Виктор Константинов
Я садовником родился

СТИХИ Лирика

********

Горчичное зерно

Слушая Вивальди

Осень, дождь,

вода струится,

двор до веточки промок.

А в окне на тонкой спице -

Ярко вспыхнувший цветок.

Звезды плещутся, как рыбы

в тёмном омуте небес.

Долго слушать мы могли бы,

как Вивальди, ночь и лес.

А в Венеции, наверно,

хлещет дождь по мостовой,

мокнут ласточки прищепок

на верёвке бельевой.

В тихом тайном разговоре

шепчет женщина, смеясь:-

– Это просто ветер с моря

сильно действует на нас.

Пластинка

В закоптелой крынке розы.

Снег в окне идёт, идёт…

Ставлю диск кончерто-гроссо.

Воскресенье, скрипок взлёт.

В этом ритме море, мирты,

и пейзаж другой и век,

но смотрю – в таком же ритме

валит, валит русский снег.

Ритмы волн кончерто-гроссо,

скрипки, звуки, завитки –

снегу, русскому морозу

так созвучны, так близки!

И пока звучит пластинка,

всё в единстве, всё слилось –

волны, глиняная крынка,

розы, музыка, мороз.

Стансы

Ветер снег сдувает с крыши

и качает голый куст.

Телефоны – в старых книжках,

и почтовый ящик пуст.

У театра до ночлега

фонари горят, народ.

И на шапках шапки снега

у того, кто долго ждёт.

Ни живой воды, ни слова

странник мне не принесёт.

С рыбкой века золотого

Лета медленно течёт.

И не встретив человека,

не желая людям зла,

золотая рыбка века

в море, молча, уплыла.

Я иду через ненастье

в гости с розами ветров,

чтоб любимую украсить

ожерельем лёгких слов.

Побежала речи речка.

Колокольчик зазвучал,

и от смеха все овечки

разбежались по плечам.

Через горы, через реки

мне теперь не по пути.

Я задумал в человеке

все сокровища найти.

Сквозь пространство поколений,

неизменно, всё вперёд,

рассекая волны времени,

лодка лёгкая плывёт.

Счастлив дом, в котором рыбки

Разноцветные живут,

Где и слабость и ошибки

Не осудят и поймут.

Глаз влюблённых не встречая,

Чистой горечи полна,

Словно лилия речная,

Спит счастливая жена.

***

Я садовником родился,

но садовником не стал.

Это в юности о лаврах

и о славе я мечтал.

В старом, милом, на Мещанской,

в ботаническом саду

вишней в плошке восхищался

и викторией в цвету.

Двадцать лет в глухие годы

на печи своей сидел,

но на бедствиях народа

руки ложью не согрел.

А удачи и успехи –

утешители души –

как картонные доспехи

в детских играх хороши.

Если б не было ошибки

если б слух мой был здоров,

я сыграл бы вам на скрипке

напряжённых проводов.

И в сентябрьских аллеях,

если б живописцем был,

дождь тетрадочных линеек

косо вам изобразил.

В сизых сумерках с потёками

осенняя Москва.

Сквозь закапанные стекла –

жёлто-мокрая листва.

А в апреле, в лёгкой куртке

выйдя словно из щели,

видишь фантики, окурки

из-под снега проросли.

Но теперь всего дороже –

чтобы просто, ясно жить.

Толстокожий подорожник

нужно к ране приложить.

Вы не верите? – не верьте.

Ну а я упрям и тут –

верю, что сухие жерди –

будет время – расцветут.

***

От солнца теплы половицы,

мерцает из листьев узор.

Окно открываю во двор –

поют-заливаются птицы -

хорошего дня увертюра.

Я пробую песню свою -

и весело с клавиатуры

по буковке хлеб свой клюю.

И вот уж дворовые птицы,

услышав знакомый им звук,

(как стук по фанерке – тук-тук)

летят у меня подкормиться.

Небесные вольные птицы

живут на случайных хлебах.

И в комнату голубь косится…

Но сам я на птичьих правах.

И нечем им здесь поживиться.

Не для голубей-воробьёв

рассыпаны мной по странице

насущные горсточки слов.

Страница как неба клочок.

Всё время живу в ожиданье

увидеть, как сквозь потолок

спускается голубь в сиянье

с пучком неизвестных мне строк.

***

Мой будильник не исправен,

ходит только на боку.

Я бы жизнь свою исправил,

да исправить не могу.

Плачет женщина украдкой.

На зелёных листьях снег.

Ожиданье встречи краткой.

Сбой часов,

и лет разбег.

На несчастье, на разлуку

предсказаний ясных нет.

Лист упал мне прямо в руку -

это на зиму билет.

Буду я смотреть метели

и простудою болеть,

буду ждать тепла, апреля,

в кухне за полночь сидеть.

***

Всюду войны и стрельба.

Мир наш сдвинут встрясками.

Нет же лучше, чем когда

в нас стреляют глазками.

Школьный класс, идёт урок

(как всегда с подсказками) –

перестрелка, перестрелка,

перестрелка глазками.

И на выставке, в музее, не любуясь красками,

посетители ведут перестрелку глазками.

Хоть застолье, хоть концерт с песнями и плясками,

хоть собрание – идёт перестрелка глазками.

Срок придёт и будет ночь с неземными ласками…

Перестрелка, перестрелка,

перестрелка глазками.

***

Кому,

когда,

что суждено,

никто заранее не знает.

Зерно горчичное незримо вырастает.

Любить,

страдать…

Немногое дано.

Но дружелюбное вечернее вино

с людьми и Богом нас соединяет.

***

Суровый климат в нашей стороне,

холодный ветер в окна задувает,

но дерево, растущее во мне,

поющих птиц на ветках укрывает.

***

Я улыбкой осушу

на щеках росинки.

Отогрею, подышу

на каждую сединку.

Расцелую, обниму.

И её морщинки

сразу все с лица сниму

словно паутинки.

Вот и «патефон» лесной –

на пеньке пластинка.

Ветку наклоню иглой –

будем слушать Глинку.

Глюки яркие в глазах –

вот сидит Иринка

на опушке в Снегирях,

и во рту травинка.

***

Берег реки, у палатки костёр,

начатый ночью идёт разговор,

он и она у палатки сидят,

лёгкие трусики рядом висят.

Но не бросая на ветер слова,

снова он колет бревно на дрова,

и говорит она, глядя в глаза:

– Нет, нам с тобою жениться нельзя!

К речке спускались как раз в этот миг

с удочкой мальчик, с ведёрком старик,

и улыбнулись они о своём –

мальчик мечтам, а старик о былом.

Он и она уплывают вдвоём

в море житейское с ветром, с дождём.

Море житейское, нет, не пустяк,

и над палаткой… Скажу я вам так –

море житейское нет не пустяк,

лёгкие трусики реют, как флаг.

***

Все женщины предпочитают розы,

мужчины бредят розами ветров,

и, если не препятствуют неврозы,

находят тихий и надёжный кров.

А в плаванье без лоции и карт

ушёл поэт, лежащий на кровати;

был домоседом смелый открыватель

великий мореплаватель Сократ.

Корабль уютен, и в душе просторы,

в союзе с небом действует секстан.

В волнах сомнений ищут лишь опоры

и берега,– когда уходят в океан.

Я направляю бот в неведомые воды,

никто не машет с берега платком,

давно я знаю, споря с ветром моды,

что от свободы веет холодком.

Я расстелил пространство океана,

потом зерно горчичное пустил.

Чтобы оно прошло через обманы,

ничем его я не вооружил.

Передо мной пространство человека –

немыслимая глубина…

Японская живопись

Что-то там, в оконной раме?

Заморожено стекло…

То ли волны с гребешками,

то ли лебедя крыло.

Ветер полы развевает,

дождь сечёт людей и вдруг

над дорогою взлетает

зонтик, вырванный из рук.

Белым аистом зима

опустилась в белом поле,

и все лодки на приколе,

в белых шапках все дома.

Жизнь течёт неторопливо

в ритме праздничных забот.

Вкус к труду, цветенье сливы –

Все приходит в свой черед,

и парит над облаками

расписной воздушный змей

там, где стаи проплывают

журавлиных кораблей.

Натюрморт

Драпировка, торс Венеры,

тюбик с краской, белый лист.

Из иной, из высшей сферы

здесь предметы собрались.

Кто-то их рукой умелой

разложил и разместил –

кисти, краски, ватман белый,

перья, склянку для чернил.

Всё в прекрасном беспорядке…

Но его не сберегли –

Сняли тряпку, смяли складки,

торс Венеры унесли.

Склянка с тумбочки упала,

лист измялся, пожелтел.

Всё рассеялось, пропало.

Но остались на холсте:

Драпировка, торс Венеры,

тюбик с краской. белый лист.

Из иной, из высшей сферы

здесь предметы собрались.

Так и то, чем сердце бьётся,

сохраняется вполне.

Всё, что было, остаётся

на вселенском полотне.

Живопись

Что там во мраке на стене – гравюра? паутина?

Решётка узкого окна, старинная картина.

В каком же веке было… всё слышу до сих пор

безмолвную беседу, просторный разговор.

И будто чьи-то голоса – гобои, клавесины,

и чудятся мне имена – Джованна, Контессина.

И непонятно – на стене, иль это вправду горы -

природой созданы самой романские соборы?

Старинный струнный инструмент мурлычет

на коленях.

и на стене обрывки сцен охоты на оленей.

А здесь открытое окно, опущены ресницы,

читает девушка письмо и радости стыдится…

***

В туманном сумраке осеннего портрета

тепло руки и берега гранит.

В спокойной сдержанности голоса и цвета

былой тоски неяркий колорит.

И всё мне видится неясно, как сквозь слезы,

как отраженье зыбкое в воде,

заря вечерняя и русые берёзы,

и образ чуть размытый в темноте.

Один фрагмент чужой судьбы и боли,

чужого счастья, горестей, обид –

в туманном сумраке, в пушистом ореоле

едва замеченная женщина стоит.

В груди же только трепет и волненье,

и чувство непонятного родства.

Но сдержанны у женщины слова,

и чистой горечью наполнены движенья

…Не разморит меня предутренняя нега,

не вскружит голову любвеобильный хмель.

Не мне в тепле короткого ночлега

губами трогать сладкую свирель.

От наших встреч, быть может, ничего

на горестной земле не сохранится,

но в тусклых сумерках прекраснее всего

на дальнем плане сдержанные лица.

Ира

Богиня радуги Ирида.

С медовым привкусом ирга.

Изящный ирис и река –

какое имя в этом скрыто?

Глаза слепит сверканье Истры.

Взлетают искры из костра.

Писк комара и слёт туристов.

Игра весёлая с утра.

С налётом синим слово слива.

И в слове встреча – синева.

Мерцают синие отливы –

"И", "Р" и окончанье "А".

Сиянье звуков Альтаира.

Совхоз с названьем Снегири…

И в них я слышу имя Ира.

Играю с временем в "замри".

Светловолосая славянка

с букетом синих васильков…

Кручу-верчу свою шарманку,

мотивы дымчатые снов.

***

По низинам расстилаются туманы.

К ночи травы умываются росой.

Кто-то чиркает по небу беспрестанно.

На крылечке долго я сижу босой.

В тёмном небе звёзды плещутся, как рыбы.

Глубина черна, и не видать огней.

А надежды, что исполниться могли бы, -

словно кладбище погибших кораблей.

Собираться мне в дорогу слишком рано.

И ещё не сняли яблоки в садах.

Кто-то чиркает по небу беспрестанно,

а рассвет не зажигается никак.

Но проходит время, звёзды тихо гаснут

за туманом в предрассветной синей мгле,

и я вижу, как трепещущий бом-брамсель

поднимают на погибшем корабле.

И, надеясь на большие измененья,

на крылечке, как на краешке земли,

провожаю проплывающие с пеньем

журавлиные чужие корабли.

***

Мы живём в недостроенном доме

с небом звёздным в открытом проёме.

Среди стружек, опилок, обрезков

дух смолистый лесов-перелесков.

Светлый дух, светлый будущий дом…!

Ничего, что привычный разгром.

Шум берёзы в открытом проёме…

Мы живём в недостроенном доме.

Дом-то что!? – я бы пел соловьём –

да страна недостроенный дом!

И семья – недостроенный дом.

И душа – недостроенный дом.

***

"Сторожил бы чужие огороды…"

(М. Кузмин)

Сторожу чужие огороды

и живу в непрочном шалаше.

Не велик мой уголок свободы,

но покой и мир в моей душе.

И пока волнуются народы,

и безумно проливают кровь,

в огороде зеленеют всходы –

лук, капуста, репа и морковь.

Вижу все явления природы –

вёдро, и ненастье, и рассвет.

Только кажется, что мир мой огороды.

Мир мой Божий, где пределов нет.

Вся земля – большие огороды,

если посмотреть издалека.

вырастают города, народы…

Только вместо месяцев – века.

Вырастают и шумят народы –

то сдают, то требуют права…

но раскинулись спокойно огороды,

и шуршит под дождиком ботва.

Вечерами выпадают росы,

небо ясно, слышен каждый звук.

Вдоль ограды я иду и звёзды

совершают свой обычный круг.

Многоточие лет

***

В зарослях времени чистое место открылось.

После дождя парят мокрые крыши домов.

Ангелы в белом в березовой роще столпились -

словно сиянье исходит от белых стволов.

Светлая роща от ангелов вдруг засияла.

Дивны дела Твои, Господи, дивны дела.

Как дуновенье, молитва листвы прошуршала,

словно прекрасная женщина мимо прошла.

Не наглядеться в глаза, не напиться губами, -

вечно стыдиться, гордиться, завидовать, ждать.

Чтоб не погасло горячее чистое пламя,

губы от губ, как свечу от свечи зажигать.

Город мне дорог за юность – чему ж удивляться?

Мокнут афиши и охрой закапан асфальт.

Чьи-то свиданья в Нескучном саду состоятся.

Пахнут опавшими листьями грусть и печаль.

Светлая роща от ангелов вдруг просияла,

Дивны дела Твои, Господи, дивны дела.

Как дуновенье, молитва листвы прошуршала,

словно прекрасная женщина мимо прошла.

***

Я с любым человеком кристальными узами связан.

В незнакомые лица смотрю

и никак не могу наглядеться.

Сколько смысла таят пустяковые фразы

для журчащего речью полноводного сердца.

А душевная боль – как пароль.

***

Друзья разошлись, и забытый костер догорает.

Иных уже нет, а другие далече.

Все так изменились, никто никого не узнает.

А я всё мечтаю, мечтаю, мечтаю о встрече.

На фоне вечерней зари птицы тянутся к югу.

Летите, летите – попутного ветра, ребята.

А мы остаёмся, а мы остаемся с любовью

друг к другу.

Чего пожелать, чего ещё надо,

когда тебе рады?

Огни зажигают, искрятся трамвайные дуги.

До снега, ноябрь – это самое темное время.

Всё слушаю, слушаю Генделя сладкие звуки.

Всё думаю – не по теме.

Когда расцветает шиповник,

и ангелы в небе сияют,

склонюсь я к родному плечу

в электричке летящей…

Друзья разошлись и забытый костер догорает.

А дым от него почему-то все слаще и слаще.

На фоне зари я шепчу улетающим птицам -

Мы с вами не встретимся,

даже когда рассветает шиповник.

Вы всё позабыли… что делать?!

Вам это простится.

Я вами наполнен, я вас буду помнить,

я вас буду помнить.

***

Как сладко слово "общество"

и завтрак на траве.

И все вокруг в таинственном и радостном

родстве.

Когда же это было… Всё слышу до сих пор

безмолвную беседу, просторный разговор,

Мне нравился спешащий весёлый говорок.

Во рту не таял сахарный болтливый петушок…

Я камерные радости легко могу принять,

но вот, что мне хотелось бы в себе теперь

понять –

какой же дух вселяется и тянет до сих пор

и обществу, и выгоде идти наперекор?

И что искал хорошего в снегах бескрайних

Амундсен?

Где не было заведомо ни золота, ни пряностей…

Кубик Рубика

В окно автобуса прозрачный дым влетает

от куч ботвы горящих на полях.

И словно радуга у девушки в руках

весёлый кубик Рубика мелькает.

Уютный кубик, соучастник скуки,

поскрипывает тихо, как сверчок.

И, кажется, наматывают руки

невидимую нитку на клубок.

Я жизнь вертел, как кубик – так и эдак,

а повернуть, как надо, не сумел.

И вышел хаос разноцветных клеток –

людей, событий, пустяковых дел.

Рельеф неровен, то низины, то поднятья.

Не знаешь что за поворотом предстоит.

Ботва сырая на полях дымит,

и девушка нашла себе занятье.

Я тоже мысль верчу и так и эдак,

но дым отечества, хоть сладок

Желанный трамвай

Желанный трамвай тормознул на минуту,

и хлынул на приступ продрогший народ.

– Скажите, трамвай по какому маршруту?

– А кто его знает, куда он идёт!

Залезли – как в прачечной, тускло от пара,

и стёкла покрыл леденящий налёт.

– Скажите, он едет в счастливое завтра?

– А кто его знает, куда он идёт!

– Скажите, он едет в грядущее утро?

Ведь должен же быть у трамвая маршрут!

Пожали плечами и глянули хмуро –

мол, стоит ли нам разговаривать тут?

Вздыхая, толкая, соседей ругая,

мы едем, не глядя друг другу в глаза.

Несёмся куда-то во чреве трамвая,

но нет остановок и выйти нельзя.

Он искрами сыпет и на поворотах

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.