# Узнай меня, если сможешь

София Николаевна Островская

Он не помнит твоего лица. Он запомнит, как ты убивал.

Следователь Лев Голубев видит мир иначе: для него лица – это размытые пятна. Его болезнь – тщательно скрываемая тайна. Но когда в городе появляется серийный убийца-хамелеон, мастерски меняющий обличья, эта слабость становится единственным шансом его поймать.

Пока другие ищут лицо преступника, Лев охотится на его суть: примету походку, тембр голоса, запах парфюма. В ответ маньяк начинает изощренную игру, намекая, что знает о слабости Льва. Теперь следователь должен найти того, кого не может увидеть, пока убийца не стер и его из своей картины мира.

## Глава 1. Начало

Мир для меня – это коллекция деталей. Лица не входят в их число. Они для меня как стертые монеты – угадывается общий абрис, но не прочесть герба. У начальника, майора Соколова, отличительный признак – голос, похожий на скрип ржавой петли, и запах дешевого лосьона после бритья, от которого слезится глаз. У моей новой напарницы, Марины Воронцовой, – упругий, энергичный шаг, слышный даже в ковровом коридоре, и легкий шлейф цитрусовых духов, врезающийся в спертый воздух дежурки.

Именно этот запах – помесь апельсина и гвоздики – я почувствовал за своей спиной, когда изучал первые снимки с места.

– Голубев, – скрипнул Соколов. – Это Воронцова. С ней и поедешь.

Я повернулся, глядя чуть левее ее плеча, туда, где в моем восприятии был просто смутный овал цвета кожи. "С ней" означало, что дело пахнет не лосьоном, а чем-то серьезным.

– Лев, – отрекомендовался я, коротко кивнув в сторону пятна, которое было ее лицом.

– Марина, – парировала она. В голосе – любопытство, приправленное скепсисом. Обычная реакция. Все думают, что я высокомерный чужак. Никто не догадывается, что я просто не смогу узнать их завтра в столовой.

– Что имеем? – спросил я, обращаясь к Соколову, но продолжая сканировать фотографии, разложенные на столе.

Тело. Мужчина. Лет сорока. Лежит в позе спящего на полу дорогой квартиры в центре. Ни следов борьбы, ни хаоса. Идиллия, нарушенная только фактом смерти.

– Казалось бы, инфаркт, – скрипнул Соколов. – Но вызвали нас.

– Почему? – Марина сделала шаг вперед, ее цитрусовый шлейф стал ярче.

– Потому что слишком чисто, – ответил я, еще не осознав, что именно говорю. Мой мозг, отточенный годами компенсации, уже выискивал несоответствия. – Посмотри на вазу.

На одном из снимков, в углу комнаты, стояла напольная ваза из синего стекла. Идеально чистая, блестящая, как и все в этой стерильной квартире. Но на ее полированной поверхности, на уровне глаз лежащего человека, я разглядел едва заметный развод. Как будто кто-то провел по пыли мокрым пальцем. Небрежно, случайно.

– Ваза? – непонимающе переспросила Марина.

– Там есть отпечаток. Смазанный. – Я ткнул пальцем в фотографию. – Человек падает от инфаркта. Он хватается за сердце, а не тянется к вазе в трех метрах от себя.

В машине, по дороге на место, я молчал, глядя в окно на мелькающие размытые пятна лиц прохожих. Мой внутренний компьютер работал. Слишком чисто. Слишком идеально. Убийство, замаскированое под естественную смерть – это всегда признак ума. Или одержимости. Преступник не просто лишил жизни. Он навел порядок. Он вытер пыль. Но пропустил одну деталь. Одну.

Само место было таким, каким и казалось на фото – стерильным, дорогим и бездушным. Воздух пахл химической свежестью освежителя, перебивающей сладковатый запах смерти, идущий из спальни. Химчистка. Кто-то недавно чистил здесь ковры.

Жертва – Артем Калинин, владелец сети кофеен. Лежал на спине, руки аккуратно сложены на груди. Лицо… его лицо было для меня просто маской из бледной кожи с темными провалами глаз и рта. Но я смотрел не на него. Я надел перчатки и подошел к вазе. Марина наблюдала за мной, я чувствовал ее взгляд на своей спине. Развод был именно там, где я и разглядел на фото. Дугообразный, тонкий, как будто от кончика пальца. Я наклонился, почти касаясь носом холодного стекла, и вдохнул. Химия, пыль, и… едва уловимая, чужая нота. Не лосьон Соколова, не цитрусы Марины. Что-то терпкое, пряное. Парфюм? Освежитель? Я заставил себя запомнить этот оттенок.

– Нашли что-то? – спросила Марина.

– Возможно, – уклончиво ответил я. – Осмотрим спальню.

Она кивнула, и я поймал движение ее головы периферийным зрением. Ее отличительный знак – темная, туго заплетенная коса, лежащая на плече как толстая змея. В спальне царил тот же болезненный порядок. Но мое внимание привлекла прикроватная тумбочка. На ней лежала книга. Классический детектив, в твердом переплете. Я открыл ее. Страницы были чистыми, но на форзаце, в самом верху, кто-то вывел чернильной ручкой три цифры: 215.

– Номер страницы? – предположила Марина, заглядывая мне через плечо.

– Возможно, – повторил я. Но что-то щелкнуло в сознании. Порядок. Чистота. И эта надпись. Слишком аккуратная, слишком на своем месте. Как ваза с разводом. Как тело с сложенными руками.

Я отошел от трупа и закрыл глаза, отсекая визуальный шум. Я мысленно прошелся по квартире. Запах химии и смерти. Запах пряности от вазы. Скрип половицы у входа. Идеальный порядок. Смазанный след. Книга с цифрами. Это был не хаос. Это был узор. Только я видел не целую картину, а разбросанные точки, которые кто-то аккуратно расставил. И тут до меня дошло. Преступник был педантичен. Он все продумал, все вычистил. Но он оставил эти мелочи сознательно? Нет, это было бы безумием. Значит, бессознательно? Нет, это был не его почерк. Это был… его автограф. След его присутствия, который он не смог полностью стереть, потому что он был частью его натуры. Он был одержим контролем, но в его идеальном контроле были микроскопические сбои.

Я открыл глаза и встретился взглядом с Мариной. Вернее, с тем местом, где должны были быть ее глаза.

– Это он, – тихо сказал я.

– Кто? – насторожилась она.

– Тот, кто здесь был. Тот, кто все это устроил. Он не просто убил. Он расставил все по полочкам. Даже смерть. И он сделал одну ошибку. Две. Три.

Я посмотрел на бледное пятно ее лица, пытаясь уловить там понимание.

– Он оставил здесь свой запах. Свой след. Свою цифру. Он думает, что он невидимка. Но для меня, Марина, невидимок не бывает. Бывают лишь те, кто плохо пахнет и оставляет следы.

И в тот момент, стоя над телом в стерильной квартире, я понял, что началась охота. Охота слепого на тень. И я был единственным, кто мог ее увидеть.

Тишина в кабинете была густой, липкой, как желе. Я откинулся на спинку кресла, закрыв глаза, выключая единственный источник постоянного обмана – зрение. Теперь остались только звуки, запахи и узоры, проступающие на внутренней стороне век.

"215". Цифра горела в темноте, как кодовый сигнал. Я мысленно пролистал все дела, все учебники по криминалистике, все шифры, которые встречал. Ничего. Это было не из книги. Это было из него. Запах. Терпкий, пряный, с дымной нотой. Не парфюм в привычном понимании. Скорее… одеколон старого образца. Или что-то, используемое в кожевенном производстве. Я заставил себя погрузиться в него, разложить на составляющие. Дубовый мох? Ладан? Что-то еще, что-то неуловимо знакомое, вертящееся на языке, как забытое слово.

– Лев?

Голос Марины вывел меня из транса. Я открыл глаза. Она стояла в дверях, ее фигура – четкий силуэт на фоне светлого коридора. Я видел напряжение в ее плечах, в том, как она сжала планшет с бумагами.

– Ты в порядке? – спросила она. В ее голосе не было прежнего скепсиса. Была настороженность, граничащая с интересом.

– Он носит кожаную куртку. Старую, выгоревшую на солнце, – сказал я, не думая. Мысль родилась сама собой, вырвавшись из подсознания, где смешались запах и тактильные ощущения. – Или перчатки. Кожаные перчатки. Этот запах въедается в кожу надолго.

Марина молча вошла и села напротив. Ее цитрусовый аромат врезался в мою обонятельную память, создавая странный контраст с призрачным шлейфом убийцы.

– По Калинину ничего криминального. Ни врагов, ни долгов. Идеальный бизнесмен и семьянин. – Она положила передо мной распечатку. Я видел только размытые строчки. – Результаты вскрытия. Не инсульт, не инфаркт. Введение большого дозы инсулина. Быстро, профессионально. След от укола почти незаметен.

Инсулин. Препарат, который в неправильных руках становится идеальным, тихим убийцей. Оружие, не оставляющее шума, крови, борьбы. Оружие контроля.

– Он знал, что делает, – прошептал я. – Медик. Или кто-то с доступом к медикаментам. Фельдшер, медбрат, санитар. Возможно, ветеринар.

– Почему ветеринар? – удивилась Марина.

– Инсулин используется и в ветеринарии. Это расширяет круг. Он не обязательно работает с людьми. Он работает со… шприцем. Это его инструмент. Холодный, точный.

Я снова закрыл глаза, пытаясь представить его. Не лицо – лицо было ничем. Его руки. Руки в перчатках? Держащие шприц. Уверенные, без единой дрожи. Он вошел в дом Калинина как свой? Или как призрак? Он навел порядок после? Или Калинин был таким педантом, что убийца просто не смог нарушить его идеальный мир?

– 215, – вдруг сказала Марина, перебирая фотографии с места. – Это может быть не номер страницы. Может, это дата? 2 января… 2015 года? Или 15 февраля?

– Нет. Это для него что-то значит. Лично. Это его почтовый ящик. Номер его первого тюремного срока. Количество чего-то. Это… его автограф.Я покачал головой, все еще не глядя на нее. Внезапно в моей памяти всплыл еще один образ с места преступления. Фотография книжного шкафа в гостиной. Ряды ровных, нечитанных корешков. И один, выдвинутый на миллиметр вперед. Я открыл глаза и начал листать папку, нащупывая тот снимок.

– Вот. Смотри.

– Он не просто поставил книгу на тумбочку. Он взял ее с полки. И поставил назад, но не идеально. Он нарушил порядок. Микроскопически. Это было непреднамеренно. След его присутствия. Настоящий. Марина наклонилась, ее коса коснулась стола. – И что? – Он вошел как гость. Или как обслуживающий персонал. Курьер, сантехник, врач. У Калинина не было записи у врача на дом, но он мог вызвать, например, частного психотерапевта. Или ему позвонили, представились санэпидстанцией после жалобы соседей. Он впустил его. Он доверял ему. Он подошел близко. Достаточно близко, чтобы сделать укол. Я встал и подошел к маркерной доске, на которой были прикреплены фото жертвы, планы квартиры.

Я повернулся к Марине, глядя в пространство чуть левее ее головы. – Он не маньяк в классическом понимании. Он не испытывает гнева, ненависти. Он… исправляет. Он наводит свой порядок. Калинин был "ошибкой" в его системе. Он ее устранил. Аккуратно. Эстетично. В кабинет вошел Соколов. Его запах дешевого лосьона предшествовал ему, как звук сирены. – Ну что, гении? Нашли своего призрака?

– Он не призрак, – холодно ответил я. – Он имеет профессию, связанную с медициной или уходом. Он носит кожаную одежду. Он одержим чистотой и порядком. И у него есть личная причина, связанная с числом 215. Он уже выбрал следующую жертву.

– И кого он выберет, Нострадамус? Я снова посмотрел на доску, на размытое фото Артема Калинина. – Того, кто, по его мнению, нарушает порядок. Бизнесмена, политика, врача… кого-то успешного, чья жизнь кажется ему образцовой, но в которой он нашел изъян. Он санитар вселенной. И он только начал уборку.

Соколов фыркнул. Я снова посмотрел на доску, на размытое фото Артема Калинина. Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Это была не просто догадка. Это было знание. Он уже следил за следующим. И, возможно, он уже следил за мной. Ведь я был главным нарушителем порядка в его идеальной, стерильной схеме. Я был хаосом. Я был тем, кто видел не лица, а суть. И в тишине кабинета, под тяжелыми взглядами Марины и Соколова, я впервые почувствовал это – призрачное прикосновение чужого внимания. Запах кожи и ладана, витающий где-то на краю восприятия. Он был здесь. Не в комнате. В игре. И он только что сделал свой ход.

## Глава 2. Санитар

Тишина в моей квартире была иной, нежели в кабинете Соколова. Она была личной, почти осязаемой. Стены, заставленные книжными стеллажами, не видели лиц, но помнили каждую прочитанную мною историю. Здесь я был в безопасности. Здесь не нужно было притворяться. Я провел пальцами по корешкам на полке, находя нужный том по едва заметным выемкам, которые я сам когда-то нанес. "Судебная медицина. Инсулин". Я не видел букв, но чувствовал их под подушечками пальцев, как слепой. Открыл, но не стал читать. Я и так знал, что ищу. Быстрая, безболезненная смерть. Убийство с отсрочкой. Преступник мог быть далеко, когда тело найдут. Я сел в кресло, закрыл глаза и попытался выстроить карту его сознания.

Порядок. Контроль. Исправление.

Почему Калинин? Бизнесмен. Успешный. Публичный. Его жизнь – образец для подражания. Но для нашего "Санитара" – ошибка. Что он в нем исправлял? Грех? Промах? Или сам факт его существования был помехой в чьем-то безупречном плане?

Мой телефон вибрировал, вырывая из размышлений. Марина. Ее имя высветилось на экране четким, безликим шрифтом.

"Выезжаем. Новое тело. Похожий почерк".

Ледяная игла вошла мне в грудь. Он не стал ждать. Он ускорился. Почему? Из-за нас? Из-за меня? Я схватил свою "память" – толстый блокнот, испещренный записями. На первой странице – описание Марины: Голос – альт, уверенный. Походка – энергичная, с легким стуком каблуков. Запах – цитрусы (бергамот?) и кофе. Отличительный признак – коса, толстая, темная, лежит на левом плече. Привычка – крутить ручку в левой руке, когда нервничает.

Я листал страницы, находя Соколова, других коллег, всех, с кем постоянно контактировал. Это был мой щит. Моя опора. Без этого я был слепым щенком в мире хищников. Марина ждала у подъезда на служебной машине. Я сел на пассажирское сиденье, уловив знакомый цитрусовый шлейф, теперь с примесью усталости и напряженности.

– Второй за сутки, – ее голос был сжат, как пружина. – Михаил Гордеев, архитектор. Найден в своем кабинете. Все так же чисто. И на столе лежала книга. С цифрой.

– 430.

Сердце упало. – Какая? Не 214. Не 216. 430. Это не последовательность. Это… прогрессия? 215… 430. Умножение на два? Но 215 на два – 430. Да. Именно.

– Он считает, – прошептал я, глядя на мелькающие за окном огни, которые расплывались в цветные полосы. – Это счет. Обратный? Прямой? Что будет, когда он дойдет до нуля?

Кабинет Гордеева был другим – просторным, залитым холодным светом неоновых ламп, пахшим древесиной и металлом. И смертью. Все так же чисто. Тело сидело в кресле за рабочим столом, голова склонена набок, будто он заснул. И снова – след инъекции на шее, почти незаметный.

И книга. Томник по архитектуре. На форзаце – 430. Я подошел, игнорируя суету оперативников. Я смотрел не на тело, а на пространство вокруг него. Порядок. Идеальный порядок. Но…

– Марина, – позвал я. – Столешница. Слева.

– Полоска пыли, – сказал я. – У самого края. Тонкая-тонкая. А все остальное – вытерто до блеска.

Она подошла. – Что с ней? Как и с вазой у Калинина. Микроскопический изъян. Автограф педанта, который не может быть идеальным до конца, потому что он – живой человек. Я наклонился, вдыхая воздух. Дуб, лак, металл. И… да. Тот самый запах. Кожа и ладан. Чуть слабее, но он здесь. Он витал в воздухе, как призрачный шлейф.

– Он был здесь несколько часов назад, – сказал я. – Его запах еще не выветрился полностью.

Внезапно мой взгляд упал на большой проекционный экран на стене. На нем застыла архитектурная модель нового жилого комплекса. И в углу экрана, мелким шрифтом, был номер проекта: П-215.

– Это не просто счет, – выдохнул я, обращаясь к Марине. – Это… связь. 215 – это не случайное число. Это было связано с Калининым. А 430 – с Гордеевым. Он не просто считает жертвы. Он ставит на них свои метки. Их личные, значимые для них числа, которые он… преобразует. Делит? Умножает?Ледяная волна прокатилась по мне. Я чувствовал, как трещит моя собственная, выстроенная с таким трудом система восприятия. Он был умнее, сложнее, чем я предполагал. Он не маньяк-педант. Он был… математиком смерти. Художником, рисующим цифрами.

– Он смеется над нами, – сказал я наконец. – Он оставляет нам свои формулы. Он уверен, что мы не сможем их прочесть.

Вернувшись в машину, я сидел, уставившись в окно, не видя города. – Я вижу буквы, но не понимаю языка, – мрачно ответил я. – Я чувствую его запах, но не могу найти источник. Я знаю, что он одержим числами, но не знаю, что они значат для него.

Марина молча вела машину. Потом тихо сказала: – Но ты же читаешь.

– Лев, – она повернулась ко мне, и я силой воли заставил себя сфокусироваться на темном пятне ее лица. – Почему ты никогда не смотришь людям в глаза?

Она резко свернула к обочине и заглушила двигатель. В салоне воцарилась тишина, нарушаемая только нашим дыханием. – Я… – голос сорвался. – Я вижу их. Просто… иначе.

Вопрос повис в воздухе, острый и неожиданный. Я почувствовал, как сжимаются все мышцы. Мой секрет. Мой стыд. Мой щит. – Иначе как? – ее голос был не допросным, а… любопытным. И в нем была тень догадки.

– Я не различаю лиц, Марина, – выдохнул я, глядя на ее плечо. – Ни твоего, ни Соколова, ни… его. Для меня вы все – набор деталей. Запахов, голосов, привычек. Болезнь. Прозопагнозия.

Я глубоко вздохнул. Сказать – значит сделать себя уязвимым. Раскрыть свою главную слабость. Но она была моим напарником. И в ее голосе не было насмешки. Была… готовность понять. Я ждал смешка, недоверия, отстранения.

– Вот как, – наконец произнесла она, и в ее голосе прозвучало не отвращение, а изумление. – Значит, все эти твои странные взгляды мимо… и то, как ты иногда не здороваешься…

Но она молчала. Слишком долго. – Я не узнаю людей с первого взгляда. Иногда и со второго. Мне нужны… отличительные признаки. Я записываю их. Всех. Я достал из внутреннего кармана свой блокнот и протянул ей. Она взяла его, медленно листая. Я видел, как ее пальцы скользили по строчкам, где я описывал ее, Соколова, других.

– Привычка крутить ручку в левой руке, когда нервничает, – тихо прочитала она вслух. – Да. Это я. – И это… твоя суперсила, да? – в ее голосе прозвучала улыбка. Слабенькая, уставшая, но настоящая. – Потому что обычный следователь смотрит на лица и ищет маску. А ты… ты смотришь сквозь маски. Ты видишь суть. И его суть – в этих цифрах. В этом запахе.

Она закрыла блокнот и вернула его мне. Ее движения были бережными. Я кивнул, комок в гороле мешал говорить. Она не отвергла. Не испугалась. Она… поняла.

– Значит, будем искать не лицо, Лев, – сказала она, заводя двигатель. – Будем искать математика с запахом старой кожи и ладана. Который ненавидит беспорядок до дрожи, но всегда оставляет крошечную соринку. Потому что не может иначе. Потому что он – человек.

В тот вечер, вернувшись домой, я стоял перед своей картой с делами и понимал, что игра изменилась. Я был не один. Кто-то знал. И этот кто-то был на моей стороне. А где-то в городе шел дождь, смывая грехи одних и отмечая жертвы для других. И его запах, терпкий и древний, витал в ночном воздухе, обещая новую уборку.

Три дня. Сорок семь человек с доступом к инсулину. Шесть ветеринарных клиник. Три частные медслужбы. Мы работали на износ, вычеркивая из списка имя за именем, и с каждой минутой тикающие в голове часы становились все громче. Он не просто ждал. Он наблюдал.

Марина теперь знала. И это знание изменило все. Она стала моими глазами в мире лиц. Она незаметно описывала мне каждого подозреваемого, которого мы допрашивали: "У этого нервный тик, подергивается левый глаз", "Эта женщина постоянно поправляет волосы, даже когда они идеально уложены", "Этот пахнет больничным антисептиком так, будто в нем купается". И я слушал, вдыхал, запоминал. Мир обрел новое измерение – измерение доверия.

Вечером четвертого дня мы сидели в моей квартире, окруженные распечатками и пустыми кофейными чашками. Воздух был густым от усталости.

– Он умнее, чем мы думали, – сказала Марина, растягивая слова. Она сидела на полу, прислонившись к дивану, ее коса растрепалась, и несколько темных прядей выбились на лицо. – Он не случайный маньяк. У него план. И мы – часть этого плана.

– Он считает себя режиссером, – ответил я, глядя на потолок. – А мы – зрители, которых он пытается впечатлить. Но зрители вышли из зала и полезли за кулисы. Это ему не нравится.

Я закрыл глаза, пытаясь снова войти в его голову. Числа. 215. 430. Умножение на два. Что объединяло Калинина и Гордеева? Два успешных мужчины. Разные сферы. Разный круг общения. Но оба были… публичными фигурами. Оба участвовали в городских проектах. Может, в чем-то одном?

– Марина, проверь, не пересекались ли они на каком-нибудь благотворительном фонде, совете директоров, жюри конкурса.

Она лениво потянулась за ноутбуком. Я слышал, как стучат ее пальцы по клавиатуре. Потом стук прекратился.

– Лев, – ее голос стал резким, как лезвие. – Смотри.

Я открыл глаза и подошел. Я пытался разглядеть лица, но безуспешно…

– Что на фотографии? – спросил я.

– Фотография с благотворительного вечера полгодичной давности. Калинин и Гордеев стоят рядом, улыбаясь в камеру. А между ними, чуть сбоку, – еще один человек. Михаил Грачев, владелец сети частных клиник.

– Грачев, – прошептал я. – Он следующий.

Я схватил телефон, чтобы позвонить Соколову, но он зазвонил первым. Вибрация отозвалась в костяшках пальцев.

– Голубев, – скрипучий голос майора был сжат до предела. – Есть третье. Грачев. Но все не так. Приезжайте. Быстро.

Мы мчались по ночному городу, и каждый красный свет светофора был подобен ножу в боку. "Не так". Что это значило? Он изменил почерк? Ускорился? Сделал ошибку?

Особняк Грачева был похож на оперный театр в миниатюре – помпезный, светлый, с колоннами. Но его внутреннее убранство больше напоминало поле боя. Хаос. Беспорядок. Мебель была перевернута, ваза разбита, книги разбросаны по полу. И тело… Тело Михаила Грачева лежало в центре гостиной в неестественной позе, с гримасой ужаса на лице. И след укола был на видном месте – на запястье, грубо и по-людски.

Но самое ужасное было не это. На стене над камином, кровью, было выведено: 430.

– Он сбился с ритма, – тихо сказала Марина, оглядывая разгром. – Это не его почерк.

– Это его сообщение, – поправил я.

Я подошел к телу, стараясь не смотреть на искаженные черты. Мое внимание привлекла правая рука Грачева. Она была сжата в кулак. Я надел перчатки и осторожно разжал пальцы. В ладони лежал маленький серебряный значек – эмблема частной клиники "Асклепий".

– Он боролся, – сказал я. – Он вырвал это у него. Или… это было подброшено.

Я поднес значок к носу. Запах. Кожа, ладан… и что-то новое. Сладковатый, лекарственный запах. Ментол? Капли от кашля?

– Ищем камеры, – скомандовала Марина оперативникам. – В таком доме они должны быть.

Оказалось, должны. Система видеонаблюдения была отключена, но жесткий диск был на месте. Через два часа, в мониторе в машине техника, мы увидели запись. Человек в темной одежде и балаклаве, скрывающей лицо, ворвался в дом. Грачев пытался сопротивляться. Была борьба. Убийца достал шприц, вонзил его в запястье. Грачев упал. Затем убийца, тяжело дыша, начал крушить все вокруг. Он подошел к камину, обмакнул палец в кровь и написал на стене. Потом он наклонился над телом, и камера зафиксировала его руку – в черной кожаной перчатке – разжимающую кулак Грачева и вкладывающую в него тот самый значок.

– Подстава, – выдохнула Марина. – Он подставляет кого-то. Но кого? Владельца клиники?

– Нет, – я не отрывал взгляда от экрана. – Смотри. Его движения. Когда он пишет цифру. Он левша. Настоящий "Санитар" – правша. Помнишь, след от пальца на вазе у Калинина? Он был сделан правой рукой.

Я почувствовал, как по мне пробежали мурашки. Он нанял подручного. Или нашел последователя. Он уже не просто убивает. Он создает свою империю. Он пишет историю, в которой мы должны обвинить не того человека.

– Он играет с нами, Марина. Это его ход. Он знает, что мы близки. И он подкидывает нам ложную цель.

Мы вернулись в участок на рассвете. Я сидел в кабинете, чувствуя, как границы моего разума начинают расползаться. Усталость, напряжение, постоянная необходимость быть начеку, расшифровывать знаки… Он истощал меня. Он знал, что моя сила – в концентрации, и атаковал именно ее.

Марина принесла два стакана с обжигающе горячим кофе.

– Держись, – сказала она просто, ставя стакан передо мной. Ее пальцы на мгновение коснулись моей руки. Краткое прикосновение, но оно было как глоток воздуха.

Вдруг мой служебный компьютер издал тихий щелчок. На экране загорелось уведомление о новом письме. Отправитель – неизвестен. Тема: Для Льва. Ледяная рука сжала мое горло. Я медленно потянулся к мышке и открыл письмо. Там не было текста. Только аудиофайл. Я нажал на воспроизведение.

Сначала был только шум. Потом – голос. Искаженный, пропущенный через фильтр, металлический и безжизненный.

"Здравствуй, Лев. Ты слепой, который видит слишком много. Ты идешь по моим следам, спотыкаясь о собственные ноги. Ты думаешь, числа – это ключ? Они – лишь декорация. Игра в бисер для слепца. Ты ищешь математика, а найдешь лишь тень. Ты ищешь запах, а найдешь ветер. Я здесь. Я везде. И я знаю твой самый главный секрет. Ты боишься не меня. Ты боишься того дня, когда проснешься и не узнаешь собственное отражение в зеркале. Мы похожи, Лев. Мы оба живем в мире, который не видит нас по-настоящему. Давай сделаем это интереснее. Следующая цифра – твоя. Найди ее, пока она не нашла тебя".

Запись оборвалась. Я сидел, не двигаясь, чувствуя, как комната плывет вокруг меня. Он знал. Не только о болезни. Он знал о моих самых глубоких страхах. О ночных кошмарах, в которых я теряю последние ориентиры. О панике, которая накатывает в толпе, когда все лица сливаются в одно безликое пятно.

– Что это? – тихо спросила Марина.

Она слышала. Я не смог вымолвить ни слова. Я просто повернул к ней монитор.

– Он не имеет права, – прошептала она. – Он не имеет права лезть в твою голову.

Она прочитала транскрипцию, которую компьютер сделал автоматически. Ее лицо стало маской из гнева и ужаса. – Он уже там, – хрипло сказал я, вставая и отходя от стола. Мне нужно было пространство. Воздух. – Он говорит правду. Мы похожи. Он невидимка в мире лиц. Я – слепой в мире зрячих. Он нашел во мне родственную душу. И он хочет играть до конца.

Я подошел к окну и уперся лбом в холодное стекло. Город внизу был ковром из размытых огней. Где-то там он был. Он слышал мое дыхание. Он чувствовал мой страх.

– Что будем делать? – спросила Марина сзади.

Я обернулся. Я смотрел на ее силуэт, на знакомые очертания, на темную косу. Она была реальностью. Якорем.

– Мы примем его вызов, – сказал я, и мой голос впервые за вечер обрел твердость. – Он хочет, чтобы я играл в его цифры? Хорошо. Я найду его следующую цифру. Но не так, как он ожидает. Он думает, что я ищу закономерность. А я буду искать его. Не математика. Не санитара. Человека. Со всеми его ошибками, запахами и страхами.

Я вернулся к столу и снова открыл аудиофайл. – Он сделал одну ошибку. Огромную.

– Какую? – насторожилась Марина.

– Он вступил в диалог, – я улыбнулся, и это была безрадостная, хищная улыбка. – Теперь у него есть голос. А голос, даже искаженный, – это деталь. Самая важная деталь. И я ее уже не забуду.

Я закрыл глаза, отсекая визуальный шум, и погрузился в звук. Этот металлический голос. Интонации. Ритм. Он был спокоен. Уверен. Почти… воспитан. Он наслаждался этим. Он читал свой текст, как актер.

"Мы оба живем в мире, который не видит нас по-настоящему"

И в этот момент я понял. Он не просто маньяк. Он мститель. Тот, кого когда-то не увидели. Не признали. Не оценили. И теперь он заставляет весь мир играть по своим правилам. И я, слепой следователь, стал его главным зрителем и оппонентом. Охота перешла на новый уровень. Из абстрактного преследования тени она превратилась в личную дуэль. И теперь отступать было некуда.

## Глава 3. 117

Голос.

Он жил во мне теперь, как паразит, вгрызаясь в мысли в моменты тишины. Этот искаженный, металлический голос. Я проигрывал запись снова и снова, выключая зрение и погружаясь в звуковую волну. Марина смотрела на меня с тревогой, но не мешала. Она поняла – это мой способ охоты.

– Он образован, – сказал я на четвертый прослушивания, не открывая глаз. – Не самоучка. Высшее образование, гуманитарное или медицинское. Фразы строит сложно, использует метафоры. "Игра в бисер для слепца". "Декорация".

– Согласна, – кивнула Марина. Она сидела напротив, ее пальцы бессознательно крутили ручку. – И он спокоен. Полный контроль. Это не эмоциональный выплеск. Это… презентация.

– Он наслаждается собственным интеллектом, – добавил я. – И он хочет моего признания. Он называет меня "слепым, который видит слишком много". Он видит во мне равного. Или, по крайней мере, достойного противника.

Техники из лаборатории не смогли убрать фильтр. Голос оставался обезличенным. Но кое-что они вытащили – фоновый шум. Едва слышный, почти заглушенный речью. Я включил очищенную дорожку, и мы замерли в тишине, вслушиваясь.

Сначала – ничего. Потом… отдаленный, ритмичный стук. Метроном? Капли воды? Нет. Это было иначе.

– Это поезд, – выдохнула Марина. – Грузовой. Слышишь? Скрежет колес по стыкам рельс.

Она была права. Запись была сделана недалеко от железнодорожных путей. Возможно, в промышленной зоне, в заброшенном депо или на складе. Это была первая настоящая зацепка. Не цифра, не запах, а место.

Мы потратили день, объезжая районы, прилегающие к грузовым веткам. Заброшенные заводы, полуразрушенные склады, пустыри. Все выглядело одинаково уныло и безлюдно. Ничего, что кричало бы "логово маньяка".

К вечеру, когда силы были на исходе, мы оказались у старого кирпичного здания бывшего депо. Дверь была заколочена, но один из замков висел на живой нитке. Мы вошли внутрь. Пространство было огромным, пропитанным запахом ржавчины, пыли и затхлой воды. И… чем-то еще. Я замер, вдыхая.

– Он был здесь, – сказал я тихо. – Недавно. Его запах. Кожа, ладан. Свежий.

Мы включили фонари. Лучи света выхватывали из мрака груды металлолома, облупленные стены. И тогда мой луч упал на небольшой деревянный стол, стоящий в углу, как кафедра. На нем царил идеальный порядок. Мы подошли ближе. На столе лежала стопка чистых листов, несколько ручек, выстроенных в линию, и маленькая, истонченная до прозрачности тетрадь в кожаном переплете. Я осторожно открыл ее. Страницы были испещрены столбцами цифр, формулами, схемами. И именами. Калинин. Гордеев. Грачев. Рядом с каждым – их персональное число и то, во что он его преобразовал. Это был его рабочий журнал. Его священный текст.

– Господи, – прошептала Марина, заглядывая через мое плечо. – Так он их и выбирал… по числам. Смотри.

Я листал страницы. Рядом с именами были даты, цифры из их жизни: номер паспорта, ИНН, номер проекта, дата рождения. Он брал их "личное" число и подвергал математической операции. Умножал, делил, возводил в степень. Он не просто убивал. Он решал уравнение, где человек был переменной. И в самом конце тетради, на чистой странице, было выведено одно имя. Мое. Лев Голубев. А рядом – пустое место.

– Он еще не решил, какое число мое, – произнес я, и голос мой прозвучал чужо.

Внезапно свет фонаря выхватил из темноты еще один предмет. На полу, за столом, лежал мобильный телефон. Старая, невзрачная модель. Я поднял его. Экран был чистым, на нем горело одно слово: "Ждет". Я обменялся взглядом с Мариной. Она кивнула, ее лицо было бледным и сосредоточенным. Я нажал кнопку вызова. Телефон завибрировал, и на экране появилось лицо. Запись. Человек сидел в кресле, его лицо было скрыто в тени, но я видел его руки. Худые, длинные пальцы, без перчаток. Он держал лист бумаги. Голос за кадром был тем же, что и в записи, но на этот раз – живым, без искажений. Низким, бархатным, с легкой хрипотцой. Воспитанным.

"Лев. Ты нашел мой кабинет. Я рад. Ты не разочаровываешь. Ты видишь красоту в порядке, я в этом уверен. Видишь эти числа? Это музыка. Симфония совершенства. Каждое число – это жизнь, приведенная к своему идеальному, простому значению. Они были ошибками в уравнении мира. Я их исправил".

Он помолчал, и я услышал, как на фоне проезжает поезд. То самое депо.

"Но ты… Ты – загадка. Переменная, которую я не могу вычислить. Ты нарушаешь все мои расчеты. И это… восхитительно. Я посвящаю тебя в свою игру. Следующее число будет твоим. Но не торопись. Наслаждайся процессом. Наслаждайся страхом, который сейчас почувствуешь. Потому что ты не знаешь, какое число я выберу для тебя. Номер твоего дома? Твоей машины? Твоей больничной карты? Удачи, Лев. Игра началась".

Запись оборвалась. Телефон погас. Я стоял, сжимая в руке холодный пластик, и чувствовал, как почва уходит из-под ног. Он не просто угрожал. Он объявил меня переменной в своем безумном уравнении. Он дал мне время, чтобы я сам вычислил свою судьбу. Марина положила руку мне на плечо. Ее прикосновение было твердым, реальным.

– Он ошибается, – сказала она тихо, но четко. – Он думает, что ты просто число. Но ты – не число. Ты – человек, который видит его насквозь. Он только что совершил ошибку.

Я посмотрел на нее.

– Какую?

– Он показал нам свое лицо. Вернее… свои руки. И он дал нам свой настоящий голос. Он был так уверен в себе, что сбросил маску. Теперь у нас есть его отпечатки. И его голос. Настоящий.

Она была права. В своем нарциссизме, в желании блеснуть, он перестарался. Он вышел из тени, чтобы сыграть свою роль, и осветил себя прожектором. Мы вернулись в участок с тетрадью и телефоном. Соколов, выслушав нас, хмуро молчал, потом отдал приказ пустить найденные отпечатки по базе. Голос был отправлен на экспертизу. Ожидание было пыткой. Я сидел в кабинете и листал его тетрадь. Цифры плясали перед глазами. Я видел в них не красоту, а патологию. Одержимость. Одиночество. Он был одинок, как и я. Но его одиночество породило монстра. Через три часа пришел результат. Отпечатки принадлежали человеку по имени Артем Волков. Бывшему вундеркинду, математику, исключенному из университета за "неадекватное поведение" и одержимость "чистотой числовых рядов". Работал лаборантом в частной клинике "Асклепий". Той самой, чей значок был подброшен Грачеву.

У нас было имя. И лицо. На экране компьютера возникла фотография. Молодой человек, лет тридцати, с бледным, худым лицом и большими, светлыми глазами, в которых читалась отстраненность и высокомерие. Он смотрел в камеру, как на недостойный объект. Я смотрел на это лицо, и оно ничего во мне не отзывалось. Оно было просто очередным пятном. Но теперь у этого пятна было имя. Артем Волков. "Санитар".

– Выезжаем, – скрипнул Соколов. – По последнему известному адресу.

Но я знал, что его там не будет. Он был слишком умен для этого. Он знал, что мы выйдем на него. Его логово в депо было прощальным подарком. Тестом. И мы его прошли. Теперь игра действительно началась. Он знал, что мы идем. А мы знали, что он где-то там, в городе, вычисляет мое число. И следующая жертва в его списке был я.

Преследование тени закончилось. Теперь это была охота друг на друга. И я должен был сделать первый ход. Пока он не решил, какое число мое. Пока он не поставил последнюю цифру в моем смертном приговоре. Адрес Волкова оказался мыльным пузырем. Однокомнатная квартира на окраине была стерильна, как операционная. Ни пылинки, ни соринки. Мебель – минималистичный набор, постель – заправлена с армейской точностью. В холодильнике – вода и несколько одинаковых контейнеров с пресной овсянкой. Ни фотографий, ни личных вещей. Ничего, что говорило бы о человеке по имени Артем Волков. Это была не жилая зона. Это была маскировка. Убежище, которое он посещал, чтобы поддерживать легенду.

– Он как ящерица, – мрачно констатировала Марина, осматривая пустые шкафы. – Сбросил кожу и уполз.

Я стоял посреди этой пустоты и чувствовал его. Его запах здесь был приглушенным, старым, как будто он давно не появлялся. Он предвидел это. Он знал, что база данных рано или поздно выдаст его, и подготовился. Эта квартира была еще одной декорацией в его спектакле.

– Он не здесь, – сказал я. – Он уже выбрал следующее место. И он не станет его покидать, пока не закончит то, что начал.

– Начал с тобой, – тихо сказала Марина.

Я кивнул. В кармане я сжимал его тетрадь. Она была моей единственной нитью к нему. Ключом к его безумию. Вернувшись в кабинет, я погрузился в цифры. Я не математик. Мой мозг не был заточен под абстрактные вычисления. Но я был детективом. Я искал закономерности другого рода. Я выписал все числа, связанные с жертвами, на большой лист ватмана, превратив его в паутину из цифр и стрелок.

215 – Калинин. Номер его личного самолета.

430 – Гордеев. Стоимость его самого дорогого проекта в миллионах.

… Грачев. Подставное убийство. Фальшивая цифра.

А что насчет меня? Какое число он выберет? Номер моего удостоверения? Дата моего рождения? Количество дел в моем архиве?

Марина принесла мне кофе и бутерброд, который я не стал есть. Она молча села напротив и смотрела, как я вожу ручкой по бумаге, соединяя невидимые нити.

– Он не случайный, – бормотал я, больше для себя, чем для нее. – Он не просто взял первые попавшиеся цифры. Они что-то для него значат. Они… резонируют с ним. 215… 430… Два, четыре… Геометрическая прогрессия? Нет. Слишком просто.

Я откинулся на спинку стула, закрыл глаза, пытаясь очистить разум от визуального шума. Я представил его за столом в депо. Его длинные пальцы, листающие тетрадь. Его спокойный, уверенный голос. "Это музыка. Симфония совершенства".

– Музыка, – прошептал я. – Ноты?

Я резко наклонился к столу и начал листать тетрадь, не видя цифр, а ища их звучание. И тогда я нашел. В уголке одной из страниц, мелким почерком, была выведена последовательность: A=1, B=2, C=3… Примитивный шифр. Шифр замены.

Сердце заколотилось. Я схватил ручку и начал расшифровывать. 2-1-5. B-A-E. 4-3-0. D-C-… Ноль? Ноль не имел буквенного значения. Или имел? Пустота? Конец?

B-A-E. D-C-0.

Не слова. Не музыка. Что-то другое.

– Координаты? – предположила Марина, заглядывая через плечо.

– Нет, – я тряхнул головой, чувствуя, как ответ кружится где-то на краю сознания, ускользая. – Это… личное. Для него. Это… память.

И тут в голове что-то щелкнуло. Я вспомнил его досье. Артем Волков. Родился 21.05.1990. 21.05. Двадцать первое мая. 21-5. 215.

Ледяная волна накатила на меня.

– Его день рождения, – выдохнул я. – Число Калинина… это его собственный день рождения. Он начал с себя. Вернее, с передачи своей даты другому. Он… проецировал себя на жертв.

Я лихорадочно начал искать данные Гордеева. Дата рождения? Нет. Дата смерти его матери? Нет. Я искал что угодно, связанное с числом 430. И нашел. В старом газетном архиве. Ровно 430 дней назад фирма Гордеева выиграла тендер на постройку бизнес-центра, разорив мелкую строительную компанию, которая потом обанкротилась. Ее владелец повесился.

– Это не просто числа, Марина, – сказал я, и голос мой дрожал от напряжения. – Это… вехи. Даты событий, которые он считает критическими, неправильными. Он их "исправляет", назначая жертве это число и… стирая ее. Он не просто убивает. Он переписывает историю. Свою и чужую.

Теперь он искал мое число. Событие из моей жизни, которое он счел бы ошибкой, требующей исправления. Что это могло быть? Проваленное дело? Спасенный преступник? Я лихорадочно перебирал в памяти все свои промахи. Их было немало.

Внезапно зазвонил мой личный телефон. Неизвестный номер. Я посмотрел на Марину. Она насторожилась, кивнула. Я включил громкую связь.

– Алло?

Поначалу была только тишина. Потом – легкое, ровное дыхание. И тот самый, настоящий, бархатный голос. Артем Волков.

"Лев. Ты близок. Я чувствую твои мысли на расстоянии. Мы соединились, как два квантовых спина. Ты понял про мой день рождения? Умница. Это был мой первый акт творения. Я подарил свою дату недостойному, чтобы очистить ее. Но твое число… оно ускользает от меня. Твоя жизнь – такой хаос, Лев. Такой беспорядок. Но я нашел. Я нашел кое-что… идеальное".

Я сжал телефон так, что костяшки побелели.

– Что ты нашел, Волков?

Он тихо рассмеялся. Приятный, мягкий смех, от которого стало еще страшнее.

"О, нет-нет-нет. Не Волков. Для тебя – Артем. Мы же друзья. И я не скажу. Это станет сюрпризом. Но я дам тебе подсказку. Ищи там, где тень длиннее самого предмета. Где цифры на циферблате застыли навсегда. Твое число ждет тебя там, Лев. Приходи один. Иначе… ну, ты знаешь. Наша симфония должна быть исполнена в дуэте. Без лишних ушей»".

Щелчок. Связь прервалась.

– Он сумасшедший, – прошептала Марина. Ее лицо было белым как полотно.

– Нет, – поправил я, медленно опуская телефон. – Он логичен. В рамках своей вселенной. Он последователен. И он хочет, чтобы я пришел к нему на свидание.

– Тень длиннее самого предмета… Цифры на циферблате застыли навсегда. Что это?

Я закрыл глаза, пытаясь визуализировать. Тень… Длиннее предмета… Это бывает на закате или на рассвете. Циферблат… Часы. Застывшие навсегда. Башня с остановившимися часами? Памятник? Солнечные часы? И тут меня осенило.

– Старая водонапорная башня. На промзоне, рядом с депо. Часы на ней остановились лет десять назад. На закате ее тень ложится на полквартала.

Мы помчались. Я ехал один, как он и требовал. Марина и группа захвата – с огромной дистанцией, на связи. Я знал, что это ловушка. Он будет наблюдать. Он увидит их. Но у меня не было выбора. Башня возвышалась над пустырем, мрачный кирпичный зуб, впивающийся в багровеющее небо заката. Ее тень, действительно, была гигантской, покрывая ржавые рельсы и заросли бурьяна. Я вышел из машины. В ухе тихо потрескивал микрофон.

– Никого не видно, – доложила Марина. – Будь осторожен.

Я подошел к массивной железной двери. Она была приоткрыта. Внутри пахло сыростью, голубиным пометом и… им. Кожей и ладаном. Свежим. Лестница вилась вверх по стене, уходя в полумрак. Я начал подниматься. Каждый шаг отдавался гулким эхом в пустоте. Сердце билось где-то в горле. На самой вершине, в круглом помещении под медной крышей, где когда-то стояли баки с водой, его ждал сюрприз. Комната была пуста, если не считать старого школьного стола, стоящего точно по центру. На столе лежал один-единственный предмет: детская счетная деревянная линейка. К костяшкам были прикреплены цифры от 0 до 9. А под линейкой – листок бумаги.

Я подошел. На листке был напечатан короткий текст:

"Поздравляю, Лев. Ты пришел. Теперь последний тест. Твое число – 117. Но что оно значит? У тебя есть время, пока солнце не скроется за горизонтом и моя тень не поглотит тебя целиком. Найди его значение. И найди меня. P.S. Скажи Марине, что у нее очень выразительные глаза. Жаль, я не смогу на них больше смотреть".

117. Сто семнадцать. Что? Номер дела? Количество арестованных? Дата?

Я стоял, вцепившись в край стола, и чувствовал, как стены смыкаются. Он не здесь. Он наблюдает откуда-то сверху, с другой точки. Он снова водит меня за нос. А в это время…

– Марина! – крикнул я в микрофон. – Он отвлек нас! Он не здесь! Он…

Из динамика донесся не ее голос, а резкий, агрессивный шипящий звук. Потом – тишина. Связь прервана.

Он пошел на нее. Пока он держал меня здесь, в ловушке из цифр и теней, его настоящая цель была Марина. Ее выразительные глаза. Он видел их. Он был где-то рядом с ней.

Я в панике развернулся и бросился вниз по лестнице, почти падая в полумраке. 117! Что значит 117?!

Я выскочил из башни. Солнце почти коснулось горизонта. Длинная тень башни потянулась к моей машине. И тут я увидел. Номер моей машины. Три цифры в конце: 117. Это не было связано с моим прошлым. Это было со мной прямо сейчас. С моей машиной. Моим средством передвижения. Моей связью с внешним миром. Он выбрал не событие. Он выбрал атрибут. Часть моей повседневности. Чтобы показать, что может дотянуться до чего угодно.

Но это было не главное. Главное было – где он сейчас? Я влетел в машину, пытаясь завестись дрожащими руками. Я должен был добраться до Марины. Но куда? Где она? И тут я вспомнил. Ее последние слова по связи: "Никого не видно". Они были на позиции в заброшенном здании напротив. В старом цеху. Я сорвался с места, давя на газ, и помчался по пустырю, объезжая груды мусора. Я подъехал к зданию цеха и вбежал внутрь.

Первое, что я увидел, – это тело одного из оперативников. Он лежал без сознания. Второй – сидел, прислонившись к стене, с остекленевшим взглядом. В воздухе висел едва уловимый сладковатый запах – хлороформ или другой быстродействующий наркоз. Марины не было. На полу, рядом с ее брошенным планшетом, лежал ее табельный пистолет. Разобранный. Винтовая пружина от него была аккуратно поставлена вертикально. А рядом, на пыльном бетоне, кто-то вывел пальцем: 117.

Он взял ее. Он взял Марину. И оставил мне мое число. Как вызов. Как координаты. Я стоял посреди пустого цеха, в кромешной тишине, и мир вокруг меня распался на миллион бесполезных деталей. Ее нет. Ее забрали. И единственный ключ – это три цифры, которые ничего мне не говорили. Я вытащил свой блокнот. Страница с описанием Марины. Ее голос, ее походка, ее запах. Ее коса. Он забрал не мою напарницу. Он забрал мой якорь. Мои глаза. Он забрал единственного человека, который знал мою тайну и не отвернулся.

И теперь его тихий, бархатный голос прозвучал у меня в голове, как похоронный звон: "Найди меня". Я упал на колени, сжимая в руках разобранный пистолет, и впервые за долгие годы позволил тьме поглотить себя целиком. Он выиграл этот раунд. Но игра была еще не окончена. Я найду его. Я найду ее. И когда я найду его, никакие числа в мире не спасут его от меня.

Тишина.

Она была оглушительной. Громче любого звука. Она звенела в ушах, давила на виски, заполняла пустоту, оставшуюся после ее исчезновения. Я стоял на коленях в пыли, и мир сузился до размеров этой ржавой пружины и цифр, выведенных на бетоне.

117.

Мое число. Ключ. Насмешка. Он взял ее. Не чтобы убить. Чтобы заменить. Стать моим новым проводником в мир лиц. Он хотел, чтобы я искал ее, полагаясь на его подсказки. Чтобы он стал центром моей вселенной. Единственным, кто ведет меня по лабиринту. Я вдохнул. Выдохнул. Воздух пах пылью, страхом и его шлейфом – кожей и ладаном. Он был здесь. Минуты назад. Он видел, как я вбегаю в башню. Он наблюдал. Все по плану. Я поднял пружину. Холодный, туго свернутый виток металла. Символ разобранного оружия. Бессилия. Но в моем мире детали были всем. И эта пружина была деталью. Его деталью. Я поднес ее к носу. Помимо запаха масла и металла – тот самый, терпкий, дымный шлейф. Слабый, но отчетливый. Он касался ее. Он разбирал пистолет своими руками. Без перчаток? Нет. Запах был слишком явным. Он снял перчатку. Специально. Оставил свой автограф. Я вскочил на ноги, выбросив из головы панику, отчаяние, гнев. Оставил только холодную, режущую как лезвие ясность. Он – цель. Она – путь к нему.

"117". Номер моей машины. Слишком просто. Слишком примитивно для него. Это был красный следок. Отвлечение. Настоящая подсказка была в другом. Я огляделся. Пустой цех. Разобранный пистолет. Пружина. Пыль на полу… И тут я заметил. Рядом с цифрами "117" лежала мелкая стружка. Не металлическая. Деревянная.

Я наклонился. Стружка была свежей, светло-желтой. Дуб. Или ясень. И еще… крошечные крупинки застывшего воска. Как от церковной свечи. Кожа. Ладан. Дерево. Воск. Он был в месте, где было много дерева. И где горели свечи. Старая церковь? Часовня? Но это было бы слишком очевидно. И тут мой взгляд упал на стену. На ржавой металлической балке кто-то нарисовал мелком стрелку. Словно деталь из какой-то старой схемы. Я подошел. Стрелка указывала на заваленный кирпичами проем, ведущий в соседний пролет цеха. Я пошел по указанию, как слепой щенок. Но теперь я верил не ему, а его нарциссизму. Он не мог удержаться. Он должен был расставить знаки. Должен был блеснуть своим превосходством. Следующий пролет был таким же пустым и заброшенным. Но в центре, на ящике из-под оборудования, стоял маленький, изящный предмет. Старый латунный компас. Стрелка показывала на север. А под ним – еще одна записка.

"Ты идешь по моему следу, Лев. Как хорошая собака. Север. Всегда на север. К центру системы. К нулевой точке. Но помни, компас показывает на магнитный полюс. А истинный – всегда в другом месте. Как и я".

Я взял компас. Запах ладана от бумаги был густым, почти удушающим. Он играл со мной. Водил по кругу. Север. К центру. Что было на севере от этого места? Промзона, грузовые пути, депо… и городской крематорий. Рядом с ним – старое заброшенное кладбище с полуразрушенной часовней.

Часовня. Дерево. Свечи.

Это было слишком пафосно. Слишком театрально. Но это было в его духе. Место, где стирались последние следы. Где плоть превращалась в пепел. Где числа теряли всякий смысл. Я побежал к своей машине, компас сжимая в кармане. Я мчался по ночному городу, нарушая все правила, не видя ничего, кроме темной ленты асфальта в свете фар. Я не думал о подкреплении. Не думал о Соколове. Это был мой путь. Наш.

Кладбище встретило меня гробовой тишиной. Арочные ворота были распахнуты, как пасть. Я вошел внутрь, и холодная сырость окутала меня. Я шел по главной аллее, держась направления на север. Фонарь выхватывал из мрака надгробия, скрюченные деревья, статуи ангелов с отбитыми лицами. Для меня это было идеальное место. Мир, где лица не имели значения. И тогда я услышал. Сначала я подумал, что это ветер. Но нет. Это была музыка. Тихое, монотонное напевание. Мужской голос. Бархатный, спокойный. Тот самый. Я пошел на звук, крадучись, как тень, прижимаясь к стволам деревьев. Музыка вела меня к старой каменной часовне, притулившейся в глубине кладбища. В одном из ее витражей слабо светился огонек. Свечи. Дверь была приоткрыта. Я заглянул внутрь.

Она сидела на стуле в центле небольшого каменного помещения. Марина. Ее руки были связаны за спиной, рот заклеен скотчем. Но ее глаза… ее глаза были полны не страха, а яростного, немого гнева. Она смотрела вперед, на того, кто стоял к ней спиной ко мне. Он был одет в темное. Его руки, те самые длинные пальцы, которые я видел на записи, были подняты. Он дирижировал невидимым оркестром, тихо напевая тот самый мотив. Ария. Из какой-то оперы. На небольшом алтаре перед ним горели три свечи. И лежали предметы, выстроенные в безупречный ряд: шприц, пустой флакон из-под инсулина, его кожаная тетрадь… и старые карманные часы на цепочке. Я сделал шаг внутрь. Скрип половицы под ногой был подобен выстрелу.

Он замолк. Его руки медленно опустились.

– Входи, мой друг. Мы ждали, – сказал он, не оборачиваясь. Его голос был ласковым, как у старого приятеля.

Я вошел, держась на расстоянии.

– Волков. Игра окончена.

Он медленно повернулся. И впервые я увидел его лицо. Не на фотографии, а вживую. Бледное, худое, с высокими скулами и большими, светлыми, почти прозрачными глазами. В них горел холодный, безразличный огонь. Он смотрел на меня, и я знал, что для него я был не человеком, а концепцией. Переменной.

– О, Лев. Ты так наивен. Игра только начинается. Мы на финальном акте. Последнем уравнении, – он улыбнулся. Его улыбка была пугающе нормальной. – Твое число – 117. Но ты так и не понял его значения? Это расстояние. В метрах. От твоей машины до входа в башню. Пространство, которое ты преодолел, чтобы получить мое послание. Красиво, не правда ли?

Он сделал шаг к алтарю и взял шприц.

– А теперь последний шаг. Число Марины. Я его вычислил. Оно идеально. Оно завершит симфонию.

Он повернулся к ней. В его глазах вспыхнул тот самый огонек одержимости. Голос Марины, приглушенный скотчем, прозвучал как рычание.

Я бросился вперед. Не к нему. К алтарю. Я не видел его лица. Я видел только его руку, держащую шприц. И часы. Часы. Циферблат. Стрелки застыли на 9:17.

9:17.

9… 17.

9… 1+7=8.

9 и 8.

9… 8…

Мой мозг, настроенный на детали, сработал быстрее сознания.

– Твои часы, – выдохнул я, останавливаясь в двух шагах от него. – Они показывают 9:17. 9 и 17. Мои цифры. Но они не мои. Они твои.

Он замер, шприц уже почти у цели – у обнаженной шеи Марины.

– Что?– его голос впервые потерял бархатность, в нем прозвучала трещина.

– Ты не просто проецируешь свои даты на других, – говорил я, чувствуя, как кусочки пазла с грохотом встают на место. – Ты пытаешься исправить свои собственные провалы. События, которые ты не контролировал. Эти часы… они сломаны. Они застыли в момент, который для тебя что-то значит. Момент твоего провала. Твоей личной трагедии. И ты убиваешь в 9:17? Нет. Слишком буквально. Это время, когда… тебя не увидели. Не признали. Когда от тебя отвернулись.

Я видел, как напряглись его плечи. Я попал в цель.

– Марина не следующее число. Она – приманка. Чтобы заставить меня прийти сюда. Чтобы я стал свидетелем твоего величайшего триумфа. Исправления твоего собственного прошлого. Но ты не станешь убивать ее. Ты… ты заберешь у нее что-то другое. То, что ассоциируется с этим временем. С этим числом.

Я посмотрел на Марину. На ее глаза. Выразительные глаза. Которые он хотел перестать видеть.

– Ты ослепишь ее, – сказал я, и от собственных слов меня бросило в холод. – В 9:17. Ты заберешь у нее то, что ценишь больше всего в людях – их способность видеть. Потому что в 9:17 кто-то когда-то не увидел тебя.

Воцарилась тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием Волкова. Он медленно опустил шприц. Его спина была напряжена до предела.

– …21 мая, 9:17 утра, – тихо, почти шепотом, произнес он. – Мой отец. Он сказал, что уезжает в командировку. Пообещал вернуться к моему дню рождения. Он сел в машину. И… не оглянулся. Ни разу. Он не увидел меня, стоящего в окне. Он просто уехал. И не вернулся. Его нашли через неделю. Со своей секретаршей. Он… не увидел меня.

Его голос дрогнул. В нем впервые появилась человеческая, детская боль.

– Он был первым. Первой ошибкой. Но я не мог его исправить. Но я могу исправить других. Всех, кто не видит. Кто слеп. Как он. Как… – он обернулся ко мне, и в его глазах бушевала буря из ненависти, боли и безумия. – …Как ТЫ! Ты самый слепой из всех! Ты не видишь лиц! Ты не видишь МЕНЯ! Ты должен был понять! Должен был стать мной!

Он с ревом бросился на меня, забыв и про шприц, и про Марину. В его руке блеснул тот самый часовой ключ, острый как шило. Я не успел отпрыгнуть. Мы с грохотом рухнули на каменный пол. Он был сильнее, чем казался. Его пальцы впились мне в горло, а другой рукой он занес ключ, целясь мне в глаз.

– Я заставлю тебя видеть! Видеть боль! Видеть меня!– он рычал, слюна брызгала с его губ.

Мир сузился до его искаженного лица, до дикой боли в его глазах. Я видел не монстра. Я видел израненного, одинокого мальчика, которого когда-то предали. И в этот миг я понял его лучше, чем любого другого человека в своей жизни. Моя рука нащупала на полу что-то твердое и холодное. Латунный компас. Я изо всех сил ударил им по его виску.

Он ахнул, его хватка ослабла. Я перекатился, сбрасывая его с себя, и вскочил. Он лежал на полу, тяжело дыша, прижимая руку к голове. Из раны сочилась кровь.

– Я вижу тебя, Артем, – сказал я, стоя над ним. – Я вижу тебя с самого начала. Не лицо. Тебя. Твою боль. Твое одиночество. Твою попытку навести порядок в хаосе, который тебя породил. Я вижу. И мне жаль.

Он смотрел на меня снизу вверх, и безумие в его глазах понемногу уступало место чему-то другому. Измождению. Пустоте. Издалека донесся звук сирен. Марина. Я бросился к ней, сорвал скотч с ее рта и начал развязывать веревки.

– Я знала, что ты придешь, – хрипло прошептала она, ее пальцы вцепились в мою куртку.

Я помог ей подняться. Мы стояли рядом, глядя на него. Он не пытался бежать. Он сидел, прислонившись к алтарю, и смотрел на застывшие стрелки своих часов.

– Он был прав, – тихо сказал он, не глядя на нас. – Мы похожи.

Потом приехали люди Соколова. Его увезли. Марину – забрали для осмотра. Я остался один в часовне, среди догорающих свечей, с запахом кожи и ладана в воздухе. Я подошел к алтарю и взял его часы. Холодный металл. Застывшее время. 9:17.

Я не чувствовал триумфа. Только тяжелую, давящую грусть. Я нашел его. Я спас ее. Но я также увидел в нем свое собственное отражение – одинокого человека, борющегося с миром, который отказывается видеть его таким, какой он есть. Я вышел на улицу. Ночь была холодной и ясной. Где-то там, в психбольнице, он теперь будет вычислять новые числа на стене своей палаты. А я… я буду возвращаться домой. К своему блокноту. К своему миру деталей.

Ко мне подошла Марина, завернутая в алюминиевое одеяло.

– Пошли, – просто сказала она. – Отвези меня домой.

Я кивнул. Я смотрел на ее размытое в ночи лицо и знал, что не смогу описать его в своем блокноте. Но мне это было уже не нужно. Я узнал ее по тому, как она несла свою усталость. По тому, как ее рука легла мне на рукав. По запаху цитрусов, смешанному теперь с дымом и пылью. Мы пошли к машине, оставляя позади тени кладбища и призраки чужих чисел. Охота закончилась. Но жизнь, с ее прекрасным, невычислимым хаосом, только начиналась.

## Глава 4. Новая угроза

Прошло три месяца.

Три месяца тишины. Три месяца, за которые пыль в деле Волкова осела толстым слоем в архивах прокуратуры. Его признали невменяемым и отправили в специализированную клинику с усиленным режимом. Симфония, как он ее называл, оборвалась на полуслове.

Мир не изменился. Лица по-прежнему были для меня размытыми пятнами. Но что-то внутри сдвинулось. Тот самый фундамент, на котором я выстроил свою одинокую крепость, дал трещину. Марина вернулась на работу через две недели. Первые дни она была немного тише обычного, а по ночам, как я узнал, ее мучили кошмары. Но ее решимость не пошатнулась. Напротив, она стала еще более яростной в своей защите. Теперь, когда мы работали вместе, она стала моим голосом в мире, где все решали взгляды. Она описывала мне подозреваемых, свидетелей, начальство с такой точностью, что я почти мог их "видеть". А я учил ее видеть мир за лицами – читать микровыражения, слышать фальшь в голосе, замечать неуместные детали. Мы стали идеальным механизмом. Системой компенсации. Двумя половинками одного целого.

Однажды вечером мы сидели в моей квартире, разбирая старое, несложное дело о краже. Дождь стучал по стеклу, в комнате пахло кофе и ее духами.

– Знаешь, я сейчас думаю о нем чаще, чем следовало бы, – сказала она, отодвигая от себя папку с бумагами.

Я посмотрел на нее. На смутный овал ее лица, освещенный экраном моего ноутбука.

– О Волкове?

– Да. Не как о маньяке. А как о… человеке. Эта его боль. Она была настоящей. Он не родился монстром. Его создали.

– Боль не оправдывает зло, – возразил я, но без былой жесткости. Я и сам ловил себя на этих мыслях. На том, что в его безумии была своя, извращенная логика. Мир, который не видел его, он пытался перестроить под себя, уничтожая все, что не вписывалось в его уравнения.

– Я знаю. Но… – она вздохнула. – Он был зеркалом. И для тебя, и, как ни странно, для меня. Он показал нам наши слабые места. И наши сильные.

Она была права. Он показал ей, что моя слабость может быть оружием. А мне – что ее способность видеть лица ничего не значит без умения видеть человека. Внезапно мой телефон подал короткий, вибрирующий сигнал. Не звонок. Оповещение. Я настроил его на отслеживание любых упоминаний чисел, связанных с делом Волкова, в полицейских отчетах. На всякий случай. Паранойя – профессиональная деформация. Я открыл сообщение. Это был автоматический отчет. Обнаружено тело. Мужчина. Предварительная причина – остановка сердца. Ни следов насилия. Ничего криминального. Кроме одного. На груди у него был приколот маленький, аккуратно вырезанный из бумаги ярлык. На нем было от руки выведено число: 860.

Ледяная игла медленно вошла мне в сердце и застряла там.

– Марина, – мое собственное голос прозвучало приглушенно. – Посмотри.

Она подошла, наклонилась к экрану. Я почувствовал, как она замерла.

– 860… Это… Это же следующее число. После 430. Умножение на два.

430 * 2 = 860.

Симфония не оборвалась. Она продолжалась. Без дирижера.

– Это не он, – прошептала Марина. – Он в палате с усиленной охраной. У него нет доступа к телефону, к интернету. Это… кто-то другой.

Копист? Подражатель? Или… что-то худшее?

Я поднялся с кресла и подошел к окну. Город за стеклом был ковром из размытых огней. Где-то там был новый "Санитар". Новый математик смерти, подхвативший формулу Волкова.

– Он не просто подражает, – сказал я, глядя на свое отражение в стекле – бледное, безличное пятно. – Он продолжает. Он знает последовательность. Он знает систему. 860… Это чье число? Кто следующая жертва в его безумном списке?

Я обернулся к Марине. Ее силуэт в дверном проеме был напряженным, собранным. Готовым к бою.

– Может, это сообщение для нас? – предположила она. – Для тебя. Он знает, что ты следишь.

– Или это просто следующий шаг в уравнении, которое Волков не успел решить, – ответил я. – Новый игрок решил закончить партию.

Я чувствовал, как старый, знакомый страх – страх перед невидимым, перед невычислимым – снова поднимается во мне. Но на этот раз он был другим. В нем не было паники. Была лишь холодная, тяжелая решимость.

Я вернулся к столу и закрыл тетрадь с делом о краже. Оно резко показалось незначительным. Детской игрой.

– Соколову доложить? – спросила Марина, уже доставая телефон.

– Да. Но это останется между нами. Официально дело Волкова закрыто. Они не станут раскапывать его снова из-за одного числа. Они спишут на совпадение. На сумасшедшего.

– А мы?

Я посмотрел на экран своего телефона, на цифру 860. Она горела там, как сигнал бедствия из другого измерения. Как вызов.

– А мы начнем свою игру, – тихо сказал я. – Мы найдем его. Не потому, что это наша работа. А потому, что никто другой не сможет. Потому что он играет в наши цифры. И потому что…

Я замолчал, подбирая слова.

– Потому что теперь мы знаем, как это – быть мишенью, – закончила за меня Марина. В ее голосе не было страха. Было понимание. – И мы не позволим никому другому пройти через это.

Она была права. Охота не закончилась. Она просто перешла на новый уровень. Волков был первым актом. Теперь начинался второй. И на этот раз у нас не было его тетради. Не было его голоса в телефоне. Был лишь холодный, безличный код. Число без лица. Но у нас было кое-что другое. Опыт. И еще мы были друг друга.

Я взял свой блокнот и на чистой странице вывел цифру 860.

– Ладно, – прошептал я, глядя на эти три цифры, которые снова должны были привести нас к трупу. – Покажи мне, кто ты. Дай мне хоть одну деталь. Один запах. Один звук. И я найду тебя.

И в тишине комнаты, под мерный стук дождя, я почувствовал, как тень Волкова, длинная и холодная, снова легла на мою жизнь. Но на этот раз я не был один в ее власти. И это меняло все.

Эпилог окончен. Новая история начинается.


860.

Эта цифра горела на сетчатке моих глаз, преследовала в кратких моментах тишины между звонками и отчетами. Она была вездесущей и неуловимой, как запах дыма после пожара.

Соколов, как я и предполагал, отреагировал скептически.

– Совпадение, Голубев! – его скрипучий голос резал ухо. – Город полон сумасшедших. Один написал число на бумажке и приколол ее к покойнику. Дело Волкова закрыто. Захоронили его, понимаешь? Нечего раскапывать.

Но мы с Мариной уже копали.

Жертвой с числом 860 оказался Алексей Петров, владелец небольшого рекламного агентства. Успешный, но не звезда. Не в том масштабе, что Калинин или Гордеев. Его нашли в собственном кабинете, упавшим за рабочим столом. Предварительная причина – обширный инфаркт. Идеально чисто. Ни следов борьбы. Как у Калинина в самом начале.

Мы стояли в кабинете Петрова. Воздух пахл офисной мебелью, кофе и едва уловимым, знакомым химическим запахом. Химчистка. Кто-то недавно чистил ковер.

– Так же, как и тогда, – тихо сказала Марина, осматривая комнату. – Та же стерильность. Тот же почерк. Но… не он.

Я закрыл глаза, отсекая визуальный шум. Я вдыхал. Химия. Кофе. И… что-то еще. Не кожа. Не ладан. Другой запах. Слабый, едва уловимый. Сладковатый. Медовый? Нет. Более терпкий. Прополис? Или что-то искусственное.

– Здесь был кто-то другой, – произнес я. – Его запах… другой. Не Волков.

Я подошел к столу. На нем, рядом с клавиатурой, лежал блокнот. Я листал его. Деловые записи, цифры, эскизы. И на последней странице, в самом низу, кто-то аккуратно, карандашом, вывел: 215 -> 430 -> 860.

Он не просто оставил число. Он оставил последовательность. Он показывал, что знает всю цепочку. Он был не подражателем. Он был продолжателем.

– Он изучал дело, – сказала Марина, заглядывая мне через плечо. – Он знает все детали. Все числа. Он… фанат.

– Хуже, – поправил я. – Он ученик.

Вернувшись в машину, я достал свой блокнот и начал выписывать все, что мы знали.

Запах: химический, сладковато-терпкий (прополис? синтетический мед?).

Почерк: педантичный, повторяет стиль Волкова на ранней стадии.

Цель: продолжает числовую последовательность. 860. Следующее будет 1720.

Мотив: неизвестен. Подражание? Или своя собственная миссия?

– Нам нужен доступ к Волкову, – сказала Марина, глядя на мои записи. – Только он может знать, кто это может быть. У него мог быть… поклонник.

Мы снова поехали к Соколову. На этот раз я был готов к его сопротивлению. Но Марина опередила меня.

– Майор, – ее голос был стальным, без тени сомнения. – Мы не просим вас открывать дело. Мы просим дать нам один час в психбольнице. Неофициально. Если мы ошибаемся – вы ничего не теряете. Если мы правы… вы получите дело, которое сами же и закроете, пока этот новый маньяк не натворит дел. Соколов смотрел на нее, потом на меня. Его лицо, всегда размытое для меня, выражало привычную смесь раздражения и усталости.

– Один час, – проскрипел он наконец. – Только вы двое. И официально вас там не было. Понятно?

Психиатрическая клиника строгого режима пахла антисептиком, отчаянием и тушеной капустой. Запахи были настолько густыми, что почти заглушали все остальное. Нас провели по длинному белому коридору с зарешеченными дверями в кабинет врача, а оттуда – в комнату для свиданий. Артем Волков сидел за столом, прикованный наручниками к металлической петле на полу. Он был бледнее, чем в нашей последней встрече. Его светлые глаза казались еще больше, еще пустее. Он смотрел на стену перед собой, не мигая.

Когда мы вошли, его взгляд медленно перевелся на нас. На Марину, потом на меня. В его глазах не было ни злобы, ни торжества. Лишь холодное, научное любопытство.

– Лев. Марина. Я знал, что вы придете, – его голос был тихим, ровным, лишенным прежних бархатных нот. Он звучал как голос человека, лишенного надежды. – Число 860. Оно красивое, не правда ли? Следующий логический шаг.

Марина сделала шаг вперед.

– Кто он, Волков? Ты знаешь.

Он медленно улыбнулся. Безжизненная, механическая улыбка.

– Зачем вам это? Чтобы посадить в соседнюю камеру еще одного одинокого математика? Мир полон ошибок. Их нужно исправлять. Я начал. Другие продолжат. Это… эстафета.

– Он не продолжает твое дело, – вступил я. Я стоял на месте, стараясь дышать ровно, улавливая каждую деталь. – Он его профанирует. Он копирует внешние атрибуты. Чистоту. Числа. Но он не ты. У него другой запах. Другая одержимость. Он не художник. Он ремесленник.

Глаза Волкова сузились. В них мелькнула искра… обиды? Ревности?

– …Ремесленник? – он произнес это слово с легким отвращением.

– Да, – я нажал на больную точку. – Он пользуется твоей формулой, не понимая ее сути. Он портит твою симфонию, Волков. Делает ее… банальной.

Он замолчал, уставившись на сцепленные руки. Минуту, другую. Потом поднял на меня взгляд.

– Он писал мне. До того, как все случилось. Молодой. Одаренный. Но… ограниченный. Он видел красоту в цифрах, но не видел необходимости в чистоте. Он предлагал сотрудничество. Говорил, что мы можем "оптимизировать" мир. Я ему отказал. Его подход был… грязным.

– Имя, Артем, – тихо, но настойчиво сказала Марина. – Дай нам имя.

Волков посмотрел на нее, и в его взгляде было что-то, отдаленно напоминающее сожаление.

– Его зовут Линник. Кирилл Линник. Он был моим… онлайн-адъютантом. Помогал искать данные для моих вычислений. Он знал систему. Но он не понял главного. Исправление – это не оптимизация. Это жертва. Искусство требует жертв.

Он откинулся на спинку стула, и его лицо снова стало маской безразличия.

– Теперь идите. Наслаждайтесь охотой. И передайте Линнику… что он разочаровал меня.

Мы вышли на улицу, и холодный воздух показался мне бальзамом после больничной атмосферы. У нас было имя. Кирилл Линник.

– Он манипулирует нами, – сказала Марина, когда мы сели в машину. – Он использует нас, чтобы убрать конкурента. Того, кто, по его мнению, вульгаризирует его искусство.

– Неважно, – ответил я, заводя двигатель. – Главное, что мы знаем, кого искать. И мы знаем, что он "грязный". Что для него это "оптимизация". Что это значит?

– Значит, он не будет тратить время на идеальную чистоту, – предположила Марина. – Он будет торопиться. Он будет оставлять следы.

Мы поехали в участок. По дороге Марина через базу данных выяснила, что Кирилл Линник – бывший IT-специалист, уволенный из крупной компании за "неэтичные методы работы". Он был гением в области анализа данных и… социальной инженерии. Его последнее известное место работы – частная лаборатория, занимающаяся разработкой синтетических ароматизаторов.

Синтетические ароматизаторы. Сладковатый, терпкий запах. Пахучие вещества, которые можно создать искусственно, чтобы скрыть свой естественный запах. Чтобы не оставлять следов. Но он ошибся. Он не учел, что его искусственный запах тоже может быть опознан. Как опознается химический состав яда или наркотика. Мы уже подъезжали к зданию лаборатории, когда Марина получила новый отчет. Еще одно тело. На этот раз – женщина. Татьяна Орлова, главный редактор модного журнала. И на ее рабочем столе лежала визитка. На обороте – цифра 1720.

Он ускорился. Он не стал ждать, пока мы найдем его. Он уже совершил следующее убийство. 860… 1720. Последовательность продолжалась.

Я вышел из машины и посмотрел на безликое стеклянное здание лаборатории. Где-то там, внутри, был человек, который видел в людях лишь набор данных, подлежащих оптимизации. Который убивал, потому что счел это логичным следующим шагом в эволюции преступления. Он думал, что он невидим. Что он всего лишь алгоритм. Но у каждого алгоритма есть создатель. А у каждого создателя – свои слабости. Свои ошибки.

Я потянулся к своему блоку и выписал новое число.

1720.

– Ладно, Кирилл, – прошептал я, глядя на яркий свет окон лаборатории. – Покажи мне, где ты ошибся. Дай мне свою деталь.

И мы вошли внутрь, чтобы начать новую охоту. Охоту на тень, отброшенную другим монстром. И я знал, что эта охота будет еще страшнее. Потому что на этот раз наш противник не был одержимым художником. Он был холодным, расчетливым инженером смерти. И он уже был на два шага впереди.

Стеклянные двери лаборатории бесшумно раздвинулись, впуская нас в царство стерильного воздуха, пахнущего чужими воспоминаниями. Десятки, сотни синтетических ароматов витали здесь, создавая невыносимую какофонию для моего нюха. Цветочные оттенки бились с древесными, фруктовые – с пряными. Это было похоже на попытку услышать один-единственный голос в переполненном стадионе. Марина шла рядом, ее плечо почти касалось моего. Я чувствовал ее напряжение, слышал учащенное дыхание. Она боялась. Не за себя. За меня. Она знала, что мой главный инструмент – обоняние – здесь был атакован на корню.

– Он здесь, – прошептал я, едва слышно. Запах. Тот самый, сладковато-терпкий, искусственный, как пластиковая роза, пробивался сквозь общий фон. Слабый, но неуловимый. Он рассеян повсюду, как будто он не просто работал здесь, а пропитал собой все пространство.

Нас встретила заведующая – женщина с резким голосом и запахом дорогих духов, пытающихся перебить лабораторные ароматы. Я не видел ее лица, только ощущал ее нервозность.

– Кирилл Линник? Да, он у нас работает. Гений в своем деле. Но сегодня его нет. Заболел.

– Когда вы видели его последний раз? – спросила Марина, демонстрируя удостоверение.

– Вчера. Ушел раньше. Был какой-то… возбужденный. Говорил, что близок к прорыву.

Мы прошли к его рабочему месту. Кабинет был таким же стерильным, как и квартира Волкова. Ни одной лишней бумажки. Монитор, клавиатура, несколько пробирок с цветными жидкостями. И никаких личных вещей. Но он был не так осторожен, как Волков. Его одержимость чистотой была показной, поверхностной. Я провел пальцем по столешнице. Идеально. Слишком идеально. Как у Калинина. Как у Гордеева. Он копировал почерк, но не понимал его сути. Волков наводил порядок, потому что не мог иначе. Линник – потому что так было написано в инструкции, которую он для себя составил. Я сел за его компьютер. Пароль был несложным. Комбинация цифр 215430860. Он был одержим последовательностью. Это была его слабость.

Экран ожил, открыв рабочий стол. Ни игр, ни личных фото. Только папки с проектами. И одна – с названием "Оптимизация".

Я открыл ее. Внутри были файлы. Не с именами, а с номерами. 215. 430. 860. 1720. И следующий – 3440. Он не просто продолжал последовательность. Он планировал ее вперед. Он уже выбрал следующую жертву после Татьяны Орловой.

– Марина, – позвал я, чувствуя, как холодеют пальцы. – Он уже знает, кто будет следующим. 3440.

Она подошла, положив руку мне на плечо. Ее прикосновение было единственной теплой точкой в этом ледяном мире.

– Нам нужно найти связь. Что объединяет всех жертв? Не только числа, но и самих людей.

Я открыл файл под номером 1720. Татьяна Орлова. Ее данные, фотографии, распорядок дня. И пометка: "Оптимизация завершена. Коэффициент эффективности – 0,93".

Он измерял их. Как машины. Вычислял их эффективность и… устранял, как сбойный код. Внезапно я заметил нечто на клавиатуре. Между клавишами "F" и "G" застрял крошечный, почти невидимый обломок. Что-то похожее на засохший лепесток. Я аккуратно поддел его кончиком ножа.

– Что это? – наклонилась Марина.

Я поднес обломок к носу, отсекая все остальные запахи. Сладковатый, терпкий, травянистый… и знакомый. Очень знакомый. Но откуда?

– Он принес это с собой, – прошептал я. – С места преступления. Или… готовится к следующему.

Я закрыл глаза, заставляя память работать. Этот запах… он был в кабинете Татьяны Орловой. Слабый, но был. И до этого… у Петрова? Нет. А у Калинина? Нет. Это что-то новое. Что-то, что связано с его следующим числом. С 3440.

И тут до меня дошло. Он не просто оставляет числа. Он оставляет запахи. Разные запахи для разных жертв. Как будто помечает их. Как парфюмер смерти.

– Он не копирует Волкова, – сказал я, открывая глаза. – Он его улучшает. По его мнению. Волков использовал только числа. Линник использует числа и запахи. Он создает… мультисенсорный опыт.

Марина смотрела на меня с ужасом и омерзением.

– Это отвратительно.

– Это гениально, – мрачно поправил я. – И это его выдаст. У каждой жертвы будет свой уникальный запах. И этот запах будет связан с числом. Нам нужно найти связь между числом 3440 и этим ароматом.

Я снова погрузился в файлы. Искал любые упоминания, любые данные. И нашел. В папке с исследованиями был файл с описанием нового аромата. Кодовое название – "Нептун". Описание: "Холодный, водный аккорд с нотами морской свежести, водорослей и… серой амбры". Тот самый запах. Тот самый обломок, который я нашел, пах именно так. Холодный, водный, с горьковатой нотой водорослей.

– Нептун, – прошептал я. – Почему Нептун? Что связывает число 3440 с морем?

Мы лихорадочно начали искать. Базы данных, социальные сети, любую публичную информацию. И Марина нашла.

– Сергей Доронин, – сказала она, ее голос дрожал от возбуждения. – Владелец сети элитных спа-отелей. Его флагманский отель называется "Нептун". И… – она сделала паузу, – его годовой оборот в прошлом году составил 3.44 миллиарда рублей.

3440. Не просто число. Сумма. Оборот. Линник убивал людей, основываясь на их финансовых показателях. Он оптимизировал экономику, устраняя тех, чьи числа не вписывались в его идеальную прогрессию.

У нас было имя следующей жертвы. И место. Отель "Нептун".

Мы выскочили из лаборатории и помчались по городу. Я вел машину, нарушая все правила, как тогда, когда Волков взял Марину. Сердце бешено колотилось. Мы опаздывали. Мы всегда опаздывали на один шаг.

– Он уже там, – сказала Марина, сжимая в руках планшет. – Доронин сегодня должен быть в своем кабинете в отеле. У него совещание.

Мы ворвались в роскошный холл отеля "Нептун". Запах моря и хлора бил в нос, искусственный и навязчивый. Это был тот самый аромат, но усиленный в сотни раз. Здесь он был повсюду. Как будто сам Линник вылил здесь целый флакон.

Мы влетели в лифт. Марина нажала кнопку верхнего этажа. Кабинет Доронина.

– Он знал, что мы придем, – внезапно осенило меня. – Он оставил нам след. Этот обломок в клавиатуре… он оставил его намеренно. Он вел нас сюда. Как Волков вел меня на кладбище.

Лифт остановился, и двери раздвинулись. Мы выскочили в пустой, залитый мягким светом коридор. В конце его была массивная дверь из темного дерева. Она была приоткрыта. Я почувствовал его запах. Тот самый, сладковато-терпкий, искусственный. Свежий. Он здесь. Сейчас. Я выхватил табельный пистолет. Марина последовала моему примеру. Мы вошли.

Кабинет был огромным, с панорамным окном во всю стену, за которым открывался вид на ночной город. В центре комнаты, за письменным столом из темного дерева, сидел мужчина с седеющими висками – Сергей Доронин. Его глаза были закрыты, голова запрокинута на спинку кресла. На его груди красовался маленький бумажный ярлык с цифрой 3440.

Рядом с ним, прислонившись к столу, стоял молодой человек в белом лабораторном халате. Худой, с острыми чертами лица и живыми, умными глазами, в которых плясали огоньки торжества. Кирилл Линник.

В его руке был не шприц, а маленький пульверизатор.

– Не двигайтесь! – его голос был высоким, нервным, полным адреналина. – Иначе я распылю это. И вы присоединитесь к нему.

Он был не похож на Волкова. Волков был ледяным вулканом. Линник – петардой, готовой взорваться.

– Кирилл, все кончено, – сказала Марина, медленно приближаясь. – Оружие на пол.

Он засмеялся. Резко, истерично.

– Оружие? Это не оружие! Это – совершенство! Новый аромат! Нептун! Он станет последним, что почувствует господин Доронин. Поэтично, не правда ли? Его отель… его аромат… его число.

– Ты не художник, как Волков, – сказал я, стараясь говорить спокойно, хотя каждое волокно во мне трепетало от страха. Я видел, как палец Линника лежит на кнопке распылителя. – Ты всего лишь техник. Подражатель.

Его лицо исказилось от злобы.

– Я – эволюция! Волков был романтиком! Он играл с числами, как с бусинами! Я же применяю их! Я очищаю систему! Эти люди… их показатели… они были диссонансом! Я возвращаю гармонию!

– Гармонию? – я сделал шаг вперед. – Ты убиваешь людей, Кирилл. Из-за цифр в их банковских счетах.

– Это не просто цифры!»– он почти взвизгнул. – Это – неэффективность! Я оптимизирую мир! Убираю ошибки! Как баг в коде!

Он был сумасшедшим. Но в его безумии была своя, программистская логика. Он видел мир как гигантскую программу, а себя – как разработчика, исправляющего баги. И люди были для него всего лишь строчками кода.

– Артем Волков разочарован в тебе, – тихо сказал я.

Это сработало. Как нож в сердце. Его уверенность дрогнула. Глаза расширились.

– Что?.. Что ты сказал?

– Он сказал нам передать, – вступила Марина, понимая мою тактику. Она тоже сделала шаг вперед. – Что ты разочаровал его. Что твой подход… грязный. Что ты не понимаешь сути.

– Нет!– он затряс головой. – Я улучшил его метод! Я сделал его точным! Наукоемким! Он… он просто завидует!

В этот миг его внимание переключилось на Марину. На долю секунды. Но этого было достаточно. Я бросился вперед. Не на него. На стол. Я сгреб с него тяжелую хрустальную пепельницу и швырнул ее в окно.

Звук бьющегося стекла был оглушительным. Линник инстинктивно отпрянул, вскрикнул. Его палец нажал на кнопку распылителя, но струя ушла в потолок.

Марина была уже рядом. Ударом приклада по руке она выбила пульверизатор. Вторым движением – скрутила его, прижав к полу. Я стоял, тяжело дыша, глядя на разбитое окно. В комнату ворвался холодный ночной воздух, смывая сладковатый запах "Нептуна". Он пах свободой.