Шри Ауробиндо
Илион

© Шри Ауробиндо, 2025

© Леонид Ованесбеков, перевод с англ., 2025

© Издательский дом «BookBox», 2025

Предисловие от редактора английского издания

Шри Ауробиндо начал работу над этим эпосом в количественных гекзаметрах в Пондичерри, в 1908 или 1909 году. Самые ранние сохранившиеся рукописные строки поэмы – тогда называвшейся «Падение Трои: Эпоха» – были датированы автором следующим образом: «Начато в тюрьме, 1909, возобновлено и завершено в Пондичерри, апрель и май 1910». С этого момента и до 1914 года он упорно работал над этой «завершённой» поэмой, превращая её из краткого повествования в эпос, состоящий из нескольких книг. На первом этапе этого расширения, между апрелем 1910 года и мартом 1913 года, он создал почти дюжину черновиков первой книги и меньшее количество черновиков второй. В марте 1913 года внезапная беглость позволила ему завершить и пересмотреть версию поэмы, простирающуюся до конца того, что сейчас является «Книгой VIII». Он написал фрагментарную девятую книгу (без названия и фактически не озаглавленную: «Книга IX» в рукописи) в 1914 году. Вероятно, до этого он переписал первые восемь книг в тетради, которые носят название «Илион». Впоследствии он несколько раз пересматривал и переписывал завершённые книги или отрывки из них. Эта работа продолжалась примерно до 1917 года. Похоже, что два фактора – письменная нагрузка ежемесячного журнала «Арья» (1914–1921) и внимание, которое требовал его другой эпос «Савитри», – заставили его прекратить работу над «Илионом» до завершения того, что, предположительно, должно было стать эпосом из двенадцати книг.

Первое представление об «Илионе» было дано читателям Шри Ауробиндо, когда несколько вступительных отрывков «Книги I», насчитывающей 381 строку, были опубликованы в конце «Сборника стихотворений и пьес» (1942). Вместе с несколькими короткими стихотворениями они должны были проиллюстрировать то, что Шри Ауробиндо в своём эссе «О количественном метре», включённом в тот же том и приложенном в настоящем с дополнительным письмом, отвечающим на критику, считал истинными принципами Количества на английском языке. Можно сказать, что эти отрывки получили окончательную редакцию в руках Шри Ауробиндо. Остальные части «Илиона» – восемь полных книг и фрагменты девятой – были найдены среди его бумаг на разных стадиях редакции.

В двадцатые и тридцатые годы Шри Ауробиндо время от времени возвращался в «Илион». Ещё в 1935 году он шутливо жаловался, что, если бы он мог получить час свободы от своей переписки каждый день, «ещё через три года „Савитри“ „Илион“, и я не знаю, сколько ещё всего было бы переписано, закончено, блестяще завершено». На самом деле он так и не нашёл времени, чтобы закончить «Илион», но в 1942 году он переделал начало первой книги, чтобы оно служило иллюстрацией количественного гекзаметра в «О количественном метре» – эссе, которое было опубликовано в «Сборнике стихотворений и пьес» в 1942 году, а также в отдельной брошюре, выпущенной в том же году. Этот переработанный отрывок из 371 строки был единственной частью «Илиона», появившейся в печати при его жизни. Полный текст был переписан с его рукописей и опубликован в 1957 году. Новое издание, исправленное по рукописям и с добавлением начала фрагментарной девятой книги, было выпущено в 1989 году. Настоящий текст был перепроверен по рукописям.

Поэма развивает по-новому часть истории Трои, продолженную древними поэтами с того момента, где заканчивается Гомер. Некоторые авторитетные источники утверждают, что продолжение напрямую обосновано самим Гомером: они трактуют последнюю строку «Илиады» следующим образом: «Таковы были погребальные обряды Гектора. И вот пришла амазонка…» «Илион» предполагает прибытие царицы амазонок Пенфесилеи на помощь Приаму после убийства Гектора Ахиллом и повествует о событиях последнего дня осады Трои.

Предисловие от автора перевода

Оригинальная поэма на английском написана в поэтическом размере «гекзаметр[1]», однако, так как перевод такой поэмы должен подчиняться одному из существующих поэтических размеров, быть максимально точным, как это возможно, и быть достаточно красивым и поэтичным с точки зрения русского языка, а гекзаметр – довольно сложный размер, автор перевода понял, что может существенно ухудшить точность и поэтичность, если попытается сохранить и в русском переводе гекзаметр, поэтому было решено выбрать в качестве размера анапест[2] и иногда жертвовать буквальной точностью ради соответствия размеру и поэтичности.

Кроме того, чтобы длинные строчки легче было вкладывать в анапест, автор перевода добавил цезуру[3] – переносы строчек с отступом, в которых возможен сбой ритма.

В поэме много греческих имён и названий. Поэтому в конце книги приведён «Словарь имён и терминов».

На сайте integral-yoga.narod.ru есть синхронный, англо-русский текст перевода.

Книга I. Книга Глашатая

Вновь рассвет в путешествии вечном своём,

заставляя мир смертных трудиться,

Начинавший всё то,

что в теченьи ночи отдыхало и шло к завершенью,

Бледный, с яркой каймою по краю земли,

появился из дымки и холода Понта Эвксинского.

И земля среди зарева утра,

сбросив призрачный, звёздный простор,

Просыпалась для чуда течения жизни,

для волненья, страдания и красоты.

Всё несла на груди

понимающая, терпеливая Мать.

Выходя из неясной картины Ночи,

что даёт нам увидеть сокрытое,

Отдалась она взору лазури

и легла в изумрудных одеждах, с короною света.

В предрассветных лучах

величавая и молчаливая Ида

Поднималась верхушками гор,

куда часто спускаются боги, к алмазным сияньям.

Ида – первая средь тех высот,

вместе с горной безмолвной грядою за нею,

Созерцала всплывающий солнечный круг

в окруженьи гигантов,

Что с начала веков наблюдали за ней

и несли само Время на гордых вершинах.

На озябших равнинах своих

ожидала Троада тепла и сияния солнца.

Там, подобно надежде, что вечно бежит

в одиночестве сквозь изумрудную грёзу,

Пробираясь к широким просторам вдали,

воды нёс Симоис по журчащим порогам,

Пропуская свою серебристую нить

среди зелени зарослей и тростника.

Бурный Ксанф, нетерпимый к Пространству с его рубежами

и к медлительной поступи Времени,

Оглушающе спорил, крича,

направляясь к далёким вздымавшимся волнам,

Добавляя свой крик

в рёв могучего многоголосья Эгейского моря,

Отвечая на зов широты Океана,

как щенок на призывы родителя.

Сквозь расселины в небо взглянули леса,

и ущелья увидели тени.

Золотистые ноги богини

засверкали всё ближе скользящею поступью.

Простирая над мысами и над холмами

блеск и роскошь своих одеяний,

Роковая, она появилась,

посмотрела бесстрастно на всё,

Одному принося день счастливой судьбы,

а другому – падение.

Поглощённая светлою миссией,

не заботясь о вечере и о слезах,

Судьбоносная, встала беспечно на миг

над великим и полным мистических тайн Илионом

И его куполами, мерцавшими, как языки,

от прозрачного пламени утра,

Над рядами опаловых башен,

своим ритмом похожих на лиру в руках бога-солнца.

Возвышаясь над всем, что построил народ,

над любовью его и над смехом,

Осветив под конец

и дворы, и дороги, и рынки, и храмы,

Посмотрев на мужчин, что должны умереть,

и на женщин, которые обречены на страдание,

Посмотрев на всю ту красоту,

что должна пасть под серпом убийств и пожаров,

Судьбоносная, вверх подняла роковой свой свиток,

что стал красным от строчек Бессмертных,

Глубоко, в недоступном для глаза эфире,

окружающем расу людей и грядущие дни,

Положила его и прошла,

улыбаясь бессмертной, не знающей горя улыбкой, —

Эти вестники смерти, что сами не знают о ней,

по утрам сеют семя событий,

Чтоб собрать урожай

с наступлением сумерек ночи.

Над задумчивым взглядом равнин,

вековым трансом горных вершин,

Из сияния солнца и залитых светом пространств

появилась она и на миг задержалась,

спокойная и роковая,

А за нею шли следом вдали

золотые стада бога солнца,

Бремя Света несли на себе, и загадку свою,

и опасность Элладе.

Когда мчится божественная колесница

золотыми путями эфира,

Тогда Жизнь ускоряет шаги

и незримо меняет теченье в душе человека,

Или с выбором, сделанным им,

или с роком, который он вызвал и ныне страдает,

Но мгновение жизни идёт

и ведёт это прошлое дальше, в грядущее,

Только лик тех мгновений и стопы видны нам,

но не то, что они принесут за собою,

Только тяжесть событий и внешнюю сторону чувствуем мы,

а значенье и смысл для нас скрыты.

Остаётся слепою Земля;

громкий жизненный шум оглушает слух духа:

Человек же не знает об истинном смысле вещей;

ещё менее знает посланник, назначенный вестником.

Он лишь слушает голос ума

и несведущий шёпот из сердца,

Свист ветров по верхушкам деревьев во Времени

и неслышимый шорох Природы.

И сейчас вновь такой же посланник спешил,

направляя повозку с заданием:

Ранним часом, пока на востоке вставала заря,

громким криком он гнал скакунов.

В башнях света, едва отойдя ото сна,

встали утренние часовые,

Услыхав скрип колёс

и ликующий цокот копыт

Лошадей, что из Греции долго скакали галопом

до фригийского города Троя.

Пронеслись они гордо сквозь Ксанф,

разбросав его гневную пену,

И презрительно громко заржали,

проплывая по руслу запутанного Симоиса,

По ленивой и мягкой реке, окружённой густым тростником,

протекающей около Ксанфа.

Был возница в повозке один,

безоружный, седой,

Испещрённый морщинами и изнурённый годами.

К опоясанному циклопической силой Пергаму

Прибыл он, одинокий и старый, ничтожный,

самый слабый из смертных,

В своих дряхлых руках он принёс им Судьбу,

роковой приговор для империи.

Илион, ещё дремлющий, видел, как он

появился из тьмы, приближаясь от берега моря.

И стал слышен средь тихого, медленного

шевеления жизни в ещё не проснувшемся городе,

Всё быстрей приближавшийся цокот копыт,

звук его громогласных призывов,

Сильный стук во врата,

охранявшие роскошь, богатства Приама.

«Стражи, бдящие ночью,

кто стоит за воротами Лаомедонта,

Разбудите царей Илиона.

Я, Талфибий, глашатай Аргоса,

К вам взываю у главных врат Трои

в этом пасмурном, сером рассвете».

Был настойчив и громок призыв.

В тишине, полумраке покоев,

Далеко уносясь в колеснице из грёз,

средь видений триумфа и страха,

Сцены более ярких миров,

хоть и были расплывчаты, искажены в клетках мозга,

Беспорядочны, смутны, но взгляд

наполняли величием, красками и красотой, —

Но внезапно вниманье его привлекло

натяжение нити сознания,

Что тянулась к заботам Земли, порождаемым Временем,

и к трудам, что нужны быстротечности;

Потревоженный телом своим, Деифоб,

был застигнут в блистательных далях

Еле слышным касанием жизненных нервных волокон,

что ветвятся до спящего мозга,

Он услышал призывы земли,

и нарушился сон, отступая,

Соскользнув, словно капля росы с гривы льва.

Неохотно он стал уходить

Из пространств за границею смерти,

заливаемых светом чудесных земель,

Где бродил он, душа среди душ,

в запредельных, неведомых странах,

Став свободным от всяких сомнений,

от работы, борьбы и опасности,

А теперь он назад возвращался из краткого отдыха,

что даётся рождённым во времени,

Снова призванный к битвам и ранам земли,

и к тяжёлому бремени дней.

Он поднялся гигантской фигурой своей

с расписного, красивого ложа

И омыл свои очи, спеша,

вспоминая земные заботы;

Быстро он облачился в доспехи свои

и по городу предков пошёл напрямик

Под внимательным взглядом богов,

направляясь к воротам Пергама, навстречу судьбе.

Девять лет уж прошло,

и десятый устало кончался,

Годы гнева богов,

но всё так же их стенам грозила осада,

Начиная с того безмятежного утра, когда корабли,

раздувая свои паруса, обогнули Тенедос,

И когда самый первый приплывший сюда аргивянин

пал убитым, едва сделал шаг по фригийскому берегу;

Так с тех пор нападающие атакуют,

и упорно все приступы их отбивают защитники.

Но когда слишком долго приходится ждать

вожделенной награды, когда нескончаемо тянется труд,

То усталость от всех бесполезных усилий и дел

поднимается в смертных, недолго живущих сердцах.

И устав от сражений, захватчики, греки,

уже долгие годы лишённые дома, семьи, очага,

Постоянно молили богов

о свободе и о возвращеньи в отцовские земли;

И устав от сражений, фригийцы

в осаждённом своём изумительном городе

Постоянно молили богов

о конце этой страшной, убийственной схватки.

Корабли, что годами лежали на суше,

позабыли бескрайний простор океана.

Даже Греция стала казаться чужой и далёкой своим сыновьям,

что разбили на береге лагерь,

Словно жизнь из забытой прошедшей поры,

про которую помнишь, едва в неё веря,

Словно сон, что случился когда-то давно,

словно случай, рассказанный кем-то.

Время медленным прикосновеньем своим

и Природа, меняя субстанцию,

Постепенно туманят любимые лица

и стирают из памяти сцены, когда-то так милые сердцу:

Всё ж они оставались заветной мечтой

для тоскующих по своим жёнам и детям,

Для тоскующих по очагу и родимой земле,

там, в далёких долинах Эллады.

И всё время, как волны, что с рёвом бегут

на изрытый утёс и потом возвращаются в море,

Как морские валы этой яростной битвы,

проносился безжалостный грохот атак

Над полями фригийской пшеницы.

Билась Троя с Аргивией, Карией, Ликией, Фракией

И с воинственной, сильной Ахеей,

заключившими общий союз

меж собою в тисках этой схватки.

Повсеместная паника, смерть,

кровь из ран и несчастье,

Слава гибели, слава побед,

опустевший домашний очаг,

Плач и стойкость, надежда и страх,

и мучение воспоминаний,

Боль сердец, сила наций и жизни бойцов,

словно гири, бросались на чаши Судьбы,

Но баланс равновесия этих весов

постоянно менялся,

Подчиняясь давленью невидимых рук.

Ибо кроме обычных и смертных бойцов,

Кроме полубожественных богатырей

с именами, сиявшими словно далёкие звёзды,

Что здесь падали и ликовали,

были ветром иль сорной травой в танце волн,

Со сверкавших на солнце скал Иды

и заснеженных пиков Олимпа,

Поражая глаз блеском, а слух – скрежетаньем оружия,

сами боги античных веков нисходили на землю.

Недоступные для пониманья людьми,

ослепительно-яркие формы Бессмертных

Возникали, незримые в той мешанине,

и частенько чудесные, зримые

Их обличья, сиявшие неувядаемой силою и красотой,

в дрожь бросая сердечные струны,

Покидали небесные планы,

проходя сквозь границу обычного зрения,

Полубоги, известные с древности, вдруг

возникали в своей яркой славе,

Став доступными смертным ушам,

став доступными бренному глазу.

Приходили они из пространства свободы и блеска,

где не знали о горе, могучие, сильные.

Необъятный, как море,

окружённый лазурной каймою грохочущих вод,

С синим веком и гривою Ночи,

Посейдон бился ради грядущего,

Сотрясатель Земли,

поражал он трезубцем изгибы Дракона,

Выпуская на свет нерождённые силы,

что сокрыты в кавернах Природы.

Неподвижные и хладнокровные, встав

на защиту высокого Слова,

что рождало Судьбу и порядок,

Постоянно внимая провидящей Воле,

неизменной, безмолвной,

Зевсом посланная в это сражение Гера

и Афина, поднявшая щит,

Охраняли тот тайный указ.

Но в самом Илионе, крича громогласно, как волны,

Полный ярости, буйства, Арес

зажигал свой огонь в человеческом сердце,

Пробуждая в неясных глубинах

формы демонов или Титанов;

Молчаливые, сжатые хваткой богов,

населяя пучины вселенной,

Наводящие ужас, сокрыто сидели они

в серой тьме подсознания,

Наблюдая за сном змеевласых Эриний.

И чудесный, сиявший провидец, волшебник, пророк,

Тот, кто видел за гранью

возможностей мысли,

Поднимающий в нас божество

выше всех человеческих, смертных усилий,

И убийца, и так же спаситель, мыслитель и мистик

спрыгнул с залитых солнцем вершин,

Из мистерий своих, на охрану стены Илиона

Аполлон из Дельфии.

Разделились все силы небес

в этом вихре земного могущества.

Всё, что здесь родилось и погибло,

вновь рождается в круговороте веков,

Словно дробь, повторяющая снова и снова,

бесконечно последнюю цифру,

Хотя кажется нам – цели нет для мяча,

что сквозь Время гоняют команды Судьбы,

Зло, однажды свершившись, рождается вновь

и гуляет, не зная, как выйти, по жизни:

Лишь незримое Око способно увидеть

нить движений его и последствий.

И казалось, что даже Судьба

развлекалась на землях Троады;

Все носились вперёд и назад

на качелях смертельной игры.

Был напрасен труд тяжкий героев,

и могучие воины зря лили кровь,

Словно брызги прибоя на скалах,

когда стонет он, неуспокоенный, неотомщённый,

И бесплодно друг друга сменяют эпохи.

Неотступно за ночью шёл день;

И за горем шла сильная радость;

поражение лишь возвеличивало побеждённых,

А победа дарила бесплодный восторг,

без награды, без всякой поживы.

Тем усилиям не было видно конца,

и не видно конца было тем поражениям.

Из рук в руки ходили агония вместе с триумфом

в безрассудном, отчаянном ритме,

Смело глядя в лицо, и кружились, сминая траву,

словно юноша с девушкой,

То сходились, а то расходились, смеясь,

наслаждаясь друг другом и танцем.

Таковы были боги, топтавшие жизни людей.

Но хотя само Время бессмертно,

Всё же смертны творенья его и пути,

и когда-нибудь мука кончается, как и восторг.

Живописцы Природы, довольные вкладом своим

в нашем плане текучего времени,

Ослепляющие красотою,

бессмертные, царственные Олимпийцы

отвернулись от страшной резни,

Бросив всю предрешённую битву

и покинув героев,

Что в умах их давно уж убиты,

оставляя горящую Трою и Грецию —

славе её и падению,

Поднимались они в небеса

и подобно могучим орлам воспаряли,

Обвивая крылами весь мир.

Как великие, в светлых, просторных дворцах

Отвернувшись от битвы и криков,

позабыв про убитых и раненых,

Отдыхают от тяжких трудов

и склоняются к радости празднеств,

Наблюдая, как весело и без забот

виночерпии ходят по мрамору,

Наполняя сердца свои лёгкостью,

так и боги ушли в свой незнающий горя эфир

От израненной, полной страданья земли,

от её атмосферы, которая исполосована болью;

Там спокойно они отдыхали,

и сердца их склонялись к молчанью и радости.

Было поднято бремя, возложенное

на обычную волю людей

этим звёздным присутствием:

Человек погрузился опять в свою малость,

а мир – в неосознанный труд.

Жизнь взяла передышку от этих высот,

и ветра задышали вольнее;

Свет избавили от их сиянья,

и избавили землю от гнёта величья богов.

Но – увы! – вместе с ними ушли и бессмертная цель,

и весь смысл титанической битвы.

Шум сраженья впустую теперь рокотал,

словно волны по гальке;

И устало гнались за врагом копьеносцы;

сила их потеряла источник;

С каждым месяцем там, над шатрами осадного лагеря,

всё сильней ощущалось молчание.

Но не только Ахейцев давила

эта тяжкая поступь мгновений;

Постепенно сгущалась гнетущая тень

над презрительным и полным сил Илионом:

Еле-еле тянулись в том городе дни;

и в сердцах у людей, в затаённых углах

Что-то знало о том, что боялись они понимать

и умы их боялись озвучить,

Что давило в душе их энергию сопротивленья,

их счастливый и радостный смех, красоту,

Омрачая часы. Роковая богиня Судьбы

приближалась, вставая гигантом,

Осадив небеса ощущеньем беды;

это чувство разлилось везде

и проникло в любые дела;

Само Время, пытаясь уйти от тревоги и страха,

просыпалось внезапно в ночи:

Даже крепкие стены её ощущали,

эти глыбы из камня, которые некогда ставили боги.

И она не теряла зря времени и не играла в игру,

всё быстрее спешила она, принимала решения,

Видя внутренним взором конец,

ожидая спокойно ужасной резни,

И смеясь любовалась огнями пожаров,

наслаждаясь тоскливыми криками пленных.

Так под этой богиней Судьбы,

уже мёртвый для взгляда бессмертных,

быстро шёл Деифоб,

Звон оружия нёсся за ним, расходясь

по прекрасному гордому городу,

Как блистающая оболочка, сверкая на солнце,

но пустая, забытая внутренним духом.

Как звезда, что потухла столетья назад

и чей свет всё летит через дали,

Продолжает сиять для людей,

словно умерший призрак,

Продолжает нестись в равнодушном, пустом,

бесконечном пространстве,

Так он виделся взгляду,

что смотрит на всё из Реальности.

Из Вневременья смотрит на Время тот взгляд

и творит час событий грядущего.

И несомое силою прошлого,

но забытое силой грядущего,

Было тело его и красивым, и сильным,

но стал призрачным дух,

И казался подобием неким того существа,

что жило в нём, плывя по поверхности,

Как неясный фантом —

над туманной водой Ахерона.

К сторожам у бойниц,

стерегущих ворота Пергама,

Из глубин полусонного города вышел

быстрым шагом, спеша, Деифоб,

Дал приказ часовым; недовольно скрипя,

распахнулись большие ворота,

И открылась широкая Троя

перед взором въезжающего аргивянина.

Главный вход Илиона раскрылся, впуская судьбу,

а затем, с мрачным стоном, закрылся.

Озираясь вокруг,

молчаливый и старый, седой, словно волк,

Напряжённо Талфибий с повозки сошёл,

опираясь на посох своей важной миссии;

Было немощно тело его,

но в очах полыхало неистово пламя;

Погрузившись безмолвно в себя,

он рассматривал тот ненавистный

и страстно желаемый город.

Неожиданный, тянущийся к небесам,

со своими постройками,

словно их высекли здесь для Титанов,

Удивительный город, наполненный ритмом,

порожденье богов в одеяньи из мрамора,

Поражая гармонией взгляд,

удивляя богатством, могуществом, золотом,

Поднимался вокруг Илион,

окружённый гигантской защитной стеной.

Возвышалась над крепостью крепость,

грандиозность несла грандиозность;

Эти своды повсюду несли красоту.

И доступные лишь посвящённым,

далёкие и неизменные,

Наполняясь мечтами его и делами, взирали с небес

боги города на аргивянина,

Что беспомощный и онемевший от злости стоял

и скользил своим пристальным взглядом,

Как и смертные, боги лишь знали прошедшее

и не ведали – что будет завтра.

Был ужасен Талфибия взгляд на прекрасную Трою,

лик похож был на маску судьбы,

И вся Греция ныне смотрела глазами его:

то боялась, а то становилась жестокой,

ненавидела и восхищалась.

Но к посланцу воззвал Деифоб,

и, оставив душевные муки, Талфибий

Обратил на троянца зловещие очи

с богами во взгляде:

«О посланец, глашатай Ахеи, зачем,

невзирая на ранний рассвет,

Ты направил свою колесницу от сонных шатров,

осаждающих нас?

Судьбоносной была, полагаю, та мысль,

что родилась в молчании ночи

И в её тишине оторвала от сна

твои старые чресла, —

Мысли смертных штампуются Волей небес,

что использует тело,

А подсказки для речи и дел —

её образ, её инструменты.

Часто из-за вуали иль некой тени

возникают они, словно яркие звёзды,

Как огни, о которых мы думаем как о своих,

а они только знаки и указатели,

Или символы Сил, что текут через нас,

подчиняясь Могуществу, скрытому тайной.

Ну так что на рассвете принёс

ты в могучую, древнюю Трою,

В час, когда завершается Время, когда

сами Боги устали от битвы?

Посылает грек Агамемнон всем нам мир

или только ещё один вызов?»

Высоко, словно северный ветер, ответил ему

голос рока словами ахейца:

«Я отвечу тебе, Деифоб.

И рассвет, и молчание ночи, и вечер

То спадают, а то поднимаются вновь,

даже солнце могучее

ночью идёт отдохнуть от сияния.

Но покой – не для слуг, не для них идёт Время,

ожидает их лишь погребальный костёр.

Я пришёл не как царский посланник,

и не ратный совет, собираясь на ветреном береге,

Под грохочущий хохот и рёв океана

захотел меня сделать послом.

Лишь один человек, но своей одинокой фигурой

ставший выше царей и народов,

послал меня к вам.

Я – глашатай от Фтии,

я – эллина воля.

Я несу примирение в правой руке,

в моей левой руке лежит смерть.

О, троянец, попробуй же с честью принять

те дары от могучей руки Ахиллеса.

Или выбери смерть, если Ата сбивает вас с толку,

если вы полюбили свой Рок,

Или выбери мир, если ваша судьба

ещё может лицом повернуться

и бог в вас ещё хочет чего-то услышать.

Моё сердце и губы хотят побыстрей

дать посланию вылиться в речи.

Те слова не для улиц и рыночной площади,

и не чтобы их слушало простонародье;

Мне их надо сказать на совете,

высоким персонам, вдали от толпы,

Где по залам разносится шёпот

величия, мудрости и дальновидности,

Там скажу я посланье своё —

перед принцами, воинами Илиона».

«О посланник, – внук Лаомедонта ему отвечал, —

узнаю в твоём голосе я Ахиллеса,

Предложения мира, в которых

прелюдией служит угроза – бесплодны.

Но мы всё же услышим тебя.

Пусть поднимется самый быстрейший из воинов,

Это ты, Трасимах, поспеши.

Направляйся в дом Ила,

Пусть проснутся палаты в том доме

и узнают о вызове эллина. И позови к нам Энея».

Не успели затихнуть слова в тишине,

как, с себя сбросив плащ,

Быстроногий и юный троянец

полетел исполнять свой приказ,

Трасимах, сын Арета,

первым был и по бегу, и в битве.

Он мгновенно исчез в предрассветном тумане.

Возвращался неспешно назад Деифоб,

Измеряя Судьбу своей мыслью

в неспокойных пространствах широкого духа,

По привычной ему городской суете,

направляясь в дом предков,

Приноравливая свою сильную поступь

к ковылявшим, усталым шагам аргивянина.

С божьей помощью, быстрыми стопами,

добежал Трасимах

И добрался до залов, которые,

на заре появленья чудесного города,

Были Илом построены для услаждения взора,

чтоб он мог отдыхать от войны и царить,

Наслаждаясь триумфом и обожанием наций,

повергнутых ниц.

И теперь, когда всё завершилось,

он, последний из смертных владельцев,

что гуляли в цветущих садах,

Знаменитый, великий Анхиз,

возлежал в этом, полном сияния, здании древних,

Наслаждаясь покоем преклонных годов,

покоритель далёких земель, победитель Анхиз,

Сын высокого Буколеона, что некогда стал

основателем Рима с подачи богини;

Так однажды, когда

одиноко бродил он по Иде божественно юным,

Обольстила его незапятнанная Афродита,

развязала свой сладостный пояс

И искала с ним смертной любви.

Трасимах перед входом замялся,

Поискал взглядом стражу иль слуг,

но почувствовал лишь навевавшее сон одиночество,

Уносящее внутренний взгляд

прочь от жизни и от повседневных вещей;

Только лишь коридоры,

пустые, беззвучные и безразличные,

убегали куда-то во тьму.

Он теням того дома и снам,

отзывавшимся эхом, доверил

Свой высокий призыв,

и тогда из покоев, едва различимых во мраке,

Львиным шагом, одетый в накидку,

появился могучий Эней,

Сын Анхиза, с оружием;

ибо утро застало его не во сне —

Он поднялся с постели в ночи

и покинул объятья супруги Креусы,

Пробудившись от сна, лишь услышав свой дух,

повернувшийся к морю огромному жизни,

Побуждаемый Роком и собственной матерью,

направлявшей его, Афродитой.

По инерции спешно

Энея встречал Трасимах:

«О герой наш, Эней, пусть твой шаг

к илионской вершине останется быстрым.

Дарданид – поспеши! Так как боги уже за работой;

этим утром поднялись они,

Каждый – с звёздного ложа, и что-то творят.

Можно видеть, как Рок

Раскаляется на наковальнях судьбы,

можем слышать мы грохот их молотов.

Сидя в вечном молчании,

из неведомой кузницы что-то готовят они,

Мы не знаем – добро или зло

выбирают они,

Те, кто властвует нами спокойно,

без нашего сопротивленья;

Они – боги, они воплощают

любой свой суровый каприз.

Для них Троя – лишь сцена, Аргос – закулисье,

ну а мы для них – куклы.

И всегда голос наш говорит ради цели,

про которую мы и не знаем,

И всегда мы считаем, что действуем сами,

но всегда мы лишь только ведомые.

Побуждение, действие, мысль и стремление —

их механизмы,

воля в нас – их помощник и тень.

Так и ныне – пришёл человек,

с некой целью, придуманной смертным,

Но в реальности он – лишь стрела этой воли,

что пустили из лука осадного лагеря греков,

И нахлёстывая лошадей, появился Талфибий,

вдруг к нам посланный от Ахиллеса».

«Боги заняты этим всегда,

Трасимах, сын Арета,

Боги ткут нам Судьбу на невидимых ткацких станках,

день вчерашний, сегодняшний, завтрашний —

Лишь подмостки, которые те сотворили,

сочетая Пространство и Время, как брёвна,

Наши формы – лишь танец для их челнока.

Чей бы не изумившийся взгляд,

посмотрев на их труд,

Смог попасть бы в чертоги богов

и раскрыть их далёкие цели?

Они трудятся молча, в своих облаках,

укрываясь ночной темнотой, как завесой.

Но я буду молиться опять

лучнику Аполлону, что дружит со смертными.

И склонюсь я опять

пред наездником Рока, метателем молний,

Чтобы зло, роковая судьба

отвернулись от родины нашей.

Ночью Морфей, который незримой рукой

напускает на смертных ошибки и истину,

Простоял у подушки моей, посылая видения.

Как беспомощный призрак блуждал я во сне,

Окружённый врагами,

среди улиц, пылавших в огне,

Красный дым поднимался, ликуя,

над верхушками зданий Приама,

Звон оружия греков был в Трое,

а кругом – замешательство, лязг,

Голоса, что кричали и звали меня,

разносились под вой Океана,

Нёс их западный ветер с земли,

где скрывается Геспер».

Стало тихо, тяжёлые мысли повисли на них,

придавив своим грузом,

И затем, в быстром, кратком прощаньи,

без раздумий, не зная, какой в этом смысл,

Расставаясь, они обратились к заботам своим,

ныне близкие, но очень скоро их жизнь разойдётся:

Обречённый погибнуть быстрей,

чем исчезнет вся нация,

Трасимах, лёгкой птицей, понёсся обратно,

возвращаясь к дозору у врат;

И размашистой поступью, но

с обращённым в себя и невидящим взором,

Словно на колеснице богов,

подгоняемый мыслью, как плетью,

Поспешил в роковое, могучее завтра герой,

что рождён от богини.

Тот, кто избран был через паденье и боль

подниматься к величию,

Потерять весь свой мир по желанью и воле небес,

что казались безжалостными и враждебными,

И построить другой мир, великий и новый,

проходя сквозь пугающие обстоятельства.

Так сейчас, с высоты цитадели,

нависавшей, как глыба, над сёлами ниже,

Что цепочкой тянулись наверх,

к созерцающим аркам дворцов

и к святому Палладиуму,

Освещаемый утренним солнцем,

обнимаемый ветрами моря,

По крутым склонам Трои, с тяжёлою мыслью о роке,

вниз спускался могучий Эней.

Под ногами его

молчаливые сонные крыши домов Илиона

Спали в утреннем свете;

над ним, на вершине,

бессонная крепость стояла на страже,

Одинокая, сильная, словно богиня

с яркой светлой фигурой,

Глядя вдаль, в океан, на врага, на опасность,

подступавшую ближе и ближе.

Он поднялся на выступ горы,

посмотрел на чертоги Приама,

Дом богов на земле,

на прозренье чудесное Лаомедонта,

Порождение мыслей, толкающих волю его

к неземным достижениям,

И сияние духа, величьем своим,

подчиняющим небо,

Сотворённая арфой мечта Аполлона,

воплощённая в мраморе музыка.

Выходя из ума, поднимался тот город,

как эпос – за песнею песня;

Каждый холл был строфой,

а палаты – строками эпода,

И победною песней судьбы Илиона.

Погрузившись в раздумья свои,

Он беззвучно вошёл

в изумительный зал,

Разукрашенный множеством фресок

и полами из мрамора,

Там сидел Деифоб, сын старинного дома,

неотрывно глядевший в очаг своих предков,

Рядом с ним, словно тень,

был зловещий, седой аргивянин.

Полный света и счастья,

как звезда, что приветствует утро,

Бриллианту подобный,

прекрасный, украшенный золотом и

драгоценной, скрепляющей волосы лентой,

Появился Парис,

оторвавшись от песни и лиры

по вызову Греции,

Он пришёл со счастливым лицом

и глазами, которые не подчиняются Року.

Был он вечным ребёнком зари,

что играет вблизи разветвления солнечных троп,

Постоянно встречая все взоры судьбы

беззаботным и дружеским смехом,

Своим видением красоты и восторга

озаряя земные просторы,

Он шагал сквозь опасность и множество бед,

направляясь к двусмысленной Тени.

И последней из сонных покоев дворца,

где жила в глубине

Вместе с стройными и полногрудыми

дочерями Приама,

Благородная, с гордой осанкой,

окружённая славой и юностью, как ореолом,

Претендуя на мир и на жизнь, словно это поместья

её силы и смелости,

Из открытой двери,

за которою слышался шёпот и смех,

Появилась, пленяя глаза,

как улыбка, как солнечный луч, Пенфеси́лия.

И с порога она закричала герольду,

пролетая по мраморным плитам

Благородной и лёгкой походкой,

своим сильным и страшным по сладости голосом:

«Что же вынудило, о герольд, так поспешно

с обдуваемого ветрами берега Трои

Гнать свою колесницу, пока

солнце медлило встать из-за гор?

Может, хочет Талфибий склониться пред Троей,

и хотя бы сейчас, а не так, как в те дни,

Когда пели мне ласково реки востока,

а не бурный, ревущий, как гром, океан,

И когда я бродила среди моих гор

и не слышала зов Аполлона?

Ты принёс нам приятный для взгляда покой

или более сладостный для Пенфесилии

Зов войны, когда копья как тучи летят

на щиты первоклассных бойцов,

И несутся легко боевые повозки вперёд,

воспевая гимн богу Аресу,

Когда смерть за работой на нивах своих,

когда сердце чарует опасность?

Что у вас говорит Одиссей,

этот путаный житель Итаки?

Что там думает Агамемнон?

Не устали они от войны, те, кто были так смелы,

так стремительны и триумфальны,

А теперь боги их неохотны,

и победа уже не летит к ним с небес,

С тёмных туч, окружающих Иду,

направляя сверкающие легионы в доспехах Судьбы,

И теперь их забыла Паллада,

и сейчас дремлет их Посейдон?

Громогласны они были в битве

и похожи на горны, трубящие в хоре;

Милосердья не зная, вопили они,

наслаждаясь резнёй и потоками крови,

Как собаки, гнались за добычей,

пока женщина твёрдо не встала у них на их пути,

И военный мой клич

не раздался над гладью Скамандра.

О глашатай Аргоса, что греческие хвастуны

скажут девственнице Пенфесилии?»

Был достойным ответ аргивянина,

бросил вызов он силе, могуществу Трои:

«О достойные принцы Пергама,

дети льва, что ревёт и кидается в бой,

Потерпите, пока я скажу! Речь моя

зазвенит как копьё в сердце битвы.

Не вините герольда, ведь голос его —

это импульс, канал, или эхо,

Что звучит или бубнами мира,

или как барабаны войны.

Я пришёл не от сильного, но осторожного,

не от воина с робостью в сердце,

Но от Фтийца. Все знают его!

Его любит удача, и горд он душой,

Его меч вылетает как молния,

а копьё – гнев и речь, вылетающие из груди.

Я – глашатай, посланник

от не знающего неудач аргивянина.

Доводилось ли ночью, когда,

содрогаясь от страха, нам шепчут ветра,

Слышать яростный и недовольный,

голодный рёв льва,

Когда ищет он данную богом добычу?

Как он бродит в горах и по узким долинам,

Смертоносной, опасною тенью

молчаливо блуждает в лесах.

Он с трудом переносит свой голод,

он страдает и ищет,

Терпеливый, с ужасною грацией,

но уверенный в пиршестве;

Но когда слишком долго он ждёт,

поднимает он к небу косматую гриву

И рычит в удивленьи и гневе, теряя терпенье.

И трепещут долины вокруг

От ужасного звука, галопом несутся к себе

и коровы, и овцы.

Пастухи ищут вилы, кричат,

ободряя себя, расхрабряясь», —

Так вещал им Талфибий, подобно арфисту,

что вначале играет прелюдию,

Подбирая созвучие струн,

находя музыкальную тему;

Долго он подготавливал речь.

Но, внезапно прервав говорящего,

Зазвучал вдруг ещё один голос, прекрасный, как арфа,

но игрой предварявший атаку —

Сын Судьбы и любимец людей,

тех, которых ему суждено погубить,

Лидер в битве, и лидер в военных советах,

Приамид, беззаботный красавец,

Кто играючи сыпал везде семена

титанических бед и несчастий.

«Несомненно, ты сны видел ночью

и, проснувшись, их видишь сейчас наяву!

Или ткёшь ты ткань слов

для пугливых детей из Аргоса,

Когда в сумерках слушают сказки они,

побледнев от нахлынувших страхов?

О мой грек, ты сейчас в Илионе стоишь

и беседуешь с принцами.

Интересно услышать слова от твоих повелителей.

Если в них есть дыханье медовое дружбы,

Дружбу примем мы от Ахиллеса,

но на вызов ответим мы вызовом,

Повстречаем врага, прежде чем

шевельнётся он в грохоте битвы.

Так у нас повелось, с той поры,

как, встав лагерем у Геллеспонта,

Основал Трою Фрикс на холме,

как товарища, и как сестру Океана».

Но тряхнув головою, охваченной лентой,

распаляясь от гнева, ответил Талфибий:

«Принцы, вы говорите слова

тех, кто вас направляет!

Так сказал Ахиллес:

поднимись, мой Талфибий, и встреть колесницу зари

на её необъятных просторах;

Брось свой вызов небесным её скакунам,

когда те полетят по равнинам Троада.

Поспеши, не позволь дню стать золотом прежде,

чем ты встанешь у стен Илиона,

Передай мою волю народу,

что горд и упрям,

И скажи во дворце, у Приама

предложение Фтийца, слова Ахиллеса.

Я свободно, не как подчинившийся Агамемнону,

что у нас, аргивян, ныне главный,

Как правитель Эллады, тебя посылаю,

и как царь над своими людьми.

Много лет я стоял в стороне,

не встревая в сражение между богами в Троаде,

Много лет без работы в углу

пролежало моё боевое копьё,

Стал глухим я к звучанию труб

и призывному ржанью коней в колесницах;

Одиноко я жил вместе с сердцем своим

и не слушал я ропота эллинов,

И бранился, когда поднимались они и хотели идти,

словно львы на охоту, за богом войны,

День за днём я бродил на рассвете

и шагал под багровым закатом,

Уходил далеко я за зовом морей,

там, один на один, со своей мечтой и богами,

Полагаясь на ритм Океана

и на оду желания сердца,

Что воспела надежды мои,

сладострастные и бесполезные.

Братья девы мечты, Поликсены,

остаются потомками Лаомедонта, Титана,

что убит был в самом зените величия,

Инструментами Бога, но неспособными вынести

всё могущество, что им дано.

Они изгнали страх из сердец,

и не связаны нашей обычной природой,

И не ждут одобренья богов,

что дарует спокойствие смертным:

Как Титаны из древних веков,

породнились они и с величием, и с разрушением.

Обратись ты к народу, который себя

обрекает на гибель,

К ослеплённым сияньем небес

предводителям —

Не в агоре, где толпы людей

обдуваются ветрами споров

и львиноподобным рычанием,

Нет, в высоком троянском дворце

ты скажи мою речь Деифобу,

герою, главе этой битвы,

И Парису, который играется с роком,

и настойчивой силе Энея.

О глашатай от Греции нашей, когда

ты там встанешь на мрамор и золото,

Поднимись в мегарон Илиона

и не сдерживай вызов.

Там ты скажешь, открыто ударив о землю

своим посохом,

Стоя пред искушеньем войны и жестокости,

что играет со смертью.

„Принцы Трои, я был в ваших залах,

ночевал в ваших комнатах,

Я встречал вас не только в сражениях,

и не только как воин, что рад неприятелю,

Или рад повстречать соразмерную силу,

но и в мирное время.

Восторгаясь, сидел я в покоях врагов,

рядом с теми телами,

Что пометил мой меч,

глядя в очи, что видел я в битве,

За столами Приама я ел,

наслаждаясь восточными блюдами,

Дочь Гекубы прислуживала за столом

самой нежной рукою на свете,

И когда наши души смирялись друг с другом

в беззаботной, восторженной ночи,

Опьянённый фригийским вином,

восхищённый сложением тел,

Сотворённых самими богами,

дух мой больше не мог ненавидеть;

Он, смягчаясь, настраивал струны свои

на звучание радости и красоты неприятелей

И хотел уберечь их от смерти врасплох,

от огня, что ревёт, подступая,

И хотя бы в конце, но спасти,

пусть на грани падения – освободить

Эту Трою, её чудеса и творенья,

полногрудых её дочерей и могучих сынов.

Боги дали мне в сердце своё откровенье,

поначалу которое ум не хотел воспринять,

Оглушённый внезапными мыслями, я предложил

вам и дружбу, и свадебный пир,

Ахиллеса как брата, Элладу как друга,

для веселья и радости – мир,

Завоёванный мною копьём.

Вы услышали этот призыв,

повернулись к моим устремлениям.

Почему же тогда крики битв

до сих пор не стихают над берегом Ксанфа?

Мы же не болтуны Арголиды

и не хитрые воины Спарты,

Не помпезные, полные лжи ловкачи;

мы ораторы истины, эллины,

Люди северных стран,

благородные в гневе и верные в дружбе,

И такие же сильные, как наши деды.

Но уклончиво вы отвечали на правду мою,

Свой народ восхваляя, надеялись то получить,

что я вам никогда бы не отдал.

Долго ждал я, что мудрость придёт

к вашим страстным натурам.

Одиноко бродил по прибрежным пескам

под звучание тысячи разных тонов океана,

И молился я мудрой Афине Палладе,

чтобы рок отвернулся от ваших дворцов

И от зданий, изящных, прекрасных, как ритм,

как поэзия в мраморе,

От творения непостоянных богов;

всей душой я желал окончания битвы,

И лелеял надежду, что Смерть

обойдёт стороною прекрасных троянских сынов.

Вдалеке от ударов и грохота копий,

и от визга несущихся в бой колесниц,

Как железо висела на мне

нестерпимая тяжесть бездействия,

Как поклажа, что взвалена на бегуна.

Клич войны раздавался над гладью Скамандра;

Ксанф запружен был трупами,

но меня, Ахиллеса, там не было.

Часто руки хватали копьё,

когда с берега Трои

Слышно было, как звонко кричит Деифоб,

убивая вокруг аргивян;

Часто сердце моё, словно мать,

беспокоясь за Грецию и за её сыновей,

Трепетало от львиного рёва Энея,

наполнявшего воздух.

И опять день клонился к закату,

или вновь аргивян защищали их боги.

Но затем на равнине у Ксанфа,

у глубокого рва с кораблями,

Новый голос взлетел через шум

и поплыл на ветрах,

Был он чистым, высоким, упорным

и выкрикивал новый, неведомый клич,

Что грозил людям страшным концом.

И была эта женщина, что к вам пришла,

Величава, прекрасна, как утро, горда,

и свирепа, как северный ветер,

Отстранившись от женских забот, подняла она меч

и с презреньем отвергла покорность,

Нарушая законы богов.

Неожиданной, быстрой была она в битве.

Лебединый её голосок

раздавался как песня несчастья и смерти,

Быстроногая, полная счастья, не ведая жалости,

она с хохотом прыгает в сердце кровавой резни;

Сильным шагом, пленяющим взоры,

она спрыгивает с колесницы своей

и летит убивать,

И свои, словно лилии, нежные руки

погружает по локоть в озёра крови.

От ударов её, изумляясь,

вся Европа отброшена до Океана.

Она – паника или раздор,

а война – её гимн, что звучит

словно гром колесниц Пенфесилии.

Роковым стал приход этой дивы

для воинов Запада, их легионов;

Спит Аякс вечным сном,

и Мероний, убитый, лежит на песках возле Трои,

То один, то другой, погибали они пред тобой,

те мужчины Ахеи, великие воины.

И всё время израненных мимо несут,

как поток муравьёв, обнаруживших пищу,

Мимо славных моих кораблей,

и они затихают, когда их проносят,

И безмолвно глядят на моё неподвижное войско,

проклиная меня, Ахиллеса.

Но я всё же терпел вместе с вами,

ждал намёка, искал хоть какого-то зова,

Я стремился к огням нашей свадьбы —

не к пожарам в домах Илиона,

И не к крови в палатах из сладостной свежести,

не к тому, чтоб прекрасный, чарующий город

Был проглочен судьбой.

Я не сломлен, и я отвернулся от битвы Титанов

Не усталым от тяжких работ,

не от слабости духа и не от потери надежды —

От того, что теперь сострадаю судьбе

вашей нации, ставшей родной,

Ради той, о которой мечтает душа,

ради дочери юной Приама.

Ради глаз Поликсены готов говорить,

как ваш любящий брат, ещё раз,

Пока Фурия, вылетев вдруг из Эреба,

глухая к мольбам,

Обезумев от радости крови и бойни,

не захватит сокровища ваши и женщин,

Призывая Огонь, что шагнёт в Илион,

обращая его в пепелище.

Я прошу – соглашайтесь;

судьба не даёт больше времени вам.

Те, кто были союзником, ныне уже не спешат

к вам стремительными легионами;

и ярмо вашей гордости, великолепия

Не лежит на народах земли, как в прошедшие дни,

когда вас так любила Фортуна,

Когда Сила была вам рабыней,

когда Троя рычала голодною львицей,

Угрожая всем землям на западе из крепостей,

возведённых самим Аполлоном.

Они радостно освободились от рабства,

которое все ненавидели,

И от ваших надменных оков,

что давили их мужество;

Ныне эти народы поднялись

и мечтают, молясь,

чтоб здесь всё превратилось в руины,

Их призыв помогает ахейцам;

и дарами усыпаны их алтари.

С войском Мемнон на помощь пришёл,

но заснул здесь навечно, и лица его эфиопов

Не темнеют, как облако, больше

над волнами и грохотом битвы.

Уставая всё больше, сражается Ликия;

убежали куда-то наёмники Карии.

Отступают фракийцы к равнинам своим,

выбирая свист ветра штормов

Или танцы под ритмы Орфея

среди пляжей Стримона,

А не бой на мечах,

а не встречу с опасными копьями эллинов.

Так откройте же, принцы Пергама,

ваши двери для Мира, который войдёт

Вместе с Жизнью, с забывчивостью,

с милосердным объятием,

Хороня откипевшие страсти,

исцеляя все раны прошедшего.

По учтивости равная Эллинам,

сможет Азия с Грецией соединиться

и войти в общий мир, от замерших рек Севера,

Что звенят под копытами Скифов,

до далёкого, волнообразного Ганга.

Тиндарида Елена уже уступила,

вожделенный источник всей вашей опасности,

Согласившись вернуться назад, в нашу Грецию,

что так долго пустует без танцев её и улыбок.

Пусть приезд её будет украшен богатством,

вместе с великолепьем рабов,

И повозок, нагруженных золотом,

пусть они станут выкупом для всех народов.

И тогда, наконец, успокоится Фурия,

что недавно восторженно в Спарте

Посылала попутные ветры Троянскому вору,

помогая гребцам.

И тогда станут боги довольны,

и утихнут их гневные мысли,

Справедливость вернётся назад,

а взамен полыханья пожаров

Сотни свадебных факелов в Трою ворвутся

с ликованием вместо мечей.

Как жених, я ваш город, смеясь, захвачу,

весь его обниму, защищая,

Я спасу вас от зависти Аргоса,

отведу от вас ненависть Спарты,

Я спасу вас от голода Крита,

от неистовства и грабежей локридян.

Ну а если отвергнете вы моё слово,

если будете слушать Ареса,

Что внутри вас взывает к сраженью,

если Гера с Афиной обманут ваш внутренний голос,

Быстро волны неистовой смерти накроют всю Трою,

а её крепостные валы,

Возведённые некогда силой богов,

разметут до земли,

по которой пройдёт шагом Эллин.

Ибо я не вернусь в свой шатёр,

я хочу присягнуть Апполоном и Зевсом,

Пред Властителем Истины в Дельфах,

что сидит там в бездонных раздумьях,

Одинокий, в пещерах Природы,

и внимательно слушает там,

под землёю, едва слышный шёпот,

Пред суровым безмолвным раздумьем,

тем, которое не забывает, даю свою клятву.

Я не стану теперь уходить

от дыханья Ареса, от тяжести схватки,

Где в объятиях битвы сплелись

и надежда, и смерть,

И опять оставляя Троянские стены не завоёванными,

и опять оставляя всю Грецию не отомщённой,

Оставляя Эгейское море —

без выхода к морю, Европу – провинцией.

Выбирая изгнанье моё из Эллады,

и разлуку с Пелеем и Деидамией,

Выбирая поля как палату для сна,

и сражение как свой домашний очаг,

Я продолжу войну, пока Азия, порабощённая, вся

не уляжется у моих ног,

Не почувствует поступи Бога в моей,

Ахиллеса, сандалии,

у себя на груди.

Отдохну лишь тогда,

когда Греция станет граничить

с извилистым Гангом;

Тогда прошлое выплатит свой

титанический выкуп ограбленному континенту

За страданья потери Елены,

и судьба, наконец, подведёт свой баланс.

Так поклялся я, выбрав

в союзники собственной воле

и Ананке, и Зевса“.», —

Вызов Фтийца дошёл до конца.

Молчаливо герои

Оглянулись назад, в изумленьи, на прошлое,

попытавшись взглянуть в ночь грядущего.

Их сердца ощутили в безмолвии этом:

кто – подсказки небес, а кто – хватку богов.

Тишина была в зале, как будто Судьба

вновь старалась найти равновесие

Среди мыслей у смертных.

Наконец, тишину нарушая магическим смехом,

Сладко, как тихий звон

колокольцев ножного браслета у девушки в танце,

Отвечала богам и всем людям вокруг

горделивая девственница Пенфесилия.

«Я в моих отдалённых владеньях слыхала давно

про известного всем Ахиллеса,

И не зная его, пока в детстве играла с мячом,

и кружилась я в танцах,

Совершенно не думала там о войне,

но мечтала столкнуться я с этим героем.

Так поэт, вдалеке от морей,

представляет грохочущий крик Океана,

Вожделенно томится по виду

гигантских, до неба, приливов

и по пляскам похожих на горы валов,

И по всплескам его жёлтой гривы,

по коричневым маршам прибоя,

И по львиноподобному рёву, что желает

взять землю добычей своих оглушительных вод.

Точно также я страстно томилась, явившись сюда,

по кричащему голосу

и по стремительности Ахиллеса.

Но он спрятался за кораблями, надулся там, как

разобиженный мальчик.

А сегодня я рада за душу его,

что поднимется, изголодавшись по битве,

И я рада, не важно, добьюсь я победы над ним

иль, погибнув в сраженьи,

пойду в страну мёртвых,

Но однажды копьё у меня наконец

зазвенит от щита Ахиллеса.

Мира я не хочу.

Я пришла сюда к гордым, решительным людям,

Честь и славу они ценят выше всего,

а не жизнь, как подачку врага.

О сыны древних славных родов,

на кого Илион смотрит как на Титанов,

Властелины, которыми мир восхищён,

неужели боитесь ударов вы Фтийца?

Говорят, что судьбу вашу боги решили.

Неужели вы меньше богов по величию?

Разве вы не подобны богам, отменяя их распоряжения,

или нужно вам всё терпеливо сносить?

Мемном мёртв, и карийцы от вас убегают?

А Ликия дрожит?

Но от рек на Востоке

к вам пришла сейчас я, Пенфесилия».

«Дева Азии, – так ей ответил Талфибий, —

рок народа привёл тебя в Трою,

А враги и её ненавистники-боги с Олимпа

защищали твоё появление,

Но напрасно ты кормишь людские сердца

той надеждой, что боги отвергли.

Страшный рок говорит

твоим сладостным голосом в облике женщины».

Но ответила гневно, презрительно дева

на слова аргивянина:

«Разве ты не закончил ту миссию, что поручили тебе,

о посланник Эллады?

Не как добрый советчик явился ты к нам,

а избранником Аргоса,

Не как любящий Трою ты к нам поспешал,

очарованным шагом,

Уязвлённый до самого сердца её непокорностью.

Это ненависть с жаждой добычи послали тебя,

Вы хотите троянского золота,

вожделенно мечтая о женщинах Фригии.

Голос твой – это голос ахейской агрессии!

Я действительно вам – роковая судьба;

Кносс – свидетель тому,

Саламин вам расскажет про мой смертоносный приход,

И пусть Аргос, притихший, расскажет о ранах».

Аргивянин той девственнице отвечал:

«Пенфесилия, выслушай, что

говорит о тебе Ахиллес.

„Я скажу тебе, дева, пред кем

даже самые сильные воины —

Колоски перед взмахом серпа, —

ты в напрасном тщеславии кружишь путями войны,

словно львица!

Ты ещё не насытилась? Не напилась?

Тебе мало резни?

Смерть взошла на твою колесницу;

она выбрала руку твою собирать для неё урожай.

Но я слышал о гордости и о презреньи твоём,

как смеёшься ты над аргивянами.

Упрекаешь судьбу в том, что вечно,

отвергая твои пожелания,

В стороне от борьбы сидит Фтиец,

и приходится ей, Пенфесилии, бить слабаков.

‚Не итакский кабан,

и не рысь из Локриды,

Не холёные дикие буйволы Аргоса

насыщают меня на охоте‘.

Говорила ты так:

‚Я воткну свои копья в льва Эллинов‘.

Ослеплённая и безрассудная,

разве ты не прекрасна, сверкая, как молния?

Разве тело твоё не изящно, связав

сладость к сладости вместе?

Разве смех твой – не стрелы,

поражающие все мужские сердца?

Обаяние, очарование женщины – знак,

что оставлен богами.

Прялка, пояс, работа с кувшином, вода из колодца,

тишина наших внутренних комнат —

Вот что было тебе предназначено, но

ты презрела всё это, о дева-титан,

Ты схватила оружие – щит и копьё.

Подчиняясь своей беспокойной природе,

Ты нарушила древний закон

ради тех удовольствий, что ждёт твоё сердце.

Поклонись же скорее ты древним Богам,

что устойчивы и постоянны.

Ведь лишь ради себя ты явилась сюда,

и чего ты достигла за всё это время?

Ты смешалась с мужчинами в тяжком труде,

и напрасно проходят года твоей юности и красоты.

Ты прекрасна, о женщина, но

извращённою, горькою сладостью;

Ты бряцаешь оружием в битве

и кричишь на военных собраниях.

Не для этого создали сладость твою

и наполнили радостью тело,

Не на эту мелодию небо настраивало

твой чарующий голос,

Чтоб вместе с мужчинами шла на войну,

вся в железной броне,

и была там жестокой и злобной,

В этом месиве ненависти и убийства,

а природа твоя, искажая свой смысл,

Погибала мучительно в сердце,

и теряла бы музыку жизнь.

Я давно уж заметил, что мир ваш безумен.

Эти ваши цари опустились

До суда над собою толпою своих же рабов,

их просительный, молящий жест

Стал корыстным и полным бесстыдства

оскорбленьем великих традиций веков:

Принцы просят народ на агоре;

и пришпоренные языками трусливых людей,

По приказу жрецов,

на безбожные войны уходят герои.

Даже те, кто велик – озабочены золотом,

подчиняясь продажному сердцу торговца,

Время Азии ныне подходит к концу,

и великие боги уходят из Иды в Элладу.

О красивая и благородная дева,

ну зачем ты явилась сюда? Чтоб погибнуть?

Ведь причина войны – не твоя,

и не ради твоей красоты эта ссора,

Так зачем ты покинула родину, что далека и прекрасна,

чтоб тебя здесь убили среди чужаков?

Возвращайся, о дева, к рекам и холмам,

где созреет вот-вот виноград.

И не верь ты судьбе, что пока что тебе помогает;

так как всё, что забыло о мере,

Пенфесилия, крушится или ломается,

и тот мудр, кто живёт, зная меру.

И уж если ты этого хочешь,

ты сегодня же встретишь меня

среди грохота битвы;

Там я дам тебе славу, которую ты так желаешь —

стать рабыней Эллады,

Там, где люди, смеясь и шепча,

вечно будут показывать пальцем,

Говоря – эта женщина билась с мужчинами Греции,

и её захватили герои;

Вот – убийца Аякса

стала ныне рабой Ахиллесса“».

Мелодично, бесстрашно смеясь,

Пенфесилия так отвечала:

«Я надеюсь, что это мой будущий раб Ахиллес

хорошенько узнает подобную славу

Или ляжет на наших фригийских полях

от копья из рук женщины».

Тут вступил Приамид, лидер Трои,

он глашатаю так отвечал:

«О герольд, отдохни же пока что в покоях врага,

ты немолод и сильно устал.

Подожди, мы расскажем всем людям посланье,

пусть ответит народ Ахиллесу.

Илионские принцы, архонты —

у них власть не такая,

как власть у монархов на Западе,

Где цари могут сами отправить

молчаливые массы народа на бойню,

Не в дворце у Приама

и не в залах, наполненных силой,

В своём узком кругу принимают, под шёпот, указы

и решают судьбу миллионов;

Но советуясь с мненьем народа,

ощущая сердца всех обычных людей,

Илионские принцы идут на войну

или дарят врагам своим мир.

Илионский властитель сверкает как молния,

и как гром отвечает народ,

Мы встречаемся в древнем собрании,

средь колонн, что заложены Илом,

Много славных веков с той поры

наши лидеры, славные предки,

О которых здесь помнят эпохи,

объявляют так в Трое указы покорным народам».

Речь закончив, он отдал приказы рабам,

чтобы те позаботились об аргивянине.

Приведённый в палату для отдыха,

в этом светлом покое дворца,

Он сидел там, седой,

и терпел угощенье врагов,

Упрекая свой ропчущий дух

и взирая на всё недовольно,

Уязвлённый безмерностью роскоши Лаомедонта.

Далеко от всех этих красот

Его память на крыльях назад унеслась,

к позабытому саду, к деревне,

Приютившейся в зелени листьев,

средь низких холмов, обагрённых цветами заката.

Так провёл он свой час

в самом лучшем, прекрасном дворце на земле,

Но давно уже в сердце таилась усталость;

оскорбляемый роскошью, он

Тосковал всей душою по Греции

и по домику в Аргосе, с тёмной от копоти крышей,

По глазам увядавшей жены

и по детям, собравшимся у очага.

Он безрадостно встал, посмотрел на восток,

ожидая рассвета над Идой.

Книга II. Книга Государственных Мужей

Завершая бессонный свой цикл

и широкий круг танца земли,

Золотистый, сияющий Гиперион,

пробуждаясь, вставал за зарёй

Пламенеющим оком Всевышнего

и выглядывал из-под лучистых приподнятых век.

Он рассматривал Трою, взирал на плоды

преходящих дел смертных.

Вся её красота, пышность мрамора как на ладони

проявлялись под взглядом небес.

Свет потоком входил в Илион,

пробуждая сады, голоса обитателей,

Он, любя, обнимал его улицы,

оживлял своей радостью пастбища,

Целовал его листья в густой, яркой зелени.

Как любовник в последний отпущенный раз

Устремляется к столь обожаемой им красоте,

что уже не увидит на утро его поцелуев,

Так и над Илионом сейчас

обречённо склонилась

безмерность стремления солнца.

Как безмолвная память, отлитая в мрамор,

размечтавшись о вечном,

Подняла сейчас Троя свой взгляд преходящего,

повернувшись к бессмертию солнца.

Все, кто жил в ней когда-либо в прошлом,

устремлялись к божественной ясности вечности,

Храмы Фриксу и храмы Дардану,

освещённые золотом утра,

Возведённые Илом ряды триумфальных колонн,

купола в их пленящем величии,

Глыбы камня – всё было для жизни;

а её цитадель поднималась в зенит,

Чисто-белая, словно душа основателя

Лаомедонта, Титана, что хотел получать

себе царства везде, где ступал,

Под встревоженным взглядом богов.

Материнская грудь древней Трои

Утром вновь трепетала от шага её сыновей,

и проснулся на улицах шум повседневности.

Жизнь свои обновила пути,

что ни смерть и ни сон

не способны никак изменить,

Продолжая свой марш без границ,

устремляясь к неведомой цели,

Лишь своим подчиняясь законам,

а не нашим надеждам,

Люди – только рабы её пульса.

И тогда, и сейчас люди ходят кругами,

которые предначертали им боги,

Обращая их страстные очи

к инструментам, к труду и к соблазнам,

Взгляд людей как цепями прикован к пятну пред собой

и не видит огромную бездну,

Что открылась внизу, под ногами.

Свои лавки открыли торговцы,

Мастера взяли свой инструмент,

погрузившись в работу,

которую им никогда не закончить,

Были заняты все,

словно жизнь их продлится века,

И уверены были, что вновь будет завтра.

Молотки застучали,

Голоса просыпавшихся рынков подняли свой гомон.

Но не только умельцы,

Основная надежда их бренной земли,

но и также жрецы Илиона

Преклонили сердца в его мраморных храмах,

вознося нашим вечным помощникам

Кто молитву, кто гимн,

а кто мог – восхищенье в молчании,

Уносимые ввысь в фимиаме.

Звонкий голос кимвал

Наполнял храмы Трои мольбой наших душ,

обращённых к лазури.

Но напрасно звучали молитвы:

их мольба возвращалась обратно

с Судьбою в ответе.

Беззаботные дети смеялись при входе в дома;

веселились они и играли

Под присмотром своих матерей, что ещё улыбались,

но уже в нежном сердце, не зная, они ожидали

Острых греческих копий, заточенных Роком

для женских упругих грудей,

и работы рабынями в Греции.

Словно пчёлы вокруг своих ульев,

наполненных мёдом,

Большеглазые дочери Трои

собрались поболтать у ручья,

Полногрудые, сложенные как богини,

со счастливыми лицами прошлого

Были чувственными,

приносящими радость цветами души,

увлекая взгляд стройной фигурой

Под тяжёлыми пышными локонами,

словно день, что сверкает за пологом ночи,

И божественными дочерями земли, словно в те времена,

когда небо ещё было нашим отцом.

Эти женщины, встав у источников Трои,

как бутоны цветов, восхищая рассвет красотой,

Или рядом, в реке, погружая колени

в спешащие воды Скамандра,

Подставляли объятьям прохлады

обнажённые белые ноги,

Медля в этот последний их раз,

хохоча, обсуждая дела на сегодня и завтра,

Наклонясь над журчащим потоком.

И со всей быстротою бежала река,

чтобы встретиться с ними,

Наполняя глубокое русло

буйной пляской стремнин,

несмолкающим рокотом.

Древний Ксанф, обнимая волнами,

встречал нашу жизнь

и неспешно тёк дальше,

Как и прежде, когда он играл

с восхитительными поколеньями Трои

ушедших веков

И вплетал звук бессмертного голоса

в смех и радость тех древних эпох

И в веселье рассветов, что канули в вечность,

в наслаждении, что позабыла земля.

До сих пор шум прибрежных деревьев

вспоминает ушедшие их голоса.

Не забыла ты их, река Трои?

До сих пор, до сих пор мы способны их слышать,

Если долго смотреть

в глубину наших душ.

Всеми порами помнит Земля,

и в ветрах сохраняются отзвуки наших шагов.

На ступенях из белого камня

наклонялись они

над прозрачной восточной рекой,

Чтобы радостно взять эту чистую воду,

и не знали пока что колодцев Микен,

Не носили ещё из Эврота кувшины

для чужого хозяина

И не смешивали жар костра со своими слезами.

Распростившись с объятьем реки,

Они вместе вставали и россыпью шли

по дорожкам и по переулкам,

От свободы земли

повернувшись к работе и радостям дома,

И легко, вместе с ветром, летели наверх

через узкие улицы древнего города,

Грациозно, ритмично ступая,

чтоб звенели и пели ножные браслеты.

Молчаливые храмы смотрели на них, проходящих;

и вы тоже смотрели, дома,

Что с такими надеждами строили смертные

для своей пролетающей жизни;

Расточая свои ароматы, сады усыпали

улыбавшимся белым жасмином

их тёмные волосы

И роняли на них лепестки,

как безмолвный и чистый подарок ветвей:

На обочинах ярко пестрели цветы,

птичье пенье звенело в верхушках деревьев.

Слава жизни неслась по всему Илиону,

цитадели Приама.

Вдруг над городом трижды пронёсся

непривычно торжественный звук,

Голос труб, созывавших людей на собранье,

поднимался над Троей.

Трижды он прозвучал и затих.

И тогда из садов и с дорог, из дворцов и из храмов,

Повернувшись как конь за трубой,

наслаждаясь войной или теша тщеславие,

Стал поспешно на этот призыв

собираться народ, что отвергнут уже небесами.

В самых первых рядах,

пронося свои годы, как Атлас несёт небеса,

С взглядом, как у орла,

с сединою, похожей на снежную Иду,

Шли сенаторы, цвет Илиона,

Антенор и премудрый Анхиз,

Афамант, знаменитый по битвам на море,

рядом с ними – Триас,

До сих пор его имя звучит

по течению Окса, реки на Востоке,

Астиох, следом – Укалегон,

рядом – древний Паллах и Этор,

Молчаливый Аспет,

знавший всё о божественных тайнах.

Илион и Асканий, Арет и Орус,

рядом – Алсесифрон.

Вслед за ними, из крепости, с криком глашатаев,

появился Приам и его сыновья,

Чуть подальше – Эней,

шедший львиною поступью,

Замыкая цвет нации, шла,

восхищая народ, Пенфесилея.

Всё, что было хорошего и благородного в Трое,

проявилось в той царской процессии,

Те, кто шёл впереди,

и другие, за ними, их шаг

Был настроен на ритм

горделивой судьбы Илиона,

Направляемой крепкой рукой

воплощёнными полубогами —

Это Ил, это Фрикс и Дардан —

покорители Трои,

Это Трой и правитель далёких земель

гордый Лаомедонт, что созвал

Для своей грандиозной работы небесных сынов

и кому помогали здесь даже бессмертные.

Все входили в агору, широкую и устремлённую ввысь,

окружённую рядом колонн,

Заходили, омытые и умащённые маслом они,

словно боги в своей красоте и величии.

И последними, как ураган,

с громким топотом хлынули волны народа.

С оглушительным криком, ведомая тёмною силой

к своему роковому концу,

На собрание гнева спешила

демократия яростных сил;

Эти тысячи вспыльчивых жизней —

и пока что с живыми сердцами в груди —

Возносили к богам человеческий голос

и его далеко разносящийся ропот.

Молодёжь, распевая, шагала

со знамёнами в радостном марше,

То чеканя свой шаг,

то танцуя лирической поступью,

Воспевая величие Трои

и чудесные подвиги предков.

Посреди окружённой колоннами площади,

там, где Ил собирал свой народ,

Много тысяч людей напирали

и кричали, сверкая доспехами,

Все построились по племенам,

эти сильные сердцем и неукротимые люди,

Ожидая, что скажут вожди.

Часть из них обращала свой взор на Приама,

На далёкого от их забот,

на великого, древнего воина,

на последнего из уходящих богов,

Что живёт молчаливой душою в мирах,

где уже никого не способен он завоевать:

Одинокой гигантской колонной

на заброшенном склоне холма

Он казался сильнее и старше, чем смертные.

Очень многие в гневе

Устремляли враждебные взгляды туда,

где, покинутый небом,

но всё ж оставаясь в покое души,

Со своим просветлённым умом

и напрасными мыслями,

Восседал Антенор,

вождь немногих, кого закалили года

и кого не смогла ослепить сила сердца,

Государственный лидер, утративший власть

и свою популярность,

Был мудрейший оратор из Трои,

но ныне он побит был камнями,

отвергнут людьми, обесславлен.

Молчаливо сидел он вдали от народа

с сердцем, полным разрухи.

Поначалу негромким был гул,

поднимавшийся, словно жужжание пчёл на лугу,

Когда с жаждою мёда они

облепили тимьян или липу,

Сотни их и жужжат, и кружат,

пока всё не становится гулом.

После этого медленно, с места, в могучем покое,

поднимаясь, как башня,

Встал Приам, сам монарх,

и народ охватило безмолвие:

Он стоял, одинокий и царственный,

словно смерть про него позабыла,

Возвышаясь колонной молчанья и силы

над народным собранием.

Так Олимп со своей ледяной белизной

одиноко глядит в небеса.

Он увенчан был длинными локонами,

что лежали сугробами снега,

Ниспадая на плечи гиганта;

его взгляд, погружённый в глубины раздумья,

Взгляд, что видел грядущий конец,

принимая его как начало,

Неподвижно взирал на пришедшие толпы народа,

как на пёстрое и суетливое действо:

Наконец очень медленно он произнёс,

словно был далеко от той сцены:

«О герой Деифоб, о наш вождь Илиона,

ты собрал сюда Трою

в лице всех пришедших людей,

Поднимись и скажи,

для чего ты нас звал.

Злая весть или добрая весть —

ты не можешь сказать ничего нам другого:

Эта внешняя необходимость —

только форма того,

что давно уже видит незримое око.

Так поведай троянцам, скажи,

пока утро восходит над городом,

Что там – смерть или праздник

нам, незрячим, внезапно бросает Судьба,

И какие угрозы сейчас насылают на этот народ

те, кто с нами воюет,

и боги, что стали враждебны».

Ниже ростом отца,

чуть слабее по стати, но всё же высокий

И один сильнейший из тех,

кто сидит на коне и кого носят ноги в сраженье

С той поры, как Аякс пал у берега Ксанфа,

поднимаясь, сказал Деифоб:

«О народ Илиона, вы долгие годы сражались

с аргивянами, так и с богами,

Убиваете и погибаете сами,

но идёт год за годом, а битве не видно конца.

Покидают, слабея, нас наши союзники,

и народы бросают нас в битве.

Подустав от тяжёлого груза величия,

и желающая облегчения

Наша Азия терпит сандалии греков,

что пришли к побережьям Троада.

Но мы всё ж продолжаем сражаться

за Трою, за Азию, за людей, что оставили нас.

Но не только лишь ради себя мы ведём этот бой,

защищаем не только свои быстротечные жизни!

Если б греки сейчас были бы победителями,

если бы их народы вели за собой

Дальновидные лидеры, как

Одиссей, Ахиллес и Пелей,

То их дерзкий поход,

их усилье Титана

Истощились бы не у Скамандра,

не на пляжах Эгейского моря;

Тигр бежал бы от поступи греков,

а водою из Инда поили б они лошадей.

И сейчас, в эти дни, когда солнце восходит,

каждый раз удивляясь, что Троя пока что жива,

Вся истерзанная и избитая,

обречённая для наблюдающих глаз,

И когда Смерть отходит от стен,

чтобы с новою силой ударить,

Приведённая мыслями, что появились наутро

людям в лагере на побережье,

Колесница седого Талфибия ныне

ожидает ответа у врат Илиона,

Нам из дальних земель голос Эллина и полубога,

вечной Трое бросает свой вызов.

Он сказал: „Вы не видите гибельный Рок,

что гуляет по небу над вами?

Ты не чувствуешь, как подступает закат,

о великое солнце, что днём озаряет Природу?

Никому не уйти от богов, от вращения их колеса

и от вызванных им потрясений!

Судьба требует славных подарков земли

и всех радостей для Аргивян,

Азиатских сокровищ для похоти

этих юных и варварских наций.

Предлагаю я вам утонуть,

затемняясь в моём необъятном сиянии;

Пусть же Троя добавится к северным царствам моим,

пусть Восток станет радовать Эллина;

Илион подчинится Элладе, наденет ярмо;

и обширная Азия станет граничить с Пенеем.

Положите Елену, с её золотыми кудрями,

как прекрасную, неоценимую, жертву,

Жертву слабости и поражения

на огромный алтарь вашей Необходимости;

И отдайте в объятия мои Поликсену,

полногрудую дочку Гекубы,

Ту, которую сердце так сильно желает.

Так примите же мир от меня,

Пусть же радость спокойных восходов начнёт

исцелять ваши раны

и смерть отвернётся от ваших домов.

Так отдайте всё это и дальше живите,

а иначе я сам нападу

С роковою Судьбой впереди

и Аидом, идущим за мной.

Я связал себя клятвой богам,

и я буду участвовать в битве

До тех пор, пока тень моя с Иды

не достигнет Евфрата и Мидии.

Не давайте победам обманывать вас,

представляя, что Аргос придёт к поражению;

И не слушайте ваших героев;

слава их – это трубы Аида;

Побеждают они, лишь пока

мои кони жуют сено в стойлах.

Не способна Земля долго сопротивляться тому,

кто был избран уже Небесами;

Вместе с ним идут боги, они

помогают руке, направляют его колесницу“.

Да, надменно звучит вызов Эллина,

ожидает ответ Илиона земля.

И всё время Судьба человека висит,

балансируя, на мимолётном дыханьи мгновения;

От какого-то слова, какого-то жеста

она вдруг взлетает, а затем застывает

гранитной надгробной плитой.

Так скажите же слово!

По какому высокому жесту

эти строгие боги узнают великую Трою?

Вы – наследники древности, раса богов,

незапятнанный город,

Сжать ли твёрже копьё мне в руке

или выбросить и позабыть всё навеки?

Так всмотритесь же в ваши сердца,

если предки ещё в них живут, дети Тевкра», —

Так сказал Деифоб,

и в молчании слушал народ,

Потрясённый широкою тенью Судьбы,

несогласный с Фортуной.

Отвечая ему,

с места медленно встал Антенор,

Как борец, укротитель зверей в клетке львов,

смотрит на изумительных монстров

С рыжеватою гривой, но знает всегда —

если смелость в нём дрогнет хотя бы на миг

Или если не выдержат нервы, не тот будет взгляд

из-за козней враждебных богов,

То тогда на него прыгнет Смерть прямо здесь,

на арене, набитой людьми, и никто не поможет.

Так бесстрашно, в собрании встал Антенор,

и возник угрожающий ропот,

Был жесток он, суров, словно шум морских волн,

когда бьются они о прибрежные камни;

Свист пронзил этот рёв,

и в толпе закричал громко кто-то:

«О, смотри, он сейчас будет снова болтать нам о мире,

сам набравшись ахейского золота!

Неужели троянцы похожи на евнухов,

и должны мы терпеть Антенора,

Выступающего безнаказанно здесь, на агоре.

Разве в городе мало камней?

В самом деле, металл дорожает в стране,

где живёт, процветая, предатель».

Но спокойно, как бог, как вершина горы,

неподвижно стоял Антенор

перед той вакханалией.

И пока он смотрел, в его душу вошли

так знакомо щемящие воспоминания;

Он смотрел в своё прошлое,

видел рукоплескавших людей на агоре,

Страстных, полных восторга, когда

Антенор обращался к народу,

К своей родине, к Трое, которую он так любил,

и был горд красноречьем сенаторов.

На глаза навернулась слеза,

и он крепче в руке сжал свой посох.

Взгляд подняв, встретил он

эти крики печальным, волнующим голосом,

Покоряя сердца нотой рока,

её горестной сладостью.

«О народ Илиона, о кровь моей крови,

наша раса, в которой родился и я, Антенор,

Ещё раз буду я говорить,

даже если потом вы убьёте меня,

потому что зачем уклоняться от смерти,

Зная, что и народ, и весь город, и дом,

и любимые, и вся семья

Очень скоро сгорят,

станут кучками мятого пепла?

О Афина, быть может, убитый сейчас,

я вольюсь в славный круг

триумфальных душ предков,

Чтобы не видеть тех ужасов, мук,

и не знать безнадёжного плача.

Громко я скажу слово своё,

то, что боги вдохнули в мой дух,

Попытаюсь ещё раз спасти

обречённых на гибель.

Кто там громко вопит:

„Вы не слушайте голос его,

греки золотом платят ему за слова,

и гортань его проклята“?

Моя Троя, что стала великой моим наставленьем,

ты услышала рёв их безумия,

Разрывающий древнее сердце твоё?

Или это твой голос, покинутый небом,

любимая мать?

О страна, о творенье моё,

о земля моих чаяний!

Та земля, где лежат наши предки,

и священный, бессмертный их прах,

И где храмы хранят нашу память,

дорогие для сердца святыни богов,

Где на чистый алтарь возносили мы наши молитвы,

где прекрасные дети идут, улыбаясь,

О божественные и мужчины, и женщины,

красота нашей нации!

О земля, где мы в детстве играли у ног матерей,

средь деревьев, холмов нашей родины,

И где зрелость трудилась в надеждах,

и где юность искала везде божество —

Ты преклонным летам даришь мирный покой

средь любви и почёта родных,

И останки лежать будут в этом же городе,

молчаливо хранящим наш прах!

О земля, что взлелеяла наших родителей,

о земля, что дала нам детей,

Эта почва, создавшую нашу прекрасную расу,

где вскормлённые грудью Природы

Наши дети должны были счастливо жить

в легендарных домах своих предков,

Эти души, что созданы от наших душ,

эти сладкие формы себя,

что останутся жить после нас!

Они видели в сердце тебя хоть единственный раз,

и мечтали они о тебе хоть когда-то,

Те, кто духом бунтарским твоим, твоим именем

сотворяют жестокого идола,

Ненавидя твоих самых верных сынов,

поклонение древним твоим идеалам?!

Пробудись, о божественная моя мать,

вспомни мудрость свою и богов

И заставь замолчать языки, что тебя унижают и губят,

этих ложных пророков.

Вы безумные, если способны поверить, что я,

посвятивший всю жизнь свою этой стране

И служивший ей словом и делом,

восхищаясь успехам её и победам,

Мог подумать о том, чтобы сделать рабыней её

под пятой у врага!

Или дом Антенора пустой,

и он просит подачек у каждого первого встречного,

И ведёт сыновей и внучат на базарную площадь,

выставляя лохмотья, с тех пор,

Как нужда его стала столь горькой,

что он грезит о золоте злейших врагов!

Вы, кто хочет, чтоб я вам ответил, когда

Лаоко́он затмил Антенора,

Приглушите свои бесполезные крики,

обратите ваш слух на события в прошлом

И на то, что случилось вдали.

Пусть поля ваши, полные славой,

ответят на слово моё,

Поля полные силы, что выкосил острый мой меч,

Херсонес завоёван был нами,

Пала Фракия к нашим ногам

со своими снегами, замёрзшими реками,

Мы держали победы, когда не родились ещё

эти ваши вожди, те, которыми вы восторгаетесь.

О колонны великого Ила,

о, ответьте мне здесь,

Где мои наставления сделали Трою сильнее,

провели без потерь сквозь удары врагов.

Моё золото, ох! Я имел предостаточно золота,

я богат был трофеями ваших врагов.

Это ваши покойные предки

подарили в награду богатство,

И которым теперь вы меня попрекаете,

это ваши отцы,

что не видели греков вокруг нашей крепости:

Они не были заперты самонадеянной расой

среди стен Аполлона

И не видели павшего Гектора или убитого ими Троила,

чьи останки тащила его колесница.

Далеко над гневливым Яксартом

пронеслись ваши предки;

Потрясённая этим Ахея

распростёрлась под ними, в восторге от силы,

та, что ныне кричит у ворот победителем.

Это было тогда, когда я, Антенор, правил Троей,

этот самый старик и предатель,

Правил не Лаокоон, не Гектор

и не наш знаменитый Парис.

Говорят, я теперь изменился,

стал скупым я на страстность и деньги,

Стал холодным и эгоистичным,

как всегда старики представляются вам,

молодым и упрямым,

И советуют вам безопасность и лёгкую жизнь,

а не пыл благородных решений.

Приходите в мой дом и взгляните:

он когда-то был полон людских голосов.

То мои сыновья,

по которым завидовали даже высокие боги,

заполняли покои, которые ныне молчат.

Где сейчас мои дети? Они все мертвы,

голоса их навеки замолкли в Аиде,

Их убили враги

на войне между Фуриями и грехом.

Они молча пошли в эту битву,

чтоб за родину там, неоплаканными умереть,

Хотя знали, что смерть их напрасна.

Должен ли я теперь удержать

Тех последних, что ныне остались,

сберегая их род,

что мой дом мог вполне бы вместить?

Есть ли кто-нибудь в Трое,

кто быстрее бросался бы в бой, чем мои сыновья?

Пусть поднимется, скажет об этом

и заставит меня замолчать.

Тяжкой ношей на сердце моём

стала эта война, что вы так обожаете,

От которой пытаюсь я вас удержать, как безумцев,

обречённых богами,

забытых Палладой и осаждаемых Герой.

Кто б остался спокоен, увидев, что труд

его жизни разрушил глупец?

Кто бы не зарыдал, если б видел, как наш Лаокоон

превращает всю Трою в руины,

Обрекает на гибель Париса, с его красотой,

убивает Энея его же отвагой?

Всё же вы должны знать,

что высокие боги всё видят и помнят,

Не мечтайте, что им безразлично —

притесненье идёт на земле

иль царит справедливость!

И что можете вы жить счастливо,

стремиться, расти, попирая людей и бессмертных!

Понапрасну усыпано Время

обломками царств и империй,

молчаливыми знаками судеб,

Что оставили боги, но, видно, впустую.

Потому что искали они тот народ,

Что бы смог, покоряя весь мир,

покорить и себя,

но, увы, не нашли здесь такого.

Ни один из народов не смог

удержать всех богов на груди

и остаться при этом неколебимым.

Сила всех опьяняла, и падали нации в Ад

или шли, став безумными, к Ате.

„Все слетают с высот, – повторяют глупцы, —

ну а мы будем жить, как и прежде.

Мы ведь люди, в конце-то концов,

мы ведь дети, любимые дети;

Только нам разрешается всё“.

Но они, как и все, пойдут вниз, к тишине,

Смерть поглотит их жизнь и надежды,

пустота – суматоху их дел.

Нет здесь более горькой судьбы,

чем прожить слишком долго средь смертных.

Я общался с великими, те, что ушли,

я сражался на их боевых колесницах;

Я встречался и с Троем и видел, как Лаомедонт

возлагал свою руку на мной возведённые храмы.

А теперь предо мной Лаокоон,

и теперь у нас лидер – Парис.

Когда Фрикс вблизи вод Гелесспонта,

что ревели в ответ Океану,

Воздвигал цитадель, устремлённую ввысь,

из камней, широтою похожих на замыслы Фрикса,

Он хотел сделать логово хищного зверя

для пантеры с ужасной душой,

Что таится в холмах для прыжка,

собирая все силы пойти против мстителя?

И Дардан охранял побережия Азии

и её острова средь сапфирных заливов.

Мягким было правленье его,

словно благословение летнего дождика в поле.

Побережья, которые ныне бедны, обездолены,

там, при нём, жили радостно и отдыхали,

Признавая владычество Фригии, Карии, Ликии,

признавая царя Пафлагона и силу Мисии;

Крит Миноса опять поднимал

скипетр старого их Радаманта.

Ил и Трой обладали такой силой в битве,

что похожа была на широкую поступь Титана:

Триумфально вся Троя шла вслед

за стремлением душ к широте,

Надевая свой шлем, как корону царицы богов,

вместе с жребием быстрых своих скакунов,

Проносясь через падавший ливень из копий

до далёкого Инда и Окса.

И затем ещё дважды она покоряла народы,

или миром своим, или битвой;

Там, где были раздоры,

потом воцарялся приятный Покой,

окружало людей изобилие,

Там, где раньше считала удары свои тирания,

были добрые руки отца.

Возродивший народ этот Тевкр

обладал совершенно другою душою,

чем ваши вожди.

Такова была древняя и благородная наша традиция

со времён основателей Трои,

Что давала нам силу, пройдя сквозь века;

но теперь та традиция гибнет,

утраченная для потомков,

Под ногами воинственной нации,

презираемая этой высокомерной эпохой.

Наш могучий Анхиз растоптал её в прах

побеждающим маршем,

Что суров был, как меч,

и жесток, как безмолвная бронза доспехов.

Больше, чем остальных, прославляю его,

как могучего, твёрдого воина,

Так же как прославляю я Иду,

убежище львов;

Но в совете не стану его восхвалять,

хоть он ныне – как бог для народа,

Он живёт, не испытывая состраданья к другим,

одинокий душой,

Презирая тот мир, над которым он царь,

растеряв свою мудрость под бременем власти,

Он союзников видит как подданных,

в этих подданных видит рабов,

и бросает их в битву,

И заботится об их желаньях не более, чем о конях,

что несут боевую его колесницу.

Вот поэтому бились они, пока нас все боялись,

и покинули с радостью нас, когда мы зашатались.

Но тогда, в дни беды,

они все собрались возле Тевкра,

А сейчас где они?

Поспешают на помощь Анхизу, внушившему страх?

Или, может, Эней нам поможет советом,

далёким от мудрости?

Это всё отвратительно и ненавистно богам,

это то, что внушает вам Ата,

Когда подданных, что

замышляют разлад или распри,

Подкупают безрадостным золотом,

посылая свой яд прямо в сердце народа,

Добродетель преследуют, низость ликует

и вопит, как продажная девка,

Брат идёт против брата

и ведёт себя как чужеземец.

Это то, что творится сейчас!

И высокие боги в безмолвии смотрят на всё,

Молча терпят они до поры,

что судьба может быть и сильней, и быстрее.

Ты всё держишься, Троя?

Посмотри, у ворот

Ахиллес вместе с греками.

Или думаешь, если уйдёт Доброта,

то сестра её, Мудрость, останется с вами?!

Если Мудрость уже отвернулась от ваших сердец,

то зачем жить с глупцами Удаче?

Роковые пророки пришли

со своим красноречием к вам,

соблазняя мечтой об империи,

Распростёршейся от восходящего солнца

до земель, где садится оно на покой в океане,

Они грезили городом, что,

как на троне, стоит на холме,

попирая народы своими ногами.

А тем временем меч был заточен для нашей груди

и огонь приготовлен для кровель.

Так проснись же, проснись, мой народ!

Уже огненный смерч

подбирается к нашим порогам;

Боги вас обманули, чтоб всех погубить

и приставить мечи к вашим детям.

Так прозрейте, слепцы, прежде чем

смерть откроет вам веки в своих уже странах!

Так услышьте, глухие, звук в ваших ушах,

голоса подступающих сумерек!

Молодёжь, что бахвалится силой!

Когда голос этого вот старика Антенора

За собою вёл ваших, тогда ещё юных, отцов,

весь Восток стал единым под знаменем нашим.

Македония тоже склонилась пред ним,

и цари в ней стремились

попасть под крыло победителя,

В илионских святилищах скифы склоняли колени,

финикийцы-купцы привозили товары,

Мудрецы Вавилона

собирались у наших порогов;

Белокурые дети снегов

шли восторженно в нашу прекрасную Трою,

Привлечённые песней и славой.

Пел Стримон свои гимны для Иды,

И суровые воды Халкиды,

и туманная мгла Херсонеса сливались в одно

Под единым владычеством Трои,

посреди пограничных столпов Океана.

Я тогда по всему необъятному миру

направлял судьбы ваших отцов наставлениями,

И они шли за ними, как женщину тянет соблазн,

как магический зов искусителя:

Высока была песнь их, пока они шли,

и она приходила в далёкие земли.

Обернитесь теперь и прислушайтесь!

Чей сейчас приближается голос?

Что за армии ярко сверкают оружием?

Это на побережиях Трои

грохочут шаги и ворчанье Эллады!

Вот сейчас! Это гимны ахейцев звучат

над водою Пергама!

Так проснитесь же, грёзы Энея;

в Илионе созрел урожай Лаокоона.

Те ораторы, вас убедившие бросить ваш труд,

позабыть вашу силу,

Изменившие вашу судьбу,

предрешили огромное ваше падение,

И слепым, недалёким советом рассеяли вашу энергию

под копытами скифских лихих лошадей

Ради неких бесплодных побед

и трофеев для голых жрецов Иллирии.

Кто же, кроме глупцов,

близоруких, мечтателей и сумасшедшего

Бросит ради далёкого, недостижимого

бережливый и близкий вам труд

на своих же полях?

Дети нашей земли, наша мать нам даёт указания,

расставляет свои путеводные знаки

У неё на груди продвигаться вперёд,

шаг за шагом, расти от сезона к сезону,

Приводить все работы в порядок терпеньем её

и пространством её ограничивать помыслы.

Но у вас предводители – как полубоги,

души их презирают земные пределы,

Их умы повидали просторы, что шире, чем жизнь,

они видели силы, что не ограничены временем Бога!

Эти люди сейчас захватили здесь власть,

для них Троя – орудие их колоссальных видений,

Они грезят о звёздах над Африкой,

о прекрасных садах Гесперии,

О Карфагене – как нашем рынке, о наших ногах,

что ступали б по залитым солнцем

латинским холмам.

В этих грёзах крестьяне шли с плугом по Ливии

и сажали пшеницу на нивах Италии,

Наша Троя уже протянулась до Гадеса;

даже Мойры, богини Судьбы,

стали в грёзах троянскими.

Такова уж природа людей,

что с усмешкой возвысили вдруг Небеса.

Презирая унылые узы богов,

отвергали они справедливость и меру,

Отрицая великого Зевса,

поклоняясь огромной тени своих собственных „я“,

Потеряв человеческий облик

в роскошной, чудовищной грёзе.

Как Титаны, ступают они, похваляясь, по миру,

содрогается он под ударами этих шагов;

Как Титаны, они с оглушительным грохотом падают,

заполняя руинами мир.

Дети, вы вместе с ними мечтали,

и вам слышался рёв атлантических волн,

Приглашавших к себе ваши судна,

и грезили вы Островами Блаженных,

которых бы вы превратили в сады;

Убаюканные, вы не увидели чёрный,

несущийся марш надвигавшейся бури

И не слышали, как к вам бегут волки рока,

и их вой ненасытного голода.

Даже греки в минуту опасности объединили свои

раздираемые племена, что всё время ругались;

Ну а вы терпеливо сносили,

пока рядом готовился север,

молчанье и мудрость Пелея

И искусную хитрость Атрея, и вот результат:

собрались аргивяне вокруг царя Агамемнона.

Но звучали пророчества и предсказанья,

и оракулы Пифии что-то вещали из Дельф.

Станут ли процветать

те, кто верит авгурам, оракулам, шёпоту, грёзам,

Что блуждают в ночи,

этим призрачным звукам безмолвия?

То внушенья богов, что сбивают ваш мозг

и ведут его к краху.

Лишь одно предсказанье поможет вам всем —

тихо вооружившись и мужеством,

и дальновидностью,

Терпеливо, рачительно делать работу,

ту, что вам нужно делать сегодня.

Вы оставьте ночи её призраки и наважденья,

вы оставьте грядущему занавес!

Лишь сегодняшний день

Небеса дали смертному для его дел.

Если б ты не склонила свою гриву льва

пред детьми и мечтателями,

о моя несравненная Троя,

Если б верила в Мудрость совета,

заседавшего с древности, нашу основу,

Не случилось бы часа, когда

наш Парис задержался бы в Спарте,

Вдохновляемый там Афродитой —

белоснежной, прекрасной,

смертельно опасной богиней.

Человек, берегись этих страшных толчков, наваждений,

что внезапно рождаются в безднах природы!

Эта тёмная роза богов для нас, смертных, ужасна,

не летите на мёд, что манит из её лепестков!

Но, однако же, чёрное дело случилось,

и очаг, добротою принявший гостей, – осквернён.

В грех вводящая Фурия распространила

свои космы кошмара над всеми народами,

Сводя землю с ума

своим жаждущими крови, неистовым криком,

непреклонная, с взглядом, как камень,

Она требует жертв на закланье у Бога,

сеет ненависть, визги кругом.

Но среди тех ударов и воя,

когда взгляд ослепляет кровавый туман,

Милосердны высокие боги,

они помнят и Тевкра, и Ила.

Жарким пламенем с Иды, посеянная

от руки Громовержца, властителя междоусобиц,

Ослепительно ярко сверкая, Любовь с кораблей

перекинулась в стан побеждавших ахейцев,

И добавила к ссоре уста Брисеиды,

эти нежные губы, похожие на лепестки;

Трепетанием век Поликсена

покорила могучую силу Пелида.

Но напрасно высокие те покровители

нам открыли ворота спасения!

И напрасно ветра милосердия

посылались на наши смятенные жизни!

Человек свою страсть предпочтёт

направляющим мудрым советам бессмертных.

Были также здесь те, кого Гера избрала,

стремясь погубить наш народ:

Те возничие, что поломали хлысты,

проносясь по путям разрушения,

Полубоги они! Вниз с Небес снизошли,

чтобы с радостью выполнить эту работу;

Наполняя весь мир

замечательным шумом своих колесниц

на дороге, ведущей в Аид.

О, лишь этого могут они достигать!

Если бы милосердье могло бы смягчить

Те жестокие действия Необходимости,

и спасло б наших бедных невинных детей,

И спасло б стариков наших, женщин

от судьбы быть рабами, от острых мечей!

Они не согрешили ничем,

те, кого отдаёте вы смерти в безумьи!

И зачем у вас, смертных, такая жестокость к себе,

если даже высокие боги способны на жалость?

Повернитесь же прочь от страданий,

что скоро придут к вам домой,

от всеобщей агонии и от рыданий!

Перестаньте болтать,

что дорога спасения слишком низка

для высокого, гордого вашего шага.

Не для нашего смертного праха гордыня;

и земля, а не небо, была нашей матерью.

В наших трудных делах мы близки к муравьям,

умираем подобно животным;

Только тот, кто вцепился рукой за богов,

может встать над земною трясиной.

Дети, падайте ниц под бичами богов,

чтобы ваши сердца

Могли вновь возродиться

в их солнечном свете.

Да, таков наш удел!

Лишь когда гнев небес приутихнет,

Поднимает вверх голову смертный;

вскоре он залечил свои раны, забыл, что страдал.

Если б не было у человека возможности

возродиться из слабости и из позора,

Если б каждый провал

не имел бы свой завтрашний день,

кто тогда стал давать вам совет покориться?

Но кривая судьбы человека,

поднимаясь, должна спотыкаться,

Снова падать и вновь подниматься,

ибо смерть, как рождение – наша судьба,

Когда жизненный стебель созрел,

его косят и заново сеют,

точно также, как сеют зерно земледельцы,

Так давайте же будем мы все терпеливы с богами,

будем глиной для их сильных рук.

Призываю я не к пораженью, о нет.

Не подумайте, что, покорившись Элладе,

Я хочу загубить вашу гордость надежд.

Мой народ, я не это сейчас предлагаю,

Я хочу, чтоб вы были похожи

на гордых и доблестных предков,

величайших из смертных.

Наша Троя однажды попала в кольцо

киммерийских бесчисленных армий,

На полях её пламя столбом поднималось до неба,

её крепость, чернея от дыма,

Укрывала ничтожный остаток её сыновей

и обломки былого величия.

Мудрость с мужеством, выжив при этом падении,

дальновидность с холодным внимательным взглядом

Помогли ей держаться;

потеряв всё могущество,

Троя, рыдая, склонилась к земле.

И тогда к ним спустился вниз Тевкр,

его гений работал и в людях, и в царстве,

Терпеливый, дотошный и мудрый, как мастер,

аккуратно кующий

Нагрудник иль шлем,

проверяя всё время работу на прочность,

Он трудился под взглядом внимательных глаз

Мастеров всех вещей

и искал совершенства в работе.

И по этой причине, когда он ушёл,

он ушёл не как души обычных,

незнающих смертных;

В Илион они с Иды

послали Афину Палладу;

Она тайно пришла, и он с нею ушёл

в озарённое светом безмолвие.

Дети Тевкра, оставшись одни,

завершили могучую эту работу.

И теперь, мой народ, точно также пора

пред врагами спокойно собрать свои силы.

Скрой себя, о могучий, как лев, Илион,

спрячь пока что величие!

Стань подобным могучему Тевкру;

стань пещерой для львов;

Стань Судьбою, что ждёт, затаившись!

Ожидая безмолвно, сурово момента для мести,

Соберитесь, чтоб тайно работать в ночи

и скрывать до поры ваше сердце и мысли.

Не давайте узнать о них страшным для нас небесам;

не давайте врагу уловить даже шёпот!

Пусть созреет тот час, когда вы нанесёте удар,

пусть слова будут слаще пчелиного мёда.

И я верю, друзья,

повернёте вы прочь от дыхания смерти,

вы поймёте меня и пойдёте за мной!

Придёт день, я увижу руины

этих высокомерных Микен.

Ну не лучше ли вместо того,

чтобы бросить под меч

нашим злейшим врагам Илион,

Не разумнее, вместо того чтобы дать захватить

и безжалостно сжечь нашу Трою,

Нам пойти за неспешною поступью Времени

и дождаться момента, когда

Северяне-ахейцы, южане-ахейцы,

с отвращеньем глядящие

на разделяющий их перешеек,

Переполнившись злобы,

не бросятся в бой друг на друга

под влиянием острых уколов богов,

Пелоп двинется в Аттику,

и обрушатся Фивы с войною на Спарту?

Вот тогда и наступит для Трои рассвет,

что пока дожидается нас в небесах,

И тогда Океану Победа споёт

гимны наших знамён,

Призывая троянских сынов

подчиниться бессмертному зову.

Дети Ила, поднимется Троя во всей своей силе

и шагнёт через Грецию, прямо до Гадеса», —

Так сказал Антенор, и враждебно настроенный ум

всех людей на собрании

Пошатнулся, задвигался от этих слов,

как волна, направляемая Посейдоном.

Точно так же валы-бунтари

от ударов кнута-урагана,

Как змея – капюшон,

поднимают, ревя, свои гневные гребни,

С изумрудно-зелёными взорами,

с небольшим хохолком, с украшеньем из пены,

И невольно бегут под ударами ветра,

с хриплым рёвом, вперёд, к побережью,

Где они обретут свой покой, и не могут свернуть,

хоть и гневаются на погонщика,

Наконец, с приглушённым ворчанием,

с примиряющей паузой в грохоте бури,

Они падают там, куда их направляли всё время,

необъятные и удивлённые,

Так и души троянцев, хотя были против,

но всё ж покорялись,

ненавидя всем сердцем покорность;

Под хлыстом осуждающих слов Антенора,

они, негодуя, всё же двинулись

в сторону им обозначенной цели:

Иногда низкий рёв поднимался,

а затем отступал и слабел,

Гневный ропот то силился, то затихал

средь гнетущих мгновений молчания;

Вот последние и неохотные выкрики их одобрения

напоследок прорвались из глоток толпы.

И оно в их сердцах воцарилось,

безмолвное, гневное,

ожидая другого оратора – Лаокоона;

Те, кто был за Париса, волнуясь,

обратили все взгляды на лидера.

Он ещё не вставал; он беспечно сидел,

улыбаясь, сияя своей красотой,

И сверкающим взором смотрел

на резные колонны, что ставил сам Ил.

Неуверенный, полный сомнений от слов Антенора,

весь народ ждал чего-то в молчании.

Книга III. Книга Ассамблеи

Но пока весь народ выбирал

меж позорною сдачей и гибелью,

Ожидая безмолвно того,

кто наполнил бы мужеством сердце,

повёл за собой,

Лаокоон поднялся в глубоком молчаньи,

и об этом услышали все:

И услышали боги в своей тишине,

и услышали люди средь бури страстей;

С облаками волос, притягательно мрачного вида,

облачённый в мистически красное,

Лаокоон – провидец и жрец Аполлона,

сын Приама, с печатью судьбы на лице.

И подобно тому, как душа Океана

поднимается с радостью вверх, на рассвете,

Среди пены и скал

возвышает свой грезящий голос,

Начиная петь оду волненью гармоний,

так взлетел над толпой далеко разносящийся голос,

Воспарив средь колонн,

среди славы побед Илиона,

Претендуя на землю и выси небес,

как на сцену для слушателей откровений.

«О, троянцы мои, отвратите же ваши сердца

от баюканья флейты Аида!

О, народ мой – живи!», – прогремел он кругом,

и сердца всех троянцев средь древних колонн

Отозвались ему оглушительным рёвом.

Вновь воспрянув своим львиным духом,

Илион на агоре поднялся

и наполнил, крича, небеса,

Поднося к трону Зевса свои имена

в этом смертном, решительном вызове.

Так в преддверье грозы, когда мрак и затишье небес

всё живое приводит в уныние,

Человек и природа способны в себе

ощутить муку молний, зажатых в своих оболочках,

В грозовой атмосфере, глухой и опасной,

что затем вдруг стреляют от боли,

Тогда Зевс Громовержец под вспышками молний

выпускает свой голос грохочущей бури,

И ликует земля в поцелуях дождя

и его жизнь дарующем смехе,

Точно так же сейчас из безмолвия вырвался гром

поднимавшейся Трои;

Она яростно бросила и осторожность, и мудрость

и опять обратилась к величию,

Посылая свой голос наверх, небесам

из глубин необъятного духа.

Вдохновлённый тем криком в ответ,

вновь в зените триумфа, на сцене величия,

Был он лишь инструментом богов, но казалось ему,

что сейчас его сила царит над Природой,

И считал своим голос,

что был дан ему только на время,

Грезя, что направляет Судьбу,

ту Судьбу, что всех нас направляет,

Лаокоон стоял среди криков,

прислонившись к спокойному мрамору

древней колонны.

В его страстных очах полыхало то пламя пророка,

что нас и ослепляет, и в этот же миг – озаряет;

С нервной дрожью в губах, что терзаются мыслью,

потрясая своей львиной гривой,

Он поднял фанатичный свой взор,

направляемый вихрями бури.

И когда, исчерпав себя, крик

начал тихнуть и вскоре растаял в молчании,

Он поднялся ещё, и его звучный голос

над сердцами внимавших троянцев

Пролетел, словно рёв океана,

когда тот в нетерпенье

взывает с вершины могучих валов,

С громким криком доносит высокую мысль

в необъятном движении.

Каждый вдруг ощутил

своё сердце как пену

среди суматохи бушующих волн.

«Значит, наш Илион побеждён!

Он покорно склоняет великий свой дух

Перед смертными, что отыскали,

в конце концов, боги, —

перед греками и Антенором,

И когда та опасная, высокомерная милость

многочисленных варваров и их вождей

Утвердится надменною гордостью в Трое,

оскорбляя дух Ила и эти колонны,

Мы, троянцы, здесь будем сидеть и дрожать!

Потому что какой-то один человек,

К нам подосланный в гневе богов,

встал и что-то сказал.

Потому что враги-аргивяне смогли победить

не оружием, силой, числом —

они в Трое нашли нам губителя,

Собирая коварство в единственный голос,

они выбрали нам знаменитого и

почитаемого человека,

Призывая за помощью к Ате,

они как-то сумели растлить

сердце, ум Антенора.

Искушённый флейтист адских чар,

он всегда среди вас

Сеет слабость, сомнение, скорбь,

охлаждая горячее сердце бойцов,

И всегда его голос,

с его тонкой магией и интонацией

призывает вас к злу,

Разрушает в вас стойкую волю,

душит в вас героический дух.

И теперь, пока наши герои ещё

продолжают сражаться

и у Трои пока что не связаны руки,

Терпим мы поражение в наших сердцах!

Души ваших отцов сейчас слушают вас,

Как впустую вы тратите время,

соблазнённые подлым и робким

призывом бесчестья.

Такова сила Зевса, которую он

дарит слову крылатому смертного!

Уничтоженный в собственной воле,

отвергнутый временем,

что всегда продолжает движенье вперёд,

Всё же он, средь безумного холода жадности

и своих неудачных амбиций,

Он на вас, на своих соплеменников,

призывает с небес роковую судьбу,

Оскорбляет родную страну,

восхваляет её самых злейших врагов,

превозносит её палачей.

Вот так выглядят боги,

которых в себе сотворил Антенор,

выбрав сердце своё за основу:

Так бывает, когда

один злой человек не находит путей,

чтоб насытить своё вожделенье и жадность,

Тогда обречены города,

и должны быть убиты цари,

и народ весь наш должен погибнуть!

Но свободным и сильным умом

я отвечу на злые пророчества,

о голодный по нашему золоту ворон,

Призывающий карканьем смерть

и сидящий в гнезде принцев Трои.

Есть один только непоправимый и гибельный рок,

что способен убить душу нации,

Есть одна лишь беда, что не знает конца, —

то крушенье величия, потеря достоинства;

Горько видеть, когда день за днём

из сердец и из жизни народа уходит Свобода

И на место её незаметно вползает мышленье раба,

отравляя и радость, и мужество,

Учит голос наш лгать,

и ярмо подчинения

Всё привычней для шеи того человека,

что когда-то был близок к богам.

Не огня я боюсь, не меча

и не смерти от острого лезвия;

Подлость в людях меня ужасает,

человеческой низости я опасаюсь,

её голосов.

Что ж вообще может быть

и ужасней, и хуже, чем стать

человеком-рабом победителя,

Согласиться на милость врага, чужеземца,

принимать от него послабленье, защиту,

Потеряв ту суровость достоинства,

что нам здесь небеса позволяют для смертных?

Даже смерть не страшна так, как это,

даже гибель друзей или близких.

Но – увы! – даже самые лучшие люди – живут на земле,

и они тоже падают при испытании,

Побеждённые молотом рока

и страданьем, сомненьем, горнилом судьбы.

Отвергают в душе они Бога,

подчиняются собственной плоти,

её наваждениям.

Неужели могло сердце Трои отпрянуть

от тени Ахиллеса с копьём

Или сжаться от страха при звуке его

боевой колесницы?

Он теперь дал суровую клятву,

но в своём узнаваемом духе

Он уже победитель, и в грёзах своих

он в прыжке пролетел над стеной Аполлона

И предал огню Трою, ещё не вставая с постели.

Это клятва хвастливой природы;

Может это разбить укреплённую Трою?

Да, душа человека бывает могуча,

И сильнее, чем камни и мощь крепостей!

Но, друзья, есть душа и у города Трои!

Она прочная, как её твёрдые стены,

творенье богов.

Когда в час своей страсти погиб Сарпедон

и сам Зевс отвернулся от нас,

Ксанф, весь алый от крови, рыдал,

унося свои волны с телами троянцев;

В день, когда наступило молчанье небес

и далёкий, сверкающий шлем

Перестал освещать нам пути нашей битвы,

от руки Ахиллеса возникла смертельная паника,

И бойцы оказались одни, без вождя,

побледнев из-за гибели самого сильного,

Наша богоподобная Троя

продолжала стоять.

Разве мы говорим средь руин?

Посмотрите! Она точно так же стоит

наравне с небесами, как встарь,

когда правил ей Лаомедонт или Трой.

Всё теперь изменилось, бормочут иные,

перед вами вздыхая, всё это ушло;

Сила нас отвергает,

и Судьба завершила теперь оборот колеса.

Гектор мёртв, он гуляет средь мира теней;

и Троила не видно уже в поле брани:

Положив свои локоны на асфодель,

он забыл о родимой стране;

Полный сил Сарпедон

лежит в городе Беллерофонта

в нескончаемом сне;

Даже Мемнон убит, и кровь Реса

уже высохла где-то в Троаде —

Все гиганты из Азии ныне —

только горсточка пепла.

Очень горько всё это;

и сердца продолжают болеть от утрат,

Они стали привычно суровы

от железных уз скорби.

Так послушайте же, потерявшие мудрость

и попавшие в петлю отчаянья,

Знайте, что в этом мире железных законов,

где мы проживаем,

над которым простёрлась тень Ада,

Кровь, страдание – выкуп людей

за их радости временной жизни.

Как все смертные, мы ограничены в силе

и встречаемся с множеством горестей

в нашем труде.

Такова здесь судьба у людей;

каждый миг нашей жизни

Достаётся тяжёлым трудом и потерями,

в постоянной заботе о наших телах.

Постоянно должны мы усеивать землю

слезами и жизнями,

чтобы наша страна процветала;

Нас Земля порождает, и нас пожирает,

чтобы жизнь могла вновь

возродиться из наших останков,

Когда грохот войны замолкает,

созревают плоды этой Жертвы,

И не будет напрасной пролитая кровь,

если наша любимая мать

ощутила её на груди;

Наше семя могущества не повстречает свой крах,

если сеятель – Смерть.

В лоне вечной космической матери

продолжают рождаться герои,

Всё ещё Деифоб с криком, в гуще сражения

продолжает топтать аргивян,

Далеко разносящийся голос Энея

слышен с наших высоких воздвигнутых стен,

И всё также быстры

руки, ноги Париса в охоте Ареса.

Посмотрите, когда среди битвы

нас покинули быстро уставшие воины Азии,

Эти неблагодарные люди, которые здесь

наслаждались защитой и кляли защитника,

То тогда вместо них небеса

дали нам целомудренную Пенфесилею!

Приуныли ахейцы с тех пор,

как от клича её содрогнулись сердца.

Пал Аякс, поражённый в пыли;

это всё, что получит он с нашей Троады;

Мерион, несмотря на свой рост,

где-то мёртвым лежит —

как ему получить свою долю военной добычи?

У кого из бойцов Илиона

не забьётся внутри громко сердце,

Лишь услышат одно только имя её,

а тем паче – в сражении,

Этот клич самой дочери битв,

нашей дерзкой, могущественной Пенфесилии?

Даже если бы не было больше других,

если б новые воины

не налетели волной вслед за ними,

Молодые мужчины с пылающим взором

смело бросили вызов делам своих предков,

Каждый по красоте – это новый Троил,

каждый по своей смелости – Гектор,

Всё ещё балансируют меры

на невидимых чашах Ареса.

Кто тогда принуждает всех вас,

вас, о непобеждённый народ, преклониться,

Отвергая всё то, чем является Троя?

Ибо, если она покорится,

Пусть навеки лишится всех царственных титулов!

не позорьте тень Тевкра и Ила, не пачкайте Троя!

Вы напуганы силою и быстротой

бегуна Ахиллеса?

Очарованы сладким соблазном и

интонациями Антенора?

Или просто устали от Времени и

бесконечного грохота битвы?

Но гораздо сильнее устали от этого греки!

Их глаза смотрят в сторону моря,

Не с полётом их копий на Трою

как на крыльях летят их надежды.

Их сердца приуныли, устали от кличей войны,

уворачиваться от бесчисленных копий,

И всё время их тянет угрюмо назад,

к вожделенным путям Океана,

И мечтают они о далёких родных очагах

и о выросших детях,

Что остались младенцами

в воспоминаньях отцов.

Как бы вдруг не пришлось

тем, кто вас призывает всех сдаться,

поутру, на рассвете проснувшись, увидеть,

Что вдруг наш Посейдон

побелел в своих водах до самого запада,

Весь усеянный греческими парусами,

отплывающими без победы в Элладу.

Ну и кто призывает вас сдаться?

Антенор – государственный муж,

Антенор – патриот,

Так-то любит он родину и

почитает прах предков!

Кто из вас любит Трою, как он?

Кто из тех, что рождён от героев,

Страстно хочет набросить на шею ярмо

и желает агрессора в Трое?

Если есть здесь такой человек,

сотворённый богами, среди людей Ила,

Пусть покинет наш город,

что воздвигли свободные люди

И свободные люди всегда жили в нём,

пусть он ляжет в шатрах Ахиллеса,

подальше от нас,

А не в нашем могущественном Илионе,

а не рядом с опаснейшей львицей,

Стерегущей надёжное логово юности

и ревущей на гончих собак.

Наши души ведут род от Ила,

и они – семена его дел,

Есть другие сердца, что, пылая огнём,

маршем двинутся от наших врат

дать ответ Ахиллесу.

Неужели прошедший века Илион

будет рад тому дню, когда кто-то его завоюет?

Неужели страна, что владела всем миром,

будет жить под конвоем Эллады,

Чтобы с ней обращались, как с жалкой рабыней,

захваченной в битве?

И Европа надменно пройдёт

по дорогам и улицам Трои с венком победителя?

Распалённые греки ворвутся в дома

и набросятся на наших жён, дочерей, матерей?

Антенор хочет этого, да?

И вторит ему Укалегон? О предатели!

Или трусость вас сводит с ума,

или ум позабыл про достоинство

и хладнокровную старость,

Видно, золото вас искушает,

ненасытно притягивает из хранилищ,

Предлагая просить безопасность из рук чужеземцев,

призывая грабёж с разорением.

Мои братья, оставьте тех старых людей!

Пощадите запутавшихся лицемеров!

Самой острою пыткой для этих сердец будет знать,

что вы всё же троянцы.

Замолчи, человеческий ум!

Ибо голос богов был озвучен!

О Дардан, ты услышь тот божественный звук,

что приходит к тебе, поднимаясь

Из священных ущелий,

от мистического, сокровенного трона-треножника!

Мастер Истины, Феб,

обещал эту землю троянцам.

Дети Зевса, возрадуйтесь!

Олимпийские боги склонились над миром

И бросают свой царственный взгляд.

На земле, в ритме тени и яркого света,

Буря – танец запутанных локонов Бога

и согласие дать нам величие;

Зевс незримым своим принуждением

направляет пути нашей бренной природы;

Он живёт скрыто в наших событиях

и под маской работает в смертном,

Он растит нашу силу при помощи боли,

из руин возрождает империи.

И тогда, несмотря на рычание шторма

и что молнии будут всё время

Попадать в крыши наших домов,

если пламя охватит и окна, и двери,

Если каждый карниз завизжит, разрушаясь,

если станут качаться колонны,

Сохраняйте свою веру в Зевса

и внутри берегите слова Аполлона.

Потому что не маленькой болью

и не скромным усердным трудом

Вырастает народ, Зевсом избранный для

мирового господства и вечности.

Долгим будет тот труд

по обкатке средь гнева огромных валов,

Часто близок со смертью;

и пока бог Арес

не поднимется прочно в знамёнах,

Будем мы ощущать в Капитолии

горделивую поступь триумфа и шаг победителя,

Будем слышать мы стук во врата

или варваров, или соседа-врага,

Будем радоваться быстрой, лёгкой улыбке фортуны

и при этом терпеть оскорбления:

Если нация – вечный народ, то она

переносит насмешки от тех, кто погибнет!

Самый тяжкий, мучительный труд нужно вынести им:

суждено им бороться с Судьбой и Титанами,

И когда вдруг какой-нибудь вождь

не желает вести всех на битву, из тысяч – один,

Надломившись от молота Бога,

никогда не теряйте высокую веру

в родную страну.

Не страшитесь разрухи,

не бойтесь ударов штормов,

не сдавайтесь, троянцы.

Зевс построит всё заново, лучше, чем было!

Наши дни не кончаются смертью,

и пламя нас не победит.

Смерть? Я видел её перед самым лицом.

Тогда пламя? Его наблюдал я в виденьях,

Пролетая над крышами зданий,

удивительных, вечных строений Приама,

Но я смог посмотреть – что за ними,

и увидел, как там улыбается мне Аполлон.

Если после всех славных веков,

если после всемирных триумфов,

Если рядом, у стен, потеряв всех союзников, Троя

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Гекзаметр – это сложно организованный размер. Как следует из названия, так называли любые стихи, состоящие из шести стоп. Чаще под гекзаметром понимался стих, сложенный из шести дактилей или спондеев, причём последняя стопа обычно представляла собой хорей или спондей.

Вернуться

2

Анапест – это трёхсложный стихотворный размер, в котором ударение падает на последний слог, а два других остаются безударными. Интонация анапеста постоянно устремляется вверх, отчего рифма получается сильной и звонкой, а стихи – восторженными.

Вернуться

3

Цезура – (греч. «рассечение, отсечение, отрубание») ритмическая пауза в стихе, разделяющая стих на некоторое количество частей; в месте цезуры допускается сбой поэтического ритма, что даёт дополнительную степень свободы для автора поэтического произведения.

Вернуться