Милана Усманова
Развод. Горький яд моей мести

Глава 1

Дверь не открылась. Её вынесли.

Оглушительный треск ломаемого дерева разорвал утреннюю тишину моей квартиры. Я поперхнулась кофе, и дорогая фарфоровая чашка, подарок Марка на прошлую годовщину, разлетелась на сотни осколков у моих ног. Мгновение спустя в прихожую ворвались трое. Двое в форме, один в строгом сером костюме. Тяжелые ботинки безжалостно топтали светлый паркет, на котором еще вчера вечером мы с Марком танцевали, смеясь.

– Елена Викторовна Сокольская? – голос человека в костюме был таким же серым и безжизненным, как и его одежда. Он не спрашивал, он утверждал.

Я смогла только кивнуть, чувствуя, как ледяной холод ползет вверх по позвоночнику, парализуя конечности. Мозг отказывался обрабатывать происходящее. Ограбление? Ошибка?

– Вы задержаны по подозрению в мошенничестве в особо крупном размере и подделке финансовых документов в рамках дела компании «Строй-Инновация», – отчеканил он, протягивая мне сложенный вдвое ордер.

Мои пальцы онемели. Я смотрела на черные буквы на белой бумаге, но видела лишь бессмысленную вязь. «Строй-Инновация». Наша с Марком компания. Мое детище. Моя гордость. Один из оперативников тут же прошел вглубь квартиры, к моему кабинету, и я услышала, как он громко крикнул: “Компьютер включен! Она была в системе!”

– Это какая-то чудовищная ошибка, – прошептала я, ища глазами телефон. Мне нужно позвонить Марку. Марк все уладит. Он всегда все улаживал.

– Ошибки исключены, – человек в сером кивнул одному из полицейских. – Собирайтесь.

– Я никуда не пойду, пока не поговорю с мужем! Он генеральный директор! – голос сорвался на визг. Паника, липкая и тошнотворная, подкатила к горлу.

В этот самый момент в дверном проеме, рядом с выбитым косяком, появился Марк. Мой муж. Выглядел он как всегда идеально, разве что галстука не хватало.

Но вот выражение его лица… Я никогда не забуду это выражение. Никогда. На нём не было ни шока, ни гнева, ни страха за меня. Только тяжелая усталость, и… брезгливая жалость…

– Марк! – выдохнула я, и волна облегчения чуть не сбила меня с ног. – Милый, скажи им! Скажи, что это бред!

Муж сделал шаг вперед, но остановился на безопасном расстоянии, словно боясь испачкаться.

– Лена, просто делай, что они говорят, – его голос был тихим и ровным. Слишком ровным. – Не усугубляй.

И тут я увидела ее. Ольга. Моя лучшая подруга, наш семейный юрист. Она стояла чуть позади Марка, в тени. Она не смотрела на меня. Ее взгляд был прикован к лицу следователя, и в нем читалось ледяное профессиональное участие.

Она была здесь не как подруга.

Она была на их стороне.

***

Интерлюдия

Пятью минутами ранее

Телефонный звонок застал меня с чашкой кофе в руках. Муж. Сердце радостно ёкнуло.

– Лена, слушай внимательно, нет времени, – его голос в трубке был напряженным, властным, полным тревоги. – На серверы идет DDOS-атака, мощнейшая. Я не могу пробиться к админке. Ты дома, у тебя прямой защищенный канал. Срочно садись за комп, заходи с правами суперадмина и запускай протокол “Омега-Щит”. Ты сама его писала, знаешь, что делать. Живо, Лена, иначе потеряем контракты за полгода!

Профессиональный инстинкт взял верх над личной обидой за столь приказательный тон.

– Уже бегу, – бросила я, устремляясь к своему рабочему столу.

Пальцы привычно забегали по клавиатуре. Система узнала меня. На экране всплыло диалоговое окно: “ПРОТОКОЛ АВАРИЙНОЙ ЗАЩИТЫ “ОМЕГА-ЩИТ””. Я кликнула “АКТИВИРОВАТЬ”. В трубке послышался вздох облегчения мужа.

– Есть. Запустила, – доложила я.

– Отлично. Спасибо, – коротко бросил он и повесил трубку.

***

Мир накренился и поплыл. Холодный пот выступил на лбу, пока я стояла в своей гостиной, окруженная чужими людьми.

И тут я вспомнила.

Три недели назад. Вечер, когда я нашла ту фотографию – он и Ольга в баре.

Мои рыдания, его снисходительные оправдания: “деловая встреча”, “обсуждали будущий контракт с точки зрения законов”, “не драматизируй” … А потом, посреди ночи, он разбудил меня, взволнованный. «Лена, прости, что сейчас, но нужно срочно подписать документы… Ты же мне веришь?»

Я поверила. Снова. Как часто мы закрываем глаза на предательство близких? Самообманываемся?

Следователь в сером костюме словно прочитал мои мысли. Он холодно посмотрел на меня и произнес фразу, которая стала первым кирпичом в фундаменте моего нового мира:

– Ваш муж сообщил, что вы пытались активировать протокол “Омега-Клин”, направленное на полное стирание всех данных. И только его звонок дал нам возможность вас остановить.

Полицейский шагнул ко мне, доставая наручники. Металл холодно блеснул в утреннем свете.

Я перевела взгляд с его безразличного лица на лицо Ольги, а затем на Марка. На моего мужа. Он отвел глаза.

В этот миг всё встало на свои места. Подписанные бумаги. Звонок. Выбитая дверь. Это был не просто план. Это была партитура. Идеально исполненная симфония предательства, в которой меня заставили сыграть главную партию, ведущую на эшафот.

Щелчок замка наручников на моих запястьях прозвучал оглушительно громко. Боль, обида и страх никуда не делись, но под ними, в самой глубине замерзающей души, шевельнулось что-то новое. Ненависть. Холодная, ясная, как стекло. Расчетливая.

Я подняла голову и посмотрела прямо в глаза мужу. Он вздрогнул, увидев мой взгляд. Он ожидал слез, истерики, мольбы. Но не этого.

В моих глазах он увидел чертеж.

Чертеж нового проекта. Моего проекта. Проекта по сносу. И я поняла, что доведу его до конца, даже если обломки их жизней похоронят меня под собой.

Глава 2

Путь от моей квартиры до полицейской машины стал самым длинным в моей жизни. Каждый шаг по лестничной клетке был пыткой. За приоткрытыми дверями соседских квартир я чувствовала на себе десятки любопытных, испуганных и злорадных взглядов. Разбитый косяк моей собственной двери, похожий на разинутую в безмолвном крике пасть, провожал меня, как надгробие над моей жизнью. Мир сузился до двух точек: холодного металла наручников, впивающегося в запястья, и твердой руки полицейского на моем локте, ведущего меня, как опасное животное.

В машине пахло бензином, дешевым табаком и чужим потом. Я сидела на жестком заднем сиденье, отделенная от внешнего мира решеткой и грязным стеклом. Огни вечернего города, которые я так любила наблюдать из нашего панорамного окна, теперь плыли мимо размытыми, враждебными пятнами. Каждый проспект, каждый знакомый поворот, который раньше был частью моего мира, теперь казался декорацией к чужому, страшному фильму, в котором мне отвели главную роль без моего согласия.

В голове, как заевшая пластинка, крутились два образа. Первый – рука Марка, указывающая на строчку в документе, и его голос, полный фальшивой заботы: “Ты же мне веришь?”. Второй – его лицо в дверном проеме, искаженное брезгливой жалостью. Вера и предательство. Фундамент и динамит. Я сама заложила этот динамит, поверив ему. Я сама нажала на кнопку, защищая его.

Архитектор должен предвидеть всё: нагрузку на опоры, осадку грунта, силу ветра. Я спроектировала десятки зданий, просчитав каждую мелочь. Но я не смогла просчитать глубину предательства человека, который спал со мной в одной постели. Моя главная ошибка проектирования. И теперь здание рушилось, погребая меня под обломками.

Участок встретил меня казенным равнодушием.

Скрип дверей, тусклые лампы, въевшийся запах хлорки и несбывшихся надежд. У меня отняли сумочку, телефон – последний мостик к миру, который еще утром был моим. Процедура дактилоскопии. Липкая черная краска на пальцах, которые еще вчера порхали над чертежами нового культурного центра. Фотография в фас и профиль. Камера безразлично зафиксировала мое бледное, с темными кругами под глазами лицо, но с сухими, упрямо сжатыми губами. В этот момент я впервые за последние часы почувствовала не панику, а ледяное, почти физическое оцепенение. Боль никуда не ушла, она просто сменила агрегатное состояние: из кипящей лавы превратилась в острый, холодный лед в груди.

– Адвокат вам положен по закону, – устало проговорил дежурный.

Я покачала головой. «Мой адвокат стоял там, за спиной моего мужа,» – пронеслось в голове. Ольга. Она знала все мои дела. Все мои секреты. И теперь все они были оружием в руках врага.

– Я найду адвоката сама, – отчеканила я, удивившись собственному твердому голосу.

Меня провели в небольшую комнату для допросов. Голые серые стены, металлический стол, два стула. Классика жанра. Через десять минут вошел следователь. Тот самый, в сером костюме. Он сел напротив, положил на стол тонкую папку и представился:

– Майор Белов. Веду ваше дело. – Он посмотрел на меня не зло, а скорее с профессиональным интересом, как энтомолог на редкое насекомое. – Елена Викторовна, я бы советовал вам не усложнять. У нас против вас более чем серьезные доказательства. Ваша подпись на всех ключевых документах. Экспертиза уже дала предварительное заключение – подлинная.

Он говорил спокойно, почти убаюкивающе. И это было страшнее любых криков.

– Открытые на ваше имя оффшорные счета, куда выводились деньги. Движение средств идеально совпадает по времени с подписанием вами актов о приемке фиктивных работ. Ну и вишенка на торте – сегодняшняя попытка уничтожить серверы компании. Ваш муж, к счастью, проявил бдительность.

Я смотрела на него, и во мне боролись два желания. Первое – кричать, плакать, доказывать, что все это ложь, чудовищный фарс, подстава. Рассказать ему все: про измену, про ночной разговор, про “Омега-Щит” и “Омега-Клин”. Но второе желание, рожденное тем самым льдом в груди, было сильнее. Желание молчать.

Я вдруг поняла. Мои слова бесполезны. Мои эмоции тем более. У майора Белова была история. Аккуратная, логичная, подкрепленная бумагами с подписями и печатями. История о жадной и беспринципной женщине, обманувшей доверчивого мужа и партнеров, а когда ее прижали к стене, попыталась замести следы. Любая моя попытка оправдаться будет выглядеть лишь как неумелая ложь виновного.

Марк и Ольга не просто подставили меня. Они создали для меня роль и написали к ней сценарий. И сейчас все вокруг, включая этого майора, ожидали, что я буду играть эту роль.

Я подняла глаза на Белова. Паника исчезла. На ее месте была абсолютная, звенящая пустота, готовая заполниться новым проектом.

– Майор, – произнесла я тихо, но отчетливо. – Статья пятьдесят первая Конституции. Я не буду свидетельствовать против себя. Все дальнейшие разговоры только в присутствии моего адвоката.

Белов несколько секунд смотрел на меня, и в его глазах промелькнуло удивление. Он ожидал слез и истерики, а получил холодный отпор. Он пожал плечами.

– Ваше право. У нас времени много.

Дверь камеры предварительного заключения захлопнулась с оглушительным лязгом, отрезая меня от всего мира. Я осталась одна в четырех стенах. Холодный бетон, жесткая лавка, тусклый свет. Дно. Ниже падать было некуда.

Но впервые за этот бесконечный день мой разум был кристально ясен. Эмоции выгорели дотла. Осталась только цель. Они построили для меня тюрьму из лжи, поддельных документов и предательства. Идеальное здание, без единого изъяна на первый взгляд.

Что ж.

Я архитектор. И я всегда найду несущую стену, которую нужно обрушить.

План мести составлен.

Глава 3

Ночь в камере предварительного заключения не была похожа на ночь. Это было безвременье. Тягучее, холодное, наполненное лязгом далеких замков, приглушенными голосами и запахом безнадежности. Я не спала. Я сидела на ледяной металлической лавке и проектировала. В моей голове не было больше места для слез или жалости к себе. Мой разум, натренированный годами на создание сложных и безупречных структур, теперь работал в обратном направлении. Он занимался вскрытием и анализом.

Структура их плана была почти идеальна. Марк и Ольга использовали мои же сильные стороны против меня. Мое доверие стало рычагом для получения подписей. Моя профессиональная ответственность спусковым крючком для ловушки с сервером. Моя репутация безупречного специалиста теперь придавала вес обвинениям в том, что только такой дотошный профессионал мог провернуть столь сложную аферу. Они использовали мои же чертежи, чтобы построить по ним тюрьму для меня.

К утру я пришла к первому выводу. В этой войне я не могла использовать стандартное оружие. Любой адвокат из крупной фирмы, любой известный юрист был частью мира Марка, мира больших денег, глянцевых офисов и скрытых договоренностей. Они бы действовали по протоколу, советовали бы пойти на сделку, признать часть вины. Они бы пытались починить прогнившее здание, в то время как его нужно было сносить до основания.

Мне нужен был не юрист. Мне нужен был подрывник.

И тут, в затхлом полумраке камеры, всплыло имя.

Имя из прошлого, из рассказов моего отца, тоже инженера-строителя старой закалки.

Лев Борисович Закревский.

Легенда юридического факультета, ставший «неудобным» адвокатом. Он не выигрывал громких дел, о которых писали в газетах. Он специализировался на безнадежных. Он вытаскивал людей, против которых была вся система, находя одну-единственную трещину в монолитном, казалось бы, обвинении.

Отец говорил о нем с огромным уважением: «Закревский не ищет правду, он ищет конструктивный дефект в чужой лжи».

Когда мне разрешили сделать один звонок, я не стала звонить родителям, чтобы не ввергать их в этот кошмар раньше времени. Я назвала имя и попросила следака отыскать контакты этого человека, на что через час получила раздражённый ответ с номером телефона, накарябанным на клочке бумаги:

– Запросы у вас, гражаночка, непростые. Но нашёл, вот, возьмите.

Гудки шли долго. Наконец, хриплый, прокуренный голос ответил с нескрываемым раздражением:

– Слушаю.

– Лев Борисович Закревский? – мое сердце колотилось.

– Зависит от того, кто спрашивает и зачем.

– Меня зовут Елена Сокольская. Я дочь Виктора Петровича Сокольского.

На том конце провода повисла тишина. Я слышала только тяжелое дыхание.

– Где ты, дочка Виктора? – голос стал тише, серьезнее.

– В КПЗ на Петровке. Статья сто пятьдесят девятая, часть четвертая.

Снова молчание. А потом короткое, брошенное как приказ:

– Ни с кем не разговаривай. Ничего не подписывай. Жди.

И он повесил трубку.

Через полтора часа меня снова привели в ту же комнату для допросов. Дверь открылась, и вошел он. Лев Борисович выглядел старше, чем я его представляла. Ему было под семьдесят, в потертом, но чистом твидовом пиджаке, с копной седых, непослушных волос и глазами, которые видели все. Невероятно проницательные, уставшие и в то же время полные острого, хищного ума. Он поставил на стол старый, раздутый портфель и сел напротив меня.

– Твой отец спас мою репутацию и, возможно, свободу в девяносто шестом, когда рухнул козырек на рынке, – начал он без предисловий. – Его экспертиза доказала, что виноват не архитектор, мой тогдашний клиент, а прорабы, сэкономившие на арматуре. Я в долгу перед его семьей. Рассказывай. Только факты. Без слез.

И я рассказала. Четко, последовательно, как на рабочем совещании. Я говорила о структуре компании, о распределении полномочий. О дне, когда я заподозрила мужа в измене. О ночи, когда подписала бумаги. О последнем звонке Марка. Об «Омега-Щите», который в его руках стал «Омега-Клином». Я рисовала ему словами план их предательства.

Закревский слушал не шелохнувшись, лишь изредка постукивая пальцами по столу. Он не перебивал. Когда я закончила, он долго молчал, глядя куда-то сквозь меня.

– Картина ясная, – наконец произнес он. – Идеальное преступление. Почти. Идеальных не бывает. Они совершили две ошибки. Первая – они тебя недооценили. Они думали, что ты сломаешься, впадешь в истерику, начнешь путаться в показаниях. Они не ожидали холодного анализа.

– А вторая? – спросила я.

– Вторая их ошибка, – он впервые за весь разговор усмехнулся, и в его глазах блеснул опасный огонь, – они заставили меня вылезти с моей тихой берлоги. Они этого точно не планировали.

Он встал.

– Первоочередная задача – вытащить тебя отсюда. Будем просить об освобождении под залог. Шансов мало, обвинение тяжкое. Но мы попробуем зацепиться за процессуальные нарушения при задержании. Выбитая дверь при отсутствии доказательств, что ты собиралась бежать или уничтожать улики до их прихода – это хороший крючок. Иди в камеру. Работай головой. Вспоминай всё. Любую мелочь. Любой разговор. Любой документ. Ты – главный эксперт по этому делу. Я – твой инструмент.

Когда дверь за ним закрылась, я впервые почувствовала нечто похожее на надежду. Это была не теплая, а холодная, острая надежда, как хирургический скальпель.

Заседание по мере пресечения было коротким и напряженным. Я видела в зале Ольгу, она что-то шептала представителю обвинения. Закревский говорил тихо, но веско. Он не давил на жалость. Он методично, пункт за пунктом, указывал на нарушения. Он представил суду мои безупречные характеристики, грамоты, награды. Он напирал на то, что «попытка стереть серверы» была пресечена, а значит, у следствия есть все доказательства, и держать меня под стражей для обеспечения их сохранности нет нужды.

Судья, уставшая женщина, долго листала дело. Наконец, она объявила: «Освободить под залог». Сумма была астрономической. Закревский, не моргнув глазом, сказал, что залог будет внесен.

Спустя еще несколько часов, которые показались вечностью, я стояла на ступенях здания суда. Тот же вечерний город, те же огни. Но теперь они не были враждебными. Они были полем битвы.

Закревский, застегивая свой старый пиджак, замер рядом.

– Первый шаг сделан, Елена Викторовна, – сказал он, выпуская облачко пара в холодный воздух. – Тебе нужно место, где остановиться. В твою квартиру возвращаться нельзя – это место преступления. И тебя наверняка будут пасти.

– Я знаю, куда ехать, – ответила я.

Он кивнул.

– Хорошо. Скинешь адрес сообщением. Отдохни эту ночь. А завтра начнется настоящая работа. Мы будем не защищаться. Мы будем вскрывать их план.

– Да. И бить по несущим опорам, – решительно кивнула я.

Глава 4

Такси остановилось у серой сталинской семиэтажки в районе Аэропорта. Это место не входило в модные маршруты Марка; он считал его слишком старым, слишком «советским». Для меня же оно было капсулой времени, порталом в детство. Здесь, на четвертом этаже, находилась квартира моей бабушки. После ее смерти пять лет назад мы с мужем почти не бывали тут, он лишь брезгливо предлагал «продать этот хлам и вложить деньги в дело». Я отказалась. И теперь благодарила себя же за упрямство.

Дверь поддалась не сразу, замок давно не смазывали. Воздух внутри был густым, пах старыми книгами, сухими травами и пылью. Я щелкнула выключателем. Под потолком загорелась люстра с хрустальными висюльками, бросив теплый свет на знакомую до боли обстановку: полированный сервант, тяжелые бархатные шторы, книжные полки до самого потолка. Здесь все осталось таким, каким было при бабушке.

Сбросив в прихожей туфли, стоившие как месячная зарплата в этой части Москвы, я прошла в зал и провела рукой по корешкам книг. Здесь не было модных бизнес-изданий или альбомов по современному дизайну. Здесь были тома по сопромату моего деда, классика русской литературы и старые фотоальбомы. Это было ядро моей семьи, моей личности. То, что существовало задолго до Марка.

Я была не просто совладелицей «Строй-Инновации».

Я была внучкой инженера и филолога.

И сейчас это имело решающее значение.

Пройдя на кухню, поставила на огонь старый эмалированный чайник. Ритуал был важен. Заварив крепкий чай в фаянсовой чашке с отбитым краем, села за кухонный стол. Впервые за двое суток я была в полной безопасности. И в полном одиночестве. Лед в моей груди не таял, но перестал обжигать. Он стал частью меня. Инструментом.

На следующее утро, ровно в десять, в дверь позвонили. На пороге стоял Лев Борисорисович с раздутым портфелем в одной руке и большим бумажным тубусом в другой.

– Хорошее место, – сказал он, проходя в комнату и оглядываясь. – Намоленное. Стены крепкие. Итак, Елена Викторовна, курорт окончен. С этой минуты вы – призрак. Вот, – он протянул мне маленький пакет. – Дешевый кнопочный телефон и новая сим-карта. Звонить только мне. Ваши счета арестованы, кредитки заблокированы. Вот немного наличных на первое время, – он положил на стол пачку денег. – Вернете из отсуженного.

Он раскатал на большом обеденном столе огромный лист ватмана из тубуса.

– Я привык работать по старинке. Мне нужно видеть картину целиком. Сейчас вы – мой главный свидетель и главный следователь. Ваша задача нарисовать мне карту их мира. Каждую деталь. Каждого человека.

И я начала. Сначала было трудно. Руки дрожали, когда я чертила первую схему – совет директоров. Марк. Я. Еще трое номинальных акционеров, его старых приятелей. Затем пошли отделы. Финансовый, юридический, проектный, строительный. Я рисовала квадраты и соединяла их линиями, как комнаты и коридоры в большом здании.

Закревский сидел рядом, слушал и задавал вопросы.

– Кто возглавляет финансовый?

– Станислав Громов. Человек Марка, со студенческих лет. Предан ему, как пес.

– Юридический?

– Ольга… – я запнулась.

– Понятно. Дальше. Кто имел доступ к финансовым документам, кроме Громова?

– Его заместитель и два ведущих бухгалтера.

– Имена. Характеристики. Слабости. Привычки. Долги. Любовницы. Всё, что знаете.

Я закрыла глаза, чтобы вспомнить. Не лица, а функции. Не людей, а элементы конструкции. Моя память, натренированная хранить тысячи деталей проектов, начала выдавать информацию. Я рисовала и писала. Через час весь лист ватмана был покрыт схемами, именами и пометками. Это была карта минного поля.

– Вот, – я ткнула пальцем в небольшой квадрат, примыкающий к финансовому отделу. – Павел Воронов. Молодой парень, около тридцати. Пришел к нам три года назад. Тихий, исполнительный, очень амбициозный. Около года назад Марк неожиданно повысил его до старшего бухгалтера, хотя Громов был против.

– Почему? – тут же среагировал Закревский.

– Громов говорил, что у Павла не хватает жесткости. А Марк сказал, что ему нужен «гибкий специалист для особых поручений». Я тогда не придала этому значения.

Я замолчала, вспоминая еще одну деталь.

– Примерно полгода назад я проверяла смету по объекту в «Сколково». Нашла расхождение по поставкам материалов. Небольшое, процентов на десять, но оно было. Я вызвала Павла, он принес документы. Я спросила его, почему акты подписаны задним числом. Я никогда не видела такого страха в глазах у человека. Он что-то лепетал про сбой в системе, про аврал. Громов тогда быстро вмешался, сказал, что сам разберется. И вопрос замяли.

Закревский медленно кивнул. Он подошел к ватману и обвел имя «Павел Воронов» красным маркером.

– Вот он. Первый, по которому мы ударим.

– Вы думаете, он станет говорить? – с сомнением спросила я. – Его Марк раздавит.

– Говорить – нет, – ответил адвокат. – Ломаться да. Такие, как он – не злодеи. Они трусы. Он боится Марка, но я уверен, что тюрьмы он боится еще больше. Марк его подставил так же, как и тебя, просто в меньшем масштабе. Он сделал его соучастником, чтобы держать на крючке. Нам не нужно, чтобы он дал показания против Марка. Нам нужно, чтобы он дал нам то, что спасет его собственную шкуру. Документ. Пароль. Запись.

Он посмотрел на меня своими пронзительными глазами.

– Сейчас ваша задача – составить на этого Павла полное досье. Где живет, с кем спит, где пьет кофе, о чем мечтает. Вы, как архитектор, должны узнать о нем все, вплоть до трещин в фундаменте его личности. А я подумаю, каким инструментом мы будем вскрывать эту конструкцию.

Он ушел, оставив меня в тишине квартиры, наедине с огромной картой моего рухнувшего мира. Но теперь это была не просто карта руин. Это был генеральный план предстоящей битвы. И имя первой цели было обведено красным.

Тут впервые за сутки дал о себе знать пустой желудок, он протяжно заурчал, требуя пищи. Я, взяв из пачки денег, принесённой Закревским, пару купюр, накинула плащ и вышла из дома. Пора купить продуктов, приготовить завтрак, принять душ и почувствовать себя снова человеком.

Глава 5

Вторая ночь в бабушкиной квартире была такой же бессонной, как и первая. Я лежала на старом, скрипучем диване, укрывшись колючим шерстяным пледом, и смотрела в потолок, на котором плясали тени от уличных фонарей. Тишина здесь была другой, нежели в моей квартире, на двадцать пятом этаже, когда Марка не было дома. Там она была звенящей, стерильной, давящей. Здесь живой, наполненной дыханием старого дома: тихим скрипом паркета, гудением старого холодильника «ЗиЛ», далеким шумом лифта в подъезде. Каждый звук был якорем, цепляющим меня за прошлое, за жизнь, где не было ни Марка, ни Ольги, ни той черной дыры, в которую превратилось мое настоящее.

Не в силах больше лежать, я встала. Босые ноги ощущали прохладу старого, но идеально уложенного еще дедом паркета. Не включая свет, я подошла к книжным полкам. Здесь пахло пылью и временем. Мои пальцы скользнули по корешкам: Пушкин, Достоевский, а рядом толстенные технические справочники по статике сооружений. В нижнем ящике я нашла то, что искала. Мой старый университетский альбом для эскизов.

Я села прямо на пол, прислонившись спиной к дивану, и открыла его. Первые страницы занимали неумелые наброски капителей и арок, сделанные на первом курсе. А дальше шли проекты, которые горели во мне. Эскизы экодома с зеленой крышей, наброски футуристического моста, похожего на скелет гигантской птицы. В этих линиях была мечта, была страсть, было чистое творчество. Именно эту девушку, горящую своим делом, когда-то встретил Марк. Он восхищался моим талантом. А потом научился его продавать. Постепенно мои эскизы мостов сменились чертежами элитных жилых комплексов. Моя страсть стала продуктом. Супруг называл это успехом. Сейчас я понимала, что это было первое, самое незаметное предательство.

Я захлопнула альбом. Прежде чем начать искать уязвимости в чужом плане, я должна была найти их в своем.

Как я, архитектор, помешанный на деталях, могла подписать бумаги не глядя? Я снова и снова возвращалась в ту ночь. Сев за кухонный стол, закрыла глаза и заставила свой мозг работать так, как он привык. Я начала мысленно реконструировать те документы. Я видела их перед собой. Белая, плотная бумага формата А4. Фирменный логотип «Строй-Инновации» в верхнем левом углу. Я могла почти прочесть стандартную «шапку» договора. Моя память, привыкшая держать в голове сотни узлов и сопряжений, восстанавливала картину с пугающей четкостью. Я представила стол, лампу, стопку бумаг. Я «приблизила» изображение в своей голове. Шрифт – Times New Roman, стандартный двенадцатый кегль. Поля выверены до миллиметра. Все выглядело безупречно. Ольга всегда была перфекционистом.

И тут я вспомнила главное. Сноски. Я заставила себя «посмотреть» вниз страницы. Там, под основной частью текста, шел блок, набранный восьмым кеглем. Почти нечитаемый. В нем наверняка и крылись дьявольские формулировки. «…полная материальная и юридическая ответственность по всем операциям, указанным в Приложениях…», «…безотзывное право подписи от лица компании…». Формулировки были размыты в памяти, но суть их теперь была кристально ясна. Я вспомнила последнюю страницу, которую он дал мне на подпись. Там почти не было текста, только реквизиты и длинный список приложений. «Приложение 1», «Приложение 2» … Я вспомнила, как его палец, его длинный, знакомый до родинки под ногтем, предательский палец, указал на строку: «Со всеми вышеперечисленными приложениями ознакомлена и согласна». Я подписала. Я не видела ни одного из этих приложений. Ольга, гений юридической казуистики, наверняка составила их так, что моя подпись легализовала любую их аферу.

Я открыла глаза. Дыхание перехватило от волны холодной, запоздалой ярости. Они использовали не просто мое доверие. Они использовали мою профессиональную усталость, зная, что после двенадцатичасового рабочего дня я не буду вчитываться в мелкий шрифт. Они все рассчитали.

Что же… Настал и мой черед поработать. С вами. Над вашими судьбами.

За новым, чистым ноутбуком я начала создавать свою цифровую маску. Имя – Алина Тихомирова, город – Тверь, вуз – филологический, интересы – классическая литература и европейское кино. Филологический факультет я выбрала не случайно: он меньше всего пересекался с моей реальной сферой деятельности и создавал образ гуманитария, далекого от бизнеса и цифр. Это была полная противоположность Елены Сокольской. Я потратила два часа, наполняя профиль репостами из артхаусных пабликов, добавляя в друзья случайных людей из Твери, чтобы создать иллюзию реальной жизни.

С этого аккаунта я и начала копать под Павла Воронова.

Первый день слежки едва не провалился.

Я села в кафе напротив офиса, но выбрала слишком близкий столик. В какой-то момент один из коллег Воронова бросил на меня долгий, изучающий взгляд. У меня внутри все похолодело. Я тут же расплатилась и ушла, ругая себя за дилетантство. Весь остаток дня провела, изучая карты района, планируя маршруты отхода, продумывая точки для наблюдения.

На следующий день я повела себя умнее. Кафе, но столик в углу. Я не смотрела на них в упор. Я наблюдала за отражением в витрине напротив. Я видела, как Павел смеялся громче всех, но его смех не затрагивал глаз. А руки чуть заметно дрожали, когда он подносил ко рту чашку.

Вечером, зная примерный маршрут, я спустилась в метро и проехала две остановки, выйдя на станции, мимо которой он должен был проезжать. Я ждала у выхода, изображая скучающую пассажирку. Через десять минут появился его «кореец». Он свернул в сторону Текстильщиков. Я дождалась, пока он скроется из виду, и взяла такси.

Паша пробыл в обшарпанной пятиэтажке чуть больше часа. Когда он вышел, на его лице не было и тени той напускной бравады. Только бесконечная, серая усталость. Он сел в машину и уехал. Я подождала несколько минут и подошла к подъезду. Посмотрела на окна. Только в одном на втором этаже горел тусклый желтый свет.

Вернувшись в свою квартиру, я испытала странное чувство. Смесь отвращения к себе за это шпионство и холодного удовлетворения от выполненной задачи – это было необходимо сделать.

Взгляд упал на старый дисковый телефон, стоявший на комоде. Рядом с ним в рамке стояла фотография: мои молодые родители, а между ними я, семилетняя, с огромным бантом и счастливой беззубой улыбкой. Я знала, что дозвониться им можно не только по сотовому, но и по этому городскому номеру. Отец, инженер старой закалки, так и не смирился с засильем смартфонов. Он пренебрежительно называл их «сенсорными игрушками», считая ненадежными, и был убежден, что только тяжелая трубка с проводом дает настоящую гарантию связи, «когда всё остальное откажет». Поэтому телефон “из прошлого” у них дома никогда не молчал. Рука сама потянулась к трубке.

Я знала, что рискую, но я должна была поговорить с ними сама, прежде чем версия Марка окончательно отравит их сознание. Я решительно набрала номер.

– Алло, – ответил мамин голос, я чутко уловила в его интонации слёзы и надломленность.

– Мам, привет.

– Леночка! Доченька, господи! – ее голос сорвался на рыдание. – Марк нам звонил… Он все рассказал! Боже, как же так? Что случилось?

Я крепко зажмурилась, готовясь к самому тяжелому разговору в своей жизни. Паника и оправдания были бы сейчас худшей тактикой.

– Мама, дыши, успокося. И послушай меня, пожалуйста, очень внимательно. Я в порядке. Я на свободе.

– Но Марк сказал… что тебя… что ты под следствием, что это какая-то ужасная ошибка, что он пытается тебе помочь…

– Мама, то, что сказал мой муж – всего лишь его версия событий, – произнесла я твердо, вкладывая в каждое слово все свое самообладание. – А теперь выслушай мою. Меня подставили. Очень жестоко и профессионально. Марк и режиссёр, и продюсер всей этой истории.

В трубке повисло потрясенное молчание. Я слышала, как мама всхлипнула.

– Как… как режиссер? Лена, что ты такое говоришь? Он же твой муж!

– Он, считай, бывший муж, мама. С того самого дня, как предал меня. Я прошу вас сейчас не об оценках, а о доверии. Я не жертва, и я не собираюсь сидеть сложа руки. Я буду бороться.

– Лена! – вдруг раздался низкий, встревоженный голос папы. Он явно выхватил трубку у мамы. – Что происходит?! Марк говорит, что нанял лучших адвокатов, что тебя могут посадить!

– Папа, послушай. Успокойся, пожалуйста. Береги своё сердце. Марк никого не нанимал. Он вам нагло солгал. Он же и подставил меня, ради того, чтобы забрать нашу совместную компанию себе. Марк жаждет стать единственным хозяином… У меня есть адвокат. И я сама его нашла.

– Кто? Кто этот человек? Дочка, ты должна была посоветоваться! – эмоционально выдохнул отец.

Я сделала паузу и произнесла имя, которое должно было стать для папы якорем в этом шторме.

– Моими делами занимается Лев Борисович Закревский.

На том конце провода воцарилась тишина. Но на этот раз это была не тишина шока. Это была тишина осмысления.

– Закревский? – переспросил отец, и в его голосе впервые послышались нотки… облегчения. – Тот самый Лев Борисович?

– Да, он взялся за мое дело.

Отец протяжно выдохнул. Я почти физически почувствовала, как постепенно спадает его напряжение.

– Что же… Если за тебя взялся сам Лев… значит, дело не безнадежное. Этот старый волк в проигрышные дела не лезет…

Теперь я могла закончить разговор, взяв инициативу в свои руки:

– Пап, мам, я прошу вас только об одном. О самом главном. Не верьте ни единому слову Марка. Вообще. И, пожалуйста, берегите себя. Особенно ты, пап. Мне сейчас как никогда нужны ваша вера и ваше спокойствие, а не ваши нервы. Я справлюсь. Это будет трудно, но я справлюсь. Я позвоню, как только смогу.

– Хорошо, дочка, – голос отца стал тверже. – Мы поняли. И верим тебе. Работай. А мы будем ждать.

– Я вас люблю, – сказала я и повесила трубку, чтобы они не успели услышать подступающие к горлу рыдания.

Выдохнув, я сползла по стене на пол. Тело била мелкая дрожь. Но слезы так и не потекли по щекам, хотя очень хотелось.

Просидев так неизвестно сколько времени, очнулась лишь тогда, когда почувствовала онемение в конечностях из-за долгого пребывания в одной позе.

С трудом встала, подрыгала руками и ногами, затем вернулась за ноутбук. Эмоции – топливо, которое нужно было переработать в результат. Я методично вбивала в поисковик имя матери Павла, ища информацию о ней. И нашла-таки пост на закрытом форуме для пациентов с БАС от пользователя «P_Voron». Он спрашивал про экспериментальный зарубежный препарат. Стоимость одной упаковки на черном рынке была сопоставима с его годовой зарплатой.

Задумчиво прищурившись, потянулась к своему сотовому и набрала Закревского.

– Лев Борисович, прошу прощения за поздний звонок. Я нашла.

И кратко, без эмоций, изложила ему факты.

– Отлично, Елена Викторовна. Вы дали нам психологический профиль. Шантажировать отчаявшегося человека – все равно, что тушить огонь бензином. Он сгорит, но утащит за собой все вокруг. А вот предложение помощи… это уже совсем другой инструмент.

– Он не поверит нам, – сказала я.

– Вам поверит. Потому что вы такая же жертва Марка. Вы будете говорить с ним не как обвинитель, а как союзник. Вы предложите ему то, чего не сможет предложить Марк: законный способ помочь матери и шанс остаться человеком.

– Но как? Он испугается самой встречи.

– А мы не будем его пугать. Мы дадим ему надежду. Я свяжусь с одним фондом, моим старым должником, они занимаются как раз такими случаями. Ребята выйдут на Павла и предложат ему консультацию по легальному ввозу препарата. А консультантом, который «случайно» окажется свободен в это время, будете вы. Он придет за помощью для матери, а встретит вас. И будет вынужден выслушать.

Я молчала, осмысливая его план. Это было рискованно.

– Готовьтесь, Елена Викторовна. У вас будет один шанс. Один разговор. И вы должны быть готовы.

Глава 6

Два дня ожидания были пыткой, похожей на затишье перед боем. Я знала, что Закревский привел в движение свой механизм, но от меня ничего не зависело. Я ходила по бабушкиной квартире, как тигр в клетке, снова и снова прокручивая в голове предстоящий разговор.

Время тянулось вязко, как густой мед. Я раз за разом изучала факты из биографии Павла, репетировала фразы, пыталась предугадать его реакцию. Перед зеркалом в прихожей я отрабатывала выражение лица: сочувствующее, понимающее, но твердое. Я тренировала интонации, произнося одни и те же фразы с разными оттенками. Слишком мягко – он не поверит в серьезность угрозы. Слишком жестко – испугается и замкнется. Я должна была стать идеальным переговорщиком: эмпатичным, но твердым; понимающим, но непреклонным.

Воспоминания о Павле всплывали фрагментами. Тихий, аккуратный, и вдовесок весьмаа амбициозный молодой человек, который всегда приходил на работу раньше всех и уходил позже остальных. Он редко когда участвовал в корпоративах, чаще вежливо отказывался под предлогом семейных дел. Теперь я понимала: он спешил к больной матери. Марк это знал. Конечно, знал. Он изучал своих людей, как шахматист изучает фигуры на доске, выискивая слабые места.

Я вспомнила тот день, когда Павел принес мне исправленную смету. Его руки дрожали, когда он протягивал папку. Тогда я списала это на волнение молодого специалиста перед начальством. А это, как показало время, был страх человека, впервые переступившего черту. Как же я была слепа!

Любая ошибка, любая неверная нота в моём голосе могла спугнуть его, и второго шанса у нас не будет. Я изучила все материалы о фонде «Содействие», которые нашла в интернете. Их специализация, подход к работе, типичные кейсы. Зачем? Сама не знаю, чтобы чуть отвлечься, вероятно.

Наконец, в среду днем, раздался звонок на мой новый, «призрачный» телефон. Голос Закревского был, как всегда, спокоен:

– Елена Викторовна, всё готово. Фонд «Содействие» связался с Вороновым. Предложили консультацию по вопросу его матери. Он вцепился в это предложение, как утопающий за соломинку. Встреча завтра, в одиннадцать ноль-ноль, в их офисе на Таганке. Консультанта зовут Елена Викторовна. Сказали, вы наш лучший специалист по сложным случаям.

– Он не испугался моего имени? – спросила я, чувствуя, как внутри все сжалось в тугой комок.

– Он даже ничего не заподозрил, фамилия не произносилась, а имён с такими отчествами вагон и маленькая тележка. Впрочем, сейчас он в таком состоянии, что готов закрыть глаза и уши на что угодно, лишь бы это давало надежду. Будьте готовы. И помните: вы не обвиняете, вы предлагаете спасательный круг.

И эта ночь стала бессонной: я многократно проигрывая в голове различные сценарии разговора. Что если он сразу узнает меня и убежит? Что если он уже предупрежден Марком? Что если я не найду нужных слов? К утру голова гудела от перенапряжения, но отступать некуда. Я не хотела провести долгих десять лет за решёткой.

Утром я долго стояла перед старым шкафом. Выбор был скуден, даже беден. В итоге я натянула простые черные брюки, белую блузку и темный кашемировый джемпер. Образ получился строгим, но не угрожающим. Минимум макияжа. Никаких украшений, кроме тонкой золотой цепочки – подарка родителей на восемнадцатилетие. Я должна была выглядеть как человек, которому можно доверять. Как тот, кто действительно помогает людям, а не разрушает их жизни.

Дорога до Таганки показалась бесконечной. В метро я боялась встретить знакомых, постоянно прятала лицо за поднятым воротником. Каждый взгляд попутчиков казался подозрительным. Параноя – побочный эффект подобной половинчатой жизни. Выйдя из подземки, я несколько минут просто стояла на площади, вдыхая холодный октябрьский воздух и собираясь с мыслями.

Офис фонда «Содействие» располагался в тихом переулке. Табличка у входа была скромной, без излишней помпезности. Небольшое, уютное помещение с фотографиями улыбающихся детей на стенах. Я поняла, почему Закревский выбрал именно это место – оно внушало доверие своей искренностью. Здесь не было дорогого ремонта и мраморных полов, но было что-то настоящее. Что-то, чего не хватало в нашем с Марком мире полированных поверхностей и фальшивых улыбок.

Администратор, девушка лет двадцати пяти, встретила меня дружелюбно. Она явно была в курсе ситуации.

– Елена Викторовна? Проходите, пожалуйста. Господин Воронов еще не пришел, но вы можете устроиться в переговорной и подготовиться.

Меня провели в маленький кабинет. Стеклянный стол, три стула, кулер с водой. На стене висел календарь с фотографией осеннего леса. Обычная, ничем не примечательная комната, которая сегодня должна была стать ареной психологического поединка. Я налила себе воды из кулера, сделала несколько глотков. Руки почти не дрожали – хороший знак. Я села так, чтобы быть лицом к двери. Сердце стучало где-то в горле. Это был мой первый выход из тени. Первое столкновение с миром, который меня предал.

Взглянула на часы: десять пятьдесят восемь. Павел должен был появиться с минуты на минуту. Я закрыла глаза и в последний раз мысленно прогнала весь план предстоящей беседы.

Ровно в одиннадцать дверь открылась, и вошел Павел. Он был один. В руках он держал тонкую папку с документами, видимо, медицинские справки матери. Его лицо выглядело осунувшимся, под глазами залегли темные круги. Человек на пределе.

Увидев меня, мужчина застыл на пороге.

Секунда растянулась в вечность. Его лицо в один миг прошло все стадии: недоумение, узнавание, панический ужас. Кровь отхлынула от его щек, оставив мертвенную бледность. Папка выскользнула из онемевших пальцев и упала на пол, раскрывшись веером белых листов. Он развернулся, чтобы бежать.

– Павел, не уходите. Пожалуйста, – мой голос прозвучал на удивление ровно и спокойно. Я сама не ожидала от себя такого самообладания. – Я здесь не для того, чтобы вам угрожать. Я здесь, потому что нам обоим нужна помощь.

Он замер, вцепившись в дверную ручку. Его спина была напряжена, как струна.

– Я… я не понимаю… Мне сказали, будет специалист из фонда… – пролепетал он, не оборачиваясь.

– Я и есть специалист. Только не по лекарствам. По ситуациям, когда хороших людей заставляют делать плохие вещи, – сказала я мягко. – Я просто хочу поговорить с вами. Не как обвиняемая с соучастником. А как один человек, которого использовали, с другим. Присядьте. Пять минут. Ради вашей мамы.

Последняя фраза сработала. Он медленно обернулся. В его глазах был страх, но и отчаяние. И еще что-то другое, возможно, облегчение. Облегчение человека, который слишком долго нес груз непосильной ответственности. Он прошел к столу, по пути собрав разбросанные листы. Движения были нервными, суетливыми. Сел на самый краешек стула, готовый в любую секунду сорваться с места. Папку прижал к груди, словно щит.

– Я не знаю, о чем вы говорите, – его голос дрожал. – Я ничего не делал. Я просто бухгалтер.

– Паша, – я сознательно использовала уменьшительное имя, стараясь создать атмосферу доверия, – я не следователь. Я не буду задавать вам вопросы о вашей работе. Я хочу поговорить об Антонине Игоревне.

Услышав имя матери, он вздрогнул, словно от удара.

– Я знаю про ее болезнь. Знаю про БАС. И знаю про экспериментальный препарат, который вы ищете. Знаю, сколько он стоит.

Его оборона рухнула. Он смотрел на меня широко раскрытыми глазами, полными слез, которые он отчаянно пытался сдержать.

– Откуда? – выдохнул он.

– Это уже неважно. Важно то, что Марк тоже это знает. Он ведь предложил вам решение, не так ли? Деньги на лекарства. Много денег. А взамен всего лишь несколько «незначительных» услуг. Провести пару платежей через подставную фирму. Поставить подпись на акте, который вы не проверяли. Так ведь?

Он молчал, судорожно сжимая свою папку. Но по его лицу я видела, что попала в точку.

– Он сказал, что это временно, – вдруг тихо проговорил Павел. – Что компания проходит сложный период, и нужно… оптимизировать налоги. Что все крупные фирмы так делают. А деньги для мамы – это просто аванс под будущую премию.

– И вы поверили.

– А что мне оставалось?! – он резко поднял голову, и в его голосе прорвалось отчаяние. – Врачи дали ей полгода! Полгода, понимаете?! А этот препарат… он не лечит, но он дает время. Еще год, может, полтора. А я думал, что за это время найдется что-то еще, какое-то новое лечение…

Слезы потекли по его щекам. Он не вытирал их, сидел и просто тихо, безнадежно плакал.

– Паша, посмотрите на меня, – я наклонилась чуть вперед. – Я сидела в камере. Мне грозит десять лет тюрьмы за документы, которые я подписала, доверившись супругу. Как вы думаете, что он сделает с вами, когда вы станете ему не нужны? Когда вы станете опасным свидетелем? Он уничтожит вас, не моргнув глазом. Он не оставит никого, кто знает его секреты. Он купил вашу лояльность за здоровье вашей матери. Но это временная сделка. Ваша матушка останется без вас. Одна. Лекарства закончатся, а вы останетесь соучастником в тяжком преступлении.

Я сделала паузу, давая ему осознать смысл сказанных мной слов.

– Вы думаете, он остановится на достигнутом? – продолжила я. – Павел, вы стали его инструментом. А когда инструмент становится опасным, от него избавляются. Сколько еще подписей он у вас попросит? Сколько еще «временных» операций? А что будет, когда следствие доберется до мелочей? Вы думаете, он станет вас покрывать?

– Я не предлагаю вам в открытую выступить против Марка, – я выдержала паузу, позволяя ему переварить услышанное. – Я предлагаю вам спасти себя. У вас есть выбор. Первый путь – оставаться с ним. Получать деньги, пока вы ему нужны, и каждый день ждать, когда за вами придут. А за вами придут, Паша, поверьте мне. Второй – помочь мне. Помочь следствию установить истину.

– Они посадят меня! – сорванным шепотом выдохнул собеседник.

– Нет, – твердо сказала я. – Если вы пойдете на сделку со следствием и станете ключевым свидетелем, вам гарантируют иммунитет. И мы поможем вам. Лев Борисович – один из лучших адвокатов в Москве по таким делам. Также я займусь вопросом легального ввоза лекарства для вашей мамы. Не за вашу подпись, а просто так. Потому что это правильно.

Я видела, как в его голове идет отчаянная борьба. Страх перед Марком боролся со страхом за свое будущее и с надеждой спасти мать. А ещё он отчаянно боялся, что она останется совсем одна, если его всё же посадят.

– Я… я не могу, – прошептал он. – Он убьет меня.

– А он уже вас не убивает? Медленно, каждый день? – спросила я. – Павел, посмотрите на себя. Когда вы в последний раз спокойно спали? Когда в последний раз смотрели в зеркало без отвращения? Вы же умираете изнутри. И ваша мама это видит. Материнское сердце чувствует, когда с ребенком что-то не так.

Он закрыл лицо руками.

– Она спрашивает, откуда деньги на лекарства, – глухо проговорил он. – Я говорю, что взял кредит. А она не верит. Она же не дура. Она понимает, что на мою зарплату такой кредит не дают.

– И что вы ей скажете, когда придут с обыском? Когда ее сына уведут в наручниках? – я понимала, что бью больно, но другого пути не было. – Я не прошу ответа прямо сейчас.

Я достала из сумки маленький кнопочный телефон. Такой же, как у меня.

– Здесь одна кнопка. Нажмете на нее и ответит Закревский. Подумайте, Павел. Подумайте о том, какое будущее вы строите для себя и что вас ждет на самом деле. Подумайте о маме. Ей нужен здоровый и свободный сын, а не сын в бегах или в тюрьме. Когда будете готовы, позвоните. Но помните, время работает против нас обоих.

Я встала. Он не шевелился, так и сидел, глядя на телефон на столе. Маленький черный прямоугольник, который мог изменить две жизни: его и мою.

– Елена Викторовна, – он вдруг тихо позвал меня, когда я уже подошла к двери.

Я обернулась.

– А что, если вы врете? – в его голосе не было агрессии, только смертельная усталость. – Что, если это провокация?

– Тогда вы ничего не потеряете, – ответила я. – Потому что терять вам уже нечего.

Я вышла из комнаты, не оборачиваясь. В коридоре меня ждал Закревский. Он сидел в углу на пластиковом стуле, читал потрепанную газету. Увидев меня, сложил ее и встал. Он ничего не спросил, только внимательно посмотрел мне в лицо.

– Поехали, – коротко бросил он. – Вы сделали все, что могли. Теперь будем ждать.

Мы вышли на улицу. Осенний ветер трепал мои волосы, и я впервые за много дней почувствовала что-то похожее на облегчение.

– Как думаете, позвонит? – спросил Закревский, когда мы сели в его старенькую «Волгу».

– Позвонит, – ответила я с уверенностью, которая удивила меня саму. – Сегодня вечером или завтра утром.

– Даже так?

– Да, так. Воронов уже принял решение, просто еще не знает об этом, – я посмотрела в окно на серые московские дворы. – Когда он назвал меня по имени-отчеству в конце… это было не концом. Это было началом.

Интуиция подсказывала, что я права.

Первый ход сделан. За ним последуют и все остальные.

Глава 7

Следующие сутки превратились в один длинный, вязкий миг ожидания. Я почти не спала, вздрагивая от каждого звука за окном. Дешевый кнопочный телефон, который дал мне Павел, всё время находился где-то рядом со мной, как неразорвавшаяся граната. Его молчание было громче любого крика. Я пыталась занять себя: разбирала бабушкины книги, мыла окна, даже пыталась чертить на обороте ватмана, но мысли ускользали, снова и снова возвращаясь к испуганному лицу Павла. Я прокручивала в голове наш разговор, анализируя каждое свое слово. Не слишком ли я давила? Не показалась ли неубедительной?

Дважды в день я созванивалась с Закревским. Он был спокоен, как удав.

– Терпение, Елена Викторовна, – говорил он своим хриплым голосом. – Вы ведт доверились интуиции, и она не должна подвести. Волков позвонит, поскольку вы посадили семя сомнения в его душу. Теперь оно должно прорасти сквозь толстый слой страха. На это нужно время. Отчаявшийся человек не принимает быстрых решений. Он должен дойти до самого края, заглянуть в пропасть, и только тогда он будет готов ухватиться за протянутую руку. Занимайтесь своими делами. И не накручивайте себя лишний раз.

Я пыталась следовать его совету. Я снова погрузилась в анализ схемы их аферы, пытаясь предугадать, какие еще ловушки они могли для меня приготовить. Я восстанавливала в памяти структуру финансового отдела, цепочки согласований, вспоминала обрывки разговоров, подслушанных в коридорах. Я работала, потому что работа была единственным лекарством от парализующей неизвестности.

Звонок раздался на исходе второго дня, вечером. Резкая, пронзительная трель кнопочного телефона заставила меня подпрыгнуть. Я схватила трубку, стараясь унять дрожь в руках.

– Слушаю.

– Елена Викторовна? – шепот Павла был едва слышен, он явно звонил из какого-то укромного места. На фоне слышался шум воды, возможно, из ванной.

– Да, Паша. Слушаю.

– Я… я подумал. Я не могу… Это слишком опасно. Марк… он…

– Он что, Павел? – мягко спросила я. – Он узнал о нашей встрече?

– Нет, нет! Но он что-то чувствует. Он стал дерганым, злым. Сегодня вызывал меня несколько раз, спрашивал про какие-то старые отчеты. Смотрел так будто знает.

– Он не знает. Он боится. Потому что его конструкция построена на лжи и на таких людях, как вы. И он понимает, что она может рухнуть.

– Я не могу встречаться, не могу передавать документы, – торопливо шептал он. – Меня вычислят.

– Я не прошу об этом. Пока. Мне нужно только одно, чтобы начать. Имя. Название фирмы, через которую проходили деньги. Вы должны это знать.

В трубке повисло молчание, полное его страха. Я слышала сбившееся дыхание собеседника.

– Павел, это ваш шанс. Первый и, возможно, последний. Просто название.

– «Фин-Стратегия», – выпалил он на одном выдохе. – ООО «Фин-Стратегия». Все платежи шли туда как за «консалтинговые услуги». Директор некий Руслан Тарасов. Говорят, старый армейский друг Марка. Всё, я больше ничего не могу сказать. Не звоните мне. Я сам… если смогу…

Гудки. Связь прервалась.

У меня в руках было первое звено. Не просто догадка, а конкретное название. Я тут же набрала Закревского.

– «Фин-Стратегия», директор Руслан Тарасов, – без предисловий сообщила я.

– Отлично, – голос адвоката оживился. – Это уже что-то. Название говорящее. Сейчас пробью их по базам. Регистрация, учредители, финансовая отчетность, если она вообще есть. А вы, Елена Викторовна, не теряйте времени. Попробуйте вспомнить, фигурировало ли это название где-то у вас в компании. В договорах, в служебных записках, в электронной почте. Любое, даже самое косвенное упоминание.

Мы разделили задачи. Закревский ушел в мир юридических баз и старых связей. Я осталась наедине со своей памятью и ноутбуком.

Я открыла ноут. VPN-сервер в Швейцарии, анонимное облако, пароль из прошлого: и передо мной развернулся мой личный рабочий архив.

Это была моя старая профессиональная деформация, привычка, выработанная годами. Как архитектор, ведущий десятки сложных проектов, я знала цену потерянным данным. Я никогда не доверяла общему корпоративному серверу, где царил вечный хаос из разных версий файлов. Поэтому у меня всегда был свой собственный, идеально организованный архив: личное облако, куда автоматически синхровались все проекты, которые я вела. Я копировала туда не только свои чертежи, но и связанные с ними бюджеты и акты. Не из подозрительности, а из желания защитить свои проекты, свою работу. Марк не знал об этом облаке, я не считала нужным посвящать его в такие мелочи.

До звонка Павла этот холодный цифровой океан данных был моей тюрьмой. Сотни папок, тысячи документов. Чертежи, сметы, договоры, служебные записки. Я была уверена, где-то здесь, в этих терабайтах легитимной работы, спрятана игла их аферы. Но как ее найти? С чего начать?

А теперь у меня есть имя и название фирмы. Теперь я знала, куда копать.

Я попробовала ввести в поиск по файлам «оффшор», «сомнительные операции», «откат». Бесполезно. Ольга была слишком умным юристом, чтобы использовать такие слова в документах.

Час за часом я просматривала тысячи документов, используя поиск по ключевым словам: «Фин-Стратегия», «Тарасов». Результат был нулевой. Предатели оказались слишком умны, чтобы оставлять такие явные следы.

Это был тупик. А мне была нужна передышка.

Одевшись потеплее, вышла из дома.

Я не спеша дошла до небольшого парка. Осень здесь пахла влажной землей и горьковатой прелой листвой. Воздух был холодным и чистым, он обжигал легкие и прояснял мысли, забитые схемами, планами и страхом.

Я шла по шуршащему ковру из золотых и багряных листьев. Ветер срывал с деревьев последние, самые упрямые из них, и они кружились в медленном, прощальном танце. Эта увядающая, но величественная красота резонировала с моим состоянием. Что-то внутри меня тоже отмирало, сбрасывало всё лишнее, готовясь к долгой, холодной зиме.

Неподалеку виднелся шпиль главного корпуса МГУ. И эта архитектурная доминанта, как маяк, потянула за собой волну воспоминаний. Я вспомнила себя двадцатилетней, стоящей на пороге другого, не менее величественного здания – моего архитектурного института.

Я не была просто хорошей студенткой. Я была одержимой. Архитектура была для меня не профессией, а языком, на котором я говорила с миром. Я дышала линиями, мыслила объемами, видела сны в виде чертежей. Ночами, когда другие готовились к экзаменам, я могла до рассвета сидеть над проектом, ища идеальное сопряжение балки с опорой или выверяя до миллиметра угол падения света в будущем атриуме. Это было чистое, незамутненное творчество.

Мои проекты побеждали. Сначала на институтских конкурсах, потом  на всероссийских. А на пятом курсе я взяла гран-при на международной олимпиаде молодых архитекторов в Праге. Мой проект общественного центра – смелый, асимметричный, с использованием «зеленых» технологий – произвел фурор. Я помню тот момент. Овации, вспышки камер, тяжелая бронзовая статуэтка в руках. Я чувствовала себя всемогущей. Я могла строить целые миры.

Именно там, на банкете после награждения, я и встретила Марка. Он не был архитектором. Он был из другого мира – мира финансов, маркетинга, мира, где идеи превращались в деньги. Он подошел ко мне, улыбаясь своей обезоруживающей улыбкой, и сказал фразу, которая тогда показалась мне гениальной:

– Вы создаете поэзию из стекла и бетона. А я могу сделать так, чтобы эти стихи прочитал весь город.

Он не говорил со мной о конструкциях или материалах. Он говорил о наследии, о влиянии, об изменении городского ландшафта. Он восхищался не моим талантом как таковым, а его потенциалом, его рыночной стоимостью. Он смотрел на меня, как на неограненный алмаз, и уже подсчитывал, сколько будут стоить бриллианты, которые из него получатся. И я, опьяненная успехом и его вниманием, поверила, что мы смотрим в одну сторону. Я думала, что нашла не просто мужчину, а партнера, который даст моим мечтам крылья.

Я влюбилась в него. Марк был человеков мега харизматичным, он умел ухаживать так, что от счастья кружилась голова. Да и в браке остался всё таким же очаровательным… мерзавцем. Я верила ему, во многом на него полагалась, помня завет: мужчина – глава семьи.

Остановившись посреди парковой аллеи, закрыла глаза. Ветер пробирал до костей. Воспоминания были такими яркими, словно всё произошло буквально вчера.

И в этой осенней тишине, вдали от планов мести и юридических стратегий, до меня наконец дошла истинная причина его поступка. Та, что лежала глубже денег. Глубже другой женщины. Глубже всего.

Деньги и бизнес были лишь инструментом, поводом. Ольга была лишь удобным соучастником, тоже завистливой и ведомой. Настоящая причина была во мне. В той двадцатилетней девочке, выигравшей олимпиаду в Праге.

Марк не умел создавать. Он был гениальным продавцом, манипулятором, организатором, но сам он не мог породить ни одной оригинальной идеи. Он мог только упаковывать и продавать чужие. И моим главным талантом он пользовался много лет. Он был продюсером при гении, и эта роль его устраивала, пока она приносила славу и деньги, которые он считал своими. Он построил свою империю на моем фундаменте, и весь мир видел в нем создателя.

Но в глубине души он знал правду. Знал, что без меня он никто. Просто отличный менеджер. Эта мысль, этот червь сомнения в собственной значимости, годами подтачивал его изнутри. Мой талант был его главным активом и его главным проклятием. Он напоминал ему о его собственной вторичности.

Зависть. Она толкает людей порой на ужасные поступки.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.