книгу – как я обычно делаю с ценными вещами в силу своей паранойи, – я двинулся по переулку в сторону Широкой улицы. Назвали её так не с потолка, а именно потому, что она действительно весьма просторная. Местами даже слегка напоминает маленькую уютную площадь. Хотя лично для меня слова «уютный» и «площадь» едва ли совместимы. С самого детства я страдал лёгкой формой агорафобии или, по крайней мере, чем-то на неё похожим.

Я внимательнее пригляделся к тому, что меня окружало. До этого я был сосредоточен лишь на том, как добраться до паба, и совсем не обращал внимания на всю невероятную красоту, сопровождавшую меня на протяжении пути по Старому городу. Домики, будто вырвавшиеся из сказок, стояли, опираясь друг на друга. Каждый имел ширину в три окна и свой неповторимый оттенок. На одной улице могло стоять десяток жёлтых домиков, и каждый последующий отличался по тону от предыдущего. А входные двери – это вовсе отдельная история. Каждая выглядела так, будто мастер посвятил ей всю свою жизнь. Если бы рай существовал, вероятно, одна из этих дверей была бы достойна разместиться на его пороге. Может быть, я излишне эмоционален в своих рассуждениях, и отчасти на это повлияли пару выпитых ранее кружек, но Старый город всегда был для меня местом, где я мог хоть ненадолго почувствовать, что этот странный мир, может быть, и впрямь обо мне заботится.

В одном из домов на Широкой улице располагается ликёрная фабрика «Лосось». Такое необычное название этому увеселительному заведению было дано по довольно тривиальной причине: до прихода Наполеона дома в городе не нумеровались. Для ориентировки на каждый дом вешали табличку с изображением животного. Тому дому, где теперь расположилось производство ликёра, достался лосось. Самым знаменитым напитком, производимым в этих стенах, по праву считается «Złota woda». Золотая вода говорит сама за себя: это крепкий ликёр, в котором содержатся частички золота. Когда ликёр наливают в рюмку, золотые хлопья вихрем кружатся в ней. Считается, что этот напиток появился благодаря художникам, которые, расписывая мебель сусальным золотом, макая кисточку в спирт вместе с частичками золота, однажды, я полагаю, решили, что это можно и даже нужно попробовать на вкус. Сам я золотую воду никогда не пробовал, однако она очень популярна среди недалёких умом толстосумов, верящих в алхимию. Считается, что потребление этого чудесного эликсира, особенно неразбавленного, избавляет ото всех болезней. Видимо, они думают, что сам факт дороговизны ликёра способен отпугнуть любые недуги. Хотя кто я такой, чтобы их осуждать – сами Папы Римские лечились такой водой.

А вот что я действительно употреблял отсюда – так это, конечно же, крамбамбули. Невероятный ликёр из можжевельника и бренди, один из символов студенчества. Даже сейчас, выпивая крамбамбули, я временами на минут сорок с головой накрываюсь этой беззаботностью, и все проблемы кажутся мелкими и недостойными внимания. Правда, потом эффект проходит, и жизнь вновь удушающе сдавливает тебя в своих объятиях.

В Широкую улицу впадает улица Святого Духа. На неё можно попасть, завернув за угол дома с лососем. Она примечательна лишь тем, что на ней родился и, вероятно, когда-то жил Шопенгауэр, мыслями которого я никогда не интересовался. У меня о нём заочно сложилось крайне плохое впечатление. Он немец, а я немцев крайне не люблю.

Я почти интуитивно вышел к площади перед ратушей. Здесь возвышается восьмидесятиметровая башня с очаровательным циферблатом. Раньше её венчала золотая статуя короля Сигизмунда Второго, но лет пять назад её убрали – уже не помню, по каким причинам. Возможно, даже само золото заржавело под гнетом нашей погоды. Эта ратуша была единственной доминантой в Старом городе до того, как перестроили собор Девы Марии и возвели Центральную синагогу. Здесь же неподалёку стоит бывший дом бургомистра – строение, глядя на которое, я всегда удивлялся невероятному количеству деталей на фасаде. Любой самый роскошный королевский дворец позавидует. Но даже сам бургомистр, которому скромность была явно чужда, не решился строить свой дом шире, чем в три окна. Таковы были старые законы. Лица статуй на доме, как полагается, закрыты белыми масками. Таковы правила нового времени.

Пройдя немного по набережной Мотлавы, неизменно переполненной людьми со всего Государства, просаживающими деньги в пабах и янтарных магазинах, путник обычно выходит на улицу Длугу, растянувшуюся от Зелёных до Золотых ворот. Зелёные ворота, к слову, уже много лет как не зелёные. Как и в случае с фабрикой «Лосось», название лишь символ былых времён. На Золотых воротах большими и чёткими буквами написано:

«МЫ СТОИМ НА ЗАЩИТЕ ТОГО, ЧТО БЫЛО СОТВОРЕНО НАШИМИ ПРЕДКАМИ!

МЫ СТОИМ НА ЗАЩИТЕ ЕВРОПЕЙСКОЙ ЦИВИЛИЗАЦИИ!

МЫ СТОИМ НА ЗАЩИТЕ КРАСОТЫ И ПОРЯДКА!».

Пожалуй, точнее и не выразить!

Я остановился перед вратами. Вернее, что-то внутри меня заставило остановиться. Оглянувшись вокруг, я увидел людей, идущих в обе стороны просторной улицы. Каждый из них проживал свою неповторимую историю. У кого-то она была красочнее, у кого-то тусклее. Мы редко задумываемся об этом, воспринимая окружающих не более чем функцией в нашей собственной жизни. Люди проходили мимо – общались, смеялись, молчаливо устремляли взгляд вперёд. А вокруг меня словно возник неосязаемый купол, отделявший от всего остального людского рода. Причины его появления были мне, к сожалению, не до конца ясны.

Я взглянул на свои часы, затем на часы, висевшие над одним из заведений. Либо мои отставали на три минуты, либо те спешили. Надо было сверить с остальными. А время в тот момент было уже без пяти семь. Как бы приятна ни была прогулка по Старому городу, оставаться одному в людном месте мне не хотелось. Я двинулся к автобусной остановке.

В ожидании призрака я кинул взгляд на стеклянное здание, удачно вписанное в историческую застройку. В своё время такие градостроительные решения вызывали бурю негодования среди горожан, хотя я, например, всегда это поддерживал. Лекарства лечат, но если выпить их слишком много – со здоровьем можно распрощаться. Так же и с новоделами в центре: несколько таких зданий лишь придают городу шарма. Другое дело, если враг прорвёт линию фронта и доберётся сюда. Тогда с красотой этого города можно будет проститься окончательно. Каждый домик сравняют с землёй. Статуи переплавят или, в лучшем случае, выставят на аукцион, где их купят зажиточные бюргеры для своих спален или прихожих. Всё это великолепие, без сомнения, будет уничтожено, а на его фундаменте возведут убогие многоэтажки, подобные той, в которой живу я. Людей за пределами нашего Государства не волнует ничего, кроме личной выгоды, что закрывает им глаза и лишает души. Как же хорошо, что нас уберегли от ужаса, накрывшего мир в начале прошлого века. Теперь нам остаётся лишь бороться за свою свободу и культуру, вызывая зависть и, вероятно, крупицы надежды у всех вокруг. Таков наш крест – и мы его несём.

Между тем подъехал новенький S2, и свой внутренний монолог я закончил уже в нём. Мы довольно быстро покинули пределы Старого города, и череда оранжевых черепичных крыш осталась позади. За окнами тянулся пригород, заполненный однотипными четырёхэтажными домами. Четырёхэтажными – потому что это предельное количество этажей, на которое можно подняться пешком без вреда для здоровья. Эти дома, прозванные в народе «французскими», были приняты как единственно верные для застройки после множества экспериментов. Они стали верхом оптимальности. Даже площадь ванной комнаты рассчитывалась так, чтобы взрослый человек мог спокойно после душа вытереться полотенцем, не упираясь руками в стены.

Экспериментов было много. Собственно, в одном таком экспериментальном районе жил и я. Те дома, что в итоге заполонили пригороды, представляют собой проект французского архитектора Ле Корбюзье – отсюда и название.

Лично для меня всегда было оскорбительно, что наш город застраивается по проекту какого-то приглашённого француза. Но, с другой стороны, я понимал: наши архитекторы, воспитанные на ренессансе, барокко и ампире, просто не умели создавать массовое жильё. Их дома изобиловали архитектурными излишествами и имели огромные помещения. Государство, при всём своём желании, просто не могло позволить себе такую роскошь. А когда от наших архитекторов требовали что-то более практичное они махали рукой и выдавали нечто невнятное и совершенно убогое. Приученные же к суровым условиям жизни иностранцы старались использовать каждый сантиметр жилья. Именно поэтому тысячи домов Пана Корбюзье покрыли собой город. Наши же энтузиасты, несмотря ни на что, решили не оставаться в стороне и выдвинули собственную идею того, каким должно быть идеальное жильё для гражданина Государства. Так появился ужаснейший район Борково.

Борково расположено на южной окраине города и застроено так называемыми Топлхойзами. Эти строения представляли собой два дома двухэтажных частных дома, соединённых воедино и имеющих общий двор. По одним версиям это было сделано для экономии места, по другим – чтобы удобнее подслушивать соседей и при случае совершать донос. Разумеется, идея, как и многие другие, дальше экспериментального района не продвинулась. И неудивительно: подражая иностранным архитекторам, наши умельцы возвели белые коробки с хаотично врезанными маленькими окошками и плоской кровлей. Своя эстетика в этом, конечно, есть, но уловить её трудно.

А вот и въезд в мой район – полная противоположность Старому городу. Если в Старом городе я бывал редко, но любил его безмерно, то дорогу, соединяющую основную часть города с моим районом, я ненавидел всей душой. Здесь проходила значительная часть моей жизни, и ни одно место не вызывало у меня такой глубокой неприязни.

Жил я в большом пролетарском районе. Только вот тот, кто его проектировал, оказался великим шутником: вела сюда всего одна двухполосная дорога. Два раза в день – перед рассветом и перед закатом – эта дорога превращалась в мёртвую пробку. Приходилось вставать на час раньше, чтобы хоть как-то успевать на работу. Сколько лет минуло, а недосып продолжал меня изводить.

В тот вечер, приехав позже обычного, я пробки не застал. Одной из немногих радостей было то, что автобусная остановка находилась неподалёку от моего дома. Мой дом представлял собой тридцатиэтажное здание, напоминающее столб посреди поля. Его окружали такие же четырёхэтажные строения в форме квадрата с внутренними дворами. Дом этот было решено отвести под социальные нужды. Здесь селили реабилитированных преступников, бездомных и сирот. Я принадлежал к последней категории. Когда мне исполнилось восемнадцать, мне «великодушно» пожаловали однокомнатную квартиру на двадцать первом этаже. Число двадцать один я всегда любил – не из-за карточной игры, а по какой-то другой, самому мне непонятной причине.

Лифт медленно поднял меня до моего этажа в гордом одиночестве. Я позвонил в дверь, потом ещё раз. Никто не открыл. Странно: Марта уже должна была вернуться. Я достал из кармана когда-то подаренную ключницу, которая одновременно служила и домом для нескольких купюр.

Квартира представляла собой комнату, совмещавшую в себе спальню, кухню и рабочее место. Благо, санузел всё же вынесли в отдельное помещение. Несмотря на скромные размеры, квартира оставалась наполовину пустой – в этом была моя заслуга. Я терпеть не мог захламлённые пространства. У нашего народа есть странная привычка занимать каждый сантиметр площади. Кажется, дай им дворец – и через месяц каждая его комната окажется заставленной мебелью и вещами. Я же при первой возможности избавлялся от всего, что хоть немного походило на «лишнее». Для меня чем больше свободного пространства, тем лучше. Жаль только, что руки никак не доходили разобрать шкафы и тумбы. Годами они простаивали в ожидании наведения порядка. Но ничего – всё равно никто, кроме нас с Мартой, туда не заглядывал.

Рядом с рабочим столом стоял небольшой пятиуровневый стеллаж. На одной из полок лежала стопка книг. Всего их было четыре – вся моя бумажная библиотека, собранная за жизнь. Первой в очереди стояло, конечно же, «Сокрытие». За ним следовал сборник рассказов Франца Кафки. Трагична была судьба у Кафки: эмигрировав за границу, он так и не сумел найти себя в новом обществе. За недолгую жизнь он издал всего несколько сборников коротких рассказов. Я слышал, что оставшиеся его труды по завещанию были сожжены после смерти, и писатель так и остался известен лишь в крайне узких кругах. От этого мне всегда становилось печально: его стиль письма мне по душе.

После Кафки на полке стоял жуткий нуарный детектив о пятерых следователях, решивших раскрыть мистическое и запутанное преступление до рассвета. Я так и не смог дочитать эту книгу до конца, но знал, что в финале никто из них не останется в живых. У меня есть странная привычка: открывая новую книгу, первым делом перелистываю на последнюю страницу и читаю её.

И последним стоял «Этюд в багровых тонах» Артура Конан Дойла. Тоже детектив, кажется, первый из серии о Шерлоке Холмсе. Когда-то давно мне его подарили.

Теперь и труд Пана Сенкевича занял своё достойное место на полке. А почему бы, собственно, и не почитать? Я не был особо голоден, дел у меня не было. Сначала я отодвинул стул за рабочим столом и уже собирался включить красивую лампу, стилизованную под старину, но вдруг понял, как сильно ослаб и устал. Лучшем решением было читать на кровати.

По обыкновению я открыл случайную страницу и начал читать:


“Рим, Каза Озориа, 18 мая.


Видно, мне было необходимо уединение. Сейчас я чувствую себя так, как в первое время в Пельи: мне и грустно, и хорошо. Даже лучше, чем было в Пельи, – здесь я не ощущаю того беспокойства, какое с самого начала вызывала во мне близость Лауры. Брожу по тёмному, пустому дому, нахожу тысячи мелочей, напоминающих об отце, и память о нём снова свежа в моей душе…”


Я слегка прикрыл книгу, удерживая большой палец на строке, где остановился, и поднял глаза к потолку. На самом деле, как славно было бы вновь вернуться в отчий дом. Найти родителей – надеюсь, они ещё живы, – и спросить у них: «Почему?» Затем услышать от них раскаяние и слова о том, что всё это было лишь одним огромным и болезненным недоразумением.

Может быть, я и вернулся бы обратно, но – зная, что в этом мире я уже не один. Сначала я ждал, что отец сам отыщет меня и примет вновь в семью. Однако, поняв, что эти надежды лишены смысла, я взял дело в свои руки. Потратив некоторое время, мне удалось отыскать наше семейное поместье. Оно находилось возле городка Сленкстис, примерно на полпути от Клайпеды с одной стороны и от Ретаваса – с другой.

Поехать туда мне, однако, так и не удалось, сколько бы я ни собирался. Всегда не хватало то денег, то времени, а с годами всё больше не хватало самого главного – желания. Так эта мечта и оставалась несбыточной.

Пожалуй, всё-таки стоит начать с первой страницы. Я перелистнул книгу к самому началу:


“Рим, 9 января 1833 года.


Несколько месяцев назад я встретился с моим другом Юзефом Снятынским, который в последнее время занял видное место среди польских писателей. Мы беседовали о литературе, и Снятынский сказал, что он придаёт величайшее значение всяким мемуарам. По его мнению, человек, оставивший после себя дневник – неважно, написанный хорошо или плохо, – лишь бы искренне, всегда передаёт будущим психологам и писателям не только картину своей эпохи, но и правдивый человеческий документ, единственный, которому можно верить…”

Интересную мысль излагает пан Снятынский. Действительно, учёным, да и просто любознательным людям наличие множества записей от представителей самых разных слоёв населения заметно бы облегчило восприятие другого времени. Интересно, а мои дневники были бы кому-то интересны? Несомненно, жизнь мелкой личности не менее важна для истории, чем жизнь какой-нибудь знаменательной персоны. Всё-таки это помогает более целостно взглянуть на мир. Однако я полагаю, мой дневник был бы слишком однотипным. Я, быть может, даже мог бы описать лишь один день из своей жизни и приписать затем, что остальные дни с небольшими правками выглядят точно как этот. Я даже в молодости пробовал писать дневники и не раз. Но каждый раз прерывался. Думаю, из-за этой самой пресловутой однотипности. Я способен донести до потомков лишь некоторые сухие факты, о том, например, что в таком-то году активно проводилась политика депопуляции. Или, в крайнем случае, некоторые забавные обращения в канцелярию.

Со стороны двери раздался пищащий звук считывания ключ-карты, который слегка испугал меня и сбил мысли. Дверь открылась, и на пороге стояла Марта. Даже не взглянув в мою сторону, она молча закрыла дверь и занырнула в уборную. Я дождался, пока она примет душ и выйдет.

– Здороваться с мужем теперь не в чести?

– Не блей! Я думала, ты спишь.

– Как видишь, нет, – решил немного прогуляться по Старому городу. Приобрёл книжонку у одного старика-антиквара.

– Понятно.

Не услышав, однако, того, чего хотел, я решил продолжить сам, слегка повысив голос, чтобы Марта могла отчётливо услышать меня с кухни.

– Книга эта – Генрика Сенкевича, помнишь Сенкевича? Ты его наверняка в школе проходила. – Я сделал паузу, но никакого ответа вновь не последовало. Я повернул книгу лицевой стороной к себе, чтобы прочитать забытое название. – Называется она «Без догмата». Я пока прочитал всего пару абзацев, но, как я уже понял, это, по-видимому, произведение о писателе в кризисе.

На всё сказанное мной Марта лишь сухо ответила:

– Я бы предпочла электронный носитель.

Я захлопнул книгу и отложил её в сторону. Мне вдруг захотелось выяснить отношения. Вернее сказать – я почувствовал странное, даже иррациональное желание конфликта.

– Может, хоть объяснишь своему мужу, где ты пропадала столько времени?

– У тебя, мой муж, по-видимому, ранние проблемы с памятью. Я тебе уже два дня твержу о том, что у нас была крупная утечка данных, и сейчас, мало того что приходится восстанавливать все эти данные по крупицам, так ещё и следователи то и дело отвлекают расспросами. Как будто у нас в отделе нет других дел. Расследование этого дела поручили самым отвратительным людям в министерстве. Каждый из них – верх бестактности. Они не умеют общаться иначе, кроме как настойчивыми криками, а один из них едва не сломал мне палец, пока брал отпечатки.

« Я уверена, ты знаешь, что я устала от этой проклятой работы и этой проклятой жизни с тобой. Слова «ты справишься, дорогая» раз в день – это не поддержка, понимаешь? Я измота́на, и у меня нет никого, кто бы меня понял ».

– Думаешь, я тебя не понимаю? Я понимаю тебя как никто другой. Я работаю, как вол во время вспашки.

– Мы с тобой оба понимаем, что это далеко не так. Я ведь знакома с твоей работой, Ян. Ты уже не обманешь меня, как раньше. Суть в том, что ты перебираешь бумажки и не хочешь, чтобы кто-то, в том числе и ты сам, мешал тебе делать это вечно.

– Что ты имеешь в виду?

Я прекрасно знал, что она имела в виду. Вопрос этот был задан лишь для того, чтобы не создавать молчания.

– Я о том, что ты давно мог бы продвинуться по карьере, но не делаешь этого, потому что тебе комфортно на том этапе, где ты застрял.

– При всём моём желанию я бы не смог подняться выше. И ты знаешь почему! Они не верят, что такой, как я, может быть из семьи шляхтичей. Если бы отец не отказался от меня, я бы достиг таких высот, какие тебе и не снились.

– Опять эта старая песня. Я осознаю, что тебе было трудно, но не стоит сваливать на это все свои проблемы! Ты хранишь свои молочные зубы, хотя от них давно пора избавиться. Извини за прямоту, но прошлое – это не единственное, чем ты обладаешь!

– Ты заявляешь, что я тебя не поддерживаю. Хотя сама в тот момент, когда мне нужна помощь, сразу отходишь в сторону. Разве, по-твоему, так должно быть?

– Я что, тебе в матери нанималась? Научись уже сам справляться со своими трудностями, а не надейся на кого-то. Или уже в конце концов накопи деньги на психолога, если у тебя такая изнеженная душа.

Мы обвиняли друг друга во весь голос, напрочь забыв о реакции соседей. Стены в доме были весьма тонкие, и новости мгновенно распространялись. В один момент Марта упала – ей стало плохо. Я было вскочил, но она остановила меня, выдвинув перед собой руку.

– Не надо, я сама могу себе помочь! Ян, ты ведь знаешь, как мне трудно. Зачем ты всё это делаешь? Наверное, больше всего в жизни я устала именно от тебя! Если бы у меня была возможность, я бы давно съехала, но, к сожалению, я не могу этого сделать. Пожалуйста, если ты не можешь помочь, просто не делай хуже, прошу тебя!

Она выглядела подавленной, и я решил просто отойти. Во мне взыграло сильное чувство вины: она всегда мастерски умела его вызывать. Она играла моими эмоциями, как клавишами на фортепиано.

Ссоры, однако, были делом привычным, поэтому уже через пять минут мы молча занимались своими делами, каждый перебирая в голове реплики друг друга. По крайней мере, этим занимался я. Приняв душ и открыв книгу, я вновь погрузился в мир, созданный Паном Сенкевичем. Говорят, чтобы понять, хорошая ли книга, необходимо открыть её в двух случайных местах и прочесть по страничке или хотя бы по абзацу. Если тебя зацепило, то и остальная книга, вероятно, понравится. В этот раз старое правило также не подвело. Сама книга оказалась не хуже тех строк, что я прочитал первыми. Я даже стал выписывать оттуда цитаты, хотя до этого подобным никогда не занимался. Особенно мне приглянулся этот абзац:


“Рим, 10 января

Вчера на вечере у князя Малатеста я случайно услышал выражение «L’improductivite slave» и вздохнул с облегчением, как те люди с больными нервами, которые, узнав от врача, что болезнь их известна и ею страдают многие, находят в этом утешение…”


Главный герой полагает, что его непроизводительность – некая национальная особенность. Славянам так много дано, но они так мало из этого используют, что становится поистине грустно от того, как растрачивается их великий потенциал. Интересно, могло ли это затрагивать и меня тоже. Я не знаю, кем была моя мать, но отец мой, если мне не изменяет память, был наполовину поляком, наполовину литовским евреем. Конечно, удобно было бы списать мою непродуктивность на национальные особенности, но, пожалуй, это слишком простая переброска стрелок.

К слову о переводе стрелок. Я ведь хотел настроить часы. Достав их с тумбы, чтобы проверить и в случае чего подкрутить время, я осознал, что часы не просто отставали, а предательски встали. Видимо, в тот момент, когда я на них взглянул в Старом городе, они уже три минуты как стояли, тогда я этого даже не заметил. А ведь это плохая примета! Некоторые говорят, что носить остановившиеся часы – к скорой смерти.

А я, впрочем, не боюсь смерти. У меня в жизни стремлений не осталось, да и вспоминать обо мне вряд ли кто будет. Своей смертью я ничего не потеряю, зато наконец обрету долгожданное спокойствие. Так что для меня не было бы большего подарка, чем если бы утром я не проснулся. Это могло бы стать единственным в моей жизни доказательством существования Бога. Умереть во сне – наверное, самый красивый вариант ухода из этого мира; жаль, что достойны его обычно только старики. Самая страшная, безусловно, смерть – в бою. Наверное, я не решился бы принять смерть в бою, даже сражаясь за самые высокие убеждения…

Я с резким вдохом открыл глаза посреди ночи. Меня охватила сильнейшая паника. Быстро обежав глазами комнату и убедившись, что всё в порядке, я стал прокручивать в голове увиденный сон. Я всегда так делаю, поскольку сны забываются за считанные секунды. Иногда ты чувствуешь, как воспоминания о пройденном кошмаре выветриваются почти мгновенно. На часах было без пятнадцати час, выходит, я проспал всего порядка пятнадцати минут. Совсем немного, а сон был таким реальным, будто я прожил ещё одну параллельную жизнь. Мне не хотелось его забывать – я вспоминал каждую деталь.

В одной из многочисленных белых палаток, составляющих полевой лагерь, сидели пятеро солдат. Над лагерем ярко сияло солнце, и возвышался бело-сине-красный флаг. Он правда не развевался – погода была совсем безветренная. Солдаты, разлёгшись кто где, обсуждали устройство самолёта.

– А вот смотрите: в полёте вы перед собой стрелять не можете. Как ни стреляй, а попадаешь по воздушному винту. Грешно над таким смеяться, но сколько же самолётов сами себя подбили.

Кавалерист сурового вида, сидящий в углу, был явно старше остальных. Он был гладко выбрит и единственный не снимал фуражку, надвинув её на лоб. Внезапно он, казавшийся до того спящим, обратился к молодому однополчанину с длинными усами, который до того рассказывал об устройстве боевого самолёта:

– А в чём же проблема сделать винт из более прочных, непробиваемых материалов?

– Проблема в том, что пули будут задорно рикошетить обратно в вас. И чем вы, спрашивается, помогли?

– И каково решение этой великой проблемы?

– Нам бы создать винт, который двигался бы синхронно со стрельбой пулемёта. Один выстрел – один оборот. И винт крутится, и пули бьют по врагам.

– Надо же, и как до этого ещё никто не додумался.

Послышался полусонный голос из другого угла палатки:

– Так вроде придумали давно. Может, я что путаю, но слыхал, что такие есть у фрицев и у англичан.

Наконец солдат напротив снял фуражку.

– Мы и без того легко справимся! Чего там трудного-то? Взял высоту – да скинул на вражеский самолёт бомбу. При желании хоть револьвером можно отстреляться.

Его заявление было явно обращено к молодому рассказчику с усами, и тот не стал затягивать с ответом.

– Вы, Болеслав, явно далеки от мира авиации. В небе всё работает не так, как на земле. Там правят совсем другие законы.

– Да всё те же принципы. Кардинальной разницы нет!

Солдат с усами хотел было продолжить дискуссию, как вдруг услышал громко своё имя:

– Казимир, Казимир…

В палатку ворвался парень с коротко стрижеными светлыми волосами. В руках у него были листовки, которые он поочерёдно раздал присутствующим.

– Что это?

– Карикатуры прямиком из Италии. Недавно южнее отсюда в плен сдался отряд то ли чехов, то ли русинов, непонятно. Я их пока обыскивал – нашёл эти, так сказать, произведения искусства. Вы полюбуйтесь – просто кровь стынет в жилах. Даже не знаю, у какого человека хватило безумия на такое.

Говорил зашедший солдат с лёгким акцентом. Славянским, но иным.

Картины в свою очередь были воистину ужасны! На одной из них было изображено антропоморфное существо с чёрными худыми конечностями и впалыми глазницами, явно олицетворявшее немецкого солдата: на это указывала пика, торчавшая из головы. Как ни в чём не бывало, он шёл по Бельгии, оставляя за собой кровавые следы. В руках чудовища был младенец с откусанными руками. Одну из этих рук демон доедал в процессе. Что символично – на шее ребёнка красовался крест. Демон, судя по всему, двигался в сторону Парижа.

Некоторое время рассматривая ужасающую карикатуру, Казимир поднял глаза, чтобы взглянуть на реакцию других. Все сидели молча, вглядываясь в листовки. Тогда он отодвинул первую, чтобы взглянуть на ту, что была под ней.

На втором плакате был изображён огромных размеров монстр с женскими грудями и птичьим клювом. Из головы всё так же торчала острая пика. Из затылка твари, больше смахивавшего на крупную опухоль, торчала человеческая голова. Монстр своим длинным языком облизывал маленькую беззащитную девушку, зажатую в когтистой лапе. На заднем фоне виднелись изнеможённые беременные женщины. Злобный плод рейха вытянул из них всё. Под лапами зверя – многочисленные мёртвые тела женщин, для которых пришло время породить этот ужас на свет. Из их чрева выползали костистые твари, подобные своему отцу.

На третьей карикатуре было изображено истощавшее, несимметричное создание с бледно-серой кожей. Всё его тело было раздуто от волдырей. На коленях у него стояла тарелка с людскими телами, которые монстр хватал своим длинным языком с множеством рук на конце, вылезавшим из зубастой пасти. Вверху, на другой тарелке, была надпись: «Hohenzollern». Остальные надписи разобрать было невозможно – запомнилась только эта.

Остальные карикатуры были примерно такие же. Содержание немного менялось, но донесённый смысл оставался тем же: немцы – истинное зло во плоти!

Наконец Казимир отбросил плакаты в сторону.

– Богдан, ты что за чертовщину принёс?

– Это, друг мой, тоже своего рода искусство.

– И что теперь предлагаешь с этим искусством делать?

– Ну коли вы с ним успели ознакомиться, предлагаю эти злосчастные карикатуры сжечь.

– Поддерживаю! – закричал один из солдат, до того момента сохранявший молчание. – И пепел по ветру развеять. Таким даже стыдно землю удобрять! Совсем Бога потеряли.

Тут заговорил Болеслав.

– Так ведь врага нашего рисуют, не друга же. А фриц – фриц он и есть, чёрт! Хоть художник и откровенно всё показал, но такие они, собственно, и есть!

– Да дело не в том, что врага или союзника изображают, а в том, что идеи такие могут прийти в голову лишь душевнобольному человеку. Одну мысль можно по-разному донести!

Тут Богдан принялся собирать карикатуры обратно.

– Ну кому понравилось – может себе оставить. Кто хочет спать спокойно, рекомендую вернуть.

Отдавая листы, Казимир в последний момент потянул их на себя, едва не вырвав.

– Слушай, Богдан, итальянские карикатуры – это, конечно, очень хорошо, но вот выпить у тебя ничего не найдётся?

– Откуда бы? На прошлом привале последние раздал. Заметь, не выпил, а раздал.

– И вот так каждый раз.

– Половчее надо тебе быть! Да ты не бойся, сегодня городок берём, там, дай Бог, что-нибудь выменяем у местных. Так сказать, на нужды фронта.

– Да главное, чтобы опять командиры всё первыми не собрали. Они-то, небось, у себя портера попивают, как мы в довоенные времена. После него всегда привкус такой остаётся во рту – кофейный. Сейчас бы самогонки раздобыть. К слову, а что сегодня нам на обед полагается?

– Мне откуда знать? Этого сами повара-то не знают, а уж я тем более.

– А я думал, ты всё знаешь.

– Всё, но не до конца. Кухня не поспевает за ротами. Да вы не бойтесь, успеем наесться перед боем.

– Да эти твои плакаты весь аппетит испортили.

Тихо, почти шёпотом, сказал Болеслав и вновь, откинув голову, натянул фуражку на лоб.

Казимир с Богданом на секунду перевели на него взгляд, но вскоре вновь продолжили диалог.

– А что по наступлению известно?

– Оборону должны легко прорвать. Нас в четыре, а то и в пять раз больше. Уж поверь, мы их шапками закидаем!

– Мы уже один раз хотели шапками закидать. Проиграли так позорно, что до сих пор вспоминать стыдно!

– Так там Стессель, подонок, подвёл. Не сдай он крепость – мы бы в войне победили!

– Не знаю, не разбираюсь я в той войне. Спорить с тобой не буду! Но факт-то в том, что мы всё-таки проиграли. Да так проиграли, что теперь нам это во век припомнить будут.

– Как в этой войне победим, никто не посмеет нам припомнить былые поражения, поверь мне! – Богдан демонстративно похлопал по нагрудному карману. – Братцы, у вас курева не будет? Я, когда в полевом лагере южнее был, встретил старого товарища, он там в лазарете лежал. Три пули сквозь него проскочили. Просто чудом жив остался, но мучился бедолага сильно. Я, чтоб он поскорее поправился, дал ему покурить папиросу, а он как схватился – за день все мои запасы скурил. Дымил как паровоз, по две сигареты за раз. Так я без табака остался.

– Добрый ты, Богдан, человек! – произнёс сонный солдат, всё ещё лежавший на койке. Он протянул ему белую короткую папиросу. – Но я добрее!

– Спасибо тебе, Пан! Если скажешь своё имя – во век тебя не забуду!

– Меня зовут Юзеф, помолись за меня перед боем.

– Первым делом, не сомневайся!

Богдан достал старую медную зажигалку и только с четвёртой попытки всё-таки прикурил. Вскоре за ним последовали остальные, и палатка наполнилась сизым дымом. Лишь Болеслав по-прежнему неподвижно лежал в углу, делая вид, что спит, хотя было ясно: он внимательно слушает. Богдан глубоко затянулся.

– Я там, в лазарете, такое видел, что лучше бы скорее забыть. Люди без лиц и ног, тела, превращённые в месиво взрывами снарядов. Некоторые оглохли и едва понимали, что им говорят. В воздухе стоял тяжёлый запах спирта, карболки, железа и гари – запах, от которого в душе поднимается сильнейшая тревога. – Богдан снова затянулся, будто хотел выкурить всю сигарету за один раз. – И всё же настроение у раненых было удивительно приподнятое. Стоило боли немного утихнуть, как они начинали без умолку болтать: вспоминали прошлое, строили планы на будущее. Особенно выделялся один с восьмой койки – едва ему становилось легче, он порывался поскорее вернуться на фронт. Но судьба распорядилась иначе: в одну из ночей он умер от сепсиса, о чём мне сообщил мой приятель. После этого лазарет вновь погрузился в гнетущую тишину, и больных охватил почти панический страх.

Тишина окутала и палатку, где сидели солдаты. Каждый докуривал папиросу и, казалось, думал о своём. Богдан, заметив, что нагнал мрачного настроения, решил смягчить впечатление:

– В общем, как мне сообщили, потери минимальные. Фрицы лишены всякой мотивации, потому и сдают города почти без боя. Главное – вовремя обезвредить пулемётчиков, а там дело пойдёт как надо.

– Пускай жиды идут первыми и обезвредят пулемёты, а там уж с остальным мы справимся.

По палатке прокатился короткий смех.

– Вот ты, Юзеф, грешишь словами, – усмехнулся Богдан, – а потом, глядишь, и сам на амбразуру прыгнешь. Что тогда поделаешь?

– Отдам свой долг, как и положено солдату.

– Это ты сейчас так говоришь. А вот окажешься на поле боя – запоёшь совсем по-другому, поверь мне!

Дальше всё спуталось. На земле, посреди дыма, сидел Богдан, и его взгляд был устремлён в самую дальнюю точку мира. Это уже не был взгляд живого человека – такой можно увидеть разве что у куклы или покойника, у чего-то неодушевлённого. Лицо и тело его были покрыты землёй вперемешку с останками того, кто ещё миг назад был его однополчанином. Вместе они пробирались к вражескому окопу, но в одно мгновение Богдан остался один – возле воронки от снаряда. Бог сберёг ему жизнь, но оставил контузию и ужас в глазах.

В голове раз за разом прокручивались первые мгновения наступления, и я тоже их видел. Этот миг, когда нужно вылезти из окопа, несмотря на непрекращающийся свист пуль. Крики, выстрелы, взрывы – их так много, что они довольно быстро сливаются в одно, в звучание войны. Казалось, пуль настолько много, что они вот-вот начнут рикошетить друг от друга.

Никого не осталось. Из трёх сотен сражавшихся дай Бог уцелела треть. Большинство из них были тяжело ранены и вряд ли протянут дольше нескольких суток. Казимир лежал совсем рядом – с простреленной головой. Его волнистые волосы слиплись от наполовину засохшей крови. Бедняга Юзеф так и не смог исполнить свой долг: он рванулся в первые секунды боя, чтобы грудью прикрыть пулемёт, но меткий выстрел из винтовки остановил его на полпути. Болеслав был серьёзно ранен; санитары унесли его с поля боя, и скорее всего он тоже уже не был среди живых.

А рядом всё раздавался мучительный звук. Богдан лишь теперь обратил на него внимание, потому что до этого его мысли витали далеко от происходящего. Это стонал конь, намертво запутавшийся в колючей проволоке. Чем сильнее он вырывался, тем туже железные шипы впивались в его мясо, пронзая вены и суставы. В глазах коня застыл дикий, отчаянный страх и невыносимая боль.

Из ниоткуда показался старый офицер с окладистой бородой. Бросив взгляд на мучившееся животное, он окинул Богдана неодобрительным взором:

– Что ж ты не пристрелишь его? Мучается ведь бедное создание.

Старик, дрожащей рукой вынул из кобуры револьвер и, помедлив секунд пять, выстрелил. Для верности выпустил ещё одну пулю, лишь потом, убедившись, что животное избавлено от страданий, повернулся к Богдану. Казалось, убийство коня далось ему куда труднее, чем убийство человека по ту сторону фронта.

– Чего расселся? Рано победу праздновать! Надо убирать тела с поля да хоронить их по-человечески. Вставай!

Вскоре на этом поле вырыли братские могилы. Подсчитали: сорок восемь солдат и офицеров остались живыми и невредимыми, ещё тридцать пять находились в полевом госпитале. Врагов насчитали тридцать два убитых. Их тоже решили похоронить по всем правилам: ведь и они были христианами. Правда, возникли сомнения – многие могли оказаться лютеранами. Тем не менее решили отпеть их по католическому обряду, уповая на то, что Господь не станет столь придирчивым.

Богдан молча наблюдал, как одна за другой лопаты бросали землю на тела его товарищей и друзей. Его тишину нарушил всё тот же офицер: он присел рядом, снял фуражку и протянул Богдану папиросу.

– Закури, полегчает немного.

Курить ему совсем не хотелось, хотя обстоятельства будто обязывали. В конце концов привычка взяла верх – Богдан взял сигарету.

– Никого не осталось… Все ушли…

– Главное, что сам уцелел и город мы вернули. Остальное… – старик помедлил. – На всё воля Божья.

– Суров наш Бог, раз допускает такое! Как по мне, Ему давно неинтересны фронтовые сводки. Он забыл о нас. Эти люди, что сейчас тонут под слоем земли, – яркое тому доказательство.

– Люди всегда умирали. Одно дело – уйти в бесчестье, другое – умереть за великое. А ещё я скажу: то, что мы с тобой остались живы, и есть истинное доказательство, что Бог нас не оставил.

– Наверное, вы правы… А где же люди?

– Ты про каких людей?

– Про жителей города. Что-то их совсем не видать.

– Да ты погоди, ещё дым не развеялся. Сидят по домам, носа боятся высунуть. Как войдём в город – вот тогда и повыскакивают.

– А если кто-то из них всё ещё там?

– Вряд ли! Все силы они бросили в бой. Всё, что у них было, сейчас лежит в той безымянной могиле. – Старик кивнул в сторону холма у края леса. – А если кто и выжил, то давно ушёл отсюда.

– И то верно… Позвольте спросить – что теперь будем делать?

Старик поднял глаза и быстрым взглядом окинул всех, кто стоял рядом.

– В таком составе воевать – гиблая затея. Засядем в городе, запасов должно хватить. Раненых отправим в тыл, а сами дождёмся подкрепления. Тогда и двинемся дальше. – Старый офицер, на удивление резво выпрямился и сделал шаг к толпе. – А ты в себя приходи! Я видел солдата, молодого, как ты. В бою он встал посреди поля, застыл и смотрел вдаль, будто на сотни вёрст. Так и полёг там же.

Богдан опустил взгляд на могилу, где лежали товарищи. Чёрная земля постепенно скрывала их тела. Вдруг он заметил: на лице одного покойника застыла широкая улыбка. Андрей вгляделся. Лицо, лишённое жизни, сияло пугающе счастливым выражением. Его охватила лёгкая паника, словно во сне, где сквозь тебя проносится пуля.

На миг ему показалось, что солдат жив. Что его вот-вот засыплют землёй заживо, в том самом оцепенении, в котором недавно был он сам. Богдан даже дёрнулся – броситься в могилу, закричать: он жив! Но вовремя остановил себя. Перед похоронами проверяют каждого… К тому же простреленное горло не оставляло надежды. Но лицо – оно было слишком живым. Казалось, ещё секунда – и человек поднимется, тяжело дыша, выбираясь из уготовленной могилы.

Тем временем командование решило обратиться к бойцам с речью. Всех попросили оставить дела и собраться. Только тогда Богдан оторвался от могилы.

Говорить предстояло троим: Евдокиму – тому самому старику, которого теперь Богдан видел иначе; его немалый рост и сутулая спина выдавали возраст. Рядом с ним – невысокий, смуглый штабс-капитан Станислав. Чуть позади стоял священник. Троица вместе выглядела почти комично, но все знали – это их опора.

Когда солдаты собрались, молодой зазывала со звонким голосом попросил тишины и отошёл в сторону. Первым заговорил штабс-капитан.

– Товарищи! – его голос прозвучал звонко, почти с вызовом. – Поздравляю нас с победой. Каждая пядь земли, отданная врагу, – это боль в сердце каждого из нас. И потому священная обязанность – вернуть её. Оглянитесь, братья, какой путь мы прошли, сколько преодолели! Наша миссия непроста, но то, что ждёт впереди, – нам по силам!

Голос его сорвался, стал тише. Он всё же продолжил:

– Бог с нами. Он на нашей стороне. А это значит – мы не способны проиграть. – Пётр поднял палец к небу. – Он возлагает на нас надежду. И кто бы что ни говорил…

Оставшиеся слова были совсем уж неразборчивы. После этой речи раздалось однократное – «Ура!» Произнесённые слова ничего не пробудили. Штабс-капитан казался совершенно отрешённым от реальности. Он будто находился в своём уютном мирке. Может быть, он и вкладывал смысл в свою речь, но был так далёк от солдат, что всё прозвучало пусто и чрезмерно пафосно.

Наконец очередь перешла к старику Евдокиму. Сделав глубокий вдох, он заговорил так тихо, что некоторым в толпе было его едва слышно.

– Братцы, – начал он, – Всевышним и Отечеством мне вверено командование бравым войском. На этом поле мы в очередной раз доказали врагу: наш дух сломить невозможно! Конечно, жизнь солдата нелегка. Но я уверен: вам троекратно воздастся за вашу доблесть и отвагу. Люди, павшие этим утром под вражескими пулями и снарядами, никогда не будут забыты. Их имена не будут потеряны в веках. Пусть семьи погибших узнают, что воины эти пали с честью, защищая своё отечество. Уже совсем скоро к нам прибудет подмога. Бог на нашей стороне!

После этих слов вновь раздалось оглушительное – «Ура!» Затем настала очередь слуги Божьего. Его речь шла с бумаги и была столь нудной, что я её не запомнил – и, кажется, многого не потерял. Все трое читали по бумажкам, но в словах старого подполковника – человека, понюхавшего в жизни немало пороха – слышались нотки искренности.

Тем не менее войско быстро пришло в себя. Такова суровая жизнь солдата: что бы ни творилось у тебя внутри, дальше идёшь напролом – выбор, данный свыше, невелик.

Войско двинулось в сторону города, неся за собой раненых. Их раны промыли в местной реке. По их словам, вода была настолько холодная, что казалось, будто опущенную в неё руку режут лезвиями. Сев у реки, Богдан поднял голову к небу и внезапно ощутил невероятное спокойствие. Небо заволокло непроглядными тучами, похожими на потёртую сталь. Затем он закрыл глаза, видимо представив себя вдали от всего происходящего. Мне неизвестно, куда на мгновение отправилась его душа, оставив тело у кровавой реки – возможно, в родной дом, а может быть, за те самые беспросветные тучи. Он явно не хотел выходить из этого состояния, но реальность тянула его обратно: Богдана уже очень ждали – он должен был помогать перетаскивать раненых.

Город встретил своих освободителей мёртвой тишиной. Солдаты шли, оглядывались по сторонам и заглядывали во дворы домов, но вокруг не было ни единой живой души. Было видно, что солдаты озадачены и чувствуют неладное. Это чувство не подвело: город был словно под властью дьявола. На одном из деревьев висели бездыханные тела женщин, животы их были вспороты. Бывалые ветераны, многое повидавшие в боях, стояли охваченные ужасом, не в силах и слова вымолвить. Кто-то отвернулся, не выдержав такого зрелища; кто-то крестился и неустанно читал молитвы. Старик Евдоким сделал шаг вперёд и подошёл к тому дьявольскому дереву.

– Господь мой, – прошептал он, – им не просто так брюхо разрезали – это кесарево сечение. Эти женщины носили под сердцем детей. – Он снял фуражку и трижды перекрестился. – Как осмотрите весь город – снимите их и похороните как положено.

Ветер утих настолько, что даже листок на ветке не шелохнулся. Из центра города ударил ужасающий запах – запах смерти, знакомый каждому воевавшему. Вскоре нашли и источник зловония: старый склад. Солдаты, всё ещё под впечатлением от увиденного, долго боялись открыть ворота. Но их всё-таки отперли – и внутри, как многие догадывались, оказались те самые жители города. Их измученные мёртвые тела были сложены в несколько кровавых холмов. Никто не захотел находиться в этом помещении дольше нескольких секунд, и его, опасаясь заразы и греха, вновь заперли.

Поскольку на центральной площади стоял нестерпимый смрад, раненых расположили вдоль улиц до того момента, как найдут здание под лазарет. После нескольких заходов все оказались в городе, а землю тем временем медленно окутал туман, странным образом взявший город в кольцо. Из-за того, что туман плавно переходил в облака, казалось, будто войско оказалось под огромным душным куполом.

Несмотря на всё произошедшее, воинская дисциплина призывала к порядку. В одном из многоквартирных домов оборудовали примитивный госпиталь. В чиновничьем здании разместилось немногочисленное командование. Оставшиеся дома превратили в казармы. За короткий срок город сделался военным лагерем. Для меня же этот срок был поистине коротким: события проносились в голове с такой быстротой, что это напоминало скорочтение, практикуемое некоторыми моими знакомыми и столь мною нелюбимое. Как это иногда бывает во сне, я не столько видел происходящее, сколько просто осознавал его. И чем дольше длился этот кошмар, тем меньше он напоминал сон.

Люди собрались вокруг радиоприёмника. Казалось, в комнате были все уцелевшие после бойни. Всё это напоминало церемонию: десятки взглядов были прикованы к единственному проводнику в иной мир, в ожидании ответа на их мольбы. Но сколько ни старался радист, из приёмника неустанно доносились лишь неприятные помехи. Не было слышно ничего, кроме мерзкого прерывающегося скрежета. Люди один за другим стали расходиться.

Богдан встал у входа и закурил. Его всё больше одолевала паника. Хоть он и стоял на улице, пространство казалось замкнутым. Лёгким утешением было то, что он не одинок в своей беде. Рядом с ним встал молодой на вид солдат с вытянутым худощавым лицом.

– Не против, если я тут рядом постою, подышу дымом? А то своего табака уже не осталось.

– Дыши, кто же против.

– Ну славно! Слыхал, что часовые говорят? – Богдан вопросительно посмотрел на собеседника. – Говорят, в тумане видели силуэты.


– Думаешь, фрицы решили воспользоваться погодой и внезапно атаковать? Если так, то ночью надо быть настороже.

– Так в том-то и дело, Богдан, что ночи нет. Сам посуди: уж сколько времени прошло, не меньше пяти часов с тех пор, как мы вошли в город, а солнце всё там же.

– Да солнца-то толком и не видать.

– О, поверь, оно совсем не сдвинулось. Говорю тебе: происходит что-то странное, и тени эти не просто так.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Понимаешь, теперь я знаю не больше твоего. Нам бы…

Разговор прервал появившийся на пороге солдат. Его лицо искажало ужас. Он принялся зазывать всех, кто не успел далеко уйти от дома с радиоприёмником. Вскоре в узком коридоре вновь столпились люди, но, остановившись на полпути, все замерли.

В доме больше не было слышно скрежета помех. Нет – их заменили душераздирающие крики и вопли. Казалось, передача велась прямиком из преисподней. Крики не смолкали ни на секунду и были столь ужасны, что никто не решался подойти к их источнику ближе, чем на десять шагов. Казалось, тот, кто издавал эти звуки, испытывал мучительную боль. Все старания радиста выжать хоть сколько-то вразумительный сигнал заканчивались неудачей. Крики становились всё громче и будто проникали прямо в голову. Радиоприёмник решили отключить.

Радист сел на пол, облокотившись на стол, и достал лист бумаги. Он пристально вгляделся и прочитал:

– Gib uns unser Volk zurück.

– Что это значит? – воскликнул кто-то из толпы в коридоре.

– Эти слова прозвучали в самом начале, перед всей этой дьявольской какофонией. Переводятся они так: «Верните нам наших людей». На немецком они прозвучали трижды, после чего…

– Каких людей? Здесь что, есть их люди? Все их люди лежат в могиле на том поле. Или я не прав?

– Я, как и вы все, мало что понимаю.

– А как по мне, всё ясно как день! – воскликнул Пётр. – Эти кайзераты пытаются нас запугать. Они хотят сломить нас, как вы не понимаете? Перехват радио – детская шалость. Их цель – снова взять город. И сделают они это в тот момент, когда мы будем наименее готовы. Я бы обратил ваше внимание на другое. Вы помните, где стояло солнце несколько часов назад? Я вот помню – и наблюдал за ним всё это время. Скажу с уверенностью: оно не движется, с какого ракурса ни посмотри.

Слова Петра о неподвижном солнце никто особо всерьёз не воспринял. Зато версия о том, что происходящее с радио было лишь актом запугивания, показалась самой разумной. К тому же всем понравилось слово «кайзерат». Отныне оно звучало всякий раз, когда заходила речь о враге.

Спустя довольно длительное время ко всем стало приходить осознание: время действительно остановилось. Вернее, часы – наручные, недавно вытеснившие классические карманные, – шли исправно. Но вечер всё никак не наступал: день словно отказался уступать своё место ночи. Всё это выглядело как одно сплошное умопомешательство. Собственно, так многие и считали.

Вскоре люди потеряли счёт времени. Было понятно лишь, который час, но не какое время суток. Радисту так и не удалось выйти на нужные частоты. Зато почти каждый день комната минут на пятнадцать-двадцать наполнялась криками боли и страдания. Больше никто выдержать этого не мог. По словам радиста, время от времени он слышал повторяющуюся по нескольку раз фразу: «Gib uns unser Volk zurück». Подтвердить это мог только его помощник.

Однажды, отчаявшись добиться связи по радио, командование отправило небольшой отряд за подмогой. Проводили их торжественно, хотя некоторые заранее и отпели бедолаг. Прошло немало времени, а вестей так и не было. Дисциплина постепенно уступала место всеобщей панике. Солдаты поголовно страдали бессонницей и, как следствие, были обессилены и морально, и физически. В рядах зрели заговоры.

Ситуация окончательно вышла из-под контроля, когда во время дежурства пропал один из часовых. На его поиски бросили все силы. Лишь спустя полтора часа тело нашли в узком подземном канале. Всё выглядело так, будто неведомая сила загнала его в тупик. Больше всего потряс вид покойника. Его одежда и плоть были разорваны на куски, словно он стал жертвой дикого зверя. Однако даже непрофессиональный взгляд подсказывал: животное на такое не способно. Глазницы были пусты, щека оторвана, обнажая дёсны, из которых с корнем были вырваны зубы.

Позже выяснилось: часового звали Александр, ему ещё не было двадцати. Предать его земле решили вплотную к городу, на импровизированном кладбище, – отходить далеко никто не решался. Рядом с ним в безымянных могилах покоились и повешенные женщины. Склад, доверху набитый мёртвыми телами, также никто не решался трогать, и командование это понимало. Хотя, учитывая всё усиливавшееся зловоние, заняться этим следовало бы в первую очередь.

После похорон Евдоким собрал офицерский состав на собрание, результаты которого должны были объявить солдатам. Но у солдат появились свои планы. Пётр решил, что войску необходимо самоорганизоваться и «действовать с умом, а не по указке сверху». Для этого он на то же время назначил собственное собрание, на котором собирался разъяснить дальнейший план действий и выслушать мнения. А людям в условиях неопределённости нужно было именно это – чтобы кто-то дал чёткий план и проявил внимание. Потому почти все согласились прийти. Зрел бунт.

Собрание своё Пётр проводил во дворе большого дома, похожего на те, в которых жила мелкая шляхта. Все сели полукругом и обратили взоры к своему самопровозглашённому лидеру. Наконец Пётр заговорил.

– Ну что же, товарищи. Думаю, я не ошибусь, если скажу, что все находящиеся здесь испытывают страх перед неизвестностью. Я дам вам ответы. Страшная правда состоит в том, что провианта осталось примерно на сорок восемь часов. – Пётр сделал паузу, чтобы люди осмыслили услышанное. – Видимо, наше дорогое командование надеется, что мы будем питаться друг другом и с ними поделимся, не иначе.

– Они людей отправили, – послышался хриплый голос из толпы.

Пётр не расслышал и переспросил:

– Что?

– Они пытаются связаться по радио, отправили людей в эту проклятую мглу. И то, и другое – ни к чему не привело. Что ещё они могут поделать?

– Так они, друзья мои, делают что угодно, только не то, что нужно. Конечно! Нами ведь можно пренебречь. Медлить уже нельзя! – Пётр говорил быстро, накаляя голос. – Они этого не понимают, нам необходимо взять ситуацию в свои руки. Они не пускают нас в лазарет. Знаете почему? Потому что достопочтенный доктор Запотоцкий – вечная ему память – скончался на поле боя. Его помощник, молодой санитар, по своей неопытности подхватил какую-то заразу и теперь совершенно не пригоден. Другими словами: лечить некому. Больные и раненые брошены на произвол судьбы. Чтобы мы этого не видели, двери в лазарет заперты, и к ним поставлена охрана.

« Но мы отвлеклись, – продолжил он после короткой паузы. – Раньше я думал, что всё происходящее – простое запугивание. Теперь ясно: мы имеем дело не с людьми. Кайзераты таятся во мгле. Стоит лишь отойти от группы – и тебя заберут. Я призываю всех собраться в одном месте и приглядывать друг за другом. Если нужно пройти куда-то, ходите не менее чем втроём. Только так мы сможем укрыться от этих тварей ».

– Так и будем сидеть, пока от голода не подохнем? – раздался голос.

– Разумеется нет! – Пётр встал во весь рост. – Я знаю, как избавиться от этого. Это самый очевидный выход, к которому, тем не менее, упорно не прибегают. По радио нам поставили одно условие – мы должны вернуть им их людей. Их люди теперь под слоем земли. Всё, что нужно, – раскопать тела и отдать их. Тогда, возможно, удастся договориться.

В воздухе на несколько секунд повисла тишина; затем начались бурные обсуждения.

– Это богохульство! – кто-то выкрикнул. – Что за глупости?

– Знаю, ещё вчера такое было бы неприемлемо, – ответил Пётр. – Но боюсь, что теперь это наш единственный выход. Нам, товарищи, необходимо сохранять благоразумие и действовать сообща. Нас здесь собралось примерно тридцать человек. Всей толпой мы пойдём и займёмся раскопками. Если нас будет много, кайзераты нас не тронут, или, по крайней мере, мы сможем постоять за себя.

– А где гарантия, что мы от них отобьёмся? – прозвучал новый вопрос.

– Гарантий дать не могу, – махнул рукой Пётр. – Но мы должны попытаться. Другого выбора нет. Хотя… нет, товарищи, выбор есть. Мы можем просто сидеть и ждать прояснения погоды, как делали до этого. Тогда наш путь пролегает вслед за Александром и теми четырьмя, которых отправили за подмогой. Можете быть уверены: в живых их уже нет.

Толпа шумела, как вдруг из неё выступил высокий здоровяк с подбитым левым ухом.

– Но постой! Ты призываешь нас к измене. Я давал присягу и не пойду против командира. То, что ты делаешь, ни к чему хорошему не приведёт! Верностью не торгуют!

– Какая присяга? Какая измена? Вы в своём уме? Оглянитесь вокруг – здесь уже давно новые правила. Если мы сейчас же не возьмём ситуацию в свои руки, то…

– Когда всё закончится, нас всех пустят под трибунал.

– Возможно. Но если мы этого не сделаем, всё закончится для нас гораздо хуже. – Пётр ненадолго замолчал, обведя взглядом толпу слева направо. – Нельзя более медлить ни минуты. Все за мной!

По улицам города двинулась толпа. Впервые за долгое время у людей появились ответы и, самое главное, цель. На центральной площади их встретил штабс-капитан Пётр, прознавший о бунте, и его люди – подполковник Евдоким, молодой офицер и трое солдат, сохранивших ему верность. Между двумя Петрами завязался спор.

– Я приказываю вам всем остановиться, немедленно вернуться в казармы и находиться там до получения дальнейших распоряжений.

– Мы отказываемся выполнять ваши распоряжения. Отныне каждый сам отвечает за себя. И если вы хотите выжить – я очень рекомендую прислушаться к моим словам!

– Я весь во внимании.

– Кайзераты – это не люди. Думаю, вы и сами, уважаемые, в этом убедились. Эти твари требуют вернуть им их людей. Мы вернём их. Мы выкопаем тела и отдадим всех до единого.

– Ваше помешательство вполне объяснимо. Немцы распылили вокруг города токсичный психотропный газ. Мы все подверглись атаке на наше душевное состояние. К тому же нам неизвестно, как именно этот газ действует, если оказаться в нём непосредственно. Это способно привести к летальному исходу. До нас он доходит в рассеянном виде, вызывая лишь галлюцинации и бессонницу. Поэтому я вновь приказываю: ради вашей же безопасности – вернитесь в казармы и не приближайтесь к туману. Напоминаю: силуэты вдали, крики из радиоприёмника, истерзанное тело – это всё акты запугивания. Всё призвано заставить нас поверить в реальность происходящего и выйти за пределы города.

– Я могу принять многое из того, что вы сказали. Но никогда не поверю, что какой-то психотропный газ способен остановить время. Солнце ведь так и не сдвинулось. Тем более я не готов умереть от голода, ибо еды осталось всего на двое суток, если не меньше. Да, мне это хорошо известно!

– Прошу вас не действовать столь безрассудно! Покидать безопасную зону – это чистое самоубийство.

– У вас есть другой план? Я бы с великой радостью вас выслушал.

Штабс-капитан оглянулся на остальных двух командиров, словно ища их одобрения. Затем поправил фуражку и заговорил:

– Мы приняли решение действовать методом подземной войны. Скорее всего, газ стоит плотной стеной, а значит, под ним можно сделать подкоп. Прорыв тоннеля позволит нам перейти на ту сторону и добраться до подмоги. Тогда станет возможным атаковать войска противника с тыла. Нам надо поторопиться. Совместными усилиями успеем за сутки. Будем работать сменами, спать по очереди.

– Мне кажется, вы всё ещё по-настоящему не осознаёте, или же боитесь признавать происходящее. Я скажу вам, что вы увидите по ту сторону тоннеля. Вы увидите тот же самый туман, потому что он вездесущ. Его порождения придут за нами, если мы не сделаем того, что они требуют.

Спор этот продолжался долго, и войско разделилось надвое. Многие из тех, кто ранее рьяно поддерживал бунт и самоорганизацию, призадумались и решили от греха подальше остаться в городе и подготовиться к рытью тоннеля. Самые же стойкие сторонники бунтовщика Петра не отступили от намеченного плана, хоть и испытывали чудовищный страх, сознавая, что с высокой вероятностью могут не вернуться. Им предстояло ступить в пугающую неизвестность. Было их всего десять, не считая самого Петра. Они забрали ровно половину лопат и винтовок. Проводили их торжественно, и даже те, кто находил их план полнейшей чушью, молились об их скорейшем возвращении. Вскоре все одиннадцать силуэтов скрылись в тумане.

Стоило этому произойти, штабс-капитан сменил выражение лица и, как ни в чём не бывало, приказал немедленно взяться за лопаты и приступить к работе. Была объявлена первая смена. Богдан в неё не входил, и потому решил навестить старых друзей в госпитале. Благо в связи со сложившейся суматохой с него сняли всю охрану.

Стоило приоткрыть дверь, как он почувствовал застоявшийся запах, подобный тому, что ощущал в полевом лазарете. Тёмные коридоры госпиталя были тихи, словно морг. Он заглянул в одну из комнат. Запах стал настолько невыносим, что незваный гость прикрыл нос платком. Несколько живых людей, обративших на него внимание, лежали рядом с трупами, в которых уже начались посмертные процессы и которые давно следовало бы захоронить подальше от живых.

Внезапно один из покойников пошевелился. Это напугало Богдана, и он уже хотел как можно скорее покинуть это здание, но в последний момент заметил, что этот человек – никто иной, как Болеслав. Болеслав был жив, хотя по его внешнему виду это было трудно сказать. Наконец Андрей решился заговорить.

– Болеслав…

Услышав своё имя, старик мгновенно среагировал.

– Кто это?

– Это я, Богдан. Мы с вами говорили тогда, в палатке, перед боем. Помните?

– Нет, не помню. Не помню разговора. Но ты, кажется, друг Казимира, если мне не изменяет память.

– Да, точно, мы с ним давно знакомы.

– Как он? Хоть бы навестил нас.

– Он весь в трудах. Мы сейчас делаем длинный подкоп. Через него мы эвакуируем вас и остальных больных.

Учитывая состояние больного, говорить правду – последнее, чего хотелось бы Богдану.

– А толку от того. Разве ты не видишь, что я уже мёртв? Ты сейчас говоришь с мертвецом. Считай, что меня уже нет.

– Что за глупости, вы…

Болеслав остановил диалог резким поднятием руки, после чего смахнул одеяло, обнажив ноги. Богдан отшатнулся назад. Правая нога старого вояки была чёрная как уголь. Местами плоть вовсе отсутствовала, оголяя кости; из ран вытекал гной. Нижняя часть туловища была покрыта чёрными пятнами, предвещавшими то же, что случилось с ногой.

– Боже мой…

– Теперь ты понимаешь? У меня огонь Святого Антония в тяжёлой степени. Ампутировать мне вовремя ногу не успели, оттого её всю разъела эта проклятая язва. Ещё и весь остальной организм поразила. Я чувствую, как чёрная болезнь минута за минутой съедает каждый мой орган. Теперь ты понимаешь, почему я уже мёртв?

– Как они могли такое допустить?

– Кто они? Из живых здесь уже давно никого нет. Ещё недавно мне хотелось поесть, а теперь не хочу. Голод пропал, я не чувствую желудка. Кажется, я вспомнил тебя. Слушай, Богдан, позволь тебя в последний раз попросить?

– Да, конечно.

– Я уже одной ногой в гробу, помоги мне ступить обоими. Будь так милостив, пусти мне пулю.

Старик указал пальцем на лоб.

– Я не могу этого сделать. Я верю: с божьей помощью вы поправитесь.

– Дурак! Ты хоть знаешь, что такое антонов огонь? Я уже не жилец. Убей меня – это не грех, поскольку я уже мёртв. Ты лишь позволишь мне закончить эту мучительную агонию.

– Хорошо, я помогу вам.

Пока все были сосредоточены на рытье тоннеля и переезде в одно помещение, командование всё-таки решило последовать совету Петра и, ради безопасности, сосредоточить всех максимально в одном месте. Богдан незаметно забрал револьвер. Зарядив его двумя патронами, он вернулся в госпиталь. Все были настолько заняты, что даже не обратили на него никакого внимания. Он взвёл курок и направил оружие на Болеслава. Тот закрыл глаза и, казалось, читал про себя молитву – губы его слегка шевелились. Перед глазами невольного палача явился тот конь, что запутался в колючей проволоке и был застрелен Евдокимом на его глазах. На этот раз ему выпало свершить волю Божью. Звуки двух выстрелов разнеслись по городу.

Вскоре к госпиталю сбежались солдаты с винтовками и быстро выволокли Богдана наружу. Он готовился к наказанию – убийство другого солдата сурово каралось по законам военного времени. Однако к огромной неожиданности ему протянули другой револьвер. Выбежавшие вслед за ним солдаты рассказали штабс-капитану о случившемся. Раздался приказ:

– Встать!

Богдан поднялся на ноги. Не поднимая головы, он смотрел исподлобья и покорно взял протянутое ему оружие.

– Раз уж вы взялись вершить судьбы, так делайте это до конца. Ступайте в госпиталь и выполните свой долг. Помогите каждому, кто не протянет эти дни, уйти немного раньше.

– Но позвольте спросить: как я пойму, кто из них скоро умрёт?

– А как вы это поняли по… – штабс-капитан ненадолго запнулся, но ему быстро подсказали имя. – По Болеславу.

– Он сам меня просил. Я видел, как он мучался.

– Уверяю вас, вы поступили правильно. А теперь идите и помогите остальным. Вы спросили меня, как поймёте, что их время настало. Так вот: пусть же вашу руку ведёт Господь. Он заберёт себе тех, чьи дни сочтены.

Пальцы Богдана слегка разжались, и револьвер с глухим звуком упал на землю.

– Я не судья…

– Вы осознаёте, что это неподчинение?

Штабс-капитан сделал паузу. Его оппонент по-прежнему стоял молча, не поднимая головы.

– Вы готовы понести наказание согласно уставу? Говорю вам в последний раз! Я дал вам приказ – так будьте добры его выполнить! Вы правда думаете, что вам одному тяжело? Нам всем сейчас приходится принимать нелёгкие решения. – Немного помедлив, Богдан всё же поднял револьвер и внимательно его осмотрел. – Избавьте их и нас от этой тяжкой ноши! Остальные свободны, займитесь копанием тоннеля! Вскоре в городе раздались звуки шести выстрелов с длинными интервалами. Более Богдана никто не видел. Не выдержав такого душевного груза, последнею пулю он оставил для себя.

Несколько солдат, сидевших у реки и старательно вглядывавшихся в пустоту, резко перевели взгляд на текущую воду. Она стремительно окрашивалась в бурый цвет. Вскоре у реки собрались все.

– Это конец света, не иначе! – перешёптывались солдаты.

Река стала кроваво-красной и напоминала огромную артерию. По течению неслись тела солдат – точнее, то, что от них осталось. Некоторые конечности прибивало к берегу. То, что произошло выше по течению, оставалось тайной, но это было поистине ужасно. Определить, что это были именно одиннадцать ушедших солдат, пока было довольно трудно. Но едва ли кто-то в этом сомневался. Позже опознали голову одного из солдат, и догадки подтвердились. Странно, что совершенно не было слышно криков. Впрочем, казалось, будто кто-то действительно отправился на подмогу. Всё произошедшее убедило людей в правоте штабс-капитана Петра и в том, что наилучшим вариантом будет полностью ему подчиниться. Некоторые допускали, что солдаты, отправившиеся за бунтовщиком Петром, могли перебить друг друга под действием психотропного газа. Однако одного взгляда на разорванные останки было достаточно, чтобы серьёзно усомниться в этой версии.

Ситуацию усугубил тот факт, что кровавая вода встала и начала разливаться. Было очевидно: где-то внизу по течению поставили дамбу. Все понимали, что вода, наполненная трупами, быстро станет непригодна для питья. А это означало, что войско – если этих изнеможденных солдат ещё можно так назвать – оставалось не только без еды и сна, но и без воды. Тоннель надо было копать активнее. Вода разливалась с невероятной скоростью и уже напоминала небольшое бордовое озеро. Так не должно быть!

Работы остановились из-за странного звука, сотрясшего землю. Это было нечто среднее между рёвом разъярённого быка и горном, взывающем в бой. Казалось, звук исходил отовсюду. Он заставил людей склониться и отразил на их лицах сильнейший страх. Тоннель обвалился, похоронив нескольких человек; ещё пара домов обрушилась. Наконец звук прекратился, и люди смогли убрать руки от ушей и встать. Тем не менее контузия ещё некоторое время не позволяла солдатам сдвинуться с места.

Старик Евдоким первым заметил многочисленные силуэты, выходящие из тумана. Он скомандовал: взяться за ружья и дать им бой. Начался полный хаос: несмотря на боевую подготовку, никто не мог действовать слаженно. Из непроглядной мглы показались кайзераты – мерзкие существа, будто со страниц агитационных плакатов. Один их вид приводил солдат в панику. Пули их не брали; от ран они становились только свирепее. На их обезображенных лицах появлялась радость, когда они разрывали войско на куски. Отступать было некуда: туман был повсюду, а эти твари, казалось, знали, где находятся их жертвы. Я, хоть и был сторонним наблюдателем, был потрясён не меньше остальных и чувствовал страх и боль каждого.

Внезапно из неба появилась рука, прибившая подполковника Евдокима к земле, словно жалкое насекомое. За рукой показалось и обезображенное лицо. Глаза, лишённые всякого живого, глядели прямо на меня. Я перестал ощущать себя свободным разумом и в сновидении обрел тело. Теперь я стал полноправным участником событий. Мне предстояло принять смерть вместе со всеми остальными.

Но я проснулся. Проснулся в диком ужасе: это страшное лицо ещё секунды три после пробуждения висело передо мной. По ощущениям сон был настолько длинным, что мне показалось, будто я даже отвык от своей комнаты. Это даже напоминало не сон, а перенос в иную реальность. Ещё долго мыслями я оставался в том богом забытом городе. Я несколько раз прокручивал сон в голове, чтобы запомнить; с каждым разом терялись какие-то элементы. Под конец я понял, что большинство услышанных во сне диалогов я стал додумывать сам. Я так и не понял, чем был этот кошмар – слишком длинным и слишком реальным для обычного сновидения. Появилась мысль, что это могли быть несколько снов подряд, соединившихся в один. У меня такое уже бывало не раз. Но это объяснение мне не понравилось. Хотелось разобраться подробней, но нужно было спать. «Утро вечера мудренее», – думал я. Однако момент был уже упущен: снова спать я совершенно не хотел и ворочался в постели ещё около часа. К тому же я боялся, что если усну, вновь попаду в тот страшный мир.

К счастью, этого не случилось. Утром я проснулся от мягкого солнечного света, медленно расползающегося по комнате. После того как я нажал на шарообразный будильник, свет погас, и комната вновь погрузилась в притуплённые стальные оттенки. Всё-таки световой будильник, наверное, было моё лучшее приобретение за последнее время. До него любой звук, которому не везло попасть ко мне на будильник, мгновенно становился мною ненавидимым. Незначительный сон, который я увидел после второго погружения, мгновенно выветрился из головы. Воля подняла меня и понесла к раковине. Марта проснулась раньше и ушла на работу. Она старательно сводила к минимуму контакты со мной, и я в какой-то степени это поддерживал.

С окна открывался вид на пригород – по-своему очаровательный, даже спустя столько лет. Ночью шли дожди, и воздух был приятно прохладен. Бывают такие моменты, когда накатывает чувство, похожее на рождественское настроение, хотя до Рождества ещё очень далеко.

Я вдруг вспомнил наше с Мартой первое совместное Рождество. Это было в те времена, когда мы с ней ещё чувствовали друг друга. С окна тогда сквозило ледяным ветром. Как его не закрывай. Мы привыкли и не жаловались: молодые, здоровые, влюблённые – нам тогда казалось, что ничего не способно испортить наши планы.

Марта ещё с утра возилась на кухне, словно у нас собиралось полгорода. Я пытался убедить её, что два человека физически не способны съесть столько, сколько она задумала. Но она только пожимала плечами, и в сотый раз повторяла:

– Ян, ты ничего не понимаешь. На Рождество должен быть стол. Даже если мы будем вдвоём. Особенно если мы вдвоём!

– Ну конечно, – отвечал я, – особенно если потом вдвоём будем неделю есть холодное печенье и размороженного карпа.

Она упрямо не сдавалась.

К вечеру квартира наполнилась запахами корицы, мёда и запечённой рыбы. Я сидел в кресле и читал не самые приятные новости, делая вид, что серьёзно занят, а сам украдкой наблюдал за ней. Марта то наклонялась к духовке, то поправляла на окне нашу елочку – крохотную, купленную на рынке за пару марок. Ель была кривовата, ветки торчали как у сухого терновника, но Марта умудрилась развесить на ней какие-то крохотные гирлянды, и дерево выглядело почти празднично.

– Вот ответь, – сказал я, – зачем нам эта швабра с иголками? От неё только мусор.

– Потому что без ёлки не бывает Рождества, – спокойно ответила она, не оборачиваясь.

– Ерунда. Праздник у тебя в голове, а не в углу комнаты.

Она тогда улыбнулась и сказала так тихо, что я сначала решил, будто ослышался:

– Праздник в сердце, Ян.

Я ничего не ответил, только спрятался за газетой, потому что мне стало неловко.

Мы сели ужинать. Марта разлила мою любимую крамбамбули, зажгла светильники в виде свечей и предложила помолчать минуту – «в знак благодарности». Я хотел съязвить, но сдержался. Мы ели молча: карпа, которой, признаться, оказался лучше, чем я ожидал.

После ужина Марта вдруг сказала:

– Знаешь, я бы хотела сходить в церковь. Всего на час. Там будет рождественская месса.

Я поднял бровь:

– В церковь? В наш-то век?

Она не обиделась, только посмотрела на меня серьёзно, с какой-то почти детской надеждой.

– Для меня это важно. Там поют гимны. Это напоминает мне, что мы не одни.

Я покачал головой:

– Мы и так не одни. Соседи сверху с утра сверлят стены, соседи снизу гоняют гармошку. Чего тебе ещё?

Она вздохнула, но спорить не стала. Просто села рядом, положила голову мне на плечо.

– Хорошо, – сказала она. – Значит, останемся дома. Но только одно условие.

– Как же я люблю условия, – вздохнул я. – Что теперь?

– Ты должен рассказать мне историю. Смешную. Чтобы я запомнила её именно в это Рождество.

Я закатил глаза, но согласился. И рассказал ей историю про то, как один мой знакомый из детского дома пытался проглотить целое небольшое яблоко, чтобы выйграть спор. Аплодисментов он, конечно, не дождался – пришлось звать врача.

Я был удивлён, но эта история действительно её рассмешила. Затем она сказала:

– Вот видишь, ты умеешь рассказывать. У тебя есть свой талант. А все думают, у тебя только сарказм и вредный характер.

Я ответил, что сарказм – это и есть талант, просто недооценённый. Она пожала плечами и улыбнулась.

Мы сидели у окна, смотрели на улицу. Снег медленно падал, фонари светили жёлтым светом. Было тихо. Марта вдруг сказала:

– Ян, я хочу, чтобы у нас всегда было вот так. Чтобы, как бы мы ни жили, – мы всё равно были вместе.

Я хотел сказать что-то вроде «конечно, у нас впереди двадцать таких зим», но язык не повернулся. Я только кивнул и обнял её за плечи.

И в ту ночь я впервые подумал: может быть, вера Марты вовсе не такая уж глупость. Ведь если бы бога и правда не существовало, как объяснить всё это – её улыбку, её тепло, её уверенность, что мир не рухнет, пока мы вдвоём?

До чего славные были времена! Последний раз мы праздновали вовсе порознь.

Через сорок минут я должен был быть на работе, но точно знал: опоздаю. Я всегда опаздывал на часик, и ничего – вроде пока никто от этого не умер. Несколько раз пытались ужесточить правила прихода на работу, но это не увенчалось успехом: все держались максимум месяц, а потом снова опаздывали. Даже разок провели показное увольнение, но и это мало кого испугало. Мы люди свободные, особенно я. А постоять утром у окна без дела – это святое. Тем более мне было над чем поразмыслить: сон никак не выходил из головы. А может, это было видение…

Война, которую я видел, не походила ни на что знакомое. Нынешние войны ведутся по совершенно иным правилам, а судя по экипировке, это был двадцатый век – может даже конец девятнадцатого. Война казалась более масштабной, чем франко-прусская или крымская, вероятно, сравнимая по размаху с наполеоновскими кампаниями. Тогда я подумал: а что если написать книгу, основав сюжет на моём сне? Однажды я уже пытался это сделать, но, прочитав первые двадцать страниц, осознал полное отсутствие таланта к сочинительству. Результат был топорен, и теперь мне стыдно перечитывать черновики. К тому же у меня не хватает усидчивости даже на дневник, не говоря уже о серьёзном произведении. А дневник мне необходим хотя бы для того, чтобы понимать, куда вечно уходят мои финансы. Невероятно: лет пять назад я получал в три раза меньше и жил вполне прилично, даже, я бы сказал, ни в чём себе не отказывая. Теперь зарплата стала выше, хоть и довольно скромная; её хватает ровно на эти чёртовы тридцать один день, не больше и не меньше. Если ещё совсем недавно меня тревожило, что я целый год не могу ничего отложить, то теперь я с этим смирился и стараюсь жить сегодняшним днём.

Впрочем, пора было собираться на работу. Важно делать вид, что работа имеет для тебя хоть какое-то значение. Завтракать как обычно не хотелось: внутренний режим изо дня в день заставлял испытывать невыносимый голод перед сном, и по утрам приходилось буквально впихивать в себя еду. Да и холодильник был почти пуст. На выбор оставалась только пакетированная пшённая каша быстрого приготовления. Недавние исследования показали, что она крайне вредна для здоровья: якобы микрочастицы пластика из пакета, в котором варят кашу, оседают в организме. Меня это вряд ли остановит – каша дешева и сытна, а на вкус и пользу я уже давненько перестал обращать внимание. Я кидаю в себя еду. Как уголь в топку.

После завтрака обычно идут длительные терзания на тему того, что же сегодня надеть. В тот день я отдал предпочтение тёмно-синей рубашке от бренда «Вельс». Сам бренд не такой известный, но шьют поистине хорошо. Рубашки сидят так, будто шились по телу. Воротник зафиксирован пуговицами, а спереди выстрочена фирменная красно-белая линия – отличительный признак бренда.

На секунду рука моя потянулась к чёрной рубашке от «Войткевич», но я решил, что она будет слишком уж официальной для столь ординарного дня. Пошита она была из длинноволокнистого хлопка, а в рукавах даже имелись отделения для запонок. На груди – едва заметный логотип. По опыту заметил: чем лучше бренд, тем меньше внимания он уделяет заметности фирменной эмблемы.

Затем шли смесовые шерстяные брюки серого цвета от компании «Вик» и тёмно-зелёная куртка с меховым воротником от «Одио». Напоследок – часы «Блоние» с максимально простым дизайном: белый круглый циферблат, показывающий время и день месяца, с чёрным тонким ремешком. С каждым годом эти часы работали всё хуже. Завершающий и очень важный штрих – коричневые монки древесного оттенка. Сколько им уже лет, а выглядят до сих пор изумительно. Лишь едва заметная полоска на месте сгиба.

Некоторые думают, что я спускаю всю свою зарплату на одежду, но это, разумеется, не так. Я сторонник того, что одежду нужно покупать редко, но хорошую. За много лет у меня накопился неплохой гардероб. Я просто беру из него разные элементы и умело комбинирую, создавая новые комплекты. Таков мой простой секрет.

Для меня было хорошим уроком, когда однажды, поддавшись эмоциям, я спустил всю зарплату на пару дорогих костюмов и потом несколько месяцев жил в голоде и долгах. Приходилось брать взаймы у одних людей, чтобы погасить долги перед другими. Жил тогда, как гончая собака, и потерял немало друзей.

В коридоре я заметил отблеск света. Присмотревшись, понял, что это одно из тех маленьких устройств, с которыми работает Марта. По-другому я охарактеризовать это не мог: её работа всегда оставалась для меня лишь наполовину понятной. Странно: Марта, как и я, всегда имела привычку всё за собой перепроверять. Видимо, настолько торопилась убраться из дома до моего пробуждения.

Любопытство взыграло, и я решил забрать устройство с собой. Тем более оно спокойно помещалось в кармане. Осмотрев квартиру на предмет забытых вещей, я отправился в своё долгое странствие до работы.

Призрак доставил меня к воротам без десяти десять. Красивое время, подумал я. В коридоре здания министерства вновь красовались репродукции картин никому неизвестных художников. На сей раз честь висеть на одной стене с изображением нашего главы отдела выпала «Весеннему утру» Кацпера Чижа и «Венскому государственному дому оперы» Адольфа Гитлера. Обе картины ничем не выделялись и полностью соответствовали своим заурядным названиям. Романтический академизм, признанный едва ли не единственным дозволенным стилем живописи, на самом деле весьма прямолинеен. Даже если художник и закладывает какой-то скрытый смысл, он обычно очевиден и лежит на самой поверхности.

По традиции, заварив себе чай, я разложил всё необходимое на рабочем столе. Причём так, чтобы предметы стояли строго вертикально от меня. В тот день приступать к какой-либо деятельности особо не хотелось. И только я собрался всерьёз заняться разбором поступивших заявок, как вдруг в мой кабинет постучался здоровенный отвлекающий фактор.

Мой старый коллега и, если можно так выразиться, друг – Михал – имел дурную привычку стучать в дверь одновременно с её открытием. Уверен, когда-нибудь это сыграет ему не в пользу, но пока чертяге везёт.

– Ян, друже, как поживаешь?

– Мих, ты злобно прервал мою кратковременную мотивацию к работе.

– Это я умею. Так вот… – Михал ненадолго прервался, устремив взгляд в пустоту. – Потерял мысль; ах да, я полагаю, ты уже в курсе произошедшего на юго-востоке.

– Прошу тебя, Мих, хоть ты освободи меня от этой проклятой фронтовой аналитики. Из-за этой дряни я перестал новости читать. В последнее время из каждой подворотни орут про войну. Теперь…

– Да постой! – встрял он. – Знаешь ведь, я сам от всего этого не в восторге, да только теперь дело напрямую связано с нами обоими, понимаешь?

– Давай-ка поподробнее.

– Знаешь, я предлагаю выйти на перекур и там всё обсудить.

Михал скорчил такое лицо, будто предлагал мне сверхвыгодную сделку. Сам я не был приверженцем курения – ни разу в жизни не пробовал, хотя Марта, скорее всего, думает обратное, поскольку после курилки от меня всегда за версту разит сигаретным дымом. С годами я настолько к нему привык, что стал получать удовольствие от пассивного курения. Пребывание в курилке, однако, было замечательной возможностью узнать о настроениях, царящих в канцелярии.

Распахнув перед собой прозрачную дверь, мы оказались в слабо освещённом помещении, где повсюду мелькали белые огоньки сигарет фирмы «Вестхнение» – тонкие матовые трубочки чёрного цвета, которые при вздохе ярко светятся белым огоньком на конце, скупо имитируя старые добрые папиросы. Периодически кто-то выходил на переполнёную веранду, на пару секунд пуская в душную комнату холодный ветер. Михал облокотился о стену, достал из кармана серого пальто сигарету и, сделав глубокий вздох, продолжил:

– Понимаешь, тут какое дело, друже: на галицком направлении мы терпим небывалые потери. Враг с лёгкостью предугадывает все наши ходы – будто шахматисту напротив каждый раз подробно описывают, куда и как пойдёт наша фигурка, причём на десять ходов вперёд. Случилось то, чего мы так боялись. Недавняя крупная утечка данных обернулась для нас военной катастрофой. Все стратегические планы в спешке переписываются, едва ли не от руки. Теперь очевидно… – После длительного нервного рассказа Михал вспомнил о сигарете и сделал ещё одну глубокую затяжку. – Очевидно, что это был не просто технический сбой. Информация была целенаправленно похищена, удалена с серверов и сброшена врагу. Причастно немало людей с самых верхов. Минпо крайне обеспокоено: они ведут себя как зверь, загнанный в угол. Бросаются на всех, кто попадает в их поле зрения. Проводят массовые аресты на всех уровнях. Я уверен, что и до нас дело в скором времени дойдёт. Понимаешь? – он покачивался из стороны в сторону, демонстрируя своё волнение. – Твоя жена, Ян, она ведь работает в госархиве?

– Всё верно. Центр обработки данных. Она одной из первых попала под подозрение. До ареста пока не дошло, но дело к тому идёт.

– Ведь пострадаем не только мы, но и наши родные, – шёпотом сказал Михал; я едва слышал его. – Знаешь, я тоже в списках подозреваемых. Недавно узнал об этом из письма. Они думают, я к этому причастен.

– В Минпо работают не дураки, – попытался я себя успокоить. – Я думаю, они разберутся.

– Ты слишком хорошего мнения об этих церберах, Ян. Впервые за долгое время солдаты на фронте хотят поднять бунт. Они считают, что их подставили. В воздухе витают недобрые настроения. Единственный способ как-то утихомирить толпу – найти козла отпущения, и желательно не одного. Я под угрозой, твоя жена под угрозой, и тысячи других госслужащих тоже. Кто знает, Ян, может быть, и на тебя уже шьют дело. А я не хочу, чтобы моя семья прославилась как семья предателей родины. Не хочу, чтобы они проклинали меня, глядя на небо.

– Главное оставаться благоразумным. Правда на нашей стороне.

– Ты идеалист, Ян. А правда в том, что во время смуты и всеобщего подозрения необходимо иметь того, кому ты способен доверять! Ты ведь ко всему этому не причастен?

– Разумеется, нет. Откуда такие подозрения?

– Нам надо знать всю правду!

Я кинул в его сторону вопросительный взгляд.

– Ты знаешь меня, друже. Я бы был последним, кто так поступит.

– И что, позволь спросить, ты предлагаешь делать?

– Мы можем сидеть сложа руки и ждать, пока судьба настигнет нас, какой бы она ни была, или же можем попробовать взять ситуацию в свои руки, – Михал сделал затяжку. – Умные люди доложили мне, что министерство намерено ограничиться одним арестом в нашей канцелярии.

– В каком смысле?

– С каждого госучреждения будут отобраны по одному или по два человека, которые примут на себя всю вину и гнев народный, отправившись на небеса замаливать грехи Государства. Всё, что нам необходимо, – это найти такого человека, таким образом сняв с себя риски.

– Прости-ка, я правильно понял, что ты намерен подставить человека, обрекая его самого и его семью на вечные страдания ради снятия с себя подозрений? Никогда бы не подумал, что работаю с таким психом. Ты не в себе!

– Выбирай выражения! Где в том, что я сказал, прозвучало слово «подставить»? Донести, выявить, найти – но не подставить. Я знаю, кто стоит за всем произошедшим.

Я отвёл взгляд, чтобы переварить услышанное и подобрать слова, но в голову ничего не приходило. Между тем Михал после недолгой паузы продолжил:

– Я думаю, это Лия Гройс. Пожилая женщина из архива Министерства внешних дел. Сдадим её и с нас точно снимут все подозрения.

– И чем же, позволь узнать, она так провинилась?

– Гройс из семьи предателей. Сын её отправился на фронт и пропал без вести. Как предполагается, он перебежал за границу. Сама Гройс тоже не ангел, разумеется. За её спиной без малого две судимости. Первую она получила ещё в юности. В девятнадцать лет вступила в журналистское сообщество, где вместе с сообщниками занялась распространением запрещённой литературы. Они буквально переписывали книги вручную. Объёмы были небольшими, и тогда она отделалась штрафом, который выплатить не смогла, а потому ей были назначены принудительные работы.

– И чем же она ещё занималась?

– Год бесплатно трудилась в типографии по двенадцать часов в сутки. Тогда в печати активно применялся свинец, и это сильно подорвало её здоровье. Говорят, до сих пор мучается от давления. Но даже это не стало для неё уроком. В тридцать один она вновь попалась – на этот раз в подпольной организации «Шлахт».

– Постой-ка, что за «Шлахт»? – нахмурился я.

– Это была подпольная организация, ведущая подрывную деятельность. Очень похожа на Бунт, только гораздо меньше и беднее. В ней состояло много именитых людей, Жолондз, например, там был, – сказал Михал. По моему взгляду он сразу понял, что я не имею ни малейшего представления о том, что такое «Шлахт» и кто такой Жолондз. – Говоря простыми словами, это такой кружок революционеров, выходцев из вечно недовольной интеллигенции. И ладно бы они, как «Движение мирного сопротивления», выплескивали недовольство в своём уютном кругу за закрытыми дверями – так ведь они вели подрывную деятельность.

– То есть эта, как её зовут, Гройс – являлась террористкой? – переспросил я.

– По всей видимости, да.

– В каком смысле «по всей видимости»? У тебя есть какие-то доказательства? Откуда у тебя вся эта информация?

– Всё по порядку! – Михал слегка помахал рукой. – Никаких документов эти ублюдки, естественно, не вели, а потому выявлять их приходилось путём многочисленных допросов. Так вот один из допрашиваемых заявил, что Гройс принимала активное участие в деятельности их организации.

– А в чём именно она участвовала?

– Какая тебе разница? – усмехнулся он. – Она числилась в их рядах. Это подтвердил один из участников.

В курилке людей становилось всё больше, поэтому для продолжения разговора мы сместились в более тихий угол, где было поменьше народу.

– Тебе не кажется, что у нас нет весомых доказательств? И почему при такой тёмной биографии она работает на столь высоком посту? По-моему, всё это какая-то чёрная легенда.

Михал затянулся едким дымом будто в последний раз и, нащупав карман пальто, опустил туда потушенную сигарету.

– Если бы ты, Ян, научился слушать, не перебивая, – произнёс он, – ты бы уже всё узнал. Всё это не слухи, поскольку источник весьма достоверный. Вероятно, ты помнишь, кем работает мой брат. Он из тех людей, кто имеет доступ к биографиям каждого в государстве. Я могу и про тебя многое узнать, если мне потребуется. Правда, мой брат довольно скуп на информацию, но тут, понимаешь, дело серьёзное. Прочитав записи в серой папочке, я буквально прожил жизнь Лии Гройс заново. Так что более достоверного источника и не сыскать. Что же касается её высокого поста – тут я, по правде, сам некоторое время был в замешательстве. Хоть тогда её и оправдали за неимением достаточных доказательств, но…

– Постой-ка, – перебил я. – Её оправдали, значит она невиновна.

– Этого уже не подтвердить и не опровергнуть. Дело было мутное. Но дослушай до конца.

– Хоть её и оправдали, две судимости, одна из которых по делу о госизмене, вполне достаточны, чтобы больше никогда не работать в госструктурах. Я полагаю… – Михал наклонился ближе и заговорил ещё тише. – В наших верхах до сих пор полно двуличных предателей, которые продвигают своих. Других объяснений у меня не находится. Всё это масштабный заговор, организованный сам знаешь кем.

– Вот уж не думал, что ты скатишься до дешёвой конспирологии, – пробурчал я.

– Если у тебя есть другие объяснения, я с радостью выслушаю, – холодно сказал он. – А ещё стоит учитывать её дрянное потомство: с худого дерева доброго плода не получишь. Но ты пока не знаешь самого главного. Гройс курировала работу тайной военной канцелярии, в том числе и по предстоящим наступлениям. За месяц до массовой утечки она стала вести себя крайне странно: отказалась от выходных и работала в архиве сверхурочно. А в день, когда произошла утечка, заранее взяла выходной. Как-то много совпадений, не находишь?

– Эту информацию тебе тоже брат предоставил?

– Нет, это уже я сам смог раздобыть, поспрашивав нужных людей.

– А что насчёт её семьи? Что с её мужем, и есть ли у неё ещё дети?

– Она вдова. Муж её погиб, причины я уже и не вспомню. К делу это отношения не имеет. Её младший сын стал врачом и перебрался в какой-то маленький городок на юге. Тоже ничего примечательного.

– Даже не знаю, Мих. Всё это как-то несерьёзно. Даже если всё сказанное тобой является правдой. Сам подумай: в министерстве не дураки, они бы давно раскрыли эту твою Гройс, и она бы уже безмятежно парила меж облаками.

– И тем не менее все факты указывают против неё. Уж поверь мне, я зря времени не терял. Я досконально проверил биографии нескольких десятков людей, способных быть причастными к этим событиям. Против Лии Гройс указывает всё.

– Ты не ответил на мой вопрос, поэтому я отвечу на него сам. Министерство не обращает никакого внимания на эту бедную старушку по той простой причине, что все твои так называемые доказательства её виновности по сути являются не более чем твоими же догадками, вызванными скорейшим желанием сбросить с себя все обвинения.

– В какой-то степени ты прав, но я руководствуюсь логикой.

– Хорошо, допустим, я на твоей стороне. Как ты предлагаешь действовать?

– Я предлагаю как можно скорее обратить на неё внимание министерства. Для этого необходимо написать коллективный донос. Ты, я и ещё пара работников канцелярии. Каждый воспользуется своим положением и найдёт побольше доказательств её виновности.

– Не понимаю, как я тебе могу быть полезен в этом деле.

– У тебя разве нет доступа к архиву заявок населения?

– Едва ли у меня когда-нибудь будут такие полномочия.

Михал отвёл взгляд, приняв озадаченный вид.

– Собственно, это не имеет большого значения. Главное – довести до конца задуманное. Надеюсь, Ян, ты правильно меня понял. Мы одновременно установим справедливость и отведём от себя подозрения.

– Позволь уточнить: ты отведёшь от себя подозрения.

Михал потянулся к карману, чтобы достать сигарету, но в последний момент резко передумал и неторопливо побрёл к выходу.

– Мы все в одной лодке, друже. Если будут новости или предложения – я в своём кабинете.

В курилке становилось всё больше людей, стало буквально не протолкнуться, но мне казалось, что я остался в этой комнате совсем один.

– Это снег! – раздался громкий женский голос.

Я протолкнулся к окну и выглянул наружу. Надо же, действительно первый снег. Странно, синоптики о нём ни слова не упоминали, либо я опять проглядел. Тем не менее моё рождественское предчувствие оказалось в какой-то степени правдивым.

Увидев мелкие белые хлопья, люди ненадолго переменились в лицах. Все мы словно дети стояли у окна, наблюдая красоту стихии, и каждый вспоминал своё. Длилось всё это секунд десять или пятнадцать, затем все вернулись к рутинным беседам, а я так и стоял заворожённый.

Когда мне было лет шестнадцать, впереди ожидалось трудное время. Зима в тот год выдалась особенно суровой: около месяца температура держалась ниже минус двадцати. Сухие морозы, казалось, останавливали движение крови по венам. Кроме того, в тот год мы трагически потеряли нашего куратора – добрейшую женщину с тяжёлой судьбой. Она была немкой по национальности, а им всегда были закрыты все двери. Жила эта женщина в маленькой комнатушке на втором этаже детского дома. Всю жизнь она стремилась перейти в разряд халбов – так называют немцев, которые прошли процедуру ассимиляции.

Для халбизации необходимо не так много: принять католицизм, иудаизм или православие, заключить брак с представителем одной из разрешённых национальностей и дать клятву о принятии новой нации. Она состоит то ли из девяти, то ли из одиннадцати пунктов – я уже и не помню. Зарегистрированных наций всего четырнадцать: евреи, поляки, литовцы, лужичане, кашубы, силезцы, чехи, моравы, украинцы, белорусы, рома, караимы и лэмки. Сравнительно недавно была официально признана четырнадцатая нация – латгальцы. Для устройства на работу или приобретения жилья необходимо обязательно предъявить документ, удостоверяющий, что человек относится к одному из вышеперечисленных народов. Если его национальность не зарегистрирована, человек не имеет права на трудоустройство и собственность.

Решение о признании той или иной нации принимает верховый сейм, хотя с этим часто возникают неурядицы. Те же латгальцы переселились в Литву ещё в сороковых годах прошлого века, спасаясь от гонений. Из-за того, что латгальцы были католиками, они постоянно подвергались нападкам соседей-лютеран. Всего в северные литовские земли переселилось порядка тринадцати тысяч латгальцев. Тем не менее они более шестидесяти лет добивались внесения в список зарегистрированных народов. К этому моменту их осталось всего около полутора тысяч. Большинство вернулось обратно, выбрав, по их мнению, из двух зол меньшее. Кто-то прошёл халбизацию, породнившись с литовцами и евреями.

Немало шума в своё время вызвало включение в список чехов и моравов. В складывавшейся тогда ситуации все ожидали скорейшего вхождения Богемии, Моравии и Силезии в состав Государства, а потому решили заранее включить славянские национальности на этих территориях в список. Однако, несмотря на то что дальше Силезии нашим войскам продвинуться так и не удалось, народы эти решили оставить, не убирать. Это возмутило другие народы, которые уже годами ждали регистрации.

Также немало дискуссий было насчёт караимов – небольшого тюркского народа, исповедующего свою форму иудаизма. Считается, что они пришли с полуострова, куда ушли глусы. Глусы – это евреи, не признавшие Государство своим отечеством. Часть из них ушла на Святую Землю, а часть – на тот самый полуостров, омываемый Понтийским морем. Всего караимов на наших землях насчитывается порядка трёх сотен. Некоторые считают, что караимов за их малую численность стоит при переписи населения относить к евреям, и обвиняют Сейм в излишней симпатии к иудейским народам. Оно и понятно шестьдесят три процента депутатов Сейма относятся к богом избранной нации.

Возвращаясь к Зофье, кажется, так звали нашего куратора. По крайней мере, всем было известно, что это не её настоящее имя. Ей пройти халбизацию так и не удалось. Связалась она с каким-то поляком из городка по соседству – и завязался у них краткосрочный роман. Да такой бурный, что дело явно шло к свадьбе. Возлюбленный её взял деньги на церемонию – кажется, это были все её накопления, – и исчез, оставив бедную женщину одну с ещё неродившимся ребёнком.

Ребёнка этого она подняла. Он хоть и был халбом, но как ублюдок тоже не имел особых прав. Тем не менее в истории были примеры бастардов, которые смогли прогрызть себе путь. Взять хотя бы Вильгельма Завоевателя. Изначально он носил имя поскромнее – Уильям Бастард. Мать его, кажется, была дочерью кожевника. Однажды, войдя в один из захваченных городов, Вильгельм увидел на своём пути разбросанные куски кожи, что недвусмысленно намекало на его неблагородное происхождение. Король такой юмор высоко оценил и, по разным данным, то ли поджёг город, то ли по жребию отрубил жителям кисти рук.

Незаконнорожденный сын Зофьи тоже решил сделать карьеру в армии. Собственно, это даже не было его решением – другого выбора в принципе быть не могло. В армии в тот момент наблюдался дефицит: нужны были руки, которыми Государство ковало новые победы. Саму Зофью убедили, что это превосходная возможность восстановить доброе имя семьи, и такой шанс ни в коем случае нельзя упускать. Ему едва исполнилось семнадцать, как его отправили на южный фронт. В путь она дала ему небольшой серебряный кулон. Этот кулон впоследствии вернулся ей в конверте вместе с письмом о гибели сына. Говорят: надежда умирает последней – её надежда погибла вместе с ним.

С годами ей было всё труднее справляться с воспитанием детей, которые становились всё более зверскими по своей натуре. Она была добродушна и, несмотря на всё пережитое, сумела сохранить человечность. С пониманием относилась к довольно опасным розыгрышам со стороны воспитанников. Хотя, возможно, в силу преклонного возраста, болезненного состояния и общего уныния по жизни, она просто не могла ничего им ответить. Одна из таких шуток закончилась для неё трагически. Дети, забавы ради, намылили пол у входа в столовую и сообщили, что один из ребят сильно поранился. Это место всегда было тёмным. Торопясь на помощь подопечному, Зофья поскользнулась и, упав, расшибла себе голову. Испуганные дети ходили вокруг неё и думали, что она просто потеряла сознание.

Почему-то тогда я искренне порадовался за неё: подумал, что она наконец-то освободилась от всех тягот этой жизни, и для этого ей даже не пришлось покончить с собой. Воспитание тогда у меня в большей степени было католическим, и потому самоубийство я считал тяжким грехом. Выходило, что если жизнь зашла в тупик, то это безвыходно, и остаётся только уповать на то, что судьба сама избавит человека от страданий. Позже, в период, когда мои религиозные убеждения пошатнулись, я дважды пытался покончить с собой, выпрыгнув из окна, но каждый раз что-то внутри останавливало меня. Нечто вроде инстинкта самосохранения не давало сделать последний шаг. В какой-то момент я даже счёл это за признак слабости: мол, у меня не хватает мужества, чтобы с собой покончить.

После инцидента начались разбирательства, но всё быстро замяли: никому не хотелось связываться с гибелью какой-то старой одинокой немки. Тем не менее именно тогда я подвергся первому в жизни допросу. Криминалисты вызвали детского психолога из центра; она вела беседу с каждым из нас, выведывая всю необходимую информацию. Вскоре очередь дошла и до меня. Допрос проходил в кабинете директора: нас сажали на серый диван в углу. Психолог – женщина средних лет – после недолгой паузы, в ходе которой, по-видимому, составляла краткий визуальный портрет, приступила к беседе.

– Меня зовут… – начала она. (Уж не помню её имени; была у неё какая-то еврейская фамилия, но почему-то, вспоминая её образ, я всегда ассоциировал его с фамилией Берман.) – Как тебя зовут?

– Ян.

– Очень приятно, Ян! Думаю, тебе известно о том, что произошло вчера. Хотела бы узнать твою точку зрения насчёт случившегося.

– О чём тут говорить. Жаль, что Пани Зофьи больше нет: она была добра ко мне и ко всем.

– Могу я узнать, в чём выражалась её доброта?

– Она никогда не была жестокой. У неё было к нам уважение; у других – только презрение. Когда мне приходилось оставаться одному, она всегда понимала моё состояние и не позволяла другим меня трогать.

– А как ты обычно проводишь время?

– Мне нравится придумывать новое. У меня и место для этого есть. Дайте слово, что никто о нём не узнает.

– Конечно, – ответила она. – Совсем забыла сказать, что всё, о чём мы тут говорим, останется между нами.

– У меня в голове много разных историй. Но мне необходимо место и время, чтобы их обдумать. Раньше основным местом был старый актовый зал, но теперь о нём прознали, и мне приходится уходить в лес. Там есть место, где сосну склонило сильными ветрами: в итоге у неё форма арки, верхушка почти касается земли.

– Мог бы ты рассказать про эти истории более подробно?

– Это просто истории на темы, которые иногда появляются у меня в голове. Некоторые совсем простые, а над некоторыми сюжеты я работаю уже пару лет.

– А ты бы не хотел перенести эти истории на бумагу? Ты мог бы стать известным писателем.

– Я думал об этом. Но я себя знаю – у меня наверняка не хватит на это…

– Усидчивости?

– Да. Я постоянно забываю слова. По-любому приступлю и брошу после первых десяти страниц. Меня никогда не хватает надолго.

– Но ведь ты продумываешь эти сюжеты в голове годами. Думаю, у тебя хорошая память. Как ты держишь в голове такой объём информации?

– Если всё правильно разложить, запомнить нетрудно. Если числа будут в разброс – это проблема, но если они по порядку, то запоминание не составит больших усилий. – В детстве я сам придумал эту технику запоминания. Я назвал её «правильный дом». По ходу жизни я её развивал, потом за ненадобностью забросил. Теперь эта техника для меня что-то вроде утерянных технологий прошлого. – Понимаете, главное – всё правильно разложить по полочкам.

– Интересно! Выходит, у тебя свой дворец памяти.

– Да, что-то в этом роде. Только вот это не помогает мне концентрироваться на одном деле длительное время.

– Тут важны две вещи – обстановка и твоя собственная мотивация.

– А как создать эту обстановку?

– Мне, например, помогает негромкая музыка, но это действенно не для всех. К каждому нужен свой подход. Кому-то помогает наведение порядка вокруг себя.

– У меня всё в полном порядке! Я занимаюсь ежедневной уборкой по вечерам, иногда даже дважды в день.

– У тебя убрано всё, включая те места, которые скрыты от глаз?

– Что вы имеете в виду?

– Я хочу узнать: наводишь ли ты порядок в таких местах, как шкаф, пространство за столом, над дверью.

– Не всегда. – В тот момент я задумался: я совершенно не уделял внимания уборке этих мест. – Я делаю это редко.

– Представь, что твоё сознание – это твоя комната. Пока ты поверхностно заботишься о том, что на виду, твоё подсознание находится в тяжёлом состоянии.

– Я вас понял, я всё уберу.

– Дело не только в этом, Ян. Всегда важно обращать внимание на то, что творится внутри тебя. Твои переживания, страхи – всё это может быть скрыто, и ты даже можешь об этом не подозревать, но они напрямую влияют на тебя.

– И как избавиться от этих страхов?

– Это едва ли возможно, но ты можешь проводить постоянную профилактику.

– Могу ли я проводить эту профилактику сам?

– Никак. Лучше не делать этого даже с родными и близкими.

– Почему?

– У тебя к ним предвзятое отношение, это может только навредить.

– Понял, наверное, мне стоит попробовать вновь.

– Понимаешь, Ян, тебе, в принципе, ничего не стоит держать сокрытым. Это будет грызть тебя изнутри. Есть ли ещё что-то, о чём ты мог бы рассказать?

– Мне больше нечего вам рассказать.

– Ты уверен? – Она была бы весьма признательна, если бы ты поведал мне о том, что произошло вчера с Пани Зофьей.

– Она упала. Остального я не знаю.

– Тебе неизвестно, кто за этим стоит? – Я точно знал, кто был ответственен за всё это. Но что-то внутри меня заставляло упрямо молчать. Может, это был страх, а может – нечто вроде солидарности.

Тем не менее она продолжала аккуратно настаивать. – Мне кажется, Ян, этот дом – место, где все всё друг о друге знают, не так ли?

– Лично я не знаю ничего. Говорю же: я почти не общаюсь с другими.

– Возможно, до тебя доходили какие-то слухи. Попробуй вспомнить. Это очень важно! Ни в чём невиновный человек погиб. Мы с тобой оба знаем, кем была Пани Зофья, но даже это не освобождает виновников от ответственности. Ты читал «Сокрытие»?

– Да, у меня даже есть блокнот, где выписаны мои любимые цитаты.

– Какие, например?

– Их много. Если хотите, я могу взять блокнот из комнаты.

– У нас не так много времени, Ян. Давай несколько самых понравившихся, скажем так – тех, которые определяют твою жизнь.

– «Справедливость – это не истина, а всего лишь договоренность большинства.»


– «Страх – инструмент власти, а не слабость.»


– «Если событие кажется случайным, значит, мы просто не видим всей цепочки причин.»

– Отличные цитаты! Ты действительно хорошо знаешь этот великий труд. Однако, я приведу тебе ещё одну: «В каждом преступлении виновны не только те, кто действовал, но и те, кто молчал», – произнесла она, выделяя голосом каждое слово.

Я усмехнулся, но внутри у него неприятно кольнуло. Слова врезались слишком глубоко, словно их и правда обращали лично ко мне.

– Значит, – продолжила она, глядя мне прямо в глаза, – если ты промолчишь, то будешь виновен ничуть не меньше, чем те, кто действовал. Ты ведь не хочешь всю жизнь тащить на себе чужие грехи?

Тишина давила. Я впервые ощутил, что молчание – это не защита. И тогда я сдался. Сказал ей всё, что знал, выложил имена, подробности, мельчайшие детали.

Этот жизненный урок я отлично усвоил. С тех пор Я никогда никого не покрывал. Для меня это стало принципом: молчание хуже преступления, оно делает соучастником.

Не сказать, что те времена были тёплыми и приятными, но в них было что-то очаровательное. Тем не менее пора было возвращать мысли в реальность. Я находился в довольно незавидной ситуации. Михал буквально предлагал донести – а может и подставить, кто его знает – другого работника, чтобы отвести подозрения от самого себя, или же, как он выразился, от нас. Идея эта поначалу не вызвала никакого восторга, но после пяти минут размышлений стала приобретать логику. В конце концов в этом нет ничего отступнического – всё согласно заветам. Как ни посмотри, история циклична: каждый раз, когда кто-то сталкивается с чем-то, что ему кажется совершенно новым, ему стоит обернуться и убедиться, что всё уже было и неоднократно. И всё, что нам остаётся, – вынести урок из произошедшего.

Между тем крыши домов уже покрылись тонким белым слоем. Надышавшись сигаретным паром, я пошёл в направлении своего кабинета, но на полпути остановился. Вдруг вспомнил про то маленькое устройство, которое нашёл тем утром. Я ещё раз достал его из кармана и, повертев в руке, внимательно осмотрел. Любопытство взяло верх – я сжал руку и направился в кабинет Михала. Застал я его, как и следовало ожидать, во время безделия. Он явно был не готов к моему визиту, поскольку я захаживаю к нему редко; обычно бывает наоборот.

– Михал, есть дельце. Ты хорошо в технике разбираешься?

– Ну не сказать, что хорошо. Могу отличить модели ФСО, – отозвался он. – А что?

– У меня кое-что есть – глянешь?

– Ян, ты интриган недоделанный, выкладывай. – Я положил на стол этот микроаппарат. Он вгляделся в него, и по лицу Михала было видно, что он знает не больше меня. – Даже догадок нет. Хотя постой, где ты это раздобыл?

– Сегодня утром нашёл в прихожей.

– Тогда есть два варианта. Если этот агрегат тебе не принадлежит, то он либо твоей жёнушки, либо её любовника.

– Очень смешно, Мих.

– Ничего смешного. Я бы на её месте давно нашёл тебе замену! Уверен, в центре обработки цифровых данных есть много мужчин гораздо достойнее тебя!

– Ты всегда, сколько помню, умел поддержать.

– Не благодари! А если серьёзно, то, беря во внимание место работы твоей жёнушки, это наверняка одно из тех устройств для хранения данных. Удивлён, что им разрешено выносить их за пределы ЦОДа.

– Нет, не разрешено. Она сама об этом неоднократно упоминала.

– Ну, может, правила изменились, кто знает. Были бы у вас нормальные отношения, мог бы и поинтересоваться.

– Мне кажется, здесь не всё так гладко.

– Хорошо – что ты предлагаешь? Можешь написать на неё заявление и сам его принять. Ты, я так понимаю, в последнее время многое делаешь сам.

По его лицу расплылась пошлая ухмылка.

– Ты ведёшь себя крайне бестактно для человека, который ещё недавно просил об услуге.

– Ты прав! Тем не менее я тебе тут не помощник. Думаю, устройство необходимо вернуть владельцу.

– Я сдам его в министерство порядка.

– Ты рехнулся? Просто верни его назад. К чему эти формальности?

– Михал, здесь не всё чисто! Нельзя просто случайно вынести оборудование из ЦОДа. Она явно сделала это намеренно. Если это так, то я смогу предотвратить утерю данных. А если ничего такого не было, то и беспокоиться не стоит.

– Давай успокоимся! Я понимаю, что с женой у тебя отношения, мягко говоря, натянутые, но то, что ты собираешься сделать, может создать уйму неприятностей вашей семье и тебе лично!

– Мне не о чем беспокоиться! Я добросовестный гражданин, а вот Марта, по всей видимости, нет. Справедливость превыше всего!

– Это понятно дело, но давай-ка не будем рубить с плеча. Сядь, всё обдумай. Я уверен, дело обстоит гораздо проще, чем ты думаешь. Попробуй в конце концов с ней поговорить. Может быть, всё встанет на свои места.

В голосе Михала слышалась сильная тревожность. Даже сильнее той, что обычно свойственна ему. Этот человечек уже давно не вызывал у меня никакого уважения. Теперь же лишался и последнего доверия. Меня не покидало чувство всесторонней недосказанности. Я схватил устройство и двинулся к двери.

– Я обдумаю всё, о чём мы говорили, Мих.

– Нам стоит поторопиться! На верхнем…

Михал говорил что-то ещё, но я уже его не слышал. Авитэль – молодая девушка, принимающая заявки от населения, – уже принесла стопку на мой рабочий стол. Я взял первый лист и принялся читать. Первый документ, к моей огромной радости, был на польском и имел следующее содержание:


30.11.2035 О.Р.Х; 30.11.5796 О.Н.С.М; №0803 0183

Гржегорж Левандовский;

Поляк;

23.11.1995 / 23.12.2025;

Мещанин;

Женат / 1;

Заместитель директора, ЧПП «Миллер мажина»;

Римский Католицизм;

–

Прошу получения одобрения на выставление нашей продукции на выставке промышленного оборудования, которая будет проходить в городе Крулевец в период с 18.12.2035 по 23.12.2035. В ходе выставки мы арендуем стенд №31 в павильоне №2, на котором представим новые металлообрабатывающие станки.

С уважением! Подпись.


Самая заурядная заявка. Сначала идёт дата от Рождества Христова по григорианскому календарю, потом – дата от начала сотворения мира по еврейскому. Когда-то между ними была разница в несколько дней, но недавно ради удобства решили синхронизировать оба календаря, оставив различие только в годах. Прогресс, так сказать.

Дальше всё по накатанной: номер отдела – 08, номер канцелярии – 03, порядковый номер самой заявки – 0183. Затем имя, национальность, дата рождения. После даты рождения – дата последнего получения паспорта. Первый паспорт выдают через месяц после появления на свет, потом обновляют каждые два года, а после десятилетия – раз в десять лет. Бюрократия любит порядок, пусть и надуманной точности ради. Я сразу отметил, что у Пана Левандовского скоро заканчивается срок действия документа – пора бы обновить. Я сделал в конце заявления письменную заметку о том, чтобы ему направили соответствующее письмо с напоминанием.

Дальше сословие, семейное положение и количество детей, должность и место работы. Всё чинно, благопристойно и без сюрпризов. В общем, заявка настолько типичная, что её можно смело прикладывать к учебникам по государственному делопроизводству.

Последние два пункта сами по себе были довольно спорные. Хотя большая часть населения – атеисты или, по крайней мере, люди нерелигиозные, в государственной доктрине установлены четыре дозволенные конфессии: римо-католицизм, иудаизм, православие и греко-католицизм. Всё остальное признаётся ересью. Например, я по паспорту тоже римский католик.

Государство при этом называет себя «светским» и даёт гражданину формальное право исповедовать любую религию или вовсе никакой. Однако в документах каждый обязан выбрать одну из разрешённых. Ситуация чем-то похожа на национальную графу, только куда более лояльная. Так что Пан Левандовский в реальности может быть кем угодно, хоть магометанином.

И, наконец, прочерк в конце заявки обозначал место, где должен был стоять номер паспорта. Недавнее нововведение, которое население встретило крайне враждебно. Люди восприняли это как очередной шаг к «цифровизации» и, что хуже всего, как уподобление врагу. Отменять пункт не стали, но сделали его добровольным.

Запрос я вернул на доработку в связи с отсутствием ключевых данных:

– Поимённого перечня всего оборудования, предназначенного для выставки.


– Списка участников от организации.


– Точного времени, в которое планируется демонстрация станков.


– Адреса завода и способа доставки оборудования до места проведения выставки.


– Перечня прочего необходимого реквизита.

Поставив печать о возврате, я отложил этот лист и взял следующий. Он был написан на идише. Язык этот я знаю не так хорошо, как польский, но для понимания мне его вполне хватает. Это забавно, ведь данный язык для меня родной. Однако с четырнадцати лет я говорил исключительно на польском и письменный идиш успел забыть. Быстро скользнув взглядом по правой стороне листа, я начал читать.


30.11.2035 О.Р.Х; 30.11.5796 О.Н.С.М; №0803 0184

Майан Гитис;

Еврейка;

15.02.1990 / 15.03.2030;

Мещанка;

Замужем / 0;

Руководитель мастерской, ателье «Золотая Нить»;

Иудаизм;

–

Прошу выдать разрешение на временное использование прилегающей к мастерской части тротуара для организации праздничной ярмарки-распродажи изделий ручной работы в период с 20.12.2035 по 22.12.2035. В рамках мероприятия планируется установить 2 торговых стола и мобильно-купольную тент-навеску площадью не более 6 м². Все конструктивные элементы будут отвечать требованиям безопасности и не создавать препятствий для пешеходного движения. Ответственность за уборку территории и соблюдение санитарных норм беру на себя.

Все необходимые документы прилагаются.

С уважением! Подпись.


После прочтения заявки я вдруг поймал себя на том, что мысли мои уже давно блуждают где-то вне этого тесного офиса. Здесь не было ни уюта, ни откровенной тягости – пустая, безликая середина. Порой наступают странные минуты: в голове будто тишина, но именно тогда сосредоточиться особенно трудно. Чувствуешь себя человеком, запертым в комнате без окон и часов, которому остаётся лишь ждать.

И всё-таки мне необходимо было понять, что скрывает это крошечное стальное устройство, мирно лежавшее в кармане. Обычно я не привык пускать дела на самотёк, но на сей раз решил довериться случаю. Проведя в кабинете ещё каких-то десять минут, я торопливо покинул его и поднялся двумя этажами выше – туда, где находилось министерство порядка.

Перед этим я наспех написал краткое заявление и подтвердил его у коллеги по соседству – Пана Станислава Гура. Согласно директиве №20.3, любое обращение гражданина, работающего в госструктурах, должно быть завизировано ещё одним сотрудником – в целях исключения подлога и самовольных действий. Это не считалось посредничеством, а скорее формальной проверкой. Гур всё быстро оформил и даже не стал донимать меня пустыми разговорами на повседневные темы.

Между тем, для обычных граждан Министерство порядка было одним из трёх учреждений, куда разрешалось обращаться напрямую, минуя работников госканцелярии. И неудивительно: бывали дела, с которыми нельзя медлить. Получив талон, я отстоял очередь и вскоре вошёл в кабинет.

Там сидел старик – лет семидесяти пяти, а то и восьмидесяти. Его облик не оставлял места эстетике: глубоко посаженные глаза скрывались за тяжёлыми веками, дряблая кожа покрыта морщинами и пятнами, а всё это венчал огромный, почти клювовидный нос. Седые волосы были так же редки, как премии в канцелярии. На нём висел объёмный костюм, примечательный разве что галстуком странного оттенка – смесью серого, оранжевого и бордового. Одним своим видом этот человек словно опровергал красоту человеческого образа, воспетого Микеланджело и Боттичелли.

Когда-то даже предлагали закон: всех, кому исполнилось шестьдесят, обязать являться на эвтаназию. Его не приняли, но, глядя на служащего, я впервые подумал: если технологии не научат нас сохранять молодость, я сам уйду из жизни при первых признаках дряхлости. Это будет честнее – и по отношению к себе, и к обществу.

Старик хриплым, но уверенным голосом пригласил меня присесть. В углу стола я заметил белую маску: люди преклонного возраста обязаны носить их в общественных местах, чтобы не смущать остальных видом и напоминанием о быстротечности времени. Некоторые скрывают и руки, надевая белые перчатки. Видно было, что старик устал, поэтому снял маску. Неприятно, но простительно.

Меня утешило лишь то, что если ему позволили работать дальше, значит, он обладал исключительной компетентностью. Отложив папку, он протёр очки и начал разговор:

– Добрый день. Меня зовут Елизар Кабо. Предъявите, пожалуйста, ваше заявление и всё, что с ним связано.

Голос его напоминал звук стакана, скользящего по столу. Он принялся вчитываться в документ, а я положил на стол устройство.

– Вы предполагаете, что это цифровое хранилище, верно?

– Да. Нашёл у себя дома, перед уходом на работу.

– Что стало причиной промедления? – не поднимая глаз, спросил он.

– С утра нужно было выполнить срочную работу, поэтому я задержался.

– Какая именно работа? И кто её поручил?

Наконец он оторвался от текста и посмотрел на меня так, будто взвешивал на весах. Я не придумал ничего лучше, чем упомянуть Михала. Всё равно он был единственным, с кем я общался утром.

– Я помогал готовить почту к отправке моему коллеге Михалу.

– Занимайтесь своим делом, Пане Апрашасский. Каждому воздаётся по его трудам. Если вы не возражаете, сегодня мы опросим и вашего коллегу. Его полное имя и отдел?

– Да, конечно. Михал Анджей Валенса, отдел номер семь госканцелярии.

– Превосходно! Вы весьма доходчиво всё расписали, но всё же я дополнительно хотел бы услышать от вас устный пересказ событий. Возможно, мы сможем подметить какие-то детали, которые вы упустили в своём письменном заявлении.

– Хорошо. Сегодня утром я встал, как обычно, в полвосьмого. Марты не было дома. Я занялся привычной рутиной.

– Извиняюсь, и как часто ваша супруга уходит утром раньше времени?

– Почти ежедневно.

– А возвращается она в положенное время?

– В последнее время всё реже. Пару дней назад она и вовсе явилась за полночь. Объяснила это большой загрузкой на работе из-за потери данных.

– А ранние уходы?

– Тут у неё оправдание проще: не хочет меня видеть.

Старик поднял брови и внимательно посмотрел на меня. На его лице, привычно суровом, впервые проступило удивление.

– Бывали ли вы на её работе?

– Нет, ни разу. И знаю о ней только в самых общих чертах.

Он приподнял рукав пиджака и взглянул на часы.

– Я крайне извиняюсь. Мне необходимо принять лекарства.

С этими словами он достал из стола громоздкую таблетницу, выбрал три капсулы и, налив воду, проглотил их.

– Вы продолжайте, пожалуйста.

– Я уже и не помню, где остановился.

– Марты не было дома, вы занялись рутиной.

– Верно. И вот когда я собирался выходить, заметил это устройство в прихожей.

– В своём заявлении вы не ошиблись. Это действительно микронакопитель, зарегистрированный в ЦОХЦД. – Он поднёс накопитель ближе к свету и указал на номер на боковой грани. – Видите? Третий отдел центра обработки и хранения цифровых данных. И подобное категорически запрещено выносить за пределы учреждения. Я крайне надеюсь, что вашей супруге найдётся что сказать.

Он выдержал паузу.

– Хотел бы ещё уточнить. В последнее время вы не замечали за ней чего-то странного, кроме длительных отсутствий?

– Позвольте подумать… Нет, в остальном всё как прежде.

– Вы часто конфликтуете?

– Каждый разговор заканчивается спором. Это уже почти традиция. Иногда я устаю от неё до безумия.

– Вполне могу себе представить, – кивнул он. Папка с моим заявлением перекочевала на край стола, рядом с предыдущей. – Благодарю вас за содействие, Пане Апрашасский. То, что вы делаете, очень важно для порядка.

– Но разве вы не запишете всё сказанное?

– Не стоит беспокоиться. У меня эйдетическая память. Всё, что произносится в этом кабинете, остаётся здесь. – Он постучал пальцем по своему виску. – Всего доброго, Пане!

Помнить всё… интересно, каково это. Хотелось верить, что он не врёт. По крайней мере, это объясняло бы, почему его до сих пор держат в должности несмотря на возраст.

Уже на выходе мой взгляд зацепился за менору, стоящую в углу за шкафом. Её можно было заметить только с определённого ракурса. Значит, либо старикан – глубоко верующий иудей, либо коллекционер. Впрочем, это не имело значения. В тот момент меня больше тревожило другое: не подставит ли меня Михал. Я ведь и впрямь помогал ему утром, но предупредить его не удосужился. Когда подошёл к его кабинету, оказалось, что дверь заперта. Я подождал минут пять, но так его и не дождался. Решил зайти позже.

Работы же становилось всё больше. Я вернулся к заявкам, пытаясь сосредоточиться, применяя методы фокусировки, полученные ещё в детстве.

До самого вечера Михал так и не появился. Его кабинет оставался наглухо закрытым, будто он здесь и не работает вовсе. Зато мне «повезло» столкнуться с руководителем отдела. Стоило ему меня увидеть, как он сразу завёл свои любимые расспросы.

Правило гласит: если хочешь, чтобы тебя уважали – хвали публично, отчитывай один на один. Наш руководитель с этим правилом явно не был знаком. Он всегда делал наоборот. И каждый раз на его лице проступала еле заметная улыбка, когда он унижал подчинённых.

– Ян, иди-ка сюда! – Я медленно двинулся в его сторону, нарочно не торопясь. – Твою мать, Ян, давай быстрее. Сколько заявок обработал?

– Пятнадцать.

– А сколько всего поступило?

– Тридцать одна.

– Из тридцати одной ты сделал всего пятнадцать? Что ты делал весь день? Мне сказали, что позавчера десять заявлений за тебя проработал Йегуди. А знаешь почему? Потому что он не уходит, пока всё не закончит.

– Я попросил его помочь с четырьмя заявками. Моей жене стало плохо, я должен был вернуться домой.

– У тебя вечно что-то не так, Ян. Вот вчера, например, тоже жене стало плохо? Ты не думай, что я глухой. Я знаю всё. Ты уходишь каждый день, не доделав работы. Это правда?

– Если ухожу раньше, то только по веской причине. И это случается нечасто.

– Знаешь разницу между нами? – он прищурился. – Я не вру себе. А ты врёшь постоянно. Если бы не врал, мог бы хоть что-то изменить в своей жизни. Как думаешь, ты достоин своей зарплаты?

Я промолчал.

– Не молчи, Ян. Ты достоин своей зарплаты?

– Я думаю, любая работа должна быть оплачена. Я тружусь в канцелярии уже восемь лет.

– Поздравляю, тебя трудно уволить. Волокиты с бумагами слишком много. Но мы сделаем по-справедливому. На каждый день, когда ты уходил раньше, предоставишь документальное подтверждение уважительной причины. Повторюсь: документальное. За каждый день без такой бумаги я сниму с тебя зарплату. Вот и посмотрим, насколько правдивы твои истории.

– Разве это по правилам, снимать зарплату за целый день, если отсутствовал я всего пятнадцать минут?

– Ох, на твоём месте я бы не заикался о правилах. Тем более напомню: хоть мы и не в силах тебя уволить, ты всегда можешь уйти сам. Твой кабинет займёт более умелый и перспективный работник. Например – Шломо. К слову, где Шломо? Передайте, что я его искал.

– Понятно.

Евзель стал орать и размахивать руками, требую немедленно привести потерянное чадо. Я развернулся и пошёл к своему кабинету. Единственное, чего мне тогда хотелось – как можно скорее уйти от этого разговора и надменных взглядов работников канцелярии. Но, как назло, Евзель окликнул меня снова.

– Куда собрался, Ян? Мы с тобой не договорили.

– Тебе это неприятно? Я вот подозреваю, с тобой что-то не в порядке. Мы уже обсуждаем это в пятидесятый раз. Мне было бы неприятно, будь я на твоём месте, если бы меня каждый день отчитывали как ребёнка. Я бы давно делал всё как полагается. В тебе нет ответственности! По-моему, тебе вовсе нет дела до работы. Либо работаешь нормально, либо мне придётся применять к тебе более серьёзные меры – понимаешь?

– Да, понимаю.

Я снова попытался уйти, но снова был остановлен.

– И да, будь добр, говори потише. Твой противный голос, Ян, слышно на другом конце здания. Это бесит.

Когда он, наконец, замолчал, я развернулся и в считанные секунды оказался в своей каморке. Может, и впрямь уволюсь, подумал я тогда. Эта мысль сжималась во мне как камень: я устал терпеть выходки этого недоумка – голубого воротничка. Так я называл Евзеля, потому что он происходил из пролетарской семьи и неизменно носил голубую рубашку. Низкий интеллект не позволял ему понять скрытый смысл прозвища. Этот человек появлялся в канцелярии раза три в неделю и был бесконечно недоволен тем, что я ухожу раньше на пятнадцать минут. Уверен, любому другому он бы это простил, но ко мне у него всегда была особая неприязнь. Хоть все и знали, что он «больной на всю голову» и сидит на таблетках, всё равно поставили его на эту должность. И этот ненормальный имел право кричать на меня.

В былые времена было недопустимо, чтобы выходец из низших слоёв орал на представителя знати. А эти подонки – Йегуди, Шломо и Даниэль – давно мечтали подсидеть меня. Они словно спали и видели, как мой кабинет становится свободным. Откуда в этом мире так много мерзких людей? Поистине, благородство вымерло.

В тот день злоба и желание всё бросить были во мне так сильны, что я едва доделал работу. Наверняка я что-то сделал не так, но меня это уже мало волновало. Досидев до конца рабочего дня, я твёрдо решил наведаться в паб «Miły kubek», где был прошлым вечером, и выпить столько, чтобы доползти домой на четвереньках. Может, повезёт, и я снова встречу там Аниелу – и пусть хоть на время забуду свою противную жизнь.

Перед выходом я проверил кабинет Михала – он опять был пуст. Я надеялся, что моё заявление не навредило ему. На выходе меня окликнул Якир – молодой стажёр двадцати одного года, от возни с которым я давно отказался. Возможно, мне стоило бы иметь помощника, особенно с отличным знанием идиша. У Якира всегда было забитое лицо: бедняге приходилось работать на Даниэла, а тот человек вовсе не из приятных. Несмотря на юный возраст, Якир имел серьёзные проблемы со зрением и постоянно поправлял очки; со временем он научился делать это весьма изящно.

– Пане Апрашасский, извините за беспокойство! – сказал он. – Вас к себе вызывает Пан Крауткопф. Он просил передать, что у него есть ещё пара серьёзных вопросов.

– Слушай, Якир, – ответил я, – у меня к тебе просьба. Не мог бы ты сказать Пану Крауткопфу, что меня не было? У меня срочное дело. Завтра я первым делом к нему загляну.

– Хорошо, Пане, без проблем. Хорошего вечера!

– Огромное спасибо! И тебе того же!

Лицезрения морды Евзеля мне тогда хватил на неделю вперёд. В тот вечер я чувствовал невероятную свободу: впервые за долгое время мне было наплевать на выходки своего гадкого руководителя и на весь его дрянной коллектив. Внутри была лёгкая радость – предчувствие скорого избавления от страданий и новая встреча с Аниелой. Мысли о том, что делать в случае потери работы, я гнал от себя. Наверное, это был первый раз в жизни, когда я положился на волю судьбы. В тот момент я решил: завтра уволюсь, разведусь и порву отношения со всеми неприятными людьми, а взамен заведу новых, например Аниелу. Но сначала – напиться.

После коротких поисков по узким улочкам я снова нашёл этот паб. Я как будто дважды наткнулся на него случайно. Сегодня народа было немного; я устроился за круглым столиком на двоих, за которым обычно сидели одиночки вроде меня. Заказав кружку пива, я стал ждать Аниелу. Хотел обсудить с ней моменты из книги, что она дала днём, и поделиться новостью о скором уходе с работы. Мне было важно рассказать это хоть кому-то – казалось, если не сказать вслух, решения пропадут.

Две кружки уже позади, а Аниелы не было. Нормальные люди не ходят в бар два вечера подряд посреди недели, но её отсутствие не испортило настроение. Мне захотелось чего-то покрепче. За барной стойкой меня обслуживала девушка с грубыми чертами лица; даже алкоголь это не сгладил.

– Что-нибудь ещё? – спросила она.

– Да, я бы хотел грога. Хотя нет – дайте что-нибудь новенькое. Что интересного из коктейлей?

По мере того как я напивался, я стал хуже выговаривать некоторые звуки: первой всегда исчезала буква «р».

– Из близкого к грогу можем предложить горячий тодди, – посоветовала барменша.

– Что за горячий тодди? – уточнил я.

– На водке, с горячей водой, мёдом и парой секретных ингредиентов.

– Секретные ингредиенты, говорите? Давайте тогда ваш тодди.

Я умудрился добраться и до грога, и до тодди. Выпил на остаток зарплаты – решение опрометчивое, учитывая мои планы по увольнению. Не лучшей была и мысль прогуляться по старому городу, чтобы развеяться: свежий воздух только ухудшал состояние. Я рисковал быть схваченным полицией за нахождение в общественном месте в нетрезвом виде. Но всё тогда казалось таким стоящим. Мир стремительно проносился, ощущения притуплялись, мысли улетали.

Проснулся я на удивление рано и, несмотря на отвратительное ощущение во всём теле, с удивлением осознал, что выспался. Утро встретило меня такой апатией, что в первый же миг я был готов полезть в петлю. Собрав остатки воли, я поднялся с кровати и двинулся в ванну, но тут же вернулся обратно. Зубы я кое-как почистил, но на завтрак меня уже не хватило: нужен был отдых перед вторым заходом.

Валяясь в постели и ощущая каждый сантиметр своего тела, я пытался восстановить вчерашний вечер. Мысли были спутанные и страшные.

Я помнил, как стоял в комнате. За окном проносились тени, и я вжимался в дверь, пока с той стороны не показался человек. Мне было плохо и страшно, я звал его на помощь, но он меня не видел. Я махал руками, но, сколько он ни всматривался, заметить меня не мог. В конце концов он ушёл.

Тогда я решился выйти и оказался у озера. Шёл вдоль дороги, поле зрения не стало сужаться, пока не осталось ничего, кроме пространства на уровне вытянутой руки. Я отошёл на обочину – боялся угодить под машину. Вокруг не было ничего, даже дерева, за которое можно было бы ухватиться. Вдруг на ощупь наткнулся на припаркованный автомобиль. Словно почву под ногами обрёл. Оперся на машину и решил ждать. Чего именно – не знал. Когда круг тьмы сомкнулся, я окончательно ослеп. Гул в ушах был такой силы, что казалось, всё вокруг вибрирует.

И вдруг перед глазами вспыхнули квадраты. Полупрозрачные, они появлялись и исчезали, а вскоре закрыли собой всё и стали подниматься вверх. Я почувствовал – из мрака кто-то наблюдает.

Следом – одиночная аптека с тусклой зелёной вывеской. Что я там делал, не помнил. Возможно, искал средство чтобы прийти в себя. Потом – моя ожившая комната. Она звенела и вращалась, сводя меня с ума. Казалось, стены требовали, чтобы я покинул её немедленно. И я был совершенно один. Когда вернулся домой. Точно не помню, но, кажется, Марты в квартире не было. Иначе, она бы стала донимать меня расспросами.

«Было бы неплохо, если бы она не появлялась пару дней», – подумал я. Тело изнывало, каждое движение приносило боль. На мгновения я даже уверовал в Бога и просил забрать меня. Хотелось пить и есть, но и то, и другое давалось с трудом. Организм медленно и мучительно умирал, а вот разум понемногу прояснялся.

Комната наполнилась тёплым светом, отчего я вздрогнул. Но это был всего лишь будильник. Повернуться, чтобы его выключить, я не мог, не говоря уже о том, чтобы идти на работу. «Одинокая пьянка после смены – достойное оправдание, Евзелю понравится», – усмехнулся я. Наконец, мне удалось поднять тело, будто вдруг налитое свинцом, и заняться своей «утренней рутиной».

Через минуту взгляд упал на широкий конверт, валявшийся в коридоре у двери. Знакомое обрамление – министерский конверт. «Да у меня талант находить странные вещи в прихожей», – подумал я, садясь у стены.

Письмо было от Министерства порядка. Обычно ничего хорошего это не сулило. Так вышло и в этот раз. На белоснежной бумаге было напечатано: я прохожу как подсудимый по делу об измене Государству и обязан явиться в здание суда до одиннадцати утра. В противном случае меня доставят силой. Ниже – адрес и способы, как добраться.

По-видимому, письмо пришло ещё вечером, но в моём состоянии я его не заметил. Сердце замерло, готовое разорваться – и это было бы не худшим исходом. За госизмену полагалось самое суровое наказание – отправка «на небеса».

Разъяснений не прилагалось. Возможно, ошибка. Такое бывало. Надо было ехать и разбираться. Письмо давало право бесплатного проезда до одиннадцати часов – маленькая милость. Вопрос был только в том, как за это время превратиться в человека.

Несколько раз умылся ледяной водой, выпил чайник крепкого чая – всё, что я знал против похмелья. Натянул одежду и вышел.

Последние нервы я оставил в дороге. Ожидаемые пробки сделали своё, и к зданию суда я прибыл за восемь минут до назначенного времени.

После недолгого ожидания меня провели в кабинет. За столом сидели двое. Один – в белой маске. Второй, высокий, с неприятным чиновничьим лицом, предложил сесть.

– Хорошая пунктуальность, Пане Апрашасский, – сказал он. – Почти ровно ко времени. Позвольте представиться: меня зовут Хаим Поляков. С моим коллегой, Елизаром Кабо, вы уже знакомы.

– Вот оно что… – подумал я. За маской я не узнал того старика, с которым говорил вчера утром.

– Знаю, вы напуганы. Поэтому сразу введу вас в курс дела. Я на вашей стороне, Пане Апрашасский, и намерен защищать вас в суде. Но для этого мне нужно знать всю правду.

– Значит, вы мой адвокат?

– Не совсем. Я не адвокат, но верю в вашу невиновность. И потому намерен выступить в процессе на вашей стороне.

– Тогда почему мне не дадут обычного адвоката?

– Могут дать. Бесплатно. Только сразу скажу: все адвокаты в сговоре с прокурорами. Ваши «защитники» первые, кто вас похоронит.

– Тогда какая вам выгода?

– Не всё в мире меряется выгодой. Я просто делаю своё дело.

– А кто вы, в таком случае?

– Я расследую дело о пропаже данных государственной важности.

– И каким образом я к этому причастен?

Поляков переглянулся с Кабо.

– Позвольте… разве не вы вчера утром сдали пану Кабо накопитель информации и написали заявление?

– Верно. И что с того?

– Хорошо. Давайте я вас введу в курс дела. Только сначала уточню: вы согласны работать со мной? Или всё-таки предпочтёте бесплатного адвоката? Но тогда никто не будет держать вас в курсе событий и вытаскивать из этой бездны, в которую вы угодили.

– Я слишком мало знаю. Мне нужно подумать.

– Времени нет, Пане. Суд завтра в семь утра. Уже к пяти вы должны прибыть на заключительный допрос. Сегодня до восьми вечера мы обязаны всё закрыть.

– К чему такая спешка? Это ведь вредит делу.

– Народ взволнован и требует ответов. Взволнованный народ никому не нужен. Поэтому последний срок – завтрашний суд.

– Понимаю. Дело государственной важности. Но, честно говоря, не слишком ли много почести для меня?

Поляков рассмеялся – пародийным, театральным смехом, каким обычно разражаются со сцены.

– Поверьте, Пане, вы будете не одиноки в своей беде. Судить будут двадцать два человека в течение двух суток. Среди них – ваша супруга и коллега Валенса. Именно они донесли на вас.

Новость о том, что Марта и Михал предали меня, была подобна последнему удару, выбивающему душу из тела.

– Как?..

– Всё верно, – Поляков усмехнулся. – Вы здесь по вине этих двух людей.

– И что же они говорили?

– Думаю, с этим вас лучше ознакомит Пан Кабо.

Старик приподнял маску и громко прокашлялся, после чего начал речь:

– Вскоре после того, как вы подали заявление, я пригласил в кабинет Пана Валенсу, чтобы задать пару вопросов. И, к моему удивлению, он оказался весьма сговорчив. Я спросил, имел ли он с вами дело тем утром. Пан Валенса подтвердил встречу, но не в том ключе, о котором сообщили вы. По его словам, вы обсуждали возможность доноса на Пани Лию Гройс и никакой совместной работы не вели. Более того, Валенса с каким-то болезненным рвением стремился доказать мне, что именно Пани Гройс виновна в утрате данных. Он заявил, что вы и ещё двое ваших коллег готовы это подтвердить.

– Он всё время об этом говорил! – вспыхнул я. – У него мания. Он и меня хотел в это втянуть.

– Именно, – кивнул Кабо. – Его поведение показалось мне странным, и я добился помещения Пана Валенсы в следственный изолятор, а также санкции на обыск его кабинета и квартиры. И угадайте, что мы нашли. Бумаги с зашифрованным текстом. Ничего сложного: обычный шифр Виженера, построенный на последовательности нескольких сдвигов по кириллическому алфавиту. Вы знакомы с шифром Цезаря, Пане Апрашасский?

– Да. Буквы в алфавите сдвигаются на определённое количество позиций.

– Верно. Здесь всё то же, только цепочка таких сдвигов. Тексты оказались написаны на украинском. После недолгой расшифровки мы получили часть документа с информацией о наступательных планах на юго-восточном фронте.

– И вот тогда вступаю я, – перебил его Хаим. – Я провёл с паном Валенсой долгий допрос. Он всё отрицал и просил встречи с семьёй. Признавать вину отказался, но назвал имена главных подозреваемых. По его мнению. Первым он указал на Пана Кабо, который якобы подкинул ему эти письма. Второй была, как не трудно догадаться, Пани Гройс. А третьим… третьим он назвал вас.

– Меня?

– Именно. Он утверждает, что вы – в центре всего заговора. Вы прикрываете Лию Гройс, отказываетесь давать против неё показания и, кроме того, находитесь в сговоре со своей женой, которая выносила документы из ЦОХЦД. А тот накопитель вы сдали только для прикрытия, чтобы отвести внимание и в будущем подставить его, то есть Валенсу.

– Это же бред!

– Я думаю так же. Но суд – иначе. Для них оптимальное решение – приговорить всех, кроме троих. В практике это называют «обратным козлом отпущения».

– Не понимаю…

– Судебное разбирательство – формальность. Никто не будет рисковать.

– То есть у меня один шанс из семи на освобождение? Не слишком утешительно.

– Со мной – ваши шансы резко возрастают. Делайте всё, что я скажу, и завтра вы спокойно отправитесь на работу.

– А Марта?

– История иная. Она всё отрицает. Утверждает, что накопитель ей подбросили, и что она оставила его дома, чтобы вечером сдать в министерство. На вопрос, почему не сделала этого сразу, ответила: испугалась, впервые столкнувшись с подобным. Кроме того, ваша жена крайне вам не доверяет.

– С чего бы это?

– Со слов Марты, вы способны передавать сведения за границу, так как часто приносите документы домой.