# Сломаю

Ника Лунара

Я – Владен, старший сын криминального авторитета. В нашем мире одно правило остаётся неизменным: тьма – это власть, чувства – слабость. Отец вновь требует доказательств: ему нужен беспощадный наследник. Проверки – его способ воспитывать во мне зверя. Мой брат, пожалуй, превзойдёт отца по жестокости. В его крови та же тьма, что и в нашем роду. Если я не стану тем, кого отец хочет видеть, он сделает ставку на брата. И тогда наш мир – мир власти и страха, в котором я рос, окончательно утонет в крови. Поэтому я должен занять место отца, чтобы хоть что-то изменить в этой системе. А для этого мне нужно доказать, что я способен быть беспощадным.

Девушка, выбранная для моей очередной игры, оказывается крайне стойкой, что делает её ещё более интересной мишенью. Внутренний инстинкт охотника просыпается во мне, но её сила отражает мою тьму, как щит. И теперь я начинаю сомневаться: кого я на самом деле ломаю: её или себя? Или, может быть, мы ломаем сами правила, по которым нас заставляют жить?

## Пролог.

Астелия сидела за рулём светло-голубой «Тойоты». Это была не её машина – она принадлежала Марианне, подруге, которая стала почти родной. Машина не была дорогой, но была удобной и аккуратной, а для Астелии это значило гораздо больше, чем бренды и комплектации. Она несколько раз поднимала взгляд на зеркало заднего вида и снова сосредотачивалась на дороге. На город уже опускались сумерки. В салоне звучала любимая песня – та самая, что всегда дарила ощущение тепла в груди. Этот момент – мгновение уединённого счастья.

Но мысли то и дело возвращались к брату – из-за него она постоянно нервничала. Проблемы накатывали волнами, не давая забыть о необходимости в деньгах, о трудностях, о том, как идти дальше. Несколько минут покоя – вот чего хотелось, хотя бы немного. Хотелось избежать чувства постоянного напряжения, которое тянет за собой каждую мысль.

По обе стороны дороги уже темнели силуэты зданий, но впереди, в конце улицы, маячил парк. Она решила поехать туда. Это было не просто место, а скорее символ одиночества, отдыха. Здесь можно было побыть в тишине и не думать ни о чём.

Машина плавно катилась по дороге, пока не остановилась на красный свет. На экране светофора появился отсчёт: 90… 89… 88… Время стало тягучим, как карамель. Полторы минуты длились бесконечно. Астелия машинально посмотрела на приборную панель, пытаясь сосредоточиться на чём-то, что не имело отношения к жизни. Пальцы правой руки сжались на руле, взгляд скользнул к зеркалу заднего вида.

На расстоянии метра стоял чёрный внедорожник. Его фары нетерпеливо моргали: щёлк, щёлк. Затем последовал короткий, раздражённый сигнал. Астелия ощущала, как давление на неё усиливается – чужая агрессия скользила по нервам. Слишком грубое внимание. Она не отрывала взгляда от светофора, но чувствовала, как сердце сжимается.

Светофор медленно отсчитывал секунды, стрелка направо горела зелёным. Она могла бы немного сдвинуться вперёд, освободив место для тех, кто стоял позади. Так делают многие – просто из вежливости. Но она не нарушала правил. Это было важно.

«Минуту жизни можно и подождать», – подумала Астелия.

Водитель внедорожника уже выскочил из машины, сжав кулаки. Подошёл к окну и постучал – настойчиво, будто хотел прорваться в её мир. Астелия не пошевелилась. Руки сжали руль, но она не двинулась с места, медленно опустила окно.

– Подвинься! – голос был жестким, как у человека, привыкшего командовать.

Астелия спокойно ответила:

– Нет, я не буду нарушать правила.

Мужчина нахмурился, лицо натянулось, как струна. Он ругался, обзывал её дурой, пытаясь выбить хоть какую-то реакцию. Его глаза тёмные, как ночь, метали гнев, а челюсть сжалась так, что, казалось, вот-вот треснет.

Светофор отсчитал последние секунды: 6, 5, 4… Каждая цифра отзывалась ударом в сердце. Когда загорелся зелёный, Астелия почувствовала лёгкую победу. Мужчина, побледнев от злости, вернулся к своей машине. Её сердце всё ещё билось чуть быстрее, но она просто нажала на газ и поехала вперёд, оставив за собой его раздражение.

Чужая вспышка гнева рассеялась, как дым. В её мире всё снова было на своём месте. У неё была своя маленькая победа: она не сдалась. Она не нарушила правило и эта победа принесла странное, но важное спокойствие.

Впереди был парк. Она знала – от мыслей не сбежать, но если она продолжит хотя бы такие простые вещи, как не сдаваться на светофоре, значит, не сдастся и в жизни. Не без боя.

## Глава 1.

Астелия.

Я стояла у окна, глядя на живую, шумную улицу. Внутри всё сжималось от тревоги.

Брат с детства страдал врождённым пороком сердца. Раньше обходилось медикаментами, но теперь сердце почти не справляется. Вчера кардиологи сказали: нужна срочная операция – трансплантация клапана и реконструкция желудочка. Без операции – максимум полгода. Стоимость – пять миллионов, включая реабилитацию за границей.

Пять миллионов. Это звучало как приговор. Он не мог ждать. И я тоже. Чёрт, где их взять?

Деньги уже начали собирать через фонд при детдоме, где мы с братом жили после смерти родителей. Тогда, семь лет назад, авария разделила нашу жизнь на «до» и «после». Поступления шли медленно, капля за каплей, а время текло, как песок сквозь пальцы.

Я снова взяла телефон, открыла вкладку с кредитами. Все – отклонены. Каждое письмо с отказом в очередной раз подтверждало, что на выходе была только безнадёжность.

Пять миллионов… Сколько бы я ни пыталась рационализировать, эта сумма не укладывалась в моей голове. После университета я мечтала стать психологом, но жизнь швырнула в другое русло. Все мои мечты и планы о будущем рассыпались на части, когда брат заболел. Я работала официанткой, получала пятьдесят тысяч. Этого едва хватало на еду и лекарства.

Теперь всё стало просто: есть он и есть время, которое уходит.

Я посмотрела на старую фотографию: мы с братом, ещё дети, на качелях, улыбаемся. Тогда мир был проще, а теперь я не знаю, как жить, если не смогу его спасти.

И как раз в этот момент, когда мои мысли пытались найти выход, раздался звонок – Марианна. Я сжала телефон в руках, пытаясь хоть немного успокоиться.

– Привет, Асти, как ты? – её голос был привычно бодрым.

Я попыталась не выдать дрожь.

– Привет… Брат опять в больнице. Врачи сказали: нужна операция. Срочно. Готовьте пять миллионов.

На том конце наступила тишина. Потом – вздох.

– Пять миллионов… – она говорила уже мягче. – Асти, послушай. Я могу тебе помочь.

Я замерла. Помочь? Как?

– Знаешь же, что я работаю в клубе. Девушки там получают неплохо. Ты можешь попробовать – просто танцы. Публика нормальная, охрана есть. Это быстрые деньги.

Вокруг будто сжался воздух.

– Танцевать? В клубе? – я прошептала. – Марианна, я не могу… Я не такая, как эти девушки.

Марианна не стала спорить. Она знала, что я переживаю, и её голос стал мягче, почти успокаивающим.

– А какая ты, Асти? – тихо спросила она. – Ты сестра, которая хочет спасти брата. Тогда забудь о «не такая». Это просто шаг. Потом решишь, что делать дальше.

Я замолчала, не зная, что ответить. В моей голове крутились воспоминания из детства, когда мне исполнилось три года родители отдали меня на танцы. Я умела и любила танцевать, но это было моё, только моё. «Выставлять себя», показывать своё тело на публике – это было совершенно другое. Я не была готова стать одной из тех, кто танцует ради денег, ради того, что бы похвастаться своим телом или пластикой. Это было как-то не правильно для меня. Но сейчас была ситуация, когда мои принципы приходится задвинуть подальше.

– Ладно, – выдохнула я. – Ради брата.

– Я знала, – сказала она довольно. – Завтра всё будет. Я поговорю с хозяином клуба, он пойдёт навстречу. Просто приходи. Всё будет в порядке.

Когда звонок оборвался, я опустилась на кровать. Страх и решимость сплелись в один узел.

Братик, ему всего шестнадцать лет. Время уходит. Фонд помогает как может, но сбор идёт слишком медленно, а операция нужна сейчас.

На днях я решилась на то, о чем раньше не могла подумать. Мужчина по фамилии Мельников – человек из криминала. Говорили, он «даёт взаймы, но лучше потом не задерживать». Просить у него было страшно, но другого пути не было.

Вчера я встречалась с его человеком в кафе. Тот сделал мою фотографию и сказал, что деньги мне дадут. В скором времени подготовят договор и позвонят.

Я попросила три миллиона. Остальное надеялась собрать как угодно: фонд, подработки, чудо. О процентах и рисках старалась не думать.

Не помню, как я заснула, но утром будильник разорвал тишину. Я открыла глаза, тяжесть реальности вновь накатила. Я успела умыться и налить кофе, когда раздался телефонный звонок от Мельникова.

– Приходи в офис, – сказали в трубку. – Деньги переведём после подписания договора.

Я быстро собралась, села на автобус и уехала в ту часть города, где улицы пахли бензином и сыростью, где под окнами стояли витрины с затёртой вывеской, а люди шли так, будто уже привыкли ко всему. Дорога казалась вечной: я листала в голове возможные планы, пыталась представить графики выплат, но там, где должна была быть математика, была только паника и молчание.

Автобус скрипел, я держалась за поручень, колени дрожали чуть заметно. Впереди – офис, за дверью которого, как мне рассказывали, сидят люди, у которых принято не спрашивать «почему», а принимать «как есть».

Когда я пришла в офис, Мельников встретил меня холодным взглядом. Это был мужчина чуть за пятьдесят, в черном строгом костюме. Его помощники сидели рядом, как безликие тени. Я почувствовала себя маленькой и слабой, стоя перед ними. Мельников оглядел меня с интересом, словно изучая, как новый товар. Он сдвинул папку и вынул из неё несколько листов бумаги. Его голос был спокойным.

– Вот условия, – сказал он, – сумма займа три миллиона. Время на погашение – год. Начнёшь платить через два месяца, ежемесячно по триста пятьдесят тысяч. Но через неделю начинать вносить плату в размере процентов. Проценты и штрафы были прописаны отдельной строкой, – он ткнул пальцем в договор. Задержка с выплатами – двойная ставка.

Я пыталась сосредоточиться на цифрах, но они прыгали в глазах.

– Если не сможешь платить, – он произнёс эти слова с ледяным спокойствием, – долг переходит в другую форму.

Я замерла, не понимая, что он имеет в виду.

– Не пугайся, детка, – продолжил он, будто угадав мои мысли. – Это не криминал. Просто ты будешь работать на меня. Танцы, прислуживание, как домработница, может быть что-то подобное. Ты будешь просто работать для меня, тем самым погашая долг. Поняла?

Я кивнула, но внутри всё сжалось. В голове звенело. Я знала, что это не просто слова, это не просто формальности. Это была моя новая реальность. Но я не могла отказаться. Я понимала, что согласие – это подпись, а подпись – закроет одну дверь и откроет другую, более тяжёлую. Ручка скользнула по бумаге, оставляя чёрную черту.

– Деньги поступят на счёт через час.

Я вышла из офиса с ощущением, что подписала не договор, а приговор. В голове крутились его слова, и я ощущала, как этот долг будет следовать за мной, как тень, которую не сбросить.

Домой я добралась около четырёх. На телефоне мигнуло сообщение от Марианны: «Будь в клубе к 17:30. Первый выход сегодня».

Я положила распечатанные бумаги рядом с фотографией брата и села на край кровати. Выплаты – триста пятьдесят тысяч в месяц. Я не знала, как выплачу, но знала одно: теперь у меня нет пути назад.

## Глава 2.

Астелия.

Я открыла дверь клуба, и меня сразу охватил тяжёлый запах алкоголя, духов и чего-то сладкого, приторного – смесь, от которой перекрывало дыхание. Музыка вибрировала в груди, её басы казались неотделимыми от моего тела. Удар звуков проникал в каждую клеточку тела, заставляя сердце биться в такт.

– Асти! – позвала Марианна, её голос прорезал шум.

Она стояла на фоне огней, уверенная и яркая, как всегда. Светлые волосы до плеч, макияж – безупречный, блестящий топ и короткая юбка, которые сидели на ней идеально. Она была частью этого, она знала правила игры. А я? Я почувствовала, как сердце ёкнуло. Первый рабочий день. Я должна танцевать. Заработать деньги ради брата, ради его жизни.

– Привет, – сказала я, улыбаясь. Внутри меня всё было напряжено, как струна, готовая лопнуть.

– Готова? – Марианна посмотрела на меня, с теплотой в глазах. – Не переживай, всё покажу.

Я кивнула.

В гримерке я открыла шкаф, и мои пальцы нервно скользнули по ткани. Наряд – чёрный топ, блестящая мини-юбка, высокие каблуки. Всё это было не моё, но я должна была сделать это для брата.

В отражении зеркала я рассматривала себя: небольшой рост, стройная, мягкие чертылица, длинные тёмно-каштановые волосы, светлые серо-голубые глаза, аккуратный нос и чуть пухлые губы. Девушка, которая всегда держалась своих принципов, теперь стояла в чужом мире, где каждая деталь – часть чужой игры.

– Держись, – сказала Марианна, слегка улыбаясь, как бы подбадривая меня. Она знала, почему я здесь. Мы обе знали. Я пришла заработать, что бы брат жил.

Я кивнула, и чувство решимости чуть ослабило напряжение в груди. Она помогла мне попасть сюда. Марианна одна понимала, что для меня это единственный выход. Время катастрофически не хватало. Лечение брата было дорогим, и только я могла сделать этот шаг – ради него переступить через стыд, через себя.

– Сколько танцев? – я попыталась рассчитать силы, но это было сложно.

– Пять, – ответила она, не отрываясь от своих дел. – Но не волнуйся, посмотрим, как пойдёт первый час.

Я вдохнула глубже. Страх, адреналин, решимость – всё это смешивалось, как коктейль, от которого становилось немного дурно. Но я не была той, кто сдается. Я не сломалась в детдоме, не сломаюсь и здесь.

– Главное – держаться смело, – сказала Марианна с уверенностью, будто это не просто слова. – Потом будет легче. Пару дней и ты втянешься.

Я шагнула на сцену, и свет прожекторов сразу ударил по глазам, но я быстро привыкла к нему. Под ногами скользил гладкий пол, покрытый тёмным паркетом, который отражал свет. По краям сцены стояли девушки, каждая из которых была частью этого мира, каждая знала, что её задача проста: двигаться красиво, эмоционально, чуть провокационно. Ни одна не смотрела на меня, и это радовало.

Музыка затопила зал, её вибрации шли по телу, заставляя двигаться. Я начала делать первые шаги – не слишком сложные, но плавные. Руки расслаблены, спина прямая. Это был не танец, а балансировка на грани между собой и миром, который мне был чужд. Моя задача была – быть красивой, заметной, но не кричать о себе.

Сзади, к центру сцены, вышла ещё одна девушка. Она сразу завладела вниманием зрителей: гибкая, уверенная, её движения были отточены, смелые, провокационные. Зал оживился.

Я стояла с краю, не желая привлекать слишком много внимания, но всё равно ощущала интерес зрителей, их взгляды, жадные и внимательные. Я могла быть простой, но мои движения – пусть не идеальные, но искренние – как бы подчеркивали, что я не здесь ради славы. Я здесь ради цели.

Иногда я пересекалась с другими девушками, мы менялись местами. Лишь однажды мне «посчастливилось» оказаться в центре сцены, но я почти моментально вернулась в сторону, не желая быть в центре внимания. Это не моя задача.

Я была Астелией: мягкой, но с внутренним стержнем, который не позволял сломаться. Здесь, на этой сцене, я была собой, несмотря на жадные взгляды богатых посетителей. Я танцевала для брата, для себя, для того, чтобы доказать: можно остаться честным даже в этом мире, где всё продаётся, где каждый взгляд имеет цену, а каждое движение – часть чужой игры.

***

Владен.

Я вошёл в «Лабиринт» – клуб Игоря Игнатьева, известного в криминальных кругах как Игла. Он был мастером невидимого контроля, всегда на шаг вперёд, никогда не делая лишних движений.

«Лабиринт» внешне был как любой развлекательный клуб, где заходят свои, притворяясь беспечными. Но если заглянуть за этот фасад, можно понять: здесь всё не так, как кажется. Место для скрытых манипуляций, где всё подчиняется чёткому расчёту. Для меня это не просто клуб – это полигон для тренировок, проверки и анализа. Девушки, что здесь работали, сами пришли за деньгами, добровольно став участницами сделки. Купить можно было каждую, всё зависит от цены. Всегда.

Сегодня я пришёл не один. Рядом – Михаил Владимирович Арсеньев, мой отец, «Медведь». Человек, которого боятся даже те, кто не верит в страх.

Он шёл медленно, глухо постукивая тростью по мраморному полу. Не потому что нуждался в ней – он мог позволить себе демонстрировать власть даже звуком. Его взгляд, холодный и усталый одновременно, скользил по залу, как прицел. Сидящие за столиками мужчины старались отвернуться, а женщины замирали.

«Медведь» вошёл – и воздух стал плотнее.

Я держался рядом. Чёрный костюм, белая рубашка, дорогие часы, тонкий браслет на запястье. Все эти детали говорили больше, чем слова. Я был «Грифоном» – невидимой тенью, глазами, которые видят всё, и умом, который просчитывает всё наперёд. Рядом шёл Костя, старый друг, знающий все эти правила. Он был моими дополнительными глазами в клубе. За нами шёл охранник, всегда настороженный. Он знал свою работу.

Мы уселись за столик и заказали виски. На сцене девушки двигались, их тела словно становились частью музыки, плавно сливаясь с её ритмами. Каждое их движение было выверено, грациозно и пронизано таким магнетизмом, что казалось, они не просто танцуют – они завораживают воздух вокруг себя, наполняя пространство своей энергией.

– Игла, – произнёс отец, не повышая голоса.

Игнатьев вынырнул из тени, как будто ждал этого момента всё это время.

– Михаил Владимирович, честь, как всегда, – его голос был ровным, но в нём читалась опаска.

– Не тяни, – бросил отец. – Мы пришли не ради почестей.

– У нас сегодня новое шоу. Несколько девушек на сцене впервые, свежие лица.

Я заметил, как Игла внутренне сжался, но мгновенно натянул улыбку и кивнул в сторону сцены:

Мой отец посмотрел туда, где за кулисами мелькали силуэты.

– Принеси каталог, – коротко сказал он.

Я сидел рядом, стакан виски на столе, взгляд устремлённый на отца. Он был спокоен, как всегда. В нём не было ни любопытства, ни интереса, только хищное ожидание. Он сделал глоток янтарного напитка. Музыка усилилась, и на сцену вышли девушки. Свет выхватил их фигуры, блеск тканей мгновенно расставил акценты. Они двигались одинаково – уверенно, натренированно, красиво. Но в этом была проблема. Одинаковость.

Я заметил, как одна из девушек, обслуживающая гостей, направилась к нашему столу. Её движения плавные, уверенные. Она подавала себя, взгляд был искрящимся, губы чуть приоткрыты. Всё её тело говорило: «Я в игре, я знаю правила, возьмите меня». Она положила перед нами каталог и улыбнулась.

– Спасибо, милая, – сказал я, едва заметно кивнув. Её присутствие больше не нужно.

Она наклонилась в поклоне и исчезла в толпе.

Костя усмехнулся:

– Легко Игле быть властелином здесь: свет, девушки, алкоголь.

– Да, – ответил я и потянулся к каталогу.

Это был толстый, красочный том с полными досье на девушек: их фотографии, краткие биографии, «особые навыки». Пролистал его лениво: многие знакомы, но ничего нового. Всё стандартно. В конце новые лица, но они не зацепили меня.

Закрыв каталог, я посмотрел на отца и отрицательно кивнул. Костя тихо потянул меня за руку, улыбнувшись:

– Симпатичные, но одинаковые. Опять скукота. Да, Гриф?

Я кивнул.

– Абсолютно.

И вновь направил взгляд на сцену, где он зацепился за девушку с краю. Она двигалась как-то по-другому, чуть более выразительно. Сначала я даже не мог понять, что именно привлекло внимание. Когда на её лицо упал свет, я смог разглядеть: тёмно-каштановые волосы, струящиеся в свете, большие глаза, полные губы – всё это выглядело гармонично, естественно. Я зафиксировал её рост – невысокая, чуть более полутора метров. Маленькая, но изящная. Это была не просто физическая привлекательность, а сила присутствия. На ней – чёрный топ, мини-юбка, высокие каблуки. Но главное не одежда, не внешность. Она не играла в игру, как все остальные. Она была собой даже на сцене. Я вдруг понял, что больше не смотрю на остальных, а только на неё.

Отец прищурился и наклонился вперёд. Он был полностью поглощён этим зрелищем, как и я. Её глаза скользнули по залу и на мгновение встретились с моими. Такие чистые, не испуганные, и что-то внутри меня щёлкнуло.

– Кто она? – спросил отец, не отрывая взгляда.

Игла, который каким-то чудом вновь оказался рядом, подался вперёд:

– Новенькая. Пришла сегодня.

– Купи её, – холодно произнёс отец, глядя на меня. – Будет твоей. Завтра хочу видеть её дома.

Отец встал и направился к выходу, оставив меня с его распоряжением.

«Будет твоей» – повторил я про себя. Это значит – испытание. Он всё ещё не верит, что я готов занять его место. Считает, что я смягчился, что жалость – это гниль, и теперь он даёт мне шанс доказать обратное – через неё.

Он делает это не впервые. Проверки – его способ воспитывать зверя во мне. Ему нужен наследник, не человек. Моему брату двадцать, и он, пожалуй, превзойдёт отца по жестокости. Рафаэль моложе меня на пятнадцать лет, но в его крови та же тьма, что и в нашем роду. Брат получил прозвище «Кобра», потому что, несмотря на свою молодость, он уже обладает способностью скрывать свою истинную опасность, выжидать момент и наносить удар, когда его жертва этого меньше всего ожидает. Как кобра, он манипулирует, уворачивается от угроз, но при этом всегда готов нанести смертельный удар. Если я не стану тем, кого отец хочет видеть, он сделает ставку на него. И тогда весь этот мир окончательно утонет в крови. Поэтому я должен занять место отца, чтобы хоть что-то изменить внутри системы. Для этого нужно показать, что я способен быть беспощадным.

Это не первая девушка, которую он подсовывает мне. Совсем недавно были две, которые сломались за неделю: скучные, пресные, предсказуемые. А эта… она будоражит во мне инстинкт охотника.

Я откинулся на диван, сделал глоток виски и зафиксировался на девушке. Что-то знакомое мелькнуло, как будто эта сцена уже была где-то, когда-то: эта стойкость, непоколебимость, вызов системе. Светофор, сигнал, машины, её твёрдое «нет» – воспоминание вспыхнуло ярко и неожиданно: та самая девушка, которая на одну минуту замедлила мой путь, когда я очень торопился, теперь стояла передо мной на сцене.

Я впился в неё глазами. Всё остальное – музыка, свет, привычные движения девушек – размывалось. Внутри что-то перемкнуло: это та, кто не подчиняется автоматически. Та, кто может стать прекрасной проверкой, испытанием, вызовом. Лично для меня. Я хотел понять, насколько далеко способен зайти сам – не по приказу отца, а по собственной воле. Испытать, смогу ли я сломить ту, в ком чувствую стальной стержень, и при этом не потерять остатки собственного сердца.

Отец хочет, чтобы я сломал её, чтобы показал, что я умею быть жестоким. Что я его сын до мозга костей. Но я… я хочу посмотреть, выдержит ли она, не сломавшись.

Я почувствовал, как в груди растёт странное, острое напряжение – смесь любопытства и инстинкта охотника. В мире, где всё просчитано, где каждая эмоция давно утратила вкус, такие мгновения были редкостью. Она – маленькая, но с характером, который чувствуется даже на расстоянии. Тогда, на светофоре, она смотрела прямо, спокойно, не дрогнув, хотя наверняка знала – перед ней не тот, кому обычно перечат. В её взгляде мелькнуло не дерзость, а твёрдость – внутренняя опора, которую не купишь и не сломаешь. И теперь она стояла здесь, на сцене, в месте, где всё продаётся. Я усмехнулся уголком губ:

– Мир тесен, – пробормотал вполголоса.

Костя удивлённо взглянул, не понимая, к чему это.

Я провёл пальцами по краю стакана, не отрывая взгляда от девушки. Она двигалась будто в своей музыке, не подчиняясь ритму зала. Не играла, не изображала – просто была. И этим выбивала из равновесия.

– Мне нужно досье на неё, – произнёс я тихо, глядя на друга.

Костя кивнул и махнул Игле. Тот всё понял без слов.

Я снова посмотрел на сцену. Та, что когда-то остановила меня на красный, теперь стоит передо мной не догадываясь, что этот вечер изменит её жизнь. И, возможно, мою тоже.

## Глава 3.

Владен.

Передо мной лежала папка – тонкая, аккуратная, с логотипом клуба и лёгким запахом свежей бумаги. Игла умел добывать нужную информацию: быстро, чисто. Здесь, в «Лабиринте», не было случайных девушек. Прежде чем выйти на сцену, каждая проходила проверку – медицинскую, психологическую, финансовую. Досье составляли так, будто оформляют сделку.

Я откинул обложку. Фото простое, без сценического грима. Взгляд прямой, уверенный, ни тени страха. Та же непоколебимая стойкость, что и на сцене.

Астелия Белова. Имя редкое, звонкое, будто из другого мира. Я задержал взгляд на этих буквах – в них уже чувствовалась история, с которой связываться опасно. Но было поздно: я уже был вовлечён.

Двадцать два года. Сухие строки, но между ними – боль. Родители погибли семь лет назад. Детдом с пятнадцати. Брат Никита, сейчас шестнадцать. Диагноз: врождённый порок сердца. Нужна операция и реабилитация за границей. Сумма – пять миллионов. Неподъёмная для девчонки, у которой нет ни семьи, ни поддержки. Долг Мельникову – три миллиона.

Я тихо присвистнул.

– Нехило, – пробормотал я. – Для детдомовской девчонки.

Она работала, где могла: днём – официантка в маленьком кафе, теперь – сцена. Танцует, но не продаётся. Девушка, которая пришла не за лёгкими деньгами, а потому что жизнь прижала к стене.

Я провёл пальцем по краю листа. Бумага была гладкой, холодной как сама реальность этих сведений. Никаких прикрас, никакой фальши. Только чистая, голая правда.

Игла сидел напротив неподвижный, как тень. Он знал, что моё молчание – вопрос.

– Чистая, – сказал он наконец. – Только танцы.

– Почему здесь? – спросил я, не поднимая взгляда, хотя ответ уже знал.

– Чтобы спасти пацана, – ответил Игла. – Глупо… но благородно. Таких мало. Чтобы собрать нужную сумму, ей минимум полгода у меня работать. Если брать все выходы.

Я медленно закрыл папку. Не о жалости думал – о потенциале. В этом мире редко встречаешь тех, кто не продался, даже стоя посреди тех, кто давно сдался. Вот почему она здесь – не ради блеска, не ради внимания, ради него. Ради мальчишки, которому жить – если она выдержит, не сломается.

– Упрямая, – тихо сказал я себе. – Даже здесь держит голову высоко.

Костя вопросительно посмотрел:

– Кто она?

– Та, кто не сдаётся, – ответил я.

Коротко кивнул Игле:

– Приведи её. Сейчас.

Он не удивился, только чуть усмехнулся, как человек, который уже понял, чем всё закончится. Взмах руки – и кто-то из охраны растворился в полумраке зала.

Я сделал глоток виски. Мир будто притих. Игла продолжал что-то говорить, Костя что-то шутил, но я уже не слушал. Перед глазами стояла она: та, что не уступила мне на светофоре, та, что теперь оказалась в мире, где уступить – единственный способ выжить.

***

Астелия.

Ко мне подошёл охранник.

– С тобой хотят поговорить, – сказал он, почти без эмоций.

Я замерла. Сердце будто провалилось вниз.

– Кто? – спросила, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

– Не знаю. Игла сказал подойти.

Вот и всё. Без объяснений.

Я стояла за кулисами и чувствовала, как холодный воздух прорезает кожу. Я сюда пришла не для этого. Я просто танцую – без продолжений, без предложений. Только сцена и деньги. Всё, что мне нужно. Всё, что я могу себе позволить.

Рядом появилась Марианна.

– Эй, – она чуть тронула меня за локоть. – Что застыла?

– Меня… зовут, – выдохнула я.

– Ну так иди, – просто сказала подруга.

– А если… это что-то не то? – я понизила голос. – Я не хочу вляпаться.

Марианна вздохнула устало.

– Никто тебя не заставляет, слышишь? Пойдёшь – узнаешь, что хотят. Не понравится – откажешься. Здесь всё по согласию, детка. Игла за этим следит.

Она выпрямилась, мягко улыбнулась:

– Может, просто поговорить хотят. Такое тоже бывает.

– Ладно, – прошептала я.

– Вот и умница. Не бойся. Улыбнись, иди спокойно.

Я сделала вдох, потом ещё один. Музыка продолжала играть, но звуки будто отдалились. Я шагнула вперёд к неизвестности. И почему-то казалось: после этого вечера всё уже не будет, как прежде.

Я шла за охранником, чувствуя, как с каждым шагом внутри что-то сжимается. Сердце билось слишком громко, будто я иду не по полу, а по тонкому льду, под которым слышен треск. Шаг. Второй. Третий. Музыка за спиной становилась всё тише. Воздух здесь был другой – плотнее, тяжелее, пропитанный сигарами и мужскими духами.

Передо мной – столик в полумраке. Трое. Игла – знакомое лицо, спокойное, внимательное. Он всегда держит всё под контролем. А рядом двое чужих. Первый сразу притягивает взгляд. Высокий, уверенный, опасно спокойный и красивый, как сам дъявол: белая рубашка, дорогие часы, взгляд прямой, прожигающий. Глаза почти карие, и в них не любопытство, а пламя. Не то, что хочется разжечь, а то, что может сжечь. От этого взгляда хотелось отвести глаза, но почему-то не получалось. Рядом с ним – второй. Светлее, мягче на вид, но не менее собранный. Сидит спокойно, наблюдает, оценивает. Оба не из тех, кто приходит «просто развлечься».

Я остановилась. Не знала, куда деть руки. Хотелось исчезнуть, стать невидимой, но взгляд первого уже держал, как магнит. Что-то в нём было знакомо: поворот головы, прищур глаз. Но память молчала.

Игла поднялся, подошёл ближе.

– Не бойся, – сказал он тихо, почти ласково, коснувшись моего плеча. – Просто поговори. Это Владен, мой хороший знакомый. Это он позвал.

Я кивнула. Игла бросил короткий взгляд, мол «всё нормально» и ушёл.

Владен не спешил. Секунду просто смотрел – пристально, изучающе.

– Присаживайся, – произнёс он спокойно, с хрипотцой в голосе. У него достаточно приятный темб голоса.

Я медленно села. Он продолжал смотреть, и от этого взгляда по спине пробежал холодок. Я не знала, зачем я здесь, кто он, что ему нужно, но ощущение было одно – этот человек привык получать то, что хочет. И почему-то я чувствовала – сейчас этим «хочет» могу быть я.

– Астелия, – произнёс он нежно. – Красивое имя.

На губах мелькнула тень улыбки.

– Что ж, Астелия… не буду скрывать, ты зацепила меня. Выделяешься. Хочу тебя купить.

– Я не продаюсь, – старалась говорить так, чтобы голос звучал ровно.

– Знаю, Асти, – он чуть наклонился вперёд. – Знаю, почему ты здесь. И у меня есть предложение, после которого ты продашь себя.

Он произнёс моё имя коротко и нежно. Но на его устах оно прозвучало остро, будто предупреждение.

– Асти, сядь!– Этого не будет, простите, – я поднялась, но его голос остановил – холодный, твёрдый.

– Этого не будет, простите, – я поднялась, но его голос остановил. Холодный, твёрдый.

Я застыла и снова опустилась на стул.

– Я не закончил, – спокойно сказал он. – Если ты подпишешь со мной договор на год, твой брат уже завтра улетит за границу: лучшая клиника, операция, реабилитация. Всё за мой счёт. Он будет жить.

Я смотрела на него, не веря.

– А если я откажусь?

Он слегка усмехнулся.

– Тогда твой долг перед Мельниковым потопит тебя, а вместе с тобой и его. Эти парни не церемонятся.

Мельников. Вот чёрт. О последствиях долга я старалась не думать, но знала – вернуть будет почти невозможно. Я почувствовала, как похолодели пальцы. Владен откуда-то знал обо мне всё.

Щедрое предложение. Чертовски щедрое. Я могла спасти брата – единственного родного человека. Всё остальное не важно. Даже если придётся переступить через себя, через страх, через гордость. Но, глядя на Владена, я чувствовала: это не просто сделка. Это шаг туда, откуда не вернуться. В последнее время я мастер шагать туда, где темно.

Владен откинулся на спинку дивана, сделал глоток виски. Его лицо оставалось безупречно спокойным.

– Что от меня требуется? – с дрожью в голосе поинтересовалась я.

– Ты будешь жить в моём доме, – продолжил он спокойно. – Полностью под моей властью. Будешь выполнять мои требования, подчиняться мне. Все решения – либо отца, либо мои. И если я попрошу проехать на красный свет светофора… ты это сделаешь.

В голове вспыхнула яркая картинка: светофор, тот день, та минутная задержка. Он тот самый хам, который тогда испортил настроение, назвал дурой. Вот откуда он показался мне знакомым, он вспомнил меня. И теперь это возмездие, замаскированное под щедрое предложение. Вот же скотина злопамятная.

Я сжала пальцы, сердце бешено колотилось.

– Физическое насилие? – выдавила я почти шёпотом.

Он пожал плечами:

– Не планируется, если будешь послушной девочкой – зачем?

Щелчок и внутри всё перевернулось. Я взвешивала, считала: за – жизнь брата; против – моя свобода, принципы и гордость. Весы качнулись. Больно, но я знала – выбора нет. Подняла взгляд.

– Хорошо, – тихо сказала я. – Я согласна.

Он чуть наклонил голову, будто подтверждая, что ожидал именно этого. И в тот момент я поняла: готова продать себя за жизнь того, кто дороже всего.

***

Владен.

Я увидел в её глазах ту самую паническую вспышку – короткую, почти незаметную, но для меня отчётливую. Не страх передо мной как перед человеком, а смятение: в её взгляде мелькнуло воспоминание о светофоре, о том, как я требовал уступить дорогу. Она пыталась скрыть это лёгким движением губ, но я уже прочитал сигнал – маленькая трещина в броне.

Пальцы её сжали край стола, дыхание на долю секунды сбилось. Я видел, как мозг пробегает варианты: подчиниться или упрямиться; торговаться или держаться до конца. Это было видно в мельчайших движениях: в подёргивании губ, в нерешительном изгибе плеча. Такие вещи я замечаю прежде, чем кто-то успеет их проговорить.

Внутри я усмехнулся. Редко попадается материал настолько «чистый»: внешне милая, но принципиальная, внутренне уязвима, но несгибаемая. Контраст обещал игру многогранную. Девушка могла оказаться каменной, тогда ломать пришлось бы долго и изобретательно. Могла рухнуть сразу, и игра закончится быстро. Оба исхода ценны, но по-разному.

Я не смотрел на неё глазами обычного человека – я охотник, изучающий повадки добычи. Каждое мелькнувшее движение на лице, каждый неназванный жест говорили о будущем сценарии. Как скоро она начнёт торговаться с собой, какие уступки готова принять, где пролегают её красные линии.

Мысленно я перебирал опции. Если она сохранит стержень – это будет вызов, который можно ломать по частям, методично. Умение сохранять достоинство добавляет игре острых углов; ломка будет медленной, почти искусством. Если же под слоем стойкости прячется пугливая мышь, я обанкрочу свои усилия быстро: она станет банальным товаром, неинтересным для долгой игры. Тогда – продать или обменять, найти иную полезность.

Она не заметила, что я видел и думал. В этом весь кайф: я управляю тем, что она считает приватным. Её сомнение – уже часть хода. Я спокойно поднял стакан, сделал глоток янтарной жидкости, как будто проверяя вкус предстоящей ставки.

Мне нравилось предвкушение – не сама власть как таковая, а ход самой игры: наблюдать, подталкивать, смотреть, как человек решает за секунды, какие ценности у него сильнее. Это похоже на шахматы, только фигуры живые и могут смотреть тебе в глаза.

Когда она наконец опустила взгляд и в её позе появилось то самое смутное «готова», я почувствовал удовлетворение – не триумф, а профессиональное спокойствие: материал выбран. Новая «игрушка», не в презрительном смысле; ценность её в том, что она может дать много разных ходов.

Отец хотел «полигон» для моей тренировки. Пусть будет полигон, но не тот, который он ожидает. Мне хочется не ломать тела ради удовольствия, а испытывать души. Если она выдержит – значит, не всё в этом мире покупается. Если выдержу я – значит, я не его копия. Отец ждёт, что я стану его тенью: жестоким, безжалостным, пустым. Пусть ждёт. Я покажу силу другого рода – ту, что держится не на страхе, а на выборе. И если она будет рядом не потому что боится, а несмотря на страх – я уже выиграл, даже если он этого не поймёт.

Мы только начали. Сейчас важен процесс: выдержит ли она контроль, покажет ли стальную жилку или даст первую трещину. В любом случае, работа интересна. Мне не терпится увидеть, как она ответит на первый призыв, приятно предвкушать, как игра превратится в серию ходов, где её принципы, страх и любовь к брату станут моими рычагами.

## Глава 4.

Астелия.

Когда Владен сказал:

– Договор привезут через час, – я не сразу поняла смысл.

Час. Всего шестьдесят минут до того, как всё изменится.

Он говорил ровно, спокойно, но в этом спокойствии была власть – та, что не требует доказательств, просто существует.

– Можешь пока работать. Игла заплатит за сегодняшний вечер. А завтра… ты будешь получать от меня… всё, что нужно. – Он сделал паузу и посмотрел прямо. – Но не деньги. Деньги делают людей глупыми. Ты получишь безопасность от внешнего мира, крышу над головой, хорошее питание, дорогие вещи, жизнь брата. Разве это не дороже любой зарплаты?

Его голос звучал спокойно, почти мягко, но от этих слов внутри всё сжалось. Хотелось спросить зачем я ему, почему именно я, но взгляд Владена не позволял задать лишний вопрос.

Когда я отошла от столика, колени стали ватными. Воздух вокруг был густой, дышать не хотелось.

У барной стойки меня встретила Марианна.

– Ну? – она вцепилась в моё запястье. – Что он сказал?

– Договор… через час привезут.

– Чёрт, – Мари нахмурилась. – На что ты согласилась?

– Я не знаю, – выдохнула я. – Он обещал помочь с лечением брата, берёт все расходы на себя. Сказал, всё официально.

– Асти, ты хоть поняла, кто он? – в её голосе звенел страх.

– Представился Владеном. Больше ничего не знаю.

Марианна переглянулась с барменом. Тот коротко качнул головой и отвернулся.

– Владен, – повторила она шёпотом. – Не нравится мне всё это. Таких людей у Иглы немного. Видела, как он лебезил перед ним.

– Думаешь, я не понимаю? – усмехнулась я, но голос дрогнул. – У меня не было выбора, Мари.

– Выбор есть всегда, – твёрдо сказала она. – Просто иногда цена слишком высокая.

Я посмотрела на свои руки – тонкие пальцы, дрожащие. Холод его взгляда будто всё ещё лежал на коже.

– Он сказал, что всё будет честно.

– Честно? – Марианна усмехнулась горько. – Здесь ничего честного нет. Особенно если мужчина говорит это, глядя тебе прямо в глаза.

Я замолчала. Ком в горле не давал дышать. Казалось, я уже что-то подписала – не на бумаге, а где-то внутри, задолго до договора.

– Ладно, – Марианна вздохнула и сжала мои плечи. – Подожди здесь. Я найду Иглу. Хочу понять, во что ты влезла.

Она ушла быстро. Я осталась одна, глядя на янтарный свет в бокалах. Тревога расползалась по телу, как дым под кожей.

Минут через десять Мари вернулась. В глазах блестели осколки страха.

– Ну? – спросила я.

Она нервно облизнула губы.

– Игла сказал, что Владен не просто клиент. Его называют по имени редко.

Она колебалась, будто решала, стоит ли говорить дальше.

– На бумагах он предприниматель. Создал охранную фирму «Аркон». Теперь у него сеть по всей стране: клубы, логистика, перевозки, охрана элитных объектов. Всё легально, но между строк читается другое.

Я слушала, чувствуя, как внутри поднимается холод.

– Говорят, его отец – крупный криминальный авторитет. Один из влиятельных людей в преступном мире, управляющий целым кланом. Владен – его старший сын, наследник. После отца он возглавит всё, что тот построил. Они занимаются нелегальными сделками, выкупом предприятий, поставками оружия, контролируют наркотрафик. Все их операции проходят тихо, без шума, все чисто на бумаге. Но если кто-то пытается помешать – исчезает. Просто пропадает.

Мари посмотрела на меня пристально:

– Он держит всё на дисциплине и страхе. Ему не нужно повышать голос, хватает взгляда.

– Зачем я ему? – прошептала я.

– Кто же знает. Игла сказал только одно: «Гриф держит слово, но перечить ему нельзя. Никогда».

– Гриф?

– Погоняло. Владен Арсеньев – «Грифон». Умный, безжалостный, слишком внимательный. Видит людей насквозь. – Она опустила глаза. – Значит, Грифон в тебе что-то увидел.

Я смотрела в бокал с водой. На поверхности дрожала рябь, отражение того, что происходило внутри.

– Что теперь делать, Мари?

Она обняла меня.

– Жить, Асти. Просто жить. Но будь осторожна. Молись, чтобы он увидел в тебе человека, а не очередное женское тело.

Я закрыла глаза. И впервые за вечер реально испугалась.

Оставшиеся танцы я выполняла механически. Музыка шла, тело двигалось, но внутри всё рассыпалось. Радость и страх переплетались, как огонь и лёд: радость за брата, тревога за себя.

Прошёл почти час. Я сидела в гримёрке, смотрела в зеркало и не узнавала отражение. Лицо моё, а глаза чужие. В них отражался страх… и что-то ещё, как будто меня втянули в игру, в которую я не хотела играть, но уже не могла выбраться.

Дверь приоткрылась. Заглянул охранник:

– К тебе. Бумаги привезли.

Я встала. Сердце ударило раз, другой – и будто застыло.

В коридоре стоял тот же парень, что сопровождал Владена. В руках чёрная папка.

– Подписать здесь и здесь, – произнёс он, раскладывая документы.

Ручка дрожала в пальцах. Имя, подпись, дата. Просто. Слишком просто.

– Готово, – сказала я.

Он кивнул, забрал папку.

– Владен просил передать, что утром за тобой приедут. Будь готова к девяти. Ничего не бери, только документы.

Дверь закрылась. «Завтра» прозвучало как приговор.

– Подписала? – Мари появилась из-за угла.

Я кивнула.

– Всё. Теперь он твой начальник.

– Или хозяин, – прошептала я.

Мари ничего не ответила. Просто обняла. Я вцепилась в неё, чувствуя дрожь под кожей.

– Всё будет нормально, – шептала она. – Он не тронет тебя. Просто делай, что скажет. Не перечь, Асть. Они этого не любят. Я закрыла глаза. Хотелось не думать, просто исчезнуть.

***

В дверь постучали ровно в девять.

Я уже стояла у зеркала – одетая, собранная, с аккуратным хвостиком на голове и спокойным лицом. Спокойным только внешне.

Мне велели ничего не брать, но уйти без сумки я не смогла. Маленькой она, правда, не вышла: документы, пара платьев, джинсы, футболки, нижнее белье, несколько мелочей, босоножки, книга и флакон любимого аромата – запах дома, запах «до». Это было всё, что осталось от моей жизни. Всё, что я могла унести.

– Данил, – представился мужчина в чёрной рубашке, лет тридцати трёх. Высокий, сдержанный. Он оглядел меня и задержал взгляд на сумке. Едва заметно приподнял бровь, коротко выдохнул.

– Ладно.

Он взял сумку так, будто она ничего не весила. А я чувствовала – это не вещи, это память, это всё, что ещё моё.

Мы спустились на лифте, не произнеся ни слова. Я ощущала, как сжимается грудь, будто тело заранее знало, что дальше пути назад не будет.

На улице стоял чёрный седан – безупречно отполированный, как будто только что сошёл с конвейера. Данил открыл передо мной заднюю дверь.

– Прошу.

Внутри было тихо. Пространство давило: слишком узкое, слишком чистое, будто отражение того, что ждало меня впереди.

Машина тронулась, плавно скользя по дороге. За окнами город растворялся в дымке утреннего тумана, уступая место всё более пустынным дорогам, обрамлённым соснами и редкими заборами. Я сидела, прижавшись к двери, и смотрела не на дорогу, не на водителя – на то, как исчезает мой прежний мир. С каждым поворотом становилось яснее: я уезжаю не просто в другой дом, я уезжаю из своей жизни.

Данил молчал, но в его взгляде, пойманном в зеркале, было что-то тёплое – понимание, может, жалость.

– Уже недалеко, – сказал он тихо.

Я кивнула. В горле пересохло. Машина свернула в лес, и я почувствовала, как внутри что-то сжалось. Деревья по обе стороны дороги казались неподвижными свидетелями. Они стояли смирно, без права уклониться, как и я теперь.

Ворота появились внезапно – высокие, из чёрного металла, и распахнулись бесшумно. Дальше шла аллея с идеальной брусчаткой, ровно подстриженными кустами, выстроенными, как солдаты. Чистота, порядок…

Особняк в конце аллеи был не домом – крепостью. Серый камень, массивные колонны, окна с тонированными стёклами. Всё строго, симметрично, безупречно, будто кто-то вычерчивал мир циркулем, вычеркнув из него человека.

Машина остановилась, мотор стих. Данил обошёл автомобиль и открыл дверь.

– Добро пожаловать.

В его голосе не было ни тепла, ни холода, только лёгкое, почти неуловимое сожаление.

Я вышла. Воздух был прохладным, плотным, будто наполненным чем-то чужим. Он не приносил свободы, наоборот, вжимал в землю. Безумно вкусно пахло хвоей, как в хвойном лесу.

Из дома вышла женщина – высокая, в строгом чёрном платье. Волосы собраны в пучок, лицо безупречно и безжизненно, как мрамор.

– Астелия Белова. Я Снежанна. Отвечаю за порядок и за то, чтобы вы его не нарушали.

Она указала на сумку:

– Вещи оставьте. Всё, что связывает с прошлым, вам больше не нужно. Вас обеспечат всем необходимым. Отныне вы живёте по правилам Владена.

Что-то во мне вспыхнуло, хотелось удержать сумку, закричать: «Это моё!», но голос застрял в горле. Я просто стояла, чувствуя, как мир вокруг сжимается до её холодного взгляда.

«Не позволяй им забрать всё. Не позволяй!» – мысль вспыхнула и моментально погасла.

Холл дома был огромным. Свет – холодным, мрамор – стерильным. В каждой детали чувствовалась власть: картины, мебель, позолота не для красоты, а для демонстрации контроля.

Моя комната располагалось на втором этаже. Воздух внутри был неподвижным, будто законсервированным. Панорамное окно выходило в сад – безупречный, до последней ветви подстриженный. Ни сорняка, ни дыхания жизни.

– Еда трижды в день, – сказала Снежанна. – Выходить нельзя. Ждите указаний.

Когда дверь закрылась, тишина опустилась, как крышка саркофага. Я стояла посреди комнаты, чувствуя, как отрезаются невидимые нити, соединяющие меня с моим миром, одна за другой.

Я медленно обошла комнату. Шкаф – белый, высокий, с вычищенными до блеска ручками. На комоде лежали новая расчёска, крем, духи с лёгким цитрусовым запахом.

В углу – дверь в ванную. Там мраморная плитка, большое зеркало, полотенца в тон, шампунь и кремы без этикеток, как в гостинице. Даже новая зубная щётка, запечатанная. Всё есть, всё предусмотрено. Кроме свободы.

Обед принесли молча. Девушка в сером платье, без какого-либо выражения на лице, поставила поднос и вышла. На подносе – суп, рыба, компот. Идеально. Правильно. Я ела, не чувствуя ни голода, ни вкуса, просто выполняла действие, чтобы доказатьсебе, что ещё жива.

С каждым вздохом казалось, что часть меня растворяется в этом порядке. Комната сужалась до стола, до кровати, до двери с замком. Я подошла к окну. Холодное стекло отделяло меня от жизни. Сад был прекрасен, но это была не жизнь, это была витрина. Картина, за которую не пройти.

Я села на кровать. Воздух казался упорядоченным, словно и ему здесь разрешалось двигаться только по расписанию. Незнаю, сколько прошло времени, прежде чем дверь снова открылась.

Вошёл Владен. Он двигался спокойно, уверенно, будто пространство само уступало ему дорогу. Его взгляд был прямым, слишком внимательным – от него хотелось отвернуться, но я не позволила себе.

– Устроилась? – тихо спросил он.

Я кивнула.

– Хорошо. Слушай внимательно.

Он говорил ровно, почти без эмоций, как врач, зачитывающий диагноз:

– Из комнаты выходить нельзя. Смотреть в окно тоже. Телефон на тумбочке – твой, но пользоваться им нельзя. Он здесь, чтобы ты помнила: связь возможна, но не принадлежит тебе. Читать можешь, книги на полке. Альбом и карандаши на столе – для тебя. Всё, что создашь, останется здесь.

Он сделал паузу.

– Еду будут приносить трижды в день. Время выбираю я. Что ты будешь есть – тоже.

Я молчала. От напряжения дрожали пальцы.

– Это временно, – сказал он. – Пока я решаю, что с тобой делать.

Он подошёл ближе. Воздух наполнилась такой тяжестью, что казалась, будто вся комната сжалась.

– Это не наказание, – добавил он. – Это порядок.

Его спокойствие было страшнее угроз.

– Здесь всё под контролем. Моим. Понимаешь?

Я кивнула. Он смотрел долго, будто искал момент, когда я сломаюсь.

– Хорошо, – произнёс наконец. – Тогда просто живи по правилам.

Щелчок замка был почти беззвучен, но в груди он прозвучал, как удар.

Я осталась одна – с книгами, карандашами и телефоном, который нельзя трогать. Сад за окном манил, но подходить к окну нельзя. Всё здесь, даже воздух, принадлежало ему.

Я опустилась на кровать, закрыла лицо ладонями. Плакать не хотелось. Хотелось дышать. И я поняла: свободу можно отобрать не цепями, а тихим голосом, который говорит: «Ты теперь часть этого дома».

***

Владен.

Я стоял перед монитором и смотрел, как Снежанна проводит её по холлу: каждое движение Астелии было выверено, как шаг балерины, словно она боялась не то что сказать лишнего слова, а даже сделать лишнего вдоха; тело говорило больше, чем слова, и в этом теле читались настороженность и упрямство – не страх, тихое сопротивление. Я отметил это про себя с охлаждённой радостью: сломленные бесполезны, а этот материал пока не сломан. Выключив экран, я прошёл в кабинет отца; он стоял у окна, спиной к двери, бокал коньяка в руках.

– Привёз, – сказал я сухо.

– Вижу, – ответил он, в его голосе не было ни торжества, ни сомнения; «материал годный». Затем он повернулся, и в его взгляде вспыхнули те серые, хищные глаза, которые не знают усталости и не признают жалости.

Он поставил бокал на подоконник и дал мне назначение, как строгий экзаменатор даёт задание:

– Следи за ней, фиксируй каждый шаг и каждое слово; не ломай сразу, дай надежду, потому что ничто так не прикрепляет человека к божественному обману, как вера в лучшее, а потом пусть узнает горечь, что надежда была ложью.

Отец продолжил, его урок прост и жесток:

– Если через пару недель она всё ещё будет смотреть тебе в глаза без тени трепета, то ты оказался слишком мягок, и тогда я заберу её себе, а ты будешь только свидетелем исполнения моего метода. Или отдам её Рафаэлю, он то точно знает как заставить бояться.

Я молча кивнул, потому что спорить с отцом было бессмысленно; спор с ним равносилен спору с законом – проигрывать нельзя заранее.

– Она моя, – тихо выдавил я.

– Если докажешь, – отрезал отец, – сначала дай ей три дня тишины, потом поедешь к Игле; он устроит вам «тёплый» приём, будет испытание публикой. Иди, наблюдай.

Я вышел, чувствуя, как в меня вновь входит роль режиссёра и хищника одновременно. Эксперимент начался.

***

Астелия.

На следующее утро меня разбудил теплый лучик солнца, который заботливо согревал одну сторону щеки. Я встала, умылась, приняла душ. В белоснежном шкафу было много разных вещей: кардиганы из кашемира, платья от неизвестных, но явно дорогих марок, шелковое бельё, разнообразная обувь. Вся одежда очень красивая, дорогая. Я выбрала платье на тонких бретельках, желтое, как солнце. Желтый – цвет счастья и позитива. Нужно окружить себя положительным, что бы было легче.

До обеда я еще как-то держалась. Но после… легла на кровать, закрыла глаза и пыталась дышать ровно, будто от этого зависело не только спокойствие, но и сама возможность оставаться собой. Воздух был прохладным, чистым, но чужим, как будто его пропускали через фильтр, прежде чем впустить в комнату. Да, мой первый день прошёл в вязком тумане: каждое движение казалось поступком, каждый вдох – разрешением, выданным кем-то другим. Даже мысль о том, чтобы подойти к окну, вызвала страх. Я поняла: любые порывы к свободе здесь бессмысленны.

На столе лежали альбом и карандаши. Я взяла их в руки и начала рисовать линии, сначала прямые, потом углы, потом кривые – без формы, без смысла, просто чтобы заполнить пространство между мной и временем. Бумага стала моей единственной территорией, где я могла хоть на секунду вернуть себе себя. Но даже на бумаге линии казались не моими, словно кто-то вёл мою руку.

Телефон лежал рядом. Я смотрела на него, как на иллюзию свободы: он напоминал, что связь возможна, но не для меня. И чем дольше я сидела в этой стерильной комнате, тем отчётливее понимала: тюрьма – не стены, а собственная воля, скованная страхом.

Второй день начался тем же холодным светом. Еда появлялась по расписанию, как будто дом жил по своему пульсу. Я подходила к подносу, смотрела на всё, как на ритуал чужой жизни. Суп был тёплый, но я не чувствовала вкуса. Рыба, мясо, овощи – всё казалось одинаковым и приторным. Я просто пережёвывала, глотала и думала, как странно, что тело может выполнять привычные функции, а внутри ничего не отзывается. Разум тихо размывался, как акварель под дождём.

Я начала писать. Не мысли и не воспоминания, просто слова. Они складывались в неровные строки, в образы, которые ничего не значили, но позволяли чувствовать себя живой. Пальцы уставали, глаза болели, но каждая буква была крошечной победой над этой белой, безмолвной клеткой.

К вечеру второго дня тишина начала звенеть. Пустота стала ощутимой, как тяжесть. Я ходила по комнате, касаясь стен, словно проверяя, существуют ли они на самом деле. Казалось, они дышат. В каждой поверхности чувствовался взгляд – холодный, внимательный, принадлежащий Владену. Он словно был здесь, даже когда не присутствовал. Его отсутствие весило больше, чем присутствие.

Третий день оказался самым тяжёлым. Я начала терять счёт времени. Звуки за дверью: шаги, голоса – заставляли сердце учащенно биться, будто каждый из них мог означать его приход. Я пыталась заполнить пустоту рисованием, книгами, письмами к самой себе, но слова скатывались в бессмыслицу.

Но именно в этой тишине, в этом бесконечном повторении ритуалов, я уловила нечто странное: маленький стержень внутри меня, сопротивление, которое не кричало, не протестовало, а просто было. Я не знала, сколько ещё дней до того, как он снова войдёт, но знала одно: пока я держусь за этот стержень, меня нельзя сломать полностью.

Я села на кровать, вновь взяла карандаш. Рука двинулась сама, и линии впервые сложились во что-то цельное, будто внутри появился ритм, который невозможно было подавить. Маленькая победа. Моя.

Ломка – это не его власть и не его правила, это моя борьба с собой между страхом и волей. И пока я борюсь, я всё ещё жива.

***

Владен.

Снежанна докладывала мне об Астелиитри раза в день, как по графику:

– Поднос утром не тронут. Обед – съела половину. Ужин – почти всё. Занавески на месте, значит не пыталась смотреть в окно. Телефон лежит там же, где оставили; не прикасалась. Блокнот раскрыт. На страницы видны не слова, а просто линии: сначала прямые, ниже волны. Пытается унять себя.

Для меня этого было достаточно. Каждая мелочь, как след на стекле: почти незаметна, но читаема. Она ещё не сломалась, но уже не та, что вошла в дом; линии на бумаге – не детские каракули, а карты её внутреннего состояния. Это её внутренний мир, который я могу считывать. Я вижу напряжение, усталость, сопротивление. И я знаю: когда начнётся игра на чувства, когда появятся другие испытания, я смогу использовать всё, что увидел здесь.

Каждый знак её слабости подстёгивал азарт; каждое самостоятельное движение – вызов, который мне нравилось принимать. Мне не интересен простейший акт насилия; я питаюсь контролем, умением вызывать нужные реакции без крика и паники. Наблюдать – значит владеть. Управлять – значит выигрывать.

Пусть ей кажется, что одиночество это враг. На самом деле это подготовка: завтра придут новые испытания и она подойдёт к ним уже изменённой: сильнее или слабее, но уже частично моя.

Первые три дня – фундамент. На нём выстраивается всё: реакция, зависимость, покорность. В ней уже проступают первые трещины – не слом, ещё нет, но начало положено. Мой интерес не в разрушении, а в наблюдении: сможет ли устоять, когда почва под её ногаминачнёт уходить. Это моя игра, и в ней я докажу, насколько сильна моя власть над ней.

## Глава 5.

Владен.

Я вошёл в комнату к Астелии. Она сидела на кровати, опустив плечи, словно под тяжестью собственных мыслей. Взгляд усталый. Я остановился, примечая детали. Всё шло по плану: три дня тишины, изоляции, холодного контроля.

– Ты выдержала первые три дня, – сказал я ровно, но с оттенком удовлетворения. – Молодец.

Она подняла глаза. Взгляд быстрый, настороженный. Я увидел усталость, но под ней ту самую искру, что делает человека интересным. Пока она не погасла – есть игра.

– Разрешаю тебе смотреть в окно, – продолжил я, выдерживая паузу. – Телефон можно использовать… только в крайнем случае. Всё остальное – по прежним правилам.

Я сделал шаг ближе. Свет скользнул по её лицу, выделив скулы, усталость под глазами и упрямство в зрачках. Она не улыбалась, но я видел, как в ней борются две силы: страх и любопытство.

– Завтра вечером мы уезжаем, – добавил я, наблюдая, как меняется её дыхание.

– Куда? – спросила она тихо, почти шёпотом.

– Вечеринка, – ответил я. – Поедешь со мной.

– Я не хочу, – вырвалось у неё почти шепотом, но в нём сквозила попытка протеста.

Я усмехнулся, сделал шаг вперёд.

– Асти, – произнёс мягко, почти ласково, – ты всё ещё думаешь, что у тебя есть право на «не хочу»?

Она слегка сжала пальцы. Я заметил напряжение в плечах. Прекрасная реакция – живая, искренняя.

– Здесь нет твоих желаний. Есть мои, – прошептал я у самого её лица. – И ты будешь рядом, потому что я так хочу.

Её дыхание стало осторожным, я видел, как внутри у неё всё кипит, но она не позволяет себе выдавать эмоции.

– Завтра ты должна выглядеть идеально, – сказал я твёрдо. – Не просто красиво, а идеально. Всё внимание будет на тебе.

Я сделал шаг назад, наблюдая, как её зрачки расширяются, как кожа подрагивает от скрытого волнения.

– Будет трудно, но ты справишься, – добавил я.

Она кивнула, потому что знает: выбора нет.

– Вечером в шесть. Будь готова.

Я развернулся и вышел. Щелчок двери прозвучал мягко, но в этой тишине, как выстрел.

Её стойкость – мой азарт. Её страх – мой инструмент. А завтра… завтра начнётся следующая стадия. Там, где гордость встречается с властью.

***

Астелия.

Владен ушёл. Через несколько часов Снежанна принесла платье, туфли, бельё, сумочку и коробочку из голубого бархата. Положила всё на кровать, не глядя мне в глаза.

– Владен Михайлович выбрал лично. Примеряйте.

Я взяла платье в руки. Ткань – плотный атлас с лёгким блеском, глубокого винного оттенка, почти чёрного. Без бретелей, с открытой спиной, вырез уходил вниз, как лезвие. Перед – строгий, с аккуратным V-образным вырезом, будто специально созданным для того, чтобы взгляд не мог отвести глаза, но и не находил в этом пошлости.

Я провела пальцами по ткани – холодной, скользкой, как вода. Она казалась слишком взрослой, слишком смелой. В груди стремительно распространялось неприятное тепло: это не мой стиль, но отказаться невозможно.

Рядом лежали туфли на тонком каблуке, лакированные, остроносые, почти угрожающие своей элегантной остротой. Я открыла голубую коробочку, внутри – ожерелье и серьги. Всё идеально подобрано. Даже нижнее бельё из тончайшего кружева, почти прозрачное. Владен Михайлович, конечно, «выбрал лично».

– Я не ношу такое,– выдохнула я, понимая, что эти слова ничего не изменят.

Снежанна едва приподняла бровь, взгляд её оставался равнодушным.

– Теперь будете.

Я почувствовала, как плечи напряглись. С каждым новым предметом из этого набора я становилась всё более чуждой себе. Но я должна была подчиниться. Такие мне установили правила.

Я отправилась в ванную комнату, переоделась, встала перед зеркалом. Было странно, как это платье идеально садилось на меня – оно словно подчёркивало мою хрупкость и одновременно заставляло чувствовать себя непривычно чужой.

Когда я вернулась в комнату, Снежанна не сказала ни слова, только окинула меня взглядом. Я стояла, ощущая, как платье приковывает меня к земле, а в груди разгорался огонь от ощущения того, что это платье меня меняет.

Снежанна кивнула удовлетворенно и вышла. Я незамедлительно скинула с себя наряд. Я отчетливо ощущала, что предстоящая вечеринка изменит меня. Грифон хочет сломать мою скромность, гордость и делать он намерен это медленно и тонко, смакую каждый момент, ведь это его игра.

***

Следующим вечером я вновь стояла перед зеркалом. Платье легло идеально, слишком идеально. Оно будто обнимало меня, подчёркивая всё, что я привыкла прятать. Я смотрела на себя и не узнавала. Это была не я. По позвоночнику оголенной спины спускалась серебряная нить ожерелья. Серьги, свисающие почти до плеч, заканчивали образ. Вдруг я вспомнила Владена, его запах, едва уловимый, что остался после его ухода – тёплый, терпкий, вкусный.

Я всё ещё не понимала этого мужчину. Почему он так играет со мной? Псих? Извращенец? Авторитет, который видит людей как шахматные фигуры? И в то же время, в нём есть что-то, что цепляет, что-то опасно притягательное. Я вдохнула, пытаясь найти опору в себе, но сердце предательски ускоряло ритм.

Я слышала, как дверь открылась. Владен стоял у двери, не заходил. Я вышла из ванной комнаты и встретилась с ним взглядом. На нём чёрный костюм, безупречно сидящий, белая рубашка с расстёгнутой на одну пуговицу. Всегда идеален. Его взгляд прошёлся по мне, медленно, изучающе – от шпилек до лица. Я почувствовала мурашки от того, что он рассматривает меня как женщину.

– Отлично, – произнёс он тихо.

Владен подошёл ближе. Так близко, что я почувствовала его запах, сегодня с горьковатой нотой. Его пальцы коснулись моей щеки, когда он поправил прядь у виска. Я едва сдержала дрожь, потому что тепло его прикосновения разлилось по шее, спустилось ниже – к ключице, к груди, где сердце затрепыхалось, как птица в клетке.

Он сделал шаг назад, кивнул коротко, как приказ, мол «идём» и направился к выходу. Я послушно последовала за ним, всё ещё ощущая на коже отпечаток его пальцев.

Машина ждала у ворот. В салоне пахло кожей и им – этим запахом, от которого кружилась голова. Я не смотрела на него. В воздухе висело напряжение. Водитель завёл мотор, мы тронулись. Я пыталась сосредоточиться на дороге, на мерцающих огнях, но присутствие Владена рядом не давало мне отвлечься, а именно его тёплое плечо, лёгкий аромат духов, тихая сила, которую невозможно было не чувствовать.

Когда мы подъехали к вилле на холме, огромные ворота распахнулись. Музыка уже гремела, смех смешивался со звоном бокалов.

Выйдя из машины, я обратила внимание на людей: далеке виднелись женщины в роскошных платьях, мужчины в дорогих костюмах, всё блестело, пахло деньгами, властью и приторными духами.

А я стояла в чужом платье и не знала куда деть руки. Из косметики на мне были только тушь и красная помада.

Владен молчал и наблюдал, как я оцениваю пространство. Его взгляд был острым, как скальпел. Кажется, он пытался прочесть каждую мою мысль, каждую реакцию. Я понимала, что здесь каждый шаг – это испытание, и этот вечер – игра, но правила её мне ещё не объяснили.

– Идём, – сказал он, коснувшись моей талии. Мгновение, и я ощутила, как это прикосновение стало меткой собственности.

Я шла сквозь толпу, ощущая десятки глаз, каждый из которых пытался оценить, определить моё место в этой игре. Шёпоты, насмешки, едкие комментарии – всё обрушивалось на меня, словно дождь. Я пыталась спрятаться за спину Владена, но он не позволял.

– Гриф! – раздался голос. К нам подошёл мужчина с сигарой. – Ну ты и штучку урвал! Маленькая, но огонь!

Он окинул меня взглядом, словно оценивая кусок мяса. Мне даже показалось, что с уголка его губ капнула слюна.

– Когда наиграешься, дашь попробовать?

Я почувствовала прилив стыда и злости одновременно. Горло сжалось, но Владен положил руку на мою талию. Лёгкое прикосновение, но достаточно, чтобы ощутить власть, контроль и одновременно… тепло, потому что его пальцы прикоснулись оголенной кожи спины.

– Она не для тебя, Тёма – сказал он, без колебаний. – Даже не смей думать.

Тёма усмехнулся, но отступил. А я стояла, словно пригвождённая к полу, чувствуя, как стыд и обида жгли кожу, ладони потели.

Мы пошли дальше. Каждый шаг – как по стеклу. Я слышала, как люди шептались: «Новая игрушка Грифона», кто-то смеялся: «Опять нашёл чистенькую? И не надоело еще», «Держу пари – неделю не протянет», «Интересно, кому передарит». И смех: громкий, злой, направленный на меня.

Когда Владен отлучился, я не знала, куда деться. Стояла у барной стойки, как тень. И тогда начала пить, чтобы не воспринимать жестокость находящихся здесь людей. Сначала – бокал, потом ещё один, пока голоса вокруг не стали глухими, будто сквозь воду. Тогда ко мне подошла высокая девушка с идеальной причёской, в серебристом платье и взглядом, полным яда.

– Подстилка Грифона? – спросила она, улыбаясь, но в глазах её был лёд. – Ты у него ненадолго. Он меняет вас, как перчатки. Прошлую подарил Жеке, плакала навзрыд. Жека то тот еще извращенец.

Я сжала бокал шампанского так, что пальцы побелели. Я понимала: все ждут от меня покорности. Но сейчас внутри что-то не дало сжаться. Я, не думая, дернула рукой – шампанское вылилось на её платье. Это не было заранее спланировано, это был мой всплеск сопротивления.

В зале зашептались: кто-то обескураженно, кто-то злорадно. Но я почувствовала лёгкость, оттого, что я дала отпор не ради сцены, а ради себя.

Женщина чертыхнулась и побежала в сторону уборной. Тотчас же вернулся Владен.

– Ты пьяна? – спросил он, нахмурившись.

– Немного, – улыбнулась я. – Но мне хорошо.

Он взял мой бокал и поставил на стол.

– Хватит.

Я услышала, как сменилась музыка, она стала медленной, обволакивающей. Я осмелела настолько, что сама взяла его за руку.

– Потанцуй со мной.

Я старалась мило улыбаться. Он смотрел на меня с минуту, потом как-то странно улыбнулся, с озорством что-ли, кивнул.

Мы вышли в центр. Его рука легла на мою талию, уверенно, тяжело. Я вновь почувствовала его горячую ладонь на своей коже и по мне пробежали мурашки. Я прижалась к нему, чувствовала его дыхание у шеи, жар его тела. Мы двигались медленно. Каждый шаг под музыку казался проверкой, каждым прикосновением он утверждал контроль, но одновременно давал… пространство. И чем дольше я чувствовала его рядом, тем сильнее росло непонятное желание довериться, хотя ум кричал: «Это игра, это опасно!»

Внезапно его рука скользнула ниже – не грубо, но решительно. Онпритянул меня к себе так, что между нами не осталось ни сантиметра свободного пространства. Я почувствовала, как его грудь прижалась к моей, как участилось его дыхание у моей шеи.

– Не смотри по сторонам, – прошептал он, и в его голосе впервые прозвучало что-то мрачное, личное, почти болезненное. – Смотри только на меня.

Я подняла глаза и встретилась с ним взглядом. Он смотрел на меня и в его глазах не было власти, было желание. Настоящее, откровенное, неподдельное. Моё сердце забилось так сильно, что, казалось, он мог его услышать. Владен ничего не сказал, просто отвёл взгляд, как будто поймал себя на чём-то, чего не должен был позволять себе. И снова стал самим собой: лёд, контроль.

***

Когда мы подошли к машине, Владен заметил, что я дрожу. Он снял пиджак и накинул мне на плечи.

– Замёрзла? – тихо спросил он.

Я кивнула. Алкоголь растворился в моей крови, как и смелость, как и сила. Я дрожала не от холода, а от того, что внутри было переполнено и оно стремилось наружу: унижение, боль, взгляды, что прожигали кожу; слова, которые липли, как грязь, и страх, что это только начало.

В машине я сидела молча. Сначала пыталась держаться, дышала медленно, как учили, чтобы не расплакаться. Но потом слёзы сами нашли дорогу. Тихие, беззвучные, упрямые. Слёзы обиды, которую нельзя было выплеснуть при всех – только здесь, в темноте.

Владен молчал, а потом вдруг притянул меня к себе не как мой хозяин, а как человек, который увидел, что перед ним живая, до боли уставшая душа.

– Ты держалась, – прошептал он. – Лучше, чем многие.

Я уткнулась лицом в его грудь и заплакала по-настоящему, но тихо, чтобы водитель не услышал. Рубашка Владена быстро намокла от слёз. Я чувствовала, его дыхание – неровное, тяжёлое. Его рука легла мне на спину, сжалась чуть сильнее, словно он боролся с чем-то внутри себя: отпустить или прижать крепче. Он не отпустил. Даже когда машина остановилась у ворот особняка – не отпустил.

– Подожди на улице, – коротко сказал он водителю.

Тот вышел. Мы остались вдвоём в темноте, наполненной тихой музыкой, светом приборной панели и звуком наших дыханий. Он провёл пальцем по моей щеке, вытирая слёзы. Я чуть отстранилась, взглянула на него. Он поднёс палец к губам, коснулся кончиком языка.

– Солёные, – сказал он негромко. – С горчинкой. Так и должно быть. Находиться под чужой властью нелегко.

В этих словах не было жалости, только констатация факта. Но всё же он дал мне что-то, чего я не ждала: тишину, тепло, возможность спрятаться. Он позволил мне быть слабой, но только под его присмотром, только с ним.

***

Владен.

Обычно я беру женщин на вечеринки, как часть интерьера: красивые, молчаливые, удобные для показа. Каждая знает свою роль. Но сегодня случай особый. Астелия – моя «игрушка» и она не для показа, а для насмешек и для забавы гостей. Сегодня я наблюдаю реакцию. Эксперимент.

Отец не просто посылал меня с очередной «добычей». Он приказал привести её туда, где будут смотреть и судить, он пустил слух: «Гриф будет с новой игрушкой, её можно унижать».

Когда она вышла из машины, я смотрел на реакцию людей. Артём «Тень» Волков сразу подошёл: усмехнулся, осмотрел её с ног до головы. В его голосе звучал вызов, лёгкая провокация. Я положил руку на поясницу Астелии – тихая отметка собственности.

Мужчины и женщины с готовностью наградили себя правом смотреть и судить. Их взгляды были как мелкие иглы: пробовали, нащупывали, искали слабое место. Шёпоты, подколки, смешки – всё это шло по кругу. Взрослые люди играли в охоту.

Я дал ей пять минут, чтобы привыкнуть к давлению толпы, потом отошел к Игле. Я приглядывал за своей «игрушкой». Астелия стояла у бара ровно, собранно, как фарфор на витрине. В её позе не было показной покорности – была выдержка, и это сразу раздражало: у тех, кто пришёл насмехаться, она отняла азарт.

Я видел, как Асти старалась, как давила в себе эмоции и как пыталась заглушить страх и унижение алкоголем, пока не подошла одна из тех, кто искал повод блеснуть – хищная улыбка, глаза, привыкшие к тому, что мир для них открыт. Она говорила достаточно громко, её слова посыпались мягко, но ядовито: про положение Астелии и «место», про то, как «легко» с ней обойдутся.

Я стоял в стороне и наблюдал: рука Астелии вцепилась в бокал, ладонь сжалась. На миг глаза её потемнели и в следующую секунду она дернула рукой. Шампанское ударило точно по платью той женщины, строптивой и высокомерной, словно точный, холодный ответ. Блестящие капли скользнули по ткани, блеснули под светом и разлетелись, как маленькие осколки.

В зале пронёсся шорох – кто-то захихикал, кто-то зашептал. Та, что была облитa, застонала от унижения и, видимо поняв, что пир закончился не по её сценарию, ретировалась. Гости ожидали покорности, а получили всплеск. Асти показала, что у неё есть границы и что она умеет отстаивать их даже в ситуации, где ей приказывают молчать. Я видел, как меняются лица. Некоторые обречённо улыбнулись, другие нахмурились. Я почувствовал что-то сродни с уважением. Она оказалась способна сохранить себя посреди гаммы насмешек.

Я подошел и забрал у нее бокал, Асти была немного пьяна. А потом она дернула меня за руку: «Потанцуй со мной».

Я на мгновение замер, но потом согласился, хотя танцы не моя стихия. Музыка – медленная, тягучая, опасная. Её тело ближе, чем нужно. Её дыхание у моей шеи. Я чувствовал каждый сантиметр между нами и хотел стереть эту дистанцию. Она подняла глаза. В них не было страха, было доверие или безрассудство. Не знаю. Но я не мог отвести взгляд.

– Не смотри по сторонам, – прошептал я. – Смотри только на меня.

В этот момент весь мир исчез. Остались только мы и это было опаснее любой перестрелки.

***

Когда мы вышли на улицу, она дрожала. Я снял пиджак и накинул ей на плечи.

– Замёрзла? – тихо спросил я.

Она кивнула. Но я знал: она дрожит не от холода, а от того, что впервые увидела мой мир без прикрас. В машине она молчала, её дыхание было ровным, почти ненатянутым, но в её глазах было что-то новое – слабость, которую она пыталась скрыть. Потом слёзы: тихие, беззвучные. Она боялась, что я услышу и пойму, что она сломалась.