«Путь Тьмы»

 «В самой глубокой тьме живёт то, что свет боится признать своим»

Пролог. Нисхождение как восхождение

«Только тот, кто спустился в ад, знает, что рай – это иллюзия для трусов»

Я стоял на вершине, и это было смешно, если подумать, ведь я столько лет карабкался к ней – через медитации по несколько часов в день, через ретриты, где молчание становилось таким громким, что хотелось закричать, через правильные книги, правильных учителей, правильные практики безусловной любви, которая на поверку оказалась весьма условной, потому что любить нужно было правильно, духовно, без привязанности, а лучше вообще всех одинаково и никого конкретно. Я делал всё, что положено делать хорошему духовному искателю, и вот я почти на вершине, почти просветлённый, почти свободный, почти цельный – и это «почти» грызло меня так же настойчиво, как заноза под кожей, которую не видно, но которая не даёт покоя.

Потому что на самой вершине, залитый светом собственной святости, я вдруг увидел то, чего раньше не замечал или, точнее, старательно не замечал, как не замечаешь слона в комнате, если очень сильно стараешься смотреть в другую сторону. Я увидел свою тень. Огромную, тёмную, уходящую вниз так далеко, что конца ей не было видно, в какую-то бездну, из которой я так старательно выбирался все эти годы, читая мантры и улыбаясь сквозь боль.

И я понял – не умом, умом я бы понял это ещё через десять лет терапии, а каким-то внутренним знанием, которое не требует разрешения, – что чем выше я поднимался к свету, тем длиннее и темнее становилась моя тень, словно в какой-то злой шутке вселенной над теми, кто думает, что духовность – это избавление от тёмного.

Конечно, можно было остаться на вершине. Многие так и делают. Они стоят там годами, десятилетиями, всю оставшуюся жизнь, улыбаются с фотографий на обложках духовных бестселлеров, проводят семинары о том, как достичь просветления за семь шагов, собирают вокруг себя учеников, которые смотрят на них снизу вверх с благоговением и не видят – потому что не хотят видеть, потому что им нужен идеал, а не живой человек, – что за спиной учителя топчется монстр размером с дом, и учитель делает вид, что его нет, и ученики делают вид, что его нет, и все счастливы в этой коллективной слепоте.

Я попробовал так жить. Честно попробовал. Развернулся спиной к пропасти, улыбнулся своей самой одухотворённой улыбкой и начал вести себя так, будто тени не существует. Но она не исчезала от того, что я на неё не смотрел, – она росла, потому что каждый раз, когда я подавлял гнев и называл это принятием, тень удлинялась, каждый раз, когда я подавлял сексуальность и называл это духовностью, тень темнела, каждый раз, когда я отрицал свою силу и называл это смирением, тень становилась плотнее, материальнее, реальнее меня самого.

Я создавал демона из всего, что отвергал, а потом удивлялся, почему мне так страшно.

И в какой-то момент – не знаю точно, когда это случилось, может быть, после очередного ретрита, где я сидел и улыбался, а внутри хотелось выть от тоски, или после очередного семинара, где учитель говорил о безусловной любви, а сам смотрел на учеников как на источник дохода, – я развернулся. Посмотрел вниз. В бездну, куда уходила моя тень. И с пронзительной ясностью, от которой перехватило дыхание, понял: нужно прыгать.

Не падать – разница между падением и прыжком такая же, как между жертвой и героем. Падение – это когда жизнь сбрасывает тебя, и ты летишь вниз, крича и цепляясь за остатки своей духовной репутации, за маски святости, за иллюзию контроля. Прыжок – это когда ты сам шагаешь в бездну, осознанно, трезво, зная, что там темно и страшно, но также зная, что без этого спуска весь подъём был обманом, красивой ложью, которую ты рассказывал себе, чтобы не встречаться с правдой.

Я долго стоял на краю. Может быть, несколько дней – хотя на вершине духовности время течёт странно, там вечное «сейчас», которое на практике оказывается просто бегством от реальности. Может быть, несколько месяцев. В психологическом времени, в том времени, которое измеряется не часами, а решениями, – годы. Я смотрел вниз и не решался, потому что ум, этот прекрасный слуга и ужасный хозяин, приводил тысячи аргументов: «Зачем? У тебя и так всё хорошо. Ты высоко. Ты на правильном пути». У тебя есть практики, учителя, сообщество. Зачем опускаться? Это же деградация. Это отказ от всего достигнутого. Это предательство света».

Но сердце знало. Где-то глубоко, глубже всех доводов разума, глубже страха, глубже привязанности к образу себя-духовного, сердце знало: нужно. Потому что на вершине холодно, и эта холодность не от высоты, а от отсутствия жизни. Потому что свет без тени – это не настоящий свет, а плоская декорация, красивая, но мёртвая. Потому что нельзя быть целым, отвергнув половину себя, как нельзя быть здоровым, ампутировав ногу и делая вид, что она не нужна.

И я прыгнул.

Не от отчаяния – отчаяние толкает вниз, но это не выбор. Не от разочарования – хотя разочарования было достаточно, чтобы написать отдельную книгу о том, как духовность превращается в ещё один способ убежать от жизни. Я прыгнул по внутренней необходимости, по зову, который был сильнее страха, по той же причине, по которой лосось плывёт против течения, – не потому, что это легко, а потому, что иначе нельзя.

Падение длилось секунду. Или вечность. Или и то, и другое одновременно, потому что в бездне время течёт по своим законам, не имеющим ничего общего с часами и календарями. Я летел вниз, и с каждым метром с меня что-то спадало – сначала маски святости, эта улыбка всепрощения, которая была приклеена к моему лицу так долго, что я забыл, какое у меня настоящее лицо, этот голос мудреца, который звучал правильно, но фальшиво, как фальшивит хороший актёр, играющий плохую роль, эта поза медитирующего, за которой скрывалась пустота, потому что я медитировал не для того, чтобы встретиться с собой, а для того, чтобы сбежать от себя в какое-то безопасное пространство без чувств.

Потом убеждения стали слетать одно за другим, как листья с дерева осенью. О том, каким должен быть духовный человек – всегда мирным, всегда любящим, всегда принимающим, как будто человек – это не живое существо, а какая-то функция по излучению света. О том, что просветлённый не злится – хотя я видел достаточно просветлённых учителей, которые устраивали ученикам истерики из-за того, что те неправильно поставили подушку для медитации. О том, что святой не хочет секса – хотя скандалов с духовными учителями, которые спали с ученицами, было столько, что хватило бы на отдельный сериал. Всё это рухнуло, потому что в бездне нет места лжи, даже духовной, особенно духовной.

И наконец исчезла последняя надежда – надежда на то, что я смогу вернуться к свету, что это временное падение, что я спущусь, быстро разберусь с тенью и вернусь на вершину ещё более просветлённым. Я падал всё глубже, и свет наверху становился всё более далёкой точкой, потом превратился в звезду, а потом и вовсе исчез. И теперь я был в полной тьме. Без опор, без карт, без учителей, которые сказали бы: «Делай так, и всё будет хорошо». Только я и бездна, которая не спешила меня убивать, а просто держала на руках, как держат ребёнка.

И здесь, на самой глубине, когда падать уже некуда, когда достигнуто то самое дно, о котором говорится в программе «Двенадцать шагов», я коснулся земли. Не разбился. Не сломался. Приземлился мягко, как будто бездна поймала меня, как ловят того, кто прыгает с верой в то, что его поймают.

Я лежал на дне в темноте и впервые за всё время своего духовного пути – а это были годы, долгие годы честных попыток стать лучше – почувствовал нечто совершенно неожиданное: облегчение. Такое огромное, почти физическое облегчение, что я засмеялся, лёжа там в темноте, засмеялся, как смеются над хорошей шуткой, которую наконец-то поняли. Как будто я сбросил рюкзак, который нёс столько лет, что уже забыл, каково это – идти налегке. Как будто всё моё духовное восхождение было просто способом взвалить на себя ещё больший груз того, кем я должен быть, вместо того чтобы быть тем, кто я есть.

Мне больше не нужно было быть святым. Мне не нужно было улыбаться сквозь боль. Мне не нужно было излучать свет, когда внутри было темно. Мне не нужно было любить тех, кто меня бесит, и делать вид, что меня не бесят те, кто меня бесит. Мне не нужно было прощать то, что всё ещё причиняет боль, как не прощают свежую рану, которой нужно время, чтобы зажить. Мне не нужно было быть осознанным каждую секунду, как будто осознанность – это работа, а не естественное состояние. Мне не нужно было соответствовать образу духовного человека, нарисованному в книгах, написанных другими людьми на основе их собственного опыта, который не обязательно должен быть моим.

Я мог просто быть. Со всем своим дерьмом, со всей своей яростью, со всей своей болью, со всем своим несовершенством, которое оказалось не несовершенством, а просто человечностью.

И тогда Тьма заговорила. Не голосом – у Тьмы нет голоса в привычном смысле этого слова, – а присутствием, которое было плотнее любых слов. Не словами, а знанием, которое возникло откуда-то изнутри, как будто я всегда это знал, но забыл, а теперь вспомнил.

«Добро пожаловать домой», – сказала Тьма, и в этих словах было столько тепла, что я чуть не расплакался, потому что давно не слышал, чтобы кто-то встречал меня именно так, без оценки, без ожиданий, просто: «Добро пожаловать».

«Это дом?» – спросил я, оглядываясь в темноте. – «Серьёзно? Это же дно. Это же бездна. Это же то место, куда никто не хочет попадать. Это конец пути, а не дом».

Тьма рассмеялась – не злобно, а с теплотой матери, которая слушает наивные рассуждения ребёнка и знает, что скоро он сам всё поймёт.

«Нет, дорогой, – сказала она, и в её голосе было столько терпения, что я почувствовал себя одновременно глупым и любимым. – Это не конец. Это начало. Настоящее начало, а не то фальшивое начало, которое ты принимал за путь все эти годы. Ты думал, что поднимаешься к истине? Ты просто убегал от неё, красиво, духовно, с правильными словами и практиками, но всё равно убегал. Истина – здесь. В глубине. В корнях». На земле, а не в облаках, где ты пытался построить свой храм просветления».

Я начал различать что-то в темноте – не глазами, потому что глаза здесь бесполезны, а каким-то другим зрением, которое видит не формы, а присутствие, не объекты, а энергии. Зрением тела, интуицией, тем самым инстинктом, который духовность так старательно учила игнорировать в пользу высших чакр и тонких планов. И я увидел: здесь полно жизни. Не той воздушной, светлой, прозрачной жизни, которая была на вершинах моей духовности, где всё было про раскрытие сердца и безусловную любовь ко всему мирозданию, включая комаров, – а другой жизни. Плотной. Тяжёлой. Земной. Жизни, которая пульсирует в корнях деревьев, уходящих в глубину почвы, жизни червей и микробов, которые не знают о просветлении, но проделывают невероятную работу по превращению смерти в новую жизнь.

«Что мне здесь делать?» – спросил я, потому что не понимал, зачем было спускаться сюда, если не для того, чтобы быстро что-то исправить и вернуться обратно к свету.

«Встретиться, – просто ответила Тьма. – Со всем, что ты отверг. Со всем, что ты похоронил на пути наверх, когда решил стать духовным. С твоей силой, которую ты назвал агрессией. С твоим гневом, который ты назвал незрелым. С твоей похотью, которую ты окрестил грехом. С твоей жадностью, которую ты заклеймил как эгоизм. С твоей гордыней, которую ты замаскировал под служение». Со всем тем, что свет отрицает, потому что не может вместить, тьма принимает, потому что знает: всё это часть целого».

«Но это же тёмное, – слабо возразил я, хотя внутри меня уже начало что-то меняться. – Это же плохое. Это то, от чего нужно избавляться, над чем нужно работать, что нужно преобразовать в свет».

Тьма вздохнула – не раздражённо, а скорее с пониманием того, кто слышал эти слова миллион раз.

«Кто тебе это сказал, милый? Свет? Тот самый свет, который слепит, если смотреть на него прямо, от которого болят глаза и начинает болеть голова после трёхчасовой медитации? Тот самый свет, который отбрасывает тени, а потом делает вид, что не знает, откуда они взялись?»

«Я – не зло. Я – не враг. Я – другая половина целого. Я – то, что свет боится признать своим, потому что тогда придётся признать, что он не идеален, не абсолютен, не самодостаточен. Здесь, в моей глубине, живёт всё, что делает тебя не ангелом, а человеком. Твоя сила, которую ты прятал. Твоя страсть, которую ты подавлял. Твоя ярость, которую ты превратил в улыбку. Твоя дикость, которую ты загнал в угол цивилизованности. Твоя материальность, от которой ты бежал в духовность. Всё то, без чего ты – призрак, парящий в облаках над жизнью, красивый, светлый, правильный и абсолютно мёртвый».

Я слушал, и что-то во мне начало оттаивать – не знаю, что именно, может быть, сердце, которое я заморозил, пытаясь быть безусловно любящим ко всем и поэтому не любящим никого по-настоящему, может быть, живот, где жил страх, что если я позволю себе чувствовать всё, что чувствую, то стану неуправляемым, опасным, неприемлемым.

«Я боюсь», – наконец признался я, и это признание принесло мне облегчение, потому что духовные люди не должны бояться, духовные люди должны доверять Вселенной, и поэтому я так долго не мог признать, что боюсь, что я в ужасе и не знаю, что делать дальше.

«Знаю, – сказала Тьма, и в её голосе было столько понимания, что я почувствовал, как на глаза наворачиваются слёзы. – Все меня боятся. Потому что культура научила вас бояться. Религия веками демонизировала меня. Духовность, современная западная духовность, отрицает меня как пережиток низшей природы. Общество подавляет меня в каждом человеке, который пытается быть хорошим. Но страх – не повод не встречаться». Страх – это знак того, что встреча необходима. По ту сторону страха тебя ждёт что-то важное. Что-то, без чего ты не будешь цельным.

«Что мне делать дальше?» – спросил я, и в этом вопросе было всё моё замешательство, вся моя растерянность, весь мой страх перед неизвестностью.

«Исследуй, – ответила Тьма. – Без карт, потому что карты пути тьмы рисуют только те, кто прошёл его сам, и каждая карта индивидуальна. Без учителей наверху, которые скажут тебе, как правильно, потому что здесь нет правильного, здесь есть только честность. Встреться с каждой отвергнутой частью себя. Не борись с ней, как учат на духовных тренингах. Не трансформируй её немедленно в свет, как советуют в книгах по личностному росту. Узнай. Прими». Интегрируй. Возвращай домой то, что было изгнано».

«И что будет в конце?» – спросил я, потому что привык к путям, у которых есть цель, финиш, точка прибытия.

Тьма помолчала. Потом ответила, и в её голосе прозвучала улыбка:

«Нет конца. Есть возвращение. К себе целостному. К тому, кто ты есть, когда перестаёшь делить себя на хорошее и плохое, на светлое и тёмное, на святое и грешное, на высокое и низкое. К тому, кто ты есть, когда принимаешь всё – и свет, и тьму, и день, и ночь, и рай, и ад, потому что всё это живёт в тебе, всё это и есть ты».

Я встал. Отряхнулся от пыли бездны и от остатков страха, который липкой паутиной окутывал моё тело. Я посмотрел в глубину бездны, и она посмотрела на меня в ответ, не угрожающе, а скорее приглашающе, как океан смотрит на того, кто стоит на берегу и думает, нырять или нет.

И я сделал первый шаг. Не вверх. А вглубь. Потому что путь тьмы – это не возвращение на вершину тем же маршрутом. Это спуск к корням. К основанию. К фундаменту. К той истине, которая живёт не в облаках просветления, где всё легко, светло и правильно, а в земле жизни, где всё сложно, темно и по-настоящему.

Эта книга – мой путь. Моё нисхождение, которое оказалось восхождением к себе. Мои встречи с теми частями себя, которые я прятал, подавлял, отрицал на пути к свету. Мои диалоги с Тьмой, которая оказалась не врагом духовности, а её недостающей половиной. Мои открытия на дне бездны, которая стала колыбелью.

Я не учитель, который прошёл весь путь и теперь учит других, опираясь на свой опыт и сертификат просветлённого. Я путник, который идёт и делится своим путём, спотыкается, падает, встаёт, иногда смеётся над собственной глупостью, иногда плачет от боли встречи с самим собой настоящим. Я не знаю ответов на все вопросы – более того, я начинаю подозревать, что правильные ответы – это ловушка, что настоящая мудрость – в умении жить с вопросами. Но я знаю вопросы, которые стоит задать. Я знаю, как больно встречаться с самим собой без масок. Я знаю, как страшно отказаться от образа себя-святого. Я знаю, как освобождающе – принять себя целостным, со всем светом и всей тьмой.

Если вы стоите на краю своей бездны, если вы устали улыбаться сквозь боль, если маска святости начала вас душить, если вы чувствуете, что вся ваша духовность стала способом убежать от жизни, а не способом её прожить, – прыгайте. Если вы готовы встретиться с собой настоящим, непричёсанным, не отретушированным духовными фильтрами, – идите вглубь. Если вы выбираете честность вместо святости, целостность вместо правильности, жизнь вместо её духовной имитации, – добро пожаловать.

Путь тьмы – не для всех, это правда. Он для тех, кто устал от света без тени. Для тех, кто готов признать, что просветление через отрицание половины себя – это не просветление, а самообман. Для тех, кто хочет быть не ангелом, а человеком – цельным, живым, настоящим.

Я иду впереди, спотыкаясь и находя дорогу. Тьма идёт рядом, освещая путь своим странным светом, который исходит не извне, а изнутри. И мы приглашаем вас в это путешествие к себе.

Не бойтесь тьмы. Она не враг. Она – та часть вас, которая всю жизнь ждала возвращения.

Она – колыбель, в которой рождается настоящий свет – не заимствованный, не отражённый, а ваш собственный.

«Прыгайте. Бездна поймает»

Глава 1. Сила, которую боятся назвать

«Демон – это ангел, которого вы не впустили в свой дом»

На дне бездны было так темно, что поначалу мне казалось, будто здесь вообще ничего нет, кроме меня и этой густой, почти осязаемой темноты, которая окутывала меня со всех сторон, как тёплое одеяло из бабушкиного сундука, которое одновременно успокаивает своей тяжестью и слегка пугает запахом нафталина и чужой истории. Я лежал на холодной земле – а это была именно земля, не абстрактное дно экзистенциального кризиса, а вполне конкретная, пахнущая сыростью и чем-то древним почва – и с лёгкой иронией думал о собственной драматичности: «Вот и всё, вот я и достиг знаменитого дна, о котором так любят говорить в программах «Двенадцать шагов» и на сеансах психотерапии, того самого места, куда никто не хочет попадать, и теперь здесь только я, моя растерянность и пустота, которая, впрочем, не торопится меня поглотить».

Но я, как обычно в своей жизни, ошибался – что, если честно, уже стало приятной традицией, потому что каждая ошибка на этом пути оказывалась не поражением, а открытием чего-то, чего я раньше не видел из-за своей уверенности в том, что я всё знаю.

«Дай глазам привыкнуть», – прошептала Тьма, и в её голосе я услышал что-то похожее на материнскую усмешку над ребёнком, который закрывает глаза ладошками и искренне верит, что если он не видит мир, то и мир его не видит.

«К чему привыкнуть? – спросил я, и в моём голосе прозвучала вся моя растерянность. – Здесь же ничего нет, только темнота, пустота, отсутствие всего того, к чему я привык наверху».

«Привыкай к темноте», – ответила она, и я почувствовал, как она улыбается, если у тьмы вообще может быть улыбка, или, может быть, это была не совсем улыбка, а что-то другое, для чего у нас нет слов на языке света. «Не к свету – света здесь действительно нет, и слава богу, потому что именно за этим ты и спустился – чтобы научиться видеть без света, который, кстати говоря, не только освещает, но и ослепляет, если ты не заметил за все эти годы медитаций на вершине. Здесь работает другое зрение, то самое, которым ты не пользовался наверху, потому что там было слишком светло, слишком ясно, слишком понятно – и поэтому слишком слепо. Включи его снова. Вспомни, каково это – видеть не глазами, которые фиксируют только отражённый свет, а телом, интуицией, нутром, тем самым древним чувством, которое было у твоих предков, когда они охотились в ночном лесу».

И я попробовал, потому что что ещё остаётся делать, когда лежишь на дне бездны и до тебя доходит, что пути назад нет, а точнее, путь есть, но это будет не возвращение, а бегство, а я устал бегать. Я закрыл физические глаза – хотя это было смешно, потому что в такой темноте было всё равно, открыты они или закрыты, это как закрывать глаза в полночь в комнате с выключенным светом, жест скорее символический, чем функциональный, – и начал чувствовать. Не смотреть, не искать глазами, а именно чувствовать, как чувствуешь присутствие человека за спиной, когда не видишь его, но знаешь, что он там.

И постепенно, очень медленно, как проявляется фотография в проявителе – а я помню ещё те времена, когда фотографии проявляли в красной комнате, а не редактировали в фотошопе, – я начал различать то, что скрывалось в темноте, и оказалось, что здесь вовсе не пустота, а совсем наоборот.

Здесь было полно жизни, причём такой, какой я не встречал наверху, на светлых вершинах своей духовности. Не той воздушной, эфирной, почти нематериальной жизни, которую я познал на ретритах, где всё было про раскрытие сердца, безусловную любовь, высокие вибрации и свет, свет, бесконечный свет, от которого, если честно, начинали болеть глаза и появлялось странное чувство, что ты паришь где-то над своей жизнью, но не живёшь ею. А другая жизнь – плотная, тяжёлая, земная, та самая жизнь, которая пульсирует в корнях деревьев, уходящих так глубоко в почву, что они касаются подземных вод, в глубинах почвы, где черви и микробы выполняют свою невидимую работу по превращению смерти в новую жизнь, в местах, куда никогда не проникает солнечный свет, но где всё равно всё растёт, движется, дышит своим тёмным дыханием.

И я заметил – точнее, почувствовал кожей, затылком, солнечным сплетением, всеми теми частями тела, которые духовность учит игнорировать в пользу третьего глаза и коронной чакры, – что я здесь не один, что рядом кто-то есть, и этот кто-то большой, мощный, совсем не эфемерный.

Что-то было рядом. Что-то, от чего волосы на руках встали дыбом – не то чтобы от страха, нет, это было скорее первобытное возбуждение, которое возникает, когда встречаешь силу, настоящую силу, не визуализированную на семинаре по работе с энергией, не вычитанную в книгах о чакрах, а живую, дышащую, горячую, настолько реальную, что от неё пахнет потом и землёй.

Оно приближалось. Медленно, словно давая мне время привыкнуть, подготовиться, принять решение – сбежать или остаться. Я понимал, что это важный момент, один из тех моментов, когда выбор определяет всё дальнейшее.

И вот оно вышло из темноты – огромное существо с горящими глазами, которые светились в темноте каким-то своим внутренним светом, совсем не похожим на тот свет, к которому я привык наверху, с мощными лапами, с клыками, которые поблёскивали, когда оно открывало пасть, и я понял, что если бы встретил это существо где-то в другом месте, в другое время, то точно сбежал бы со всех ног, крича про себя мантры защиты и визуализируя белый свет, но здесь, на дне бездны, куда я сам прыгнул по собственной воле, бежать было некуда, да и не хотелось, как ни странно.

Оно смотрело на меня, и в этом взгляде не было агрессии – что меня удивило больше всего, потому что я ожидал нападения, угрозы, той самой опасности, от которой предостерегают все духовные учителя, когда говорят о тёмных силах и низких вибрациях. В этом взгляде было что-то похожее на узнавание, на встречу старых друзей, которые давно не виделись, но помнят друг друга, помнят что-то важное, что было между ними когда-то давно.

«Привет», – сказало существо, и голос его был низким, глубоким, как рокот земли перед землетрясением, но не пугающим, а скорее убаюкивающим, напоминающим звук контрабаса в тёмном джаз-клубе, куда ходят не за весельем, а за чем-то другим, за встречей с чем-то настоящим внутри себя.

«Привет», – ответил я, потому что не знал, что ещё сказать демону, который явно был частью меня самого, той частью, о которой я успешно забыл, вытеснил, отрезал на пути наверх, когда решил стать духовным человеком, а духовные люди, как известно, не дружат с демонами, даже со своими собственными.

«Узнаёшь меня?» – спросило существо, и в его голосе я услышал лёгкую иронию, как будто оно спрашивало о чём-то очевидном, как будто между нами была какая-то шутка, которую я забыл, а оно помнило.

Я смотрел в его горящие глаза и медленно, очень медленно, как наступает рассвет посреди зимы, когда свет появляется не сразу, а подкрадывается миллиметр за миллиметром, начинал понимать, вспоминать что-то важное. В этом была моя сила. Та самая сила, которую я чувствовал когда-то давно, в детстве, может быть, в пять или шесть лет, когда ещё не знал, что быть сильным – это неправильно, что демонстрировать силу – это низко, некультурно, неприлично, что настоящая духовность – это мягкость, текучесть, принятие, а не мощь, границы и способность сказать «нет» так, чтобы это «нет» было воспринято не как просьба и не как предложение для обсуждения, а как закрытая дверь, через которую не пройти, как бы ты ни старался.

«Помнишь?» – спросило существо, и теперь в его голосе звучала нежность, почти грусть, та особая грусть тех, кого долго игнорировали, отвергали, говорили, что их не существует, хотя они всё время были рядом, просто их не хотели видеть. – «Помнишь, каким ты был до того, как тебя научили быть „хорошим“? До того, как родители сказали, что так себя вести нельзя, что культурные дети не дерутся, что нужно быть послушным?» До того, как школа объяснила, что нужно быть удобным, не высовываться, не задавать неудобных вопросов? До того, как общество внушило, что агрессия – это плохо, сила – это опасно, а настоящий человек должен быть мягким, податливым, принимающим? До того, как духовность сказала своё последнее слово: сила – это эго, любовь – вот истинный путь?»

Я помнил, и это воспоминание было болезненным, как боль от возобновления кровообращения в затекшей ноге. Было время, когда я мог сказать «нет», и это «нет» не требовало объяснений, извинений, оправданий. Когда я мог защитить своё пространство, свои границы, своё право быть таким, какой я есть, а не таким, каким меня хотят видеть другие. Когда я мог постоять за себя, не чувствуя при этом вины за то, что я недостаточно духовен, недостаточно любящий, недостаточно принимающий. Когда сила была просто силой, а не чем-то, что нужно скрывать, трансформировать или исцелять.

Потом пришло воспитание – долгое, настойчивое, последовательное воспитание, которое учило меня быть удобным для других и неудобным для самого себя. Родители со своим «нельзя так себя вести». Школа со своим «будь как все». Общество со своим «агрессия – это плохо». И наконец, духовность, которая стала последним гвоздём в крышку гроба моей силы: «Сила – это эго, любовь – вот истинный путь». И я поверил, потому что очень хотел быть хорошим, правильным, духовным человеком. Я думал, что если спрячу свою силу достаточно глубоко, то стану лучше, чище, светлее.

И я спрятал свою Силу. Так глубоко, что забыл, где спрятал. Так глубоко, что начал верить, будто её никогда и не было.

«Ты меня боишься?» – спросило существо, и в этом вопросе не было ни вызова, ни угрозы, только искренний интерес, как у психолога, который действительно хочет понять, а не просто отработать свой сеанс.

«Да», – признался я, и это признание принесло мне облегчение, потому что на пути тьмы, как я уже начал понимать, нет смысла лгать, здесь ложь видна так же отчётливо, как грязь на белом снегу. «Я боюсь, что если впущу тебя обратно, то стану тем, от чего бежал всю свою сознательную жизнь. Агрессивным, жестоким, опасным для окружающих, неуправляемым». Я боюсь, что вся моя духовная работа, все эти годы медитаций, практик, ретритов, книг, учителей окажутся напрасными, если я снова стану… таким, каким был до того, как решил встать на этот путь».

Существо засмеялось – не злобно, не насмешливо, а скорее с пониманием того, кто тысячу раз слышал эту историю от тысячи разных людей, спустившихся в бездну, и каждый раз история была одна и та же, потому что страхи у всех одинаковые, отличаются только детали.

«Я понимаю твой страх, – сказало оно, и в голосе прозвучала такая мягкость, что мне стало неловко за свои предубеждения. – И знаешь что? Он обоснован. Но ты путаешь меня с тем, во что я превратился за долгие годы отрицания, изгнания, отвержения. Посмотри на меня внимательнее, без шор своих духовных убеждений. Я выгляжу как монстр, да? С клыками, когтями, горящими глазами? Знаешь почему?»

Я молчал, потому что не знал, потому что всё, чему меня учили, говорило о том, что демоны именно такие – тёмные, опасные, те, от кого нужно защищаться светом, любовью, правильными мантрами.

«Потому что ты сделал меня монстром, – продолжило существо, и в его голосе не было обвинения, только констатация факта, как врач констатирует диагноз, не радуясь и не печалясь, а просто называя вещи своими именами. – Когда ты отделил меня, когда решил, что я – зло, которое нужно изгнать, трансформировать, исцелить, я не исчез, как ты надеялся, как тебя учили духовные книги. Я остался здесь, в темноте, в этой бездне, куда ты прыгнул сегодня». Остался без твоего осознания, без твоего принятия, без твоей любви, о которой ты так много говорил на семинарах, но которую применял избирательно – только к тому, что считал правильным, светлым, духовным. И я темнел. Мутировал. Искажался. Я становился именно тем монстром, которого ты боялся с самого начала, – не потому, что я такой по своей природе, а потому, что отвержение превращает любую силу в уродство, потому что то, что отрицается, уходит в тень и там, без света осознания, превращается в свою карикатуру.

Существо подошло ближе, и я почувствовал исходящий от него жар – не обжигающий, а согревающий, как жар от хорошей печи зимним вечером. И я увидел – точнее, почувствовал, – что под этой чудовищной оболочкой, под клыками и когтями, живёт что-то совсем другое, что-то чистое, первозданное, что-то такое, без чего я был лишь половиной себя, красивой, духовной, светлой половиной, которая парит в облаках и рассуждает о высоких материях, но не может ступить на землю, потому что у неё нет корней, нет основания, нет той силы, которая удерживает дерево в земле, когда дует ветер.

«Кто ты на самом деле?» – спросил я, и в моём вопросе прозвучала готовность услышать правду, какой бы она ни была.

«Я – твоя способность занимать своё место в мире, – ответило существо, и голос его стал почти торжественным, как у священника во время важной части службы. – Я – твоя граница между тобой и другими, та самая граница, которую тебя учили размывать во имя безусловной любви и единства. Я – твоё право сказать „нет“ без объяснений, без извинений, без страха показаться плохим, эгоистичным, бездуховным». Я – та сила, которая не даёт тебе стать тряпкой, об которую все вытирают ноги, думая, что ты принимаешь это из любви, хотя на самом деле ты просто не можешь себя защитить. Я – не агрессия по отношению к миру, не желание кого-то подавить или победить, я – защита твоего права быть в этом мире, занимать своё место, не извиняясь за сам факт своего существования».

«Но меня учили, что это эго», – слабо возразил я, хотя внутри у меня уже что-то таяло, какие-то старые убеждения трещали по швам, как лёд на реке весной.

«Конечно, учили, – усмехнулось существо, и в этой усмешке было столько понимания человеческой природы, что мне стало почти стыдно за свою наивность. – Знаешь почему? Потому что послушные овцы не бунтуют. Послушные ученики не задают учителю неудобных вопросов. Послушные прихожане не требуют от священника объяснений, почему он проповедует одно, а живёт по-другому. Послушные сотрудники не просят повышения зарплаты». Подавите в человеке силу, скажите ему, что его естественная способность защищать себя – это эгоизм, его право говорить «нет» – это жестокость сердца, его сила – это духовная незрелость, и он сам загонит себя в угол, сам заткнёт себе рот, сам свяжет себе руки и будет думать, что это духовный рост, что это путь к просветлению, что это любовь».

Я слушал, и что-то внутри меня начинало пробуждаться – не сила в чистом виде, а скорее злость, здоровая, правильная злость, но не на существо передо мной, а на всех тех учителей, книги, семинары, системы, которые учили меня отрекаться от этой части себя, которые говорили, что настоящая духовность – это безграничность, растворение в другом, отсутствие своих потребностей, своего пространства, своего права сказать: «Стоп, дальше моё, не лезь».

«Все эти годы, – продолжало существо, и теперь в его голосе слышалось не только понимание, но и что-то похожее на боль, на печаль того, кто видит, как люди причиняют себе вред, думая, что делают себе добро, – ты думал, что становишься лучше, отрицая меня. Что ты растёшь духовно, подавляя свою способность быть сильным. Что ты идёшь к просветлению, размывая все свои границы. Но взгляни честно, что с тобой стало за эти годы. Ты улыбаешься людям, которые используют тебя как бесплатный ресурс. Ты прощаешь тех, кто снова и снова наступает на одни и те же грабли твоих границ. Ты «принимаешь» ситуации, которые давно пора изменить или из которых давно пора уйти. Ты превратился в духовную тряпку с нимбом над головой. И называешь это путём к просветлению».

Его слова ранили, потому что были правдой, той самой правдой, от которой я бежал на вершину духовности, надеясь, что там, в свете, в любви, в принятии, я её не увижу. Но правда, как оказалось, видна отовсюду, если у тебя хватает смелости посмотреть.

Я вспомнил все те случаи, когда я проглатывал обиду и называл это практикой прощения, когда терпел неуважение и называл это безусловной любовью, когда позволял нарушать свои границы и называл это служением, и каждый раз я чувствовал себя таким правильным, таким духовным, таким просветлённым – и в то же время таким мёртвым внутри, как будто часть меня умирала с каждым таким проявлением «духовности».

«Что мне делать?» – спросил я, и в моём голосе слышалась усталость от многолетней игры в святость.

«Впусти меня обратно, – сказало существо, и в этой простоте было столько мудрости, что я удивился, почему не слышал этого раньше от всех своих духовных учителей. – Не как монстра, которого нужно контролировать, держать в узде и использовать только в крайних случаях. Как часть себя, которая имеет такое же право на существование, как и все остальные части. Я не прошу тебя стать агрессивным хамом, который расталкивает всех локтями. Я прошу тебя перестать быть беспомощной жертвой, которая улыбается своим мучителям». Я не прошу тебя нападать на мир. Я прошу тебя научиться защищать себя в этом мире, иметь право на своё место, на свой голос, на своё «нет», которое означает «нет», а не «может быть, если ты будешь настаивать».

Оно протянуло лапу, и я увидел, что когти втянулись, а под мощной лапой показалась обычная человеческая рука, моя рука, просто та её часть, та её функция, которую я запретил себе использовать много лет назад.

«Когда ты интегрируешь меня, – продолжило существо, и его голос стал мягче, почти нежным, – я перестану выглядеть как монстр. Я просто стану твоей здоровой способностью говорить «нет», защищать свои границы, отстаивать своё пространство, занимать своё место под солнцем. Я стану твоим правом быть сильным, не извиняясь за это и не оправдываясь тем, что это якобы эгоизм. Я стану основой, фундаментом, на котором твоя духовность перестанет быть воздушным шаром, сдуваемым первым же порывом реальности, и станет настоящим деревом – с корнями, глубоко уходящими в землю, и кроной, тянущейся к небу».

Я протянул руку. Медленно, потому что всё ещё боялся. Но уже понимал, что этот страх – не мудрое предостережение, а последняя попытка старых убеждений удержать меня в привычной слабости, которую я так красиво называл силой духа.

Когда наши руки соприкоснулись – моя и его, а точнее, моя и моя, потому что это была встреча двух моих частей, так долго разделённых, – я почувствовал, как что-то горячее, живое, первобытно сильное возвращается в моё тело, возвращается домой после долгого изгнания. Это не захватывало меня, не подчиняло себе, как я боялся, – это просто возвращалось на своё законное место, как река возвращается в своё русло после половодья. Это опускалось в живот, тяжёлое и горячее, как слиток металла. Оно укоренялось в ногах, придавая им вес, основу, способность крепко стоять. Оно поднималось по позвоночнику, выпрямляя его, возвращая мне право стоять прямо, не сгибаясь под тяжестью чужих ожиданий. И с каждым мгновением я чувствовал себя всё более цельным, всё более настоящим, всё более живым, как будто кто-то включил свет в комнате, где я так долго жил в полумраке, думая, что это нормально.

Существо начало растворяться, но не исчезать – оно просто становилось частью меня, переставало быть отдельным существом и становилось тем, чем было всегда, – моей силой, моей способностью защищать себя, моим правом на существование без извинений.

«Помни, – сказало оно напоследок, и голос его звучал уже внутри меня, а не снаружи, как напоминание, которое я оставил себе на будущее, – святой без силы – это не святой, это жертва, которая гордится своей беспомощностью и называет это смирением. Настоящая святость включает в себя способность защищать святое, а для этого нужны клыки, нужна сила, нужна способность сказать «нет» тому, что разрушает, что топчет, что использует. Не для нападения – для защиты». Не для того, чтобы подавлять других, а для того, чтобы уважать себя».

И тогда я понял с ясностью, не требующей доказательств: демон с самого начала был ангелом, просто ангелом с клыками, ангелом, который умеет защищать, а не только любить. Я просто не впустил его в дом, и он столько лет стоял за порогом, превращаясь во тьме в то, чего я боялся, – не по своей природе, а из-за того, что я его отверг.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.