Тимур Джасов
Испытания: Сквозь тьму к свету

Пролог

Я никогда не любил прощаний. В них было что-то неправильное, что-то, что заставляло чувствовать себя виноватым даже тогда, когда, казалось бы, нет причины. Поэтому в тот день я просто решил не выходить. Не потому, что не хотел видеть их – просто… не мог.

Анна возилась в прихожей, собирая чемоданы, Лиза прыгала вокруг, спрашивая, не забыла ли мама её игрушечного зайца. Всё было как всегда – утро, кофе, запах духов, их голоса, привычные до боли. Только я сидел за компьютером, уткнувшись в монитор, делая вид, что занят делом, которое не мог отложить.

– Ты хотя бы выйди нас проводить, – сказала Анна, стоя в дверях. Голос у неё был спокойный, но я слышал усталость. Она часто говорила спокойно, когда на самом деле была обижена.

– Я допишу отчёт, – ответил я, даже не оборачиваясь. – Вы же ненадолго.

– На неделю, Андрей. Всего неделю, – вздохнула Анна.

– Вот видишь, – бросил я.

– Может, тебе всё-таки стоит отдохнуть вместе с нами? Ты почти не спишь, ты… другой стал.Она помолчала, потом тихо вздохнула и подошла ближе. Я почувствовал её руку на плече.

– Всё нормально, – отрезал я, чуть сильнее постукивая по клавиатуре, чтобы не смотреть ей в глаза.

– Пап, ну поехали с нами, а? Там море, мама сказала, там кони будут!Лиза подбежала ко мне, обвила шею своими тонкими руками. Её волосы пахли яблоком и солнцем.

– Лиза, я занят. Иди помогай маме. – Я снял её руки с себя, аккуратно, но достаточно резко, чтобы она обиделась.

– Ну хоть поцелуй меня! – рассмеялась она, пытаясь по-детски настоять на своём.

Я отвернулся. Не знаю почему. Может, потому что торопился. Может, потому что слишком много всего накопилось внутри.

– Езжайте уже, – сказал я. – Опоздаете.

Дверь хлопнула. И наступила тишина.

Я не помню, сколько прошло времени. Час, два, может, больше. Я сидел перед экраном, механически двигая мышкой, смотрел в таблицы, цифры, схемы. Всё как обычно. Только дом казался другим – слишком просторным, слишком тихим. Каждый шорох эхом отдавался в груди.

"На борту находились 126 человек…"Когда телефон вспыхнул уведомлением, я не обратил внимания. Второе – тоже. На третье всё же глянул. "Крушение рейса 247…" И дальше – набор слов, которые я не мог осмыслить.

Я перечитал сообщение, потом ещё раз, и ещё. Внутри что-то сломалось, как будто кто-то нажал выключатель, обесточив всё вокруг.Номер рейса я знал наизусть. Он горел перед глазами, как ожог.

Сердце билось, но как-то отдельно от тела. Всё происходило будто не со мной.Я пытался дышать – не получалось. Пытался позвонить – не мог вспомнить, где телефон.

Я бродил по дому, пока не оказался на кухне. Там всё оставалось, как утром: чашка Анны с отпечатком губ, Лизин свитер на спинке стула. Я поднял его, прижал к лицу. Он всё ещё хранил её тепло.

Не плакал. Не сразу. Сначала был только смех. Глухой, рваный, нервный. Такой, каким смеются люди, у которых рушится реальность.В груди стало тесно, дыхание сбилось, и я, не выдержав, просто сел на пол.

Потом пришли слёзы. Я бил кулаком по полу, хватался за волосы, бормотал их имена, снова и снова, пока не сорвал голос. "Анна… Лиза…"

Как будто от этого что-то могло измениться.

Я пил, пока не перестал различать слова. В ту ночь я не спал. Телевизор показывал одни и те же кадры – обломки, пламя, комментаторов с мёртвыми глазами.

Иногда мне казалось, что я слышу их шаги за дверью. Или смех. Или дыхание. Но когда оборачивался, видел только пустую комнату и своё отражение в чёрном стекле окна.

Отражение человека, который уже не живёт, а просто дышит по привычке.

Я долго думал, когда всё пошло не так. Не знаю. Да и, наверное, уже неважно. Может, в тот момент, когда я впервые выбрал работу вместо ужина с ними. А может – когда не посмотрел Анне в глаза, когда она сказала «я тебя люблю».

Только одна мысль засела где-то глубоко, как заноза: если бы я тогда просто вышел из комнаты, просто обнял их – всё было бы иначе.

* * *

После их смерти время перестало существовать.

Я не помню, какой сегодня день. Понедельник? Пятница? Да это не имеет значения. Все дни слились в одну бесконечную, липкую серую массу. Утро пахнет похмельем, ночь – тоской.

Иногда мне кажется, что я всё ещё живу по инерции, будто забыл умереть вместе с ними.

Сначала я просто пытался работать. Вцепился в чертежи, как в спасательный круг. Прямые линии, формулы, расчёты – в них не было места боли. Только порядок. Но очень быстро понял: никакая геометрия не спасёт от хаоса внутри. Я сижу за столом, а перед глазами – не план здания, а лица. Маленькая ладошка Лизы, её смех, крошечные следы на песке, как будто они никуда не улетали. А потом – взрыв. Пламя. Металл.

Сколько раз я представлял себе тот момент, когда самолет рушится. Что они чувствовали? Страх? Боль? Или просто держались друг за друга, пока всё не кончилось?

Каждый вечер я наливаю водку в старый гранёный стакан – тот самый, из которого Аня когда-то поливала цветы, потому что «он слишком грубый для вина». Теперь он единственный, кто остался со мной за столом. Я поднимаю его, как тост. – За вас. И пью до дна. И задыхаюсь, потому что где-то между глотками прорывается не спирт – пепел

Я не знаю, зачем живу. Просто продолжаю дышать, хотя и это кажется излишеством.

Иногда я ловлю запах её духов. Те самые – жасмин и белый перец. Он появляется внезапно, будто кто-то прошёл мимо, оставив шлейф.

Я разворачиваюсь, думаю – она.

Но там пусто.

Только я и тени. С друзьями я больше не говорю.

Поначалу они действительно приходили.

Сережа, Димка, иногда Лена – Анина подруга, хотя и не знаю, что заставляло её терпеть мой вид. Наверное, жалость.

Я сидел на кухне, уставившись в мутное окно, где вместо отражения – лишь тень. На столе бутылка и пустой стакан, который я ленился даже наполнить.

Сергей хлопал меня по плечу, ставил передо мной тарелку с горячим борщом – Анин рецепт, с фасолью и чесноком.

– Андрюх, поешь, а? Хватит себя губить. Она бы не хотела, чтобы ты вот так…

Я не смотрел на него. Только тихо рассмеялся.

– А ты, Серёга, откуда знаешь, чего она хотела?

– Да потому что она тебя любила, идиот, – в голосе прозвучало раздражение. – Ты ей нужен был живым, слышишь? Живым!

Живым.

Как же это звучало глупо. Я тогда поднял глаза – впервые за долгое время. И впервые увидел, как на меня смотрят – не как на друга, а как на больного.

Сострадание, жалость, осторожность – всё в одном взгляде.

Мне стало противно. Я оттолкнул тарелку – борщ расплескался по скатерти, капнул на рукав Сергея.

– Убирайся, – сказал я тихо. – Не лезь ко мне.

– Андрюх, ты себя в гроб загоняешь, – попытался он смягчить голос. – Они умерли! – я почти закричал. – И если бы ты был на моём месте, ты бы тоже хотел умереть!

– Послушай…

Он подошёл ближе, будто собирался меня обнять.

– Не трогай меня, – я отступил. – Не смей.

И вот в тот момент что-то во мне сорвалось.

Сергей попытался отнять бутылку, а я ударил. Резко, не думая. Бутылка глухо звякнула, борщ полетел на пол, а на его губе выступила кровь.

Он стоял, держась за лицо, смотрел на меня так, будто впервые видел.

– Знаешь, Андрюх, – выдохнул он. – Ты не просто потерял семью. Ты теряешь себя. Я усмехнулся, чувствуя, как трясутся руки.

– Себя я потерял в тот день, когда их не стало. Всё остальное – мусор.

Он ушёл, громко хлопнув дверью. После этого – тишина. Ни звонков, ни сообщений. Даже Ленка перестала приносить еду «на всякий случай».

А я остался один. Совсем. И, странное дело, в тот момент мне показалось, что стало легче. Когда никто не стучит, не говорит, что всё будет хорошо, можно хотя бы не притворяться. Пустота – честнее жалости. Теперь я понимал: все эти люди не спасали меня – они спасали себя от мысли, что горе может быть таким. Настолько голым и безысходным, что его стыдно даже видеть.

А я – просто зеркало. И вот когда все исчезли, тишина стала плотной, как туман.

В этой тишине я и начал слышать шёпот.

Сначала тихий, будто ветер за окном.

Потом – явственный голос.

Не чужой, но и не человеческий. ***

Шесть месяцев. Шесть месяцев, как горят в памяти их лица, как в квартире осел запах пустоты и забвения. За это время я стал отбросом. Друзья больше не приходят, работа давно потеряла смысл, остатки техники и инструменты, на которые с трудом зарабатывал, распроданы за копейки, чтобы купить водку. Деньги уходят быстро: бутылка за бутылкой, долг за долгом, пустота внутри растёт, а запах алкоголя не заглушает воспоминаний.

В тот вечер я вышел за водкой. Ливень бил по асфальту, молния разрезала небо, оставляя мгновение ослепительного света. Я шагал по мокрому тротуару, ноги скользили на лужах, город растворялся в серой воде, в шуме дождя. Каждая капля казалась холодной и беспощадной, как моя жизнь за последние полгода.

Возвращаясь, я подошёл к подъезду. Свет фонарей отражался в лужах, воздух был насыщен запахом мокрой земли и асфальта. И вдруг я почувствовал, что кто-то рядом.

– Андрей.

Голос был ровный, пронзительный, с лёгкой ехидной ноткой. Я обернулся и увидел молодого парня в чёрном балахоне с капюшоном, скрывающим лицо. Его фигура была плотной, он стоял расслабленно, опираясь плечом на фонарный столб, но даже в такой расслабленной позе под одеждой была заметна прекрасно развитая мускулатура.

– Кто ты? – прохрипел я, сжимая пакет с бутылкой. – И зачем ты здесь?

– Проводник, – ответил он с ехидной усмешкой. – Я пришёл дать тебе шанс.

– Шанс? – я рассмеялся горько. – Мне ничего не нужно.

– Тебе нужно всё, – сказал он шагом приблизившись. – Твоя семья жива. Анна и Лиза… их можно спасти.

Сердце застучало быстрее, в груди зажглась искра надежды, но одновременно что-то кричало в голове: «Не верь ему! Это ловушка!»

– Ах ты, сука, да как ты смеешь о них… – Я разозлился и бросился на него.

Он увернулся легко, как тень, и внезапно, используя приём из дзюдо, повалил меня на мокрый асфальт. Я почувствовал невероятное давление на груди, будто на мне лежала штанга, но это была всего лишь его рука. Каждая мышца Проводника была твёрдой и контролируемой – невозможно вырваться.

И тогда я заметил нечто, что пронзило меня сильнее удара: его глаза светились красным светом, мягким, но ужасно зловещим.

– Ты слушаешь, Андрей, – ехидно сказал он. – Я даю тебе шанс. Шанс увидеть их снова. Но путь будет мучительным, чудовищным.

Я попытался вырваться, но сила его руки была непоколебима.

– И что, если я откажусь? – прохрипел я, чувствуя тяжесть его давления.

– Тогда потеряешь их навсегда, – сказал он, и голос его приобрёл оттенок презрения. – Но, гм… честно, Андрей, даже если бы захотел, я сомневаюсь, что ты готов. Какой же ты всё-таки… отброс.

Он отпустил меня, и я с трудом встал, дрожа от злости, страха и отчаяния.

– Я не… – начал я, но слова застряли в горле.

Зубы стучали. Отнюдь не от холода. От страха. Сжимаясь всем телом, я открыл подъездную дверь и, не помня себя, добрался до своей квартиры. Проводник следовал за мной. Я чувствовал затылком холод, который от него исходит.

– Ты не понимаешь, почему я здесь, – ехидно продолжил Проводник, шагнув в мою квартиру, – и, судя по твоему существу, едва ли поймёшь. Всё, что осталось от тебя, Андрей, – это пустота, пустота и падение. А теперь решай: сможешь ли ты пройти путь, который тебя ждёт, или останешься тем же ничтожеством, которым был последние полгода.

Я стоял, тяжело дыша, и понимал: Происходит какой-то бред. Если этот парень говорит правду – шанс увидеть семью живой существует. И именно это заставляло меня остаться, даже если я не понимал, на что подписался.

– Ты хочешь увидеть их? – тихо спросил он, и в глазах сверкнуло что-то хищное.

Я кивнул, сердце стучало так, что казалось, сейчас выпрыгнет из груди.

– Хорошо, – сказал он, делая шаг вперёд. – Но пойми: они не здесь. Твоя семья находится в другом измерении. В плену… тех, кого ты не сможешь понять.

Я напрягся. Он говорил о чём-то невозможном, о чудовищах, о которых никто не мог даже слышать.

– Посмотри сам. – Проводник поднял руку, и мир вокруг меня потемнел, как если бы комната растворялась. Перед глазами возникла сцена: Анна и Лиза. Но они были не в безопасности. Они стояли посреди темного пространства, окружённые отвратительными, искажёнными тварями – шершавыми, с глазами, которые светились гнилым светом, с длинными, искривлёнными конечностями.

Я почувствовал, как холод спустился в грудь, сердце сжалось. Лиза держалась за Анну, крича от страха, а Анна пыталась защитить дочь. Их лица – искажённые болью, ужасом, отчаянием – резали меня сильнее любого удара.

– Видишь? – сказал Проводник тихо, почти шепотом, и ехидно улыбнулся. – Это реальность, Андрей. Ты можешь спасти их. Но путь будет невыносим. И если ты не выдержишь… потеряешь их навсегда.

Я отшатнулся, глаза расширились от ужаса, от бессилия. Моё горло пересохло, руки дрожали.

– Ты… это… – я закашлялся. – Они… мои…

– Твои. И они ждут тебя, – сказал Проводник, красный свет в его глазах казался ярче, почти горел в темноте. – Но чтобы всё пройти, тебе придётся встретить то, что ты даже не осмеливаешься представить.

Я хотел отвернуться, бежать, но вид, запах, крики, отчаяние моей семьи – всё это сковало меня. И впервые за полгода я почувствовал волю, которая показалась из-за страха и отчаяния. Именно она могла заставить меня сделать невозможное.

– Ты готов? – ехидно спросил Проводник.

Я молчал, сердце колотилось. Ответ был внутри меня, но я ещё не осмеливался произнести его вслух.

Я кивнул.

Я всё ещё стоял в квартире, дрожа и тяжело дыша. Сердце колотилось как пулемет, выбивая частый, ритчиный стук.

– Хорошо, – сказал Проводник, красный свет его глаз стал ярче, а усмешка – жестче. – Ты согласился. Теперь нет пути назад.

Шанс увидеть их снова… Семья… Анна и Лиза… Это давало силы, но я ещё не понимал, насколько далеко зайду.

– Слушай, Андрей, – сказал он, делая шаг вперёд. – Ты уверен, что сможешь? – его голос стал холодным, ядовитым, без всякой доли милости. – Смотри на себя. Расклеился, забил на всё, продался алкоголю, превратился в животное, погрязшее в дерьме и мусоре. Разве это достойно? Разве это тот человек, которого они должны ждать?

Я хотел возразить, но понял, что это правда. И не поспоришь…

– Ты согласился идти за ними, думая, что это сделает тебя сильным, – продолжал Проводник, подталкивая меня лёгким движением руки. – Но правда в том, что ты слаб. Падение за падением, ошибки, предательство друзей… и ты до сих пор дрожишь, как ребёнок.

Он наклонился ко мне, и я почувствовал холод его дыхания.

– Ты видел их через мои галлюцинации, – сказал он с ехидной злостью. – Видел, как страдают. И что ты сделал? Ты дрожал и стоял. А теперь будешь проходить через это снова, шаг за шагом, и каждый раз я буду напоминать тебе, какой ты ничтожный.

Его глаза светились красным светом, и я почувствовал, что это уже не просто демонстрация силы – это давление на мою психику, на мою душу. Каждое слово резало сильнее, чем любой удар, каждая фраза заставляла ощущать собственное падение ещё ярче.

– И запомни, – сказал он ехидно, – если сломаешься, если начнёшь жалеть себя… их потеря будет твоей виной. И никто, кроме тебя, не ответит за это.

Я стоял, дрожа, сжатый страхом, гневом и отчаянием. Проводник больше не улыбался. Он стал воплощением страха и унижения, холодным проводником в кошмар, через который я только что согласился пройти.

Проводник сделал шаг, и прямо в квартире, на ковре и среди мебели, появился портал. Другого слова я подобрать не смог.

Когда Проводник раскрыл портал, я не понял, чего ожидать. Воздух в квартире вдруг стал густым, словно его выжали из реальности. Пространство треснуло – будто изнутри лопнула сама тишина. Передо мной появилась воронка – не огонь, не свет, не дым, а что-то… неправильное.

Она шевелилась, дышала, будто живая.

– Один шаг – и твоя жизнь никогда не будет прежней, – сказал он, садясь на диван рядом и наблюдая за мной с ехидной улыбкой. – Ты всё ещё можешь остаться жалким отбросом, или… пройти через это.

Я хотел спросить «что там», но не стал. Мне просто было плевать. Что угодно было лучше, чем ещё один вечер в этой вонючей, захламлённой квартире, где бутылки заменили семью, а стыд стал воздухом.

Портал манил, но одновременно вызывал ужас: невообразимая боль, которую он таил, казалась реальной.

Я сделал шаг. Тесное пространство квартиры растворилось вокруг, а я уже ощущал себя внутри неизвестного, чуждого мира.

Глава 1. Плато

В миг, когда я вошел в портал – меня будто вывернуло наизнанку.

Ни одно слово не опишет того ужаса, что случился с телом.

Каждый нерв – горел и обмерзал одновременно.

Вены наполнились льдом, а по костям побежал огонь.

Казалось, что меня кромсают изнутри сотни невидимых лезвий, что кто-то вскрывает каждую клетку, исследует, а потом сшивает обратно, только неправильно. Я закричал, но голос утонул в гуле. Перед глазами – бесконечный хаос, вспышки света и чёрные тени, напоминающие человеческие лица. В какой-то момент я почувствовал, как изо рта пошёл пар – от холода или боли, я не знал. Потом – падение. Бесконечное, как сама смерть.

Я ударился о камень. Воздух вырвался из груди, будто кто-то пнул.

Под пальцами – холод, шероховатость, и… тишина.

Я открыл глаза. Передо мной простиралось плато. Бескрайнее, мёртвое, лишённое смысла и цвета. Камень тянулся во все стороны, словно мир здесь умер и его похоронили под серой пылью.

Я встал, но ноги дрожали. Небо нависало низко, давя, как потолок подвала. Оно было тяжёлым, бесцветным, и с него падала не вода – а густые чёрные капли, липкие, будто нефть. Они шлёпались о камень с тихим шипением, оставляя следы дыма. Когда одна попала мне на руку – я вздрогнул. Кожу обожгло болью.

– Привыкай, – сказал голос за спиной.

Я резко обернулся. Проводник стоял в нескольких шагах – в том же балахоне, лицо скрыто тенью, но глаза… они светились. Не отражали свет – светились сами, как два тлеющих уголька.

– Где я? – спросил я, чувствуя, как голос дрожит.

– Там, где всё начинается, – спокойно ответил он.

– Что это за место? – я сделал шаг назад. – Что происходит?

– Это твой путь, – Проводник склонил голову, будто прислушиваясь к чему-то. – И он будет длинным.

– Я не просил ни о каком пути! – сорвалось у меня. – Мне не нужно это!

Он усмехнулся, медленно, с каким-то почти жалким сочувствием.

– Твоя беда, Андрей, в том, что ты всегда ничего не просил. Только ждал, пока жизнь подаст тебе руку. Но она не подала.

– Замолчи, – прошипел я.

– А если нет? – Проводник подошёл ближе. Его лицо проступило из тьмы. На миг я подумал, что вижу человеческие черты – но нет. Они всё время менялись. Глаза – человеческие, но кожа словно жила своей жизнью, переливаясь, как жидкий металл.

– Ты ведь сам позвал меня, – продолжал он. – В ту ночь, когда сидел на полу со стаканом и шептал, что хочешь всё исправить. Я услышал.

– Я… я не звал тебя, – прошептал я. – Я говорил с ней.

– А я ответил, – тихо сказал Проводник. – Потому что она – больше не может.

Я почувствовал, как внутри что-то оборвалось.

Он отступил, махнул рукой. Вдалеке, среди серого камня, вспыхнул слабый свет – будто огонёк свечи на ветру.

– Видишь? Туда.

– Что там?

– Ответ, – усмехнулся он. – Или конец. Иногда это одно и то же.

– Если я не пойду?

– Тогда останешься здесь, – Проводник обвёл рукой безжизненное плато. – В месте, где даже смерть устала ждать. Мы стояли молча. Дождь – или то, что его заменяло – продолжал падать. Капли разбивались о камень и стекали, оставляя едва слышное шипение, будто этот мир дышал.

Я посмотрел на Проводника.

– Почему я?

– Потому что ты жив, – ответил он. – Пока ещё.

– И если я не пройду это?

Он склонил голову чуть вбок, как птица, разглядывающая добычу.

– Тогда я найду другого. Но тебе уже будет всё равно. Молчание повисло между нами, как тугая нить. Я чувствовал – боюсь его. Не как чудовище, а как правду, которую не хочу услышать.

Он отвернулся, глядя вдаль.

– Иди, Андрей. Первый шаг – всегда труднее.

Я хотел спросить, кто он, но язык не слушался.

Я просто сделал шаг. Камень под ногами хрустнул, будто по нему прошёл ток. Всё вокруг дышало смертью. Воздух – тяжёлый, влажный, пропитанный пеплом и железом.Проводник остался стоять позади, неподвижный, но я знал: он смотрит. И в каждом шорохе ветра, в каждом шорохе своих шагов, буквально отовсюду я слышал – голос Проводника. Тихий, насмешливый, чужой.

– Ты ведь не боишься умереть, Андрей. Боишься – что всё это лишь игра твоего пропитого и убогого мозга, которому уже давно пора уснуть навсегда.

*** Я шёл, не разбирая дороги. Камни под ногами будто жили своей жизнью – хрустели, двигались, скрежетали, словно стонали под каждым моим шагом. Дождь из чёрных капель продолжал литься, обжигая кожу. Воздух был густым, вязким, пропитанным металлическим привкусом, будто я вдыхаю кровь. Проводник шёл рядом. Не спеша. Не издавая звука. Лишь изредка он поднимал голову, будто нюхал воздух. – Интересное место, не правда ли? – произнёс он наконец.– Если бы художники умели писать отчаяние, оно выглядело бы именно так.

Я промолчал.

– Молчащий герой, – усмехнулся он. – Всё так же. Ни слова. Ни оправдания. Ни крика.

Он говорил, как будто издеваясь.

– Ты даже в тот день не кричал. Когда услышал, что они умерли. Просто сел на пол и уставился в стену.

Я сжал кулаки.

– Замолчи, – выдохнул я.

– Нет, – он наклонил голову, его улыбка стала шире. – Я говорю то, что ты сам боишься произнести.

Он подошёл ближе, шепча почти у самого уха:

– Трус. Бездушный, ленивый, жалкий трус, который не сумел спасти даже собственную семью. Я резко обернулся:

– Ещё одно слово – и я тебе голову сверну. Он тихо засмеялся, низко, с каким-то звериным гортанным рыком.

– Голову? Мне? – он расправил плечи, и на миг мне показалось, что его фигура выросла, стала выше, массивнее. – Ты хочешь угрожать тому, кто привёл тебя сюда, Гуров?

Он произнёс фамилию с таким презрением, что в груди у меня всё сжалось. – Да пошёл ты, – выдохнул я, шагнув к нему. – Надоел мне своим враньём! Ты даже не человек.

– Верно, – холодно ответил Проводник. – Но и ты уже не совсем человек, Гуров. Посмотри на себя.

Он ткнул мне пальцем в грудь, прямо под рёбра.

– Вся твоя человечность умерла там, где ты отвернулся от их поцелуя. Помнишь? Когда дочка обняла тебя, а ты скинул её руки, потому что «надо поработать».

– Заткнись!

– Или что? – Проводник улыбнулся, но в улыбке не было ни капли тепла. – Ты опять сбежишь? Как тогда?

Он говорил всё тише, но каждое слово звучало, как удар молота.

– Спрячешься в бутылке, выключишь телефон, забаррикадируешься дома? Я бросился на него, не думая. Просто от злости, от боли, от желания хоть раз заставить его замолчать.Но он даже не пошевелился.

Когда я уже занёс руку, он схватил меня за запястье. Железная хватка. Лёд. В тот миг я понял – его рука не кожа. Это чешуя. Мелкая, блестящая, чёрная, переливающаяся, как воронье крыло. Когти впились мне в предплечье, кровь тут же потекла по пальцам. – Не советую, – сказал он. Его голос стал низким, глухим, как гул подземелья. – Я могу позволить тебе умереть здесь. Быстро. Он наклонился ближе, так что я чувствовал его дыхание – холодное, будто из склепа.

– Но я не хочу быстро. Мне интереснее смотреть, как ты расползаешься по кускам. Он резко отпустил руку, и я рухнул на колени. Боль пульсировала, но не только физическая – внутри тоже что-то треснуло. Проводник стоял надо мной, высокий, безликий, с искривлённой ухмылкой, и я впервые почувствовал к нему не только страх, но и ярость.

– Ты слаб, – сказал он. – И всё, что тебя ждёт впереди, лишь докажет это.

– А ты, – прошипел я, поднимаясь, – просто тварь, наслаждающаяся чужой болью.

Он кивнул.

– Наконец-то начинаешь понимать. Проводник повернулся и пошёл вперёд, не оборачиваясь.

– Пошевеливайся, Гуров. Или я оставлю тебя здесь. Этот мир любит свежую плоть. Я стоял, глядя ему вслед, чувствуя, как кровь капает на камни с тихим шипением, словно на раскалнную сковороду. Хотел закричать, но не смог. Только тихо выдохнул:

– Я пройду это, ублюдок. Из принципа. Ты, сука, меня не сломаешь!

И впервые – Проводник улыбнулся искренне. Не от злорадства. От интереса.

– Вот теперь, – сказал он, – ты начинаешь звучать живым.

Я внимательно посмотрел в глаза Проводника, ощущая, как напряжение висит в воздухе. Его слова всё ещё звенели в моей голове, будто колокола в пустой церкви. Он стоял передо мной, спокойный, расслабленный, но эта расслабленность была, скорее от хищного зверя, который выжидает момент, чтобы прыгнуть. Я не мог разглядеть его лица: капюшон скрывал черты, тени поглощали очертания, а сам он казался частью мрака.

Плато вокруг меня было пустым, без горизонта, без конца, и ветер разрывал меня со всех сторон, будто сама пустота решила испытать мою слабость. Каждая капля черной жижи резала кожу и стекала по спине ледяными потоками, а порывы ветра сбивали с ног.

– Думаешь, я пришёл сюда, чтобы быть твоим учителем, Гуров? – голос его разносился над бурей, ехидный и холодный. – Я не учитель. Я – кнут. Послан, чтобы показать тебе, что твоя жизнь была лишь чередой ошибок, и теперь ты платишь за каждую из них.

Я попытался отвернуться, огрызнуться, но он мгновенно приблизился, словно сам ветер подчинялся его воле. Лёгкий, издевательский толчок плечом – и я едва удержался на ногах. Камни скользили, холод и вода жгли тело.

– Ты думаешь, это жестоко? – продолжал он, с каждым словом подкрепляя силу своей тирании. – Нет, Гуров. Это лишь начало. Каждое падение, каждая царапина, каждый порыв ветра – это часть урока. Ты должен понять цену своих ошибок, а я – инструмент, чтобы показать её.

Я облизал губы, пытаясь набрать смелость, и выдавил:

– А ты, смотрю, кайфуешь от этого, ублюдок? Срать я хотел на твое удовольствие.

Он усмехнулся, и в этом звуке была вся его сущность:

– Кайфую? Да я обжираюсь твоей слабостью, Гуров! Каждое твоё усилие, каждая слеза – это пища для меня. Я наслаждаюсь тем, как ты борешься, потому что ты слишком долго прятался от реальности. Я пришёл, чтобы вынести её наружу. Чтобы ты увидел свои ошибки во всей их жестокой полноте.

Внезапно все вокруг окутал густой, непроглядный туман. Он медленно поднимался с холодной земли, обволакивая меня, сжимая тело, мешая дышать. Застыв от неожиданности я, едва стоя на ногах, видел, как из этой серой массы начинают возникать фигуры – призрачные существа, их тела прозрачные, лица искажены, а голоса – до боли знакомые.

Когда они приблизились, я понял, что это не просто тени: их шепот прямо врезался в голову, смешиваясь с шумом ветра. Я услышал знакомые голоса: «Почему ты оставил нас?» «Ты не пришёл, когда мы ждали…» «Мы нуждались в тебе…». Сердце сжималось, тело дрожало, а каждый их шепот пробуждал образы того, как я пренебрегал Аней и Лизой.

В агонии, ощущая ледяной ветер, боль в ногах и руках, жар от усталости, я впервые осознал всю тяжесть своих ошибок. Каждое воспоминание стало кинжалом, воткнувшимся в душу, а каждая тварь из тумана – воплощением моей вины. Упав на колени, схватившись за волосы, я взвыл как дикий зверь, не в силах заглушить эти голоса и образы моих любимых в голове. Проводник стоял рядом, не трогая меня, но его присутствие, жестокое и холодное, будто подогревало мучение: он не должен был проявлять милость, его задача была держать меня в аду моих собственных поступков.

– Двигаешься медленно, Гуров, – его голос прорезал ветер, – Шевелись, или останешься здесь, пока туман не станет твоей могилой.

Я хотел кричать, бежать, но тело было тяжёлым, ноги – ватными, разум затуманен. Внутри нарастало отчаяние: я видел, как мои ошибки превращаются в плоть и кровь, как всё, что я когда-то отвергал, возвращается, чтобы мучить меня. И в этом хаосе, среди крика ветра, шепота призраков и жуткого холода, я впервые почувствовал настоящее раскаяние, острое, жгучее, не дающее ни дыхания, ни покоя.

Каждый шаг давался невероятно тяжело, но в отчаянной боли я собирал остатки сил, понимая: остановка – смерть, движение – шанс, шанс хоть как-то искупить вину. Проводник же следовал рядом, тень и кнут в одном лице, не давая ни секунды передышки, его глаза – красные и холодные – наблюдали за каждой дрожью моего тела, за каждой искрой сопротивления в глазах.

Туман сгустился до такой плотности, что казалось, он не просто обволакивает меня – он втягивает в себя, вытягивает из тела последние силы. Призрачные твари кружили вокруг, шептали, хватали, давили, и каждый шаг давался с невероятным усилием. Я спотыкался, падал на холодную, мокрую землю, туман впивался в глаза, рот, в лёгкие, а голоса Ани и Лизы кричали в голове: «Ты нас оставил…», «Ты не пришёл…», «Мы ждали тебя…».

Я уже почти перестал различать реальность. Ноги подкашивались, руки дрожали, грудь горела от напряжения, слёзы смешивались с дождём. Вся моя жизнь прошла перед глазами, каждая ошибка, каждое пренебрежение – как удары, бившие по сознанию. Я видел, как отталкивал дочь, когда она тянулась ко мне; как игнорировал жену, погружённый в усталость и работу; как поддавался лени и эгоизму. Страх и раскаяние смешались в одно, и я чувствовал, что вот-вот опущусь навсегда на холодное плато, останусь здесь лежать, бессильный, вечно пленённый туманом и призрачными тварями.

И тогда, в самый отчаянный момент, когда ноги отказались держать тело, когда сердце словно хотело остановиться, я услышал её голос. Чистый, живой, непередаваемо тёплый:

– Папа! Не сдавайся! Я с тобой!

Голос Лизы пробился сквозь шум ветра, сквозь тьму тумана, сквозь крики призрачных существ. Он был как маленький луч света, как ниточка, за которую можно ухватиться, когда кажется, что выхода нет. Я почувствовал, как лёгкое, почти призрачное касание – будто её ладошка коснулась моей руки – дало мне силы подняться, стиснуть зубы и сделать шаг.

– Папа, ты же придешь за нами? – повторял внутренний голос дочери, и это странным образом смешивалось с шепотом тварей, заставляя меня осознать: я не один, и если я сдамся сейчас – потеряю всё навсегда.

Я поднялся, дрожа, но уверенно, непоколебимо. Призрачные существа приближались, тянулись, хватали, кричали, обвиняли, но внутри меня возникло что-то новое – слабое, но непреклонное. Я больше не был просто пленником своих ошибок, я держался за этот голос, за её уверенность, за надежду.

–Что встал? Пошевеливайся уже, алкаш – холодно сказал проводник, подходя ближе. Его красные глаза светились в тумане, следили за каждым моим движением, но даже он не мог заглушить тот внутренний огонь, который вспыхнул во мне. – Продолжишь вот так стоять – она тебя не дождется, Гуров.

Я сделал шаг, потом ещё один. Туман резал тело, дождь бил в лицо, призрачные существа пытались сковать ноги и руки, но я держался за голос дочери, который раздавался в голове с каждым шагом всё яснее и громче: «Я с тобой! Ты справишься!». И вдруг стало легче дышать, пусть немного, но чувство надежды, даже хрупкой, прорезало этот кошмар, дав возможность идти дальше.

С каждым шагом я чувствовал, что даже здесь, на этом мёртвом плато, есть шанс. Шанс выжить, шанс исправить ошибки, шанс увидеть Лизу и Аню снова. Призрачные твари всё ещё шептали, но их голоса стали отдаляться, словно сгорая в моём внутреннем огне.

Я шёл, обессилевший, мокрый до костей, с каждым шагом преодолевая себя, и голос дочери, этот маленький маяк, не отпускал меня даже на секунду. Именно он держал меня на ногах, когда казалось, что падение неизбежно, и именно он давал силу двигаться к следующему испытанию, к следующему шагу в этом кошмаре.

***

Мы шли долго. Время будто растянулось, растворилось в сером воздухе, где дождь уже не капал, а плавал – густой, тяжелый, ледяной. Земля под ногами превратилась в месиво, скользкое и липкое, каждый шаг отдавался в ногах болью и тупой усталостью. Порывы ветра били в лицо, как злые удары, вырывая дыхание и забивая рот песком, влагой и мелкими камнями. Ветер здесь был живым – он шептал, рычал, будто издевался, напоминая о чем-то давнем, глубоко забытом, но мучительно важном.

Я уже не знал, сколько иду. Может, час. Может, день. А может, вечность. Туман позади постепенно редел, уступая место тьме – не черной, а глухой, матовой, вязкой, будто это не воздух, а жидкость, в которой можно утонуть. И вдруг впереди что-то начало вырастать. Сначала я подумал, что это просто иллюзия, игра света и ветра, но чем ближе мы подходили, тем явственнее становился силуэт.

Скала.

Она не просто стояла – она возвышалась, прорывая собой само небо, уходя в серую мглу так высоко, что конца ей не было видно. Ее поверхность – не камень, а что-то иное: черная, будто оплавленная, местами стекловидная, местами – покрытая рваными трещинами, из которых сочился тусклый свет, похожий на тление углей. Она словно дышала. Иногда из трещин вырывался пар – горячий, гулкий, будто сквозь эту массу просачивались стоны.

Я остановился. Не мог сделать ни шага. Всё во мне сжалось от первобытного ужаса – того, который не осознается разумом, а живет в теле, в костях, в спинном мозге.

– Вот она, – произнёс проводник, не скрывая злорадства. – Твоя дорога наверх, Гуров. Твой маленький шанс стать хоть чем-то, кроме того, что ты есть.

Я повернул голову к нему. Он стоял рядом, неподвижный, как сама смерть. Из-под капюшона на мгновение мелькнули алые блики глаз, и я увидел отражение – себя, измученного, с обветренным лицом, в грязи, с потрескавшимися губами. И рядом – его тень, как пятно чернил, прилипшая к земле.

– Что это? – выдавил я.

– Это начало твоего конца, – тихо рассмеялся он. – Поднимешься – увидишь, что значит настоящая цена.

Я молчал. Ветер ударил сильнее, сбил с ног, и я упал на колени. Холод ударил в кости. Я поднял взгляд – и понял, что даже не вижу, где заканчивается подъем. Скала уходила в пустоту, и только редкие всполохи света, будто вспышки молний, обозначали неровности и уступы.

– Ты ведь понимаешь, что не дойдешь, – сказал проводник, подходя ближе. Его голос был тихим, но от него хотелось зажать уши. – Не хватит сил, Гуров. У тебя их никогда не было. Ни там, ни здесь. Ты не смог спасти тех, кого любил. И не спасешь себя.

Я поднял голову, хотел что-то сказать – может, крикнуть, может, плюнуть ему в лицо. Но вместо этого – тишина. Спорить с этой мразью – только тешить его самолюбие и тратить драгоценные силы.

Проводник нагнулся, схватил меня за воротник и резко дернул вверх, поставил на ноги. Его движения были быстрыми, механическими, в них не было человеческого усилия.

– Смотри наверх, – прошипел он, приближаясь так близко, что я почувствовал его дыхание – холодное и мерзкое, словно повеяло из склепа. – Вон туда тебе. Каждое движение – будет пыткой. Каждый вдох – борьбой. И знаешь, в чем ирония, Гуров?

Я молчал, не отрывая взгляда от той громадины, что возвышалась передо мной.

– Ты всё это заслужил. – Его губы растянулись в улыбке. – Каждая царапина, каждая капля боли – расплата за то, как ты жил.

Он отшвырнул меня с такой силой, что я снова упал в грязь, словно мешок с песком.

– Можешь лечь здесь и подохнуть, – холодно бросил он. – Можешь остаться, стать частью этого мёртвого мира. Или можешь лезть наверх. Но знай: там ты потеряешь всё, что осталось от тебя. Даже боль.

Он отвернулся, руки за спиной, как наблюдатель, которому скучно, но всё же приятно смотреть, как кто-то мучается.

Я стоял перед этой громадой, мокрый, дрожащий, усталый. Ветер бил в лицо, вгрызался в кожу. Тело просило покоя, мозг – сна, сердце – тишины. Но взгляд не отрывался от скалы. Там, в её мертвенно-бледных прожилках света, будто мелькнула тень. Может, иллюзия. Может, надежда.

Я вдохнул, ощутил металлический привкус крови во рту и сжал кулаки.

«Это будет ад, – подумал я. – Но я не сдамся».

Где-то позади, хрипло засмеялся проводник – так, как смеются, когда заранее знают, чем всё закончится.

– Ну что, герой, – произнёс он тихо, почти ласково, но в этом голосе звенела сталь. – Поднимайся. Или сдохни здесь, в грязи. Всё равно ведь никто не узнает.

Я посмотрел наверх. На бездну из камня, на шрамы скалы, на мокрые уступы, по которым предстояло карабкаться. И понял – да, это будет сущий ад. Но хуже остаться здесь.

Глава 2. Подъем

Камень был ледяным. Ледяным настолько, что казалось – железные шипы вырастают из него навстречу пальцам. Я едва успел коснуться поверхности, как кожа на кончиках пальцев вспыхнула болью, будто я ухватил не скалу, а раскалённую сковородку. Холод прожигал изнутри, поднимаясь по сухожилиям, заставляя мышцы дрожать и отказываться слушаться. Но я всё равно сжал пальцы, нашёл узкую трещину, куда можно упереться, и подтянулся.

Пальцы немедленно сорвались. Камень был мокрым – влажность в этом мире будто выдавливали прямо из воздуха. Скала «дышала» холодом, и этот вдох пробивал до костей. Я попытался снова, медленно, выверяя каждое движение, словно импульсы, которые мозг посылал рукам, были ограниченным ресурсом.

Сверху раздалось ленивое фырканье – почти довольное.

– Ты начал отвратительно, – протянул проводник, стоя на ближайшем выступе над моей головой. – Я даже не уверен, что мне стоит смотреть на этот цирк. Но ладно, удиви. Или хотя бы не сдохни через минуту.

Я стиснул зубы и снова подтянулся. Ноги нашли опору – узкую, почти неощутимую. Скала была не вертикальной стеной, а чем-то, что будто специально создано, чтобы казаться ровным и гладким, но иметь ровно столько трещин, чтобы у отчаявшихся был шанс попытаться.

Не подняться – попытаться.

Под ногами что-то прошелестело. Голос. Тот самый, который я старался не слышать.

"Пап… подожди…"

Я замер. На секунду, на вдох, на отрывок жизни.

Нет. Я не должен оборачиваться.

Я заставил колени удержать вес тела и потянулся выше. Кожа на ладонях треснула – я услышал это, как сухой хруст. Кровь выступила немедленно, алыми каплями, которые тут же превратились в тёмные разводы на камне.

– Уже кровь? – проводник наклонил голову. Лица всё ещё не было видно. Только пустая тьма под капюшоном. – Ты жалок, Гуров. Хотя… это твоё обычное состояние, я полагаю.

– Заткнись, – прошептал я, не поднимая головы.

Он рассмеялся.

– Ох, неужели ты сегодня будешь смелым? Продолжай. Пока не сорвёшься. Будет забавно посмотреть, как ты разобьёшься – хотя… ты ведь уже это сделал однажды, да? Тело доживает последние мгновения, но душа давно разбита в дребезги.

Я дернул подбородком. Камень под пальцами снова ушёл, ладонь соскользнула, ногти скрипнули по мокрой поверхности, оставляя едва заметные следы. Я повис на одной руке. Плечо вспыхнуло болью так резко, что мир стал белым.

"Андрюша…"

Голос Ани врезался прямо в ухо. Он был настолько близко, будто она стояла вплотную ко мне, прижимаясь грудью к моей спине, как делала по утрам, когда ещё была жива. Когда ещё была моя. Когда я считал, что так будет всегда.

"Андрюша… почему ты тогда не пошёл с нами? Ты ведь мог… ты просто мог…"

– Замолчи, – прохрипел я, уже не понимая, кому говорю – ей, себе или тварям внизу.

Я подтянулся второй рукой – мышцы тряслись, как от лихорадки. Нашёл новый выступ. Потянулся. Мир качнулся, будто кто-то взял и наклонил его в сторону.

Проводник в это время прыгал по скале как по детской площадке: играючи, лениво, совершенно равнодушно к тому, что для меня каждый метр становился пыткой. Ему хватало едва заметного выступа, чтобы оттолкнуться, а мне, чтобы удержаться, требовалось сжечь последние силы.

– Знаешь, какой ты был мерзавец? – спросил он между прыжками, будто просто поддерживал разговор. – Когда Аня приехала к тебе на работу без предупреждения, помнишь? А ты тогда сказал коллегам, что «опять эта овца закатит сцену». А сам потом говорил ей, что рад её видеть. Я стоял рядом. Я видел. Ты – отвратителен.

Я продолжал лезть. Я хотел не слышать. Кровь шумела в ушах, заглушая слова этой твари.

"Пап, а почему ты тогда сказал, что я навязчивая? Я просто хотела… просто хотела быть с тобой…"

Я вдохнул. Воздух был острый, как иглы. Казалось, что им можно резать лёгкие.

– Я… был… идиотом… – выдавил я, прижимаясь щекой к холодному камню на секунду, чтобы перевести дыхание.

– Был? – проводник прыснул. – Ты уверен, что это прошло?

Я поднялся ещё на полметра. Колени дрожали. Ладони скользили. Ноги тупо ныли под постоянным напряжением, и я уже не чувствовал, где заканчивается тело и начинается камень.

Но наверху был свет.

Еле заметный, как отражение луны в грязной воде. Но он был.

И пока он горел, я мог идти. Я должен был идти.

– Ты всегда выбирал лёгкое, – продолжал проводник. – Соврать. Отвернуться. Усмехнуться. Надеяться, что тебя простят просто так. А теперь – трудное. О, как неожиданно.

– Я пытаюсь, – прохрипел я, когда пальцы снова нашлись на новом выступе. – Я хочу добраться…

– Куда? – проводник прервал. – К семье? Они умерли из-за тебя. Ты опоздал. Как всегда. Ничего нового. Даже смерть их не заставила тебя меняться. Только собственная пустота. И это – худшая причина из всех.

Я хотел крикнуть. Но не мог. Я мог только тянуться выше.

Ветер ударил так, словно чья-то огромная ладонь хлестнула меня по спине. Я едва не сорвался. Лоб упёрся в камень так сильно, что во рту появился металлический привкус. Но я удержался. Ногами нащупал трещину. Подтянулся.

"Пап… не бросай меня…"

Это был не шёпот. Это был крик.

Я сорвался. На долю секунды – вечность.

Но левая рука вцепилась в камень сама, без моего участия. Рывок. Локоть едва не вывихнуло, но я удержался. Тело било дрожью.

Я закрыл глаза. И увидел – ту женщину в кафе. Как я улыбался ей. Как думал, что имею право. Что «ничего страшного». Что жена всё поймёт, как всегда. Как я смотрел на неё, на свои свободы, на чужие взгляды – вместо того, чтобы смотреть на тех, кто ждал меня дома.

И впервые в жизни эта память физически ранила. Будто кто-то вонзил мне под рёбра раскалённый нож и провернул.

– Лезь, – проводник сказал вдруг тихо, без издевки. – Посмотри, сколько сам себе сделал. Вот и поднимайся. Сам. Без спасения. Без помощи.

Он прыгнул выше. Я – полз за ним.

Я не знаю, сколько прошло времени. Я перестал чувствовать пальцы. Руки превратились в орудия боли: каждая связка горела, каждая царапина пульсировала. Ноги давно бы отказали, если бы я позволил им. Но я не позволял.

Потому что там, наверху, где-то сквозь серую дымку, свет всё ещё мерцал.

Слабый. Хрупкий. Но он был.

И когда очередной выступ попался под пальцы, я поднял голову. Проводник находился чуть выше, сидя боком, свесив одну ногу вниз. Он словно ждал.

– Ну? – спросил он. – Хочешь жить? Хочешь добраться? Тогда скажи мне: почему? Что тебе нужно там, где тебя никто не ждёт?

Я посмотрел на него. На тьму под капюшоном. На фигуру, которая была одновременно рядом и за гранью понимания.

И сказал – честно, впервые за многие годы:

– Я… хочу искупить. Хочу быть рядом хотя бы один миг. Хочу… попросить прощения. Даже если никто не услышит. Даже если уже поздно.

Проводник промолчал.

Ветер ударил снова, но я держался крепче. Свет наверху стал сильнее – или мне хотелось так думать.

Я сделал ещё один шаг вверх. И ещё.

Проводник наконец наклонился ко мне и сказал:

– Тогда лезь. Раз уж выбрал боль – пройди её до конца. Или упади и сдохни здесь же. Ты знаешь: мне всё равно.

Но впервые мне было не всё равно.

Голоса внизу кричали, как будто тянули меня назад. Сквозь кровь, холод, ветер, сквозь собственную слабость я продолжал. Камень под руками стал горячим – или это мои пальцы потеряли чувствительность. Ноги горели. Грудь стонала. Но я смотрел на свет. Только на него. И понимал: Если я сорвусь сейчас – я подтвержу всё, что о себе думал. Всё, что они думали. Всё, что сделал. Но если дойду… Хотя бы на мгновение…Может быть…

Я тянулся вверх, будто время расползлось в вязкую массу, и каждый новый метр становился отдельной жизнью – короткой, яростной и мучительной. Камень под пальцами был шершавым, холодным, до отвращения влажным, и на нем уже не оставалось места, не тронутого моей кровью.

Я поднялся ещё на полметра – и вдруг почувствовал, как что-то сжало мой запястье.

Резко. Жёстко. Неестественно.

Я дернулся, но хватка усилилась.

Я перевёл взгляд – и замер.

Из самой скалы, прямо из тёмного разлома между выступами, тянулась человеческая рука. Бледная, почти сероватая, как тело умершего несколько дней назад. Пальцы впились в мою кожу так, будто пытались добраться до кости.

– Что?.. – выдохнул я, чувствуя, как пальцы немеют.

Проводник сверху засмеялся – тихо, смакующе.

– Ну вот, наконец началось… Я уж думал, что ты настолько никчёмен, что даже твари этой скалы тобой не заинтересуются.

Я попытался вырвать руку, но пальцы впились мёртвой хваткой . Ногти – чёрные, обломанные – прорезали кожу. Я почувствовал, как тёплая кровь стекает по локтю.

И вдруг ,в самой толще камня, проступило лицо.

Лицо мужчины. Глазницы пустые, рот полуоткрытый, но губы двигались. Двигались, хотя камень должен быть мёртвым.

– Зачем ты лезешь? – прошептало лицо, и в голосе было что-то липкое, гнилое. – Они всё равно не вернутся. Они не ждут тебя. Останься…

Рядом проступило другое лицо – женское. Глаза закрыты, рот изогнут в мягкой улыбке:

– Здесь нет боли… здесь всё, что тебе нужно. Спи. Перестань рваться к тому, что потеряно.

Я дёрнул руку снова. Хватка усилилась. Лиц стало больше – ещё одно, другое, десятки. Они появлялись из камня, будто выползали на поверхность, как черви из влажной земли. Их губы шевелились – все одновременно, разными голосами, но с одинаковой интонацией мягкого, предательски ласкового уговора.

«Останься…»

И среди этого шёпота – голос, от которого меня разорвало изнутри.

"Папочка… останься со мной…" – Это была Лиза. Точнее, эти твари говорили ее голосом.

Я зажмурился, но лица никуда не исчезли – наоборот, их становилось всё больше. Камень будто дышал ими. Они тянулись, вытягивали каменные руки, хватали меня за одежду, за щиколотку, за локоть.

Я чувствовал, как тело предательски замедляется. Как мысли становятся тягучими. Как будто часть меня – слабая, сломанная, виноватая – хотела… да, хотела остановиться.

Здесь не нужно было бороться. Здесь не нужно было вспоминать предательство. Здесь не было Лизы, которая тянула ко мне руки, а я обрывал: «Потом, папа занят». Здесь не было Ани, смотрящей на меня в тот последний день со смесью тревоги и любви.

Нет вины. Нет памяти. Только покой.

Я услышал собственный шёпот – ужасный, слабый:

– Может… может просто…

– Да! – прошипело одно из лиц, раскрыв рот до неестественной ширины. – Просто останься. Полежи. Забудь.

Каменные пальцы потянули меня вниз. Очень медленно. Уверенно.

Проводник наклонился сверху, поставив ногу на край уступа.

– Ну вот. Твоя истинная сущность, Гуров. Не герой. Не мученик. Обычная тряпка, мечтающая умереть красиво и тихо. Они всегда такие – те, кто всю жизнь сбегал от ответственности.

Я поднял голову. Свет над нами – портал – дрожал, как свеча на ветру.

Но ноги дрожали, руки соскальзывали, и голоса… эти голоса…Так близко. Так чертовски близко.

"Андрюша… оставь… ты и так устал…"

"А папе же тяжело… пусть он отдохнёт…"

Это было хуже любого удара, хуже холода, хуже боли в срезанной в кровь коже.

Это было правдой – той, что жила во мне все эти годы.

Я хотел отступить. Бог свидетель – я хотел.

Но в ту секунду, когда я уже почти расслабил руку, когда решил позволить скале утянуть меня вниз, сквозь гул голосов вдруг раздался один – тонкий, тихий, едва слышный.

Не зовущий к покою. Не призрачный. Не туманный.

Живой.

– Пап, не отпускай… пожалуйста…

Настоящая. Лиза. Не иллюзия. Не тень. Я вдохнул – резко, жадно, как человек, которому дали кислород после долгого удушья. И рванулся вверх.

Рука хрустнула. Каменные пальцы, удерживающие запястье, порвали кожу. Боль обожгла так, что глаза заслезились. Но я вырвался.

Скала взревела. Да, именно так – глухо, низко, будто разочарованный зверь. Лица искажаются. Глаза в них могут быть каменными, но сейчас они казались яростными.

Проводник хлопнул в ладони, даже не пытаясь скрыть восторг:

– Вот так, Гуров! Вот сейчас ты выглядишь живым! Продолжай карабкаться, раз уж хочешь умереть красиво в другом месте, и позже, чем я рассчитывал.

Я проигнорировал его.

Мир расплывался – но свет наверху оставался моей единственной осью. Пальцы горели – но держались. Ноги дрожали – но упирались.

Шёпоты всё ещё лезли в голову, но теперь я слышал их как шум – надоедливый, но не всесильный. Я поднимался медленно, по сантиметру, чувствуя, как каждая мышца трещит под натиском усталости.

Проводник же взбирался так, будто между уступами была мягкая трава.

– Смотри-ка! – Он прыгнул выше, сверкая в пустоте под капюшоном чем-то, что могло быть улыбкой. – Ты даже похож на человека, когда страдаешь. А когда был с семьёй… ну… был, мягко говоря, ничем не примечательным.

– Замолчи… – огрызнулся я, но немного увереннее.

– Ты кричал на них, – продолжал он. – Флиртовал на работе. Врал. Уходил от разговоров. Помнишь вечер, когда Лиза принесла рисунок, а ты даже не посмотрел? Даже не похвалил. А ведь дети запоминают каждую мелочь.

Каждое слово резало сильнее, чем камень. Но я не падал. Я лез.

Я поднялся на последний крупный выступ и застыл, жадно втягивая воздух, который дрожал в лёгких, будто готовый разорвать их изнутри. Пальцы превратились в кровавые, распухшие крючья, но я всё же поднял голову. Над нами была вершина. Но теперь, когда я оказался близко, портал выглядел иначе. Не как спасение. Не как надежда. А как рана на небе.

Там не было света. Было только свечение – холодное, бледное, будто внутри кто-то размешивал мертвенно-белый туман. Оно не грело. Не притягивало. Наоборот – от него веяло чем-то, что заставило мурашки пробежать толпой по позвоночнику. Чем-то, что не должно существовать в мире живых. Чем-то неправильным. И вдруг я понял: то, что ждёт меня там – может оказаться хуже, чем всё, что я уже пережил. Гораздо хуже.

Проводник нагнулся ко мне, почти касаясь капюшоном моей щеки.

– Ну что, Гуров, – прошипел он, словно разделяя мой страх. – Чувствуешь? Там не будет ни облегчения, ни ответов, ни прощения. Только следующий круг. Хуже прежнего.

Я не ответил. Не мог. Сил уже не осталось.

Портал переливался болезненным, мертвенным сиянием. Оно будто тянулось наружу – не зовя, а требуя. И в этом требовании было что-то звериное, голодное, готовое разорвать любого, кто войдёт внутрь.

Проводник выпрямился и легко перемахнул на следующий уступ, будто вся эта скала была для него прогулкой по парку.

– Лезь, – бросил он небрежно. – Или бросайся вниз, раз уж испугался того, что тебя ждёт. Тебе же привычно – отступать, когда становится по-настоящему страшно.

Я посмотрел вверх – на отвесную стену, по которой предстояло карабкаться. Она была гладкой в тех местах, где раньше казалась шероховатой. Пальцам негде было зацепиться. Тело дрожало. А за спиной, в тумане, лица в камне снова раскрывали рты, шепча уже не зовущим, а обиженным шепотом:

– Не ходи…– Останься… зачем тебе туда?.. Там хуже… – Там молчание… там боль… там пустота… И впервые я понял: они не заманивали. Они предупреждали.

Но я смотрел вверх – на зияющее, мрачно мерцающее кольцо портала. Пришло четкое осознание:

Да, там почти точно будет что-то ужасное. Там может быть то, что сломает меня окончательно. Это не спасение. Это испытание. Настоящее. И всё же – идти надо. Не ради света. Не ради надежды. Не ради себя. Ради тех, кого я уже предал однажды… и больше не имею права предать снова.

Пальцы дрогнули, я сделал первый рывок вверх. Проводник усмехнулся, прислонившись к камню:

– Давай, Гуров. Если повезёт – подохнешь быстро. Если нет… ну… тогда продолжим веселье.

Я не слушал. Я вцепился в камень, как утопающий в последний обломок дерева в ледяной воде.

И продолжил подъём – туда, где меня ждало не спасение, а то, чего я боялся больше смерти. То, что могло оказаться именно моей персональной тьмой.

***

…Пальцы дрожали так сильно, что каждый новый рывок вверх казался чудом. Я буквально вгрызался руками в камень, который под ладонями пульсировал каким-то своим собственным мертвенным биением, словно под скалой билось огромное гнилое сердце.

Проводник прыгал впереди легко, будто в воздухе были невидимые ступени, созданные специально для него. То зависал на мгновение на одной ноге, насмешливо глядя вниз. То делал вид, что собирается упасть – и в последний момент поднимался в точке, где я не видел никакой опоры.

С каждым его движением я всё острее ощущал пропасть между нами. Он – тень, хищный ветер. Я – разбитый, вымотанный человек, цепляющийся из последних сил.

Но всё же я добрался. Выкарабкался. Вылез на узкий уступ – буквально на один шаг ниже вершины. И тут силы ушли окончательно: я опустился на колени, тяжело глотая ледяной воздух, который резал горло словно наждаком.

Проводник сидел на вершине. Он ждал меня. И – самое странное – теперь он сидел в кресле.

Не было его секунду назад – но вот оно стоит: темное, кожаное, массивное, не вписывающееся ни в камень, ни в серые туманы. Он развалился в нём, как хозяин какого-то абсурдного театра. В руках – бокал, наполненный чем-то густым, чернильным, не отражающим света. Он легко покачивал жидкость, будто оценивая её аромат. – Ну что, Гуров… – сказал он, не глядя на меня. – Ты всё-таки приполз.

Голос был тихим, спокойным, но под ним чувствовалась такая ярость, будто он удерживал её с трудом.

– Встань.

Я не встал сразу – тело не слушалось. Тогда он вытянул ногу и резко, со всей силы, пнул меня в грудь. Я отлетел назад и ударился спиной о край площадки, на которой мы стояли, едва не свалившись вниз.

– Я сказал встань, – холодно повторил он.

Я поднялся. Дрожь прокатывалась по всему телу, но я стоял.

Портал справа от него мерцал бледным, больным светом, как зияющая рана. Его холод пробирал до костей одним только видом.

Проводник посмотрел на меня наконец. Сквозь капюшон не было видно лица – только два тусклых, болезненных блика, словно свет отражался от влажной поверхности.

– Знаешь, – сказал он медленно. – Я действительно рассчитывал, что ты упадёшь. Где-нибудь внизу. Сорвёшься. Позволишь себе чуть-чуть слабости. Но нет… ты почему-то лез. Ты почему-то полз. Ты почему-то решил, что можешь ещё что-то исправить.

Он сделал глоток из бокала. – Противно, – сказал он тихо. – Противно видеть, как человек, который бросал своих живых, вдруг решил тащить свою мертвую совесть на вершину. Противно видеть твою упрямость. Противно видеть, что ты всё ещё надеешься.

Слова резали, но спорить с ним не было сил. Я молчал.

Проводник поставил бокал на подлокотник кресла и лениво взмахнул пальцами.

Передо мной – прямо в воздухе – открылось что-то вроде окна. Иллюзия. Но настолько реальная, что я почувствовал запах – знакомый, теплый, домашний: запах волос моей дочери.

Лиза. Моя светлая девочка. Моя маленькая.

Она бежала. По тёмному, искривлённому коридору, стенами которого будто были огромные кости. За ней шло ужасное существо,шло без спешки, играясь, как кошка с мышью. Лиза оглянулась – и в её глазах был ужас.

– Папа?.. – её голос был хриплым, сорванным. – Папа, где ты?..

Иллюзия дрогнула, как картинка на старом телевизоре, и сменилась. Теперь Лиза стояла на коленях перед какими-то чёрными дверями, из щелей которых сочился густой смолянистый туман. Она плакала, закрывая лицо ладошками. Её плечи тряслись.

– Она страдает, – сказал Проводник мягко, почти ласково, будто утешая меня. – Маленький ангел. Невинная душа. Она не заслужила такого. Вообще не заслужила.

Он резко повернул голову в мою сторону, и голос стал острым, как сломанное стекло:

– Но это дело твоих рук, Андрей. Ты! Ты сделал её жизнь тем, чем она стала. Ты довёл её до этих мест. – Взревел Проводник, ударив кулаком по креслу.

Меня будто ударили под дых. Я знал его слова. Я боялся их. И всё же слышать их вслух было почти невыносимо. – Хочешь увидеть ещё? – прошептал он. – Как она зовёт тебя? Как ищет? Как бежит, падает, поднимается, цепляется за любую тень… только ради того, чтобы ты наконец пришёл? Чтобы ты хоть раз не отвернулся?..

Иллюзия снова вспыхнула. Лиза лежала, свернувшись клубком, прижимая к себе свою любимую игрушку. И шептала:

– Папочка, пожалуйста… я боюсь… я одна… приди…

Меня будто разорвало изнутри.

– Хватит, – выдавил я.

– Нет, – Проводник резко встал с кресла. – Нет, Гуров. Я покажу всё. Ты должен знать, чем ты был. До конца. Без оправданий. Ты – причина её боли. И если ты сейчас войдёшь в портал… возможно, только возможно… ты сможешь хоть что-то заплатить обратно.

Он встал передо мной почти вплотную, так что я чувствовал холод, исходящий от него.

– Но если ты войдёшь туда… – он тихо хмыкнул. – Ты уже догадываешься, что будет. Там нет света. Нет спасения. Нет вознаграждения. Только следующий круг. И он голоден.

Я посмотрел на портал. Его сияние было мертвенно-бледным, хищным. Как рот, который открылся, чтобы сомкнуться на моей шее. Он не манил. Он не звал.

И я понимал: Шаг туда – шаг к чему-то худшему, тому, что может меня уничтожить полностью. Проводник снова сел в кресло, лениво качнул бокал.

– Ну? – спросил он устало, словно ему наскучила моя борьба. – Будешь стоять? Или покажешь, что ты хоть раз в жизни способен думать не только о себе?

Лиза в иллюзии подняла голову. Сказала тихо, почти неслышно:

– Папочка… не уходи…

И я сделал шаг. Потом второй. Проводник перестал качать бокал. Перестал дышать. Просто смотрел.

Я поднял руку, прикрывая глаза от слепящего света портала. Мир дрожал. Ноги были ватными. Грудь сжимало от ужаса.

И я вошёл.

В бледный, холодный, хищный свет портала.

Глава 3. Коридор

Я вывалился из портала, и мир вокруг меня тут же превратился в кошмар. Первым, что я увидел, было огромное существо, почти двухметровое, с множеством рук, каждое движение которых одновременно угрожало и парализовывало. Оно двинулось мгновенно, и я даже не успел понять, куда бежать, как его конечности схватили меня, прижали к земле, оставив тело неподвижным.

Жало вонзилось мне в вену на правой руке. Резкая, невыносимая боль пронзила всё тело. Сначала показалось, что меня одновременно режет и обдаёт ледяной водой, потом – будто кто-то поджарил каждую мышцу огнём. Я дернулся, пытаясь вырваться, но тело почти не слушалось, руки и ноги будто перестали существовать. Паника сдавила грудь, дыхание сбилось. Я слышал только собственные хриплые вдохи и ощущал, как пульс бешено колотится в висках.

– Ах, Гуров… – раздался ледяной, ехидный голос проводника, словно он стоял прямо у меня за спиной, хотя видел я его только мельком, в свете портала. – Видишь, как легко я могу играть с тобой? Сколько страха в твоих глазах… ммм… вкусно!

Я пытался закричать, но звук срывался, губы едва шевелились. Пульсирующая боль и яд в крови делали каждое движение пыткой. Тело стало непослушным, руки онемели, а разум искал опору, пытаясь понять, что происходит.

– Ты думал, это будет легко, да, Гуров? – продолжал проводник, его голос словно скользил по коже, вызывая дрожь. – Ахах, как же забавно наблюдать, как ты дрожишь, как мысли путаются. Твоя сила, твоя воля – всё это игрушки в моих руках.

Я дергался, пытаясь хоть как-то освободиться, но хватка чудовища была железной. Его руки обвивали меня, прижимали к земле, и жало всё глубже вонзалось в вену. Я ощущал, как яд медленно разливается по телу, мышцы становятся ватными, каждое движение давалось невероятными усилиями. Страх рос, смешиваясь с беспомощностью, и я начал понимать, что мое тело больше не принадлежит мне.

И тут чудовище отпустило меня. Как только хватка исчезла, я почувствовал резкое облегчение, но одновременно умопомрачительный испуг – оно рассыпалось в пепел, словно никогда и не существовало. Я поднялся и тут же рухнул на землю, сердце бешено колотилось, тело дрожало, мышцы едва держали вес. Ядрёный яд в венах продолжал действовать, и я чувствовал себя полумертвым, полуживым.

– Ну что, Андрюша, – хихикнул проводник, его голос был полон злорадства, – тебе это понравилось? Ах, да… мне стоило предостеречь тебя, что твоё тело – игрушка. Каждое движение, каждый вдох – под моим контролем.

Я поднялся на ноги, трясущимися руками держась за землю, чтобы не упасть, и с ужасом осознал, что мое тело предательски неохотно подчиняется мне. Яд стягивал мышцы, сознание мутнело, и каждая секунда превращалась в пытку.

Проводник шагнул рядом, легко, почти невесомо, как будто танцуя. Он наблюдал, как я с трудом держусь на ногах, и ехидно говорил:

– Ах, Гуров… как мило видеть, как страх сковывает тебя. Каждый твой шаг – мучение, каждый взгляд – напоминание о том, что ты ничтожество. Но не бойся… впереди только хуже.

Я ощущал, как холодный пот катится по спине, руки дрожат, ноги словно ватные. Сердце стучало так сильно, что я слышал шум крови в ушах. Паника нарастала, и на миг мне показалось, что я не смогу сделать ни одного шага. Но проводник не давал расслабиться. Его насмешки, его взгляд, полные злобного восторга, словно подпитывали яд, растекающийся по венам.

– Давай, убожество, – насмешливо сказал он, – двигайся. Шаг за шагом. Ты боишься? Ахах, как же это забавно… каждый раз, когда ты думаешь, что справишься, твое тело говорит «нет».

Я сглотнул, пытался сосредоточиться, но мир вокруг меня вращался. Яд в крови мешал ориентироваться в пространстве, каждая попытка пошевелиться отдавалась резкой болью. Паника, страх, отчаяние – всё смешалось в одну плотную, давящую массу.

И я сделал первый шаг. Дрожащий, медленный, каждый мускул сопротивлялся, но я пошёл. Сердце колотилось, руки дрожали, ноги казались ватными. Но этот первый шаг означал начало чего-то нового, страшного и неизбежного.

– Ах, бедняжка… – прошипел проводник, его глаза блестели красным в тусклом свете портала, – твой кошмар только начинается, и я буду рядом на каждом шагу, чтобы ты не забыл, кто здесь хозяин.

Мир вокруг был каким-то странным, искореженным пространством, где пол и стены казались единым покрытием из губчатого материала. Каждый мой шаг отдавался странным, глухим хрустом, словно я наступал на пружины, при этом поверхность прогибалась под ногами, обволакивая меня, не давая упасть, но и не позволяя встать уверенно. Я пытался пошевелить руками, но почувствовал тяжесть и скованность – непонятную и раздражающую. Ладони словно натыкались на невидимые преграды, руки были чужими, слабыми, а ноги не слушались, как будто я шел по вязкой глине. Я не понимал, что со мной делают; разум цеплялся за рациональные объяснения, но всё сходило на нет, исчезая перед этим странным чувством ужаса, что скользило по венам, как яд.

И тут он заговорил. Сначала тихо, почти издалека, потом голос усилился, наполняя пространство ледяной угрозой:

– Гуров, Гуров… как же ты жалок, – прозвучало рядом, и я дернулся, словно ударился током. – Вся твоя смелость, твои умные мысли и гордость – всего лишь обертка, пустышка.

Я взглянул в сторону источника голоса – фигура Проводника стояла, будто растворяясь в мягком свете, который сам по себе казался мертвенным, бледным. Его красные глаза светились так, что я чувствовал себя прозрачным, словно открытой книгой. Он шагнул ближе, и ледяная волна ужаса хлынула по спине:

– Смотри на себя, Андрей, – он тихо рассмеялся, – лицо уставшее, тело ослабло, разум рассыпается. Я даже не знаю, смеяться мне над тобой или плакать.

Я попытался дернуться, сопротивляться, но ноги подкашивались, руки не слушались, а на губах висело ощущение горькой обиды.

– Ах ты, жалкий ублюдок… – произнес он, почти шепотом, – знаешь, что твоя гордость – это смехотворная маска? Снимаешь маску – и кто останется? Слабое, дрожащее ничтожество.

Я сжался, пытаясь сосредоточиться, удержать хоть частицу контроля. Сердце бешено колотилось, дыхание сбилось. Каждое мгновение ощущение слабости усиливалось; словно невидимая рука тянула меня вниз, к поверхности, чтобы я погрузился навсегда.

И тогда они появились. Сначала я не сразу понял, что это такое – они. Голые, обезличенные фигуры, похожие на людей, но без лица, без каких-либо черт, идущие откуда-то издалека. Я слышал их шаги прежде, чем увидел – легкое шелестение, скрип мягкой поверхности под ногами, тихие, почти незаметные вздохи. Я не мог ни убежать, ни подготовиться, потому что тело не слушалось.

– Ну вот, смотри, Гуров, – голос проводника скользнул по стенам, как лезвие, – они ждут тебя. И знаешь что? Тебе повезло, что это всего лишь их начало. Один неверный шаг – и увидишь, что они не такие уж и безликие.

Мой желудок сжался, я почувствовал прилив паники. Я понял, что каждое движение, каждая неосторожность может стать фатальной. Поток сомнений и страха завалил разум.

Фигуры приближались, их шаги становились громче, резче. Я ощутил, как страх сливается с физической слабостью – каждое движение было мучением. Я начал воспринимать себя не как человека, а как пушинку, которую они могут разорвать на части. И именно в этот момент проводник, словно наслаждаясь моим страхом, засмеялся.

– Ну что, ссыкло, – он почти прыгал вокруг меня, – видишь, как ты дрожишь? Неужели считаешь, что сможешь их пройти? Жалкий, жалкий, жалкий…

Я попробовал огрызнуться:

– Хватит, сука! Отстань!

Он засмеялся так, что у меня волосы встали дыбом:

– Ах, ты, маленький, наглый урод, дерзишь мне? Слышишь, как я говорю? Смеяться над тобой – блаженство. Какя у тебя сила воли? Слабая, как вода.

В этот момент фигуры остановились. Я заметил, что они словно прилипли к полу, неподвижные, но каждое мгновение ожидал, что они рванут на меня. Я продвинулся на шаг, и одна из них дотронулась до моего плеча. Сердце остановилось, мир сжался до одного крика: это была жена. Её лицо, точнее, то, что я видел в своей памяти – превратилось в маску фигуры, и она шептала: «Останься… не иди… мы можем быть вместе».

– Смотри, Гуров! – мерзко смеясь, проводник подошел ближе. – Они уже начали говорить с тобой, твоя собственная совесть в их устах. Каждое слово – нож. Каждое движение – ловушка. И знаешь, что самое прекрасное? Ты сам создал этот ад. Каждое пренебрежение, каждая измена, каждая слеза твоей дочери – это материал для моего удовольствия.

Я дрожал, пытаясь выжать из себя хоть каплю силы. Яд продолжал проявлять себя – мысли путались, руки почти не слушались, ноги едва держали вес. И тут я услышал… слабый шепот. Едва различимый, но невероятно теплый. Голос дочери, зовущий меня вперед, дающий мне единственную ниточку надежды.

– Папа… иди…

Слёзы горели в глазах, сердце судорожно сжималось. Я почувствовал прилив сил, хотя тело предательски отказывалось подчиняться. Проводник заметил это и засмеялся, злорадно, с ехидством:

– Вот так, жалкий Гуров… нашел, к чему цепляться. Держись за крошечный огонёк, пока остальное погружается в тьму. Но помни – один неверный шаг, и тебя разорвут… те, кого ты любил.

Я собрался с последними силами, пытаясь медленно продвигаться вперед, понимая, что каждая фигура, каждый шаг, каждое дотрагивание до них может обернуться катастрофой. Паника, боль, страх, вина, надежда – всё это слилось в единую спираль ужаса и отчаянной решимости.

И так я шел, шаг за шагом, на пути к толпе этих страшных, обезличенныех фигур, с проводником, насмехающимся за спиной, и с голосом дочери, как последней точкой опоры. Всё остальное растворялось в мягкой поверхности коридора, в бессильной борьбе моего тела с ядом и страхом.

Я вошёл в толпу этих серых, безликих фигур почти машинально – у меня не было выхода. Коридор с мягкими стенами тянулся бесконечно, и эта масса стояла единственной дорогой вперёд. Казалось, они даже не двигались – просто стояли, чуть покачиваясь, как манекены, забытые на складе.

Но чем дальше я заходил, тем тяжелее становился воздух. Будто внутри коридора что-то дрожало, как натянутая струна, и вот-вот сорвётся.

Мягкий пол пружинит под ногами, как будто я иду по телу огромного зверя. Шаг. Ещё шаг. Я почти дошёл до середины… когда ноги внезапно ослабли – яд, впрыснутый существом у портала, накрыл новой волной. Меня повело в сторону, и я попытался удержать равновесие. На автомате – даже не думая – я схватился за плечо ближайшей фигуры. И в этот момент всё моё существо зазвенело в напряжении. Даже воздух перестал двигаться.Коридор замер. Тишина стала плотной, как смола.

Фигура, за которую я ухватился, дрогнула. Сначала еле заметно. Затем её голова повернулась – рывком, слишком резко для человеческой шеи. И то, что было пустым, гладким овалом лица… Провалилось внутрь.…растаяло. Бешеным, отталкивающим движением вывернулось наружу новое – с распухшими, перекошенными чертами, похожими на пародию на лицо Анны, но только на долю секунды, будто кто-то попытался это воспроизвести по памяти, но забыл, как выглядят глаза.

Она закричала. Как будто раскалённый металл шипел прямо у моего уха:

– ТЫ МЕРЗАВЕЦ!

И толпа ожила. Они все сорвались на меня одновременно – словно только и ждали, когда я совершу эту ошибку. Десятки рук схватили за одежду, волосы, шею, колени. Кто-то рванул за волосы так сильно, что мир потемнел на миг. Кто-то ударил в лицо.

– Ублюдок!

– Сдохни! – Грязь! – Предатель!

Они были как голодные собаки, накидывающиеся на мясо.

А я – беспомощный. Руки прижаты к телу, словно связаны. Я только сейчас ощутил это отчётливо – но разум отбросил объяснение, не желая даже пытаться понять. Я пытался уйти назад, но меня тут же опрокинули на бок – чьи-то колени, чьи-то пятки, чьи-то локти давили, били, толкали. Казалось, что мои рёбра вот-вот хрустнут. И где-то над всем этим я услышал знакомый голос. Не объясняющий.Не успокаивающий. Захлёбывающийся восторгом. – Вот ЭТО я понимаю… – протянул проводник с таким сладостным удовольствием, будто наблюдал за лучшим спектаклем своей жизни. – Вот это СЦЕНА! Вот это размах!

Его смех прорезал воздух, как нож. Лёгкий, звенящий, невероятно довольный.

– Ну что, сладенький? – рявкнул он, перекрывая визг толпы. – Дошёл? Дополз? А теперь что? Будешь лежать? Я же говорил – ты не жилец!

Я увидел его через рваную паутину ударов, мелькнувшего на периферии зрения. Он стоял, облокотившись на мягкую стену, будто на барную стойку. Нога за ногу. Наблюдал. И улыбался животной улыбкой, которая не могла принадлежать человеку.Той самой…неправильной…растянутой…

Челюсти раздвинулись чуть шире нормы, зубы блеснули – острые, длинные, разные, словно набранные из чужих ртов. Он даже щёлкнул ими – от удовольствия.

– Ну же, мальчик, – протянул он почти ласково, но в этом «ласково» было больше яда, чем в уколе твари. – Тут всё просто. Тут всё честно.

Он показал на ревущую толпу.

– Либо тебя убьют, либо убьёшь ты…

Он залился новой волной смеха, обнажив весь этот звериный оскал. В глазах – ликование, чистое, неразбавленное.

– И, если честно, – прошипел он, – я ставлю на первый вариант. Безоговорочно.

Толпа рванула меня вглубь этого безумного стада. Я захлебнулся собственным криком. И впервые понял, что действительно могу умереть здесь. Я уже не понимал, куда тянутся руки этих тварей – к моему горлу или к ногам, к лицу или к груди. Мир дрожал от ударов. Кто-то вцепился зубами в плечо. Кто-то рвал одежду, пытался повалить меня на спину. И в каждом, КАЖДОМ искажённом лице…была Анна…была Лиза. Их черты, но вывернутые, как будто лепленные из воска чужими руками, которые никогда не видели живого человека.

– Папочка… – прошипело одно из лиц, перекошенное от ярости, разрывая мне рукав. – Почему ты тогда ушёл?

Я замер. На мгновение. На одно короткое, преступное мгновение, которое стоило мне удара коленом в живот – такой силы, что я захлебнулся воздухом.

– Сдохни! – взвизгнуло другое лицо, будто бы Лизино, с разъезжающимися по щекам глазницами. – Сдохни, как мы, когда ты оставил нас!

– НЕТ! – я заорал, не слыша собственного голоса. – Пожалуйста… пожалуйста, нет… ТОЛЬКО НЕ ЭТО!

Я попытался растолкать их, отогнать от себя, но фигуры повисли на мне, как стая голодных гиен. Кто-то грыз мне ухо. Кто-то пытался сломать палец. Кто-то хлестал по лицу своими костлявыми руками.

И среди всего этого месива раздался визг, переходящий в хохот.

Проводник.

Он был в абсолютном, животном экстазе.

– Посмотри на них! Смотри, ублюдок! Видишь, кого ты должен убить? Видишь, ЧТО ты натворил?– ДААА! – вопил он. – ВОТ ТАК, МОЙ ТЫ ХОРОШИЙ! ВОТ ОНО, ТО ЧТО ТЫ ЗАСЛУЖИЛ! Он подпрыгивал, как ребёнок от восторга, хлопая в ладони.

Его слова резали хуже любых ударов.

Я рухнул на колени – меня туда вдавили десятки рук – и только тогда заметил, что одна из фигур нависает надо мной, тяжёлая, огромная, с лицом Анны. Нет… не Анны. Сломанная маска моей жены. Пародия.

– Ты даже не поцеловал меня, – прошептала она, искажёнными губами касаясь моей щеки. – Даже не обнял. Ты оттолкнул… меня. Так поцелуй же сейчас, сука!

И вонзила пальцы мне в лицо – до крови.

Я взвыл. Что-то внутри меня оборвалось. Сначала тонко. Потом громко. Потом… безвозвратно.

– Хватит… – прохрипел я. – Хватит, прошу…

Но они не слышали. Или не хотели.

– Горе папаша! Который нас бросил!

– Умри! – Тварь! – Предатель!

Слова били по мне хуже ударов. Ужас, боль, отчаяние, эти эмоции поглотили меня полностью, без остатка. Тогда во мне что-то сломалось. И тогда… Я не подумал. Не выбрал. Не решил.

Я просто вцепился зубами в руку ближайшей твари – и почувствовал вкус пыли, соли, чего-то гнилого и сухого. Фигура взвизгнула и отшатнулась.

Я ударил головой другую – лбом в нос, чувствуя, как хрящи трескаются под кожей.

Я поднялся на ноги – ВОПРЕКИ тому, что меня пыталась удержать на полу вся свора этих тварей.

Я бился, как зверь. Локтями, коленями, кулаками. Рвал зубами, пинал, толкал, втаплывал из головы в пол, слыша гнилостный хруст черепов.

– Прости… – прошептал я, ударяя одну из них коленом в подбородок. Она взлетела и упала, неестественно вывернув шею. – Прости… прости…

Я даже не видел больше лиц. Только жуткие пародии на моих любимых. Только губы. Только глаза.

– Прости меня… – я повторял снова и снова, пока ломал шею очередной твари с лицом любимой дочки – Я виноват… Я знаю… Я знаю…

Коридор дрожал от визгов.

Кто-то тянул меня за волосы – я резко рванул головой назад, слыша хруст. Кто-то тянул меня вниз – я нанес четки удар снизу в горло и услышал, как хрустит гортань. Кто-то вцепился зубами в плечо – я сбросил ее вниз и добил двумя жестокими ударами в лицо. С каждой секундой внутри меня росла ярость – не злая, не разрушительная…А отчаянная. Я видел в этих лицах… не их. Не Анну. Не Лизу. Я видел то, что сделал с ними я. И чтобы двигаться дальше – я должен был убить эту ложь.

Кого-то валил на землю и бил ногами, пока он не переставал извиваться. Кого-то душил собственным локтем, упираясь ухом в его грудь, слыша, как сердце бьётся – и как перестаёт. И все они…в конце превращались в пепел. Сухой. Холодный. Рассыпающийся при малейшем движении.…

– ТАК! – визжал проводник, покрываясь мурашками от восторга. – ТАК! Вот он! Вот настоящий ты, грязный жалкий человечишка! О, как же я ЖДАЛ этого момента!

Он хохотал так, будто вот-вот умрёт от удовольствия.

– Убей их всех! – кричал он. – Убей, сдохни, но ДЕЛАЙ! Ты либо рвёшь, либо тебя рвут, понял, мразь?!

А я… я делал.

Я шёл вперёд, как сумасшедший, как зверь, как человек, который потерял всё и понимал: либо он прорвётся – либо останется навсегда в этом месте, среди лиц, которые он когда-то любил. Я выбрал первое.

Одну из фигур я прижал коленом к мягкому полу – она шипела Лизиным голосом, но я только прошептал:

– Прости… прости меня, солнышко…

…и давил, пока её грудная клетка не смялась внутрь, как картон.

Ещё одна попыталась укусить меня – я уткнулся ей лбом в лицо и, что-то выкрикнув, ударил так сильно, что её лицо буквально распалось.

Вскоре вокруг меня был только пепел. И я стоял, едва дыша, дрожа всем телом, в давящей тишине, слыша только собственное тяжёлое, рваное дыхание.

Проводник вышел вперёд медленно, почти грациозно. Лицо у него было… счастливым. По-настоящему.

– Ну вот, – прошептал он, облизывая зубы. – Вот ТЕПЕРЬ ты мне нравишься… миленький.

Он приблизился так, что я почувствовал запах его дыхания – сладковатый, гнилой.

– Пошли дальше, герой. Кто знает… может, там тебе снова придётся выбирать, кого убить. – Его смех снова взорвал коридор. Я стоял среди обугленных, изломанных тел – они уже переставали быть хоть чем-то человеческим, но руки у меня всё равно дрожали. Горели. Онемели. Каждую секунду казалось, что под ногтями ещё остаётся хруст сломанных суставов. Дыхание сбивалось, грудь будто стягивало ремнями. Я не понимал, как ещё держусь на ногах.

Коридор вокруг тянулся бесконечно. Мягкие стены тихо шуршали, будто шептались между собой о том, что видели. Пол подрагивал, словно под ним текла густая, вязкая дрожь. Я не мог понять, где здесь верх, где низ, где конец, где начало – мир стал одинаковым, липким, болезненно глухим.

Но впереди, далеко, как будто пробитый в мягком пространстве, светился портал. Мерцал холодным светом. Острым. Неприятным. Таким, что казалось – если подойти ближе, он вырежет из тебя всё тёплое, всё живое, всё, что хоть как-то напоминает надежду.

Я вытер лицо. На языке – металлический привкус. Грудь сжимала паника, которая никак не отпускала после того, как я… сделал то, что сделал. Но я всё равно пошёл вперёд. Один шаг. Другой. Мир чуть дрожал. Свет портала манил и отталкивал одновременно, будто звенел внутри моего черепа.

И вдруг я остановился. Я не сразу понял – почему. Просто ноги перестали слушаться. Воздух стал гуще. Холоднее. Что-то изменилось в коридоре. Что-то было… не так.

Только спустя несколько секунд я понял, что именно.

Путь к порталу больше не был свободен.

Там, где пространство сходилось в тонкую линию, теперь стояла фигура. Я прищурился. Свет от портала резал глаза, пряча детали. Но одно я понял сразу – это точно не одно из тех существ, которых я только что убивал. Нет. Это нечто другое.

Оно стояло абсолютно неподвижно, будто вросло в пол. Силуэт – человеческий. Да. Стройный, вытянутый. Руки, мощные, толстые, скрещены на груди. Голова чуть наклонена, будто прислушивается. Но что-то в нём било по нервам. Что-то неправильное. Как будто оно слишком ровное. Слишком собранное. Как будто понимает меня лучше, чем должен понимать любой живой.

Я сделал осторожный вдох.

И это «что-то» пошевелилось.

Всего на миллиметр – поворот головы, лёгкое движение плечом. Но мне хватило. Колени подломились, мир дёрнулся в сторону. Внутри всё сжалось. Я едва удержался от того, чтобы отшатнуться назад.

– Ох-хо-хо… – протянул проводник за моей спиной, растягивая слова так, будто пробовал их на вкус. – Гляди-ка… вот это подарочек судьбы.

Его голос звучал влажно, насмешливо, с тем мерзким удовольствием, которое он выдыхал каждый раз, когда я падал.

– Иди же, дорогуша… иди. Это ведь твой путь.

Я не двинулся.

Фигура вперёдии молчала. Не двигалась. Но я чувствовал – она видит меня. Она оценивает меня. Она знает меня.

Слишком хорошо.

– Что… это? – прошептал я, едва слышно. Горло сжалось, будто меня опять схватили за шею.

– А мне-то откуда знать, – хмыкнул проводник. – Я всего лишь сопровождаю тебя в твои собственные глубины. В твои грязные, липкие места. Он усмехнулся тише, но от этого его голос стал ещё противнее. – Но скажу честно, щенок. Я ждал этого момента.

Фигура передо мной слегка сместила вес, словно готовилась к чему-то. Я не мог рассмотреть черты – свет от портала резал, размывал лицо, превращая его в пустую маску. Но от её неподвижности, от её молчания, от её выверенной позы… мне стало хуже, чем когда на меня бросались твари с лицами моей семьи. Намного хуже.

– Ну что же ты? – проводник почти пропел, лицо его, наверное, искажалось в тлеющий оскал – я даже чувствовать это мог. – Путь свободен только через него. Пауза. – Или пади здесь, соколик. Мне всё равно. Он тихо рассмеялся.

– А порталы ведь умеют закрываться.

Я не ответил. Не мог. Не хотел.

Я просто стоял, глядя на неподвижную тёмную фигуру, которая закрывала мне путь вперёд.

И вдруг мне стало ясно: что бы это ни было – оно ждёт.

Ждёт именно меня.

Глава 4. Он

…Я стою, не двигаясь. Вернее – оцепенев. Всё внутри сведено в один болезненный, натянутый нерв, словно мою волю удерживает на тонкой нити сама фигура, загораживающая путь к порталу. Свет за её спиной слепит, выжигая контуры, и, возможно, именно благодаря этой ослепляющей пелене я ещё способен оставаться на ногах. Мне кажется, что если бы я увидел её лицо ясно, без искажений – ноги бы просто подкосились.

Я понимаю одно: передо мной – человек. Или то, что очень убедительно копирует человека. Рост, осанка, линии рук – всё человеческое. Но в том, как эта фигура держит голову, как будто ловит звук моего дыхания, есть что-то нечеловеческое, чужое, тревожащее до тошноты. Она неподвижна, но её присутствие давит, как тёмная волна, надвигающаяся перед тем, как смести берег.

– Чего застыл? – шипит проводник за спиной, с мерзким довольством. – Двигайся. Или жди, пока ОН первый сорвётся. Мне, честно говоря, интересны оба варианта.

Я не отвечаю. Его слова – яд на острие иглы, слишком привычный, чтобы ранить, но достаточно едкий, чтобы раздражать.

Фигура впереди едва заметно склоняет голову, будто изучая мою реакцию. Словно узнаёт меня. Мороз пробегает по коже. В груди что-то сжимается, и я едва могу вдохнуть. Этот силуэт… слишком знаком.

– Нет… – вырывается у меня хриплым шёпотом.

Я не знаю, кому адресовано это «нет». Тому, что я вижу? Или тому, что не хочу видеть?

Проводник хихикает так, будто уже знает ответ.

– О, наконец-то твоя гнилушка в черепе зашуршала! Что-то понял, а? Что-то вспомнил? Испугался того, что это может быть… ну, скажем, что-то очень личное?

– Замолчи, – говорю я, с трудом, ужас сжимает горло и слова даются с усилием.

Он разразился смехом – громким, рваным, как будто рвёт сам воздух вокруг.

– Да-а, вот это уже интереснее. Живой стал! Ну давай же, шагни вперёд. Посмотри этому красавцу поближе в лицо. Может, узнаешь. Может, сдохнешь от ужаса – и я наконец смогу уйти отсюда. Я довольно занятой, знаешь ли.

Я вдыхаю глубоко. И выдыхаю медленно. Воздух будто не попадает в лёгкие, как боязливая тварь, которая отскакивает от моего рта обратно.

Силуэт передо мной медленно, почти торжественно расправляет плечи, и мне мерещится в этом жесте нечто, болезненно напоминающее мою собственную манеру стоять в задумчивости. Как будто я смотрю в искажённое зеркало.

Пот льёт по спине ледяными струйками.

– Этого не может быть…

– Может, может! – проводник скачет от удовольствия. – Ну давай же, включай мозги, мясо. Я жду, когда ты всё наконец поймёшь. Я хочу услышать этот идеальный момент, когда у тебя хрустнет внутри последняя уверенность, что ты – не чудовище.

– Замолчи.

– Сделай шаг, ничтожество. Иди. Или ляг здесь, мне всё равно. Но он… – проводник указал на фигуру, – он уже ждёт.

Портал позади силуэта мерцает бледным холодным светом. Пол выглядит гладким, безупречно мягким – до первого шага. Шагнуть вперёд – страшно. Назад – нельзя. Стоять – хуже смерти.

Я поднимаю ногу… И в ту же секунду пол подо мной дрогнул. Сначала – едва ощутимо, словно глубоко под поверхностью кто-то вздохнул. Потом вибрация стала сильнее. И вдруг раздался резкий треск, будто сотни крошечных нитей лопнули внутри слоя ткани.

– О-о-о, – проводник вытягивает звук, как гурман перед любимым блюдом. – Сейчас будет красиво.

ЩЕЛЧОК.

Мягкая поверхность пола вздымается, будто кожная складка, – и из неё медленно вылезают вверх тысячи тонких, бело-раскалённых игл. Шипы пульсируют, словно живые. Металл вибрирует.

Я отскакиваю, едва не упав. Жар обжигает щиколотки – шипы прожигают мягкое покрытие, и оно плавится комками, как жир.

– Ах, как же это чудесно, – проводник даже вздыхает от наслаждения. – Шаг сделай – умрёшь. Не сделай – тоже умрёшь. И что же выберет мой маленький мученик?

Я смотрю на иглы. Они опускаются. Всего на несколько секунд, лишь для того, чтобы вновь появиться на поверхности, осещая все вокруг светом раскаленного металла. Фигура впереди стоит неподвижно. Как будто знает, что я всё равно пойду. Её силуэт – такой знакомый, что внутри у меня что-то надрывается.

Проводник наклоняется ко мне:

– Иди, Андрейка. Иди. Или давай, падай на колени, скули, умоляй того типа наверху тебя убить. Всё равно ведь к этому идёшь. Хотя, врядли он обратит внимания на чмо, которое утратило даже малейший намек на его создание.

Я делаю вдох. Выдох. Иглы уходят вниз. Я делаю шаг – прямой, решительный, почти отчаянный. И иглы снова начинают подниматься… Но я уже не останавливаюсь. Потому что теперь я знаю: чтобы приблизиться к фигуре, которая может оказаться кем угодно – даже мной, мне придётся умереть много раз. Я сделал шаг – и в ту же секунду понял, что совершил самую глупую ошибку в жизни. Боль пришла мгновенно, без предупреждения. Нога опустилась на гладкий пол, и вдруг снизу вырвался хруст, будто под кожей пола зашевелилось что-то живое. Следом – жар, и сотни тончайших игл пробили мягкий материал, пронзая мне стопу насквозь. Крик вырвался сам. Резкий, хриплый, беззвучный в конце – как будто воздух закончился в лёгких. Я упал на колено, но пол снова ожил: иглы взвились выше, вонзились в бедро, в ладонь, в плечо. Кожа зашипела, будто на сковороде. Всё внутри сжалось в один пульс боли – острый, бесконечный, слепящий.

– О, тёпленькая пошла, – протянул проводник с довольным смешком. – Как же долго я ждал, когда ты решишь сделать этот умный шаг.

Он стоял рядом, беззаботно, словно это зрелище – просто представление для одного зрителя. Но я видел: он шёл по иглам. Прямо по ним. Легко, как по траве. Под его ботинками металл слегка прогибался, но не прожигал, не пронзал кожу. Он смотрел вниз на меня – руки в карманах, голова чуть наклонена, губы в мерзкой ухмылке.

– Больно, да? – он щёлкнул языком, будто укоряя ребёнка. – А ты думал, добрые дела начнутся после покаяния? О нет, мой бедный трус. Ты в аду, который сам себе построил.

Я пытался встать, но правая нога не слушалась. Подошва будто прилипла к полу – из-за крови, из-за страха, не знаю. Резко дёрнул – и иглы вырвались из плоти, оставив десятки крошечных ран, из которых сразу потекло. Каждое движение отзывалось вспышкой боли.

Проводник рассмеялся. Звук его смеха отражался от стен – будто сотня голосов смеялась одновременно, но с разными интонациями: кто-то весело, кто-то злобно, кто-то почти по-детски.

– Давай, Гуров, – произнёс он, меняя тон на вкрадчиво-ласковый. – Давай, покажи, что ты мужчина. Всю жизнь ведь строил из себя героя, правда? Говорил, что ради семьи – на всё пойдёшь. Ну вот, покажи. Или снова убежишь, как раньше – от разговоров, от правды, от любви?

Я стиснул зубы. Отвечать было бессмысленно. Он питался моими словами, как хищник кровью.

Я поднялся, шатаясь. Иглы снова ушли вглубь, и у меня было несколько секунд, чтобы сделать новый шаг. Я почти прыгнул вперёд – и снова почувствовал, как металл режет подошвы, но теперь слабее. Дыхание стало частым, рваным. Пахло раскалённым железом и жжёной плотью.

Проводник теперь шёл по стене. Просто взял – и шагнул в сторону, словно для него гравитации не существовало. Он наклонился, опускаясь лицом вниз, почти касаясь моих волос. Его голос был низким, мягким, тягучим.

– Знаешь, что мне в тебе особенно нравится, Андрюшка? – прошипел он. – Ты даже сейчас веришь, что это имеет смысл. Что за этими иглами – что-то доброе. Что-то, ради чего стоит ползти. Но, – он рассмеялся, – мне-то известно, чем всё кончится.

Я сделал ещё шаг, потом ещё. Каждый раз – удар боли. Каждая секунда – вечность. Пальцы на ногах пульсировали, кожа на ступнях вспухла и треснула. С каждой каплей крови пол будто оживал, шевелился, шипел от наслаждения.

Проводник перевалился на потолок. Теперь он шёл надо мной вверх ногами, как паук, и я чувствовал на себе его тень. Он говорил всё громче, всё злее:

– Ты жалкий. Всю жизнь бежал от ответственности. От людей, которые любили тебя. А теперь ползёшь к ней. К той, от которой бежал. Забавно, не правда ли? Хочешь исправить всё – но поздно. Поздно, Андрюша.

Я остановился. Силуэт впереди стал ближе. Портал за ним светился холодным сиянием, отражавшимся в стенах. А фигура стояла на самом краю поля игл – неподвижная, как изваяние. Я едва не упал, но удержался.Я сделал ещё шаг – и снова вскрикнул. Игла пробила икру, вышла наружу, обожгла воздухом. В панике, бегая глазами по сторонам, в поисках за что ухватиться, чтобы идти дальше, я мельком увидел, что свет от игл немного освещает лицо человека, стоящего передо мной. Захотелось кричать ещё громче, но не от боли, от ужаса.

Свет игл дрожал, и с каждым вздохом он будто отражался в этой фигуре – в лице, частично скрытом тенью. Теперь я видел: это был человек. Высокий. Плечистый. Волевой подбородок, прямой нос, короткие волосы, спадающие на лоб. Глаза… глаза блестели. Не от света – от чего-то внутреннего, холодного, животного. Так смотрят только хищники перед броском.

Меня парализовало не болью, а узнаваемостью этих черт. Я не мог отвести взгляд. Я видел такое выражение в зеркале – когда злился, когда лгал, когда закрывал глаза на правду. Но нет. Не может быть. Это просто иллюзия. Ещё одна ловушка.

– Что, родненький, – проводник заговорил опять, теперь уже с каким-то странным восторгом, почти детским. – Поздравляю. Ты дошёл. Почти. Осталось всего ничего. Но скажи, – он ухмыльнулся, – ты узнал его?

– Замолчи, – прохрипел я.

Он засмеялся. Теперь его смех звенел со всех сторон, будто сам коридор смеётся надо мной.

– О, я молчу, я молчу. Просто наслаждаюсь зрелищем. Ты стоишь в крови, весь прожжён, разваливаешься на куски – и всё равно пытаешься понять, кто перед тобой. Хотя, если честно, ответ тебе не понравится.

Я сделал шаг вперёд – иглы ударили снова. Один из шипов прошёл вдоль лодыжки, другой прожёг колено. Но я не чувствовал боли. Теперь – только страх. Чистый, животный.

Фигура чуть двинулась. Совсем немного – словно сместила вес с одной ноги на другую. Я почувствовал, как сердце сбилось с ритма. Если он бросится на меня – я не успею даже крикнуть.

Проводник прошёл по потолку, остановился прямо надо мной, свесившись вниз головой.

– Ну что, милый? – прошипел он. – Вот и конец твоего пути.

Я сжал зубы, пытаясь дышать ровно. Свет от игл бросал на фигуру короткие тени – то высвечивая лицо, то пряча его. В эти доли секунд я видел глаза, отражающие свет, как у зверя. В них не было эмоций. Только холодное, тяжёлое ожидание.

Фигура шагнула чуть вперёд. Иглы подо мной зашевелились, тихо зазвенели, готовясь к новому выбросу. Проводник довольно улыбнулся.

– Сейчас, – сказал он, – станет по-настоящему интересно.

Человек, стоящий возле портала, метнулся ко мне так стремительно, что пространство будто дрогнуло. Мгновение – и его ладонь уже сомкнулась на моём горле. Захват был не просто сильным – безжалостно точным, таким, какой бывает у людей, знающих, куда и с какой силой давить. Меня оторвало от пола, ноги болтались над рядами игл, а он удерживал меня одной рукой, будто я ничего не весил.

Когда он резко притянул меня ближе, я наконец разглядел его.

Это было моё лицо. Но не нынешнее. Это был я до всего, до семьи, до усталости, до лет, которые медленно ломали меня изнутри.

Передо мной стоял тот Андрей, который существовал когда-то – молодой, сильный, опасный. И если меня сейчас можно было бы описать как крепкого, но побитого жизнью мужчину, то он выглядел как человек, находящийся в самой вершине своей формы.

Шея – короткая, толстая, созданная для того, чтобы выдерживать удары.Его тело было массивным и мощным – не перекачанным, а именно боевым. Широкие, тяжёлые плечи – будто вырубленные топором. Грудь – глубокая, упругая, плотная, как бронеплита.

Все мышцы были не просто очерчены – они были наполнены прежней силой, которую я давно уже растратил: взрывной, грубой, уличной. Это было тело человека, который провёл полжизни в спортзале и на ринге, а другую половину – в драках, где правила заменяются инстинктом и жестокостью.

Руки у него были чуть короче, чем у классических боксёров-скоростников, но намного мощнее – тяжёлые, тугие, будто стянутые канатами. Каждой из них он мог бы нанести удар, способный выбить дверь или сломать челюсть.

Это был тот я, который в двадцать с небольшим смог бы без труда поднять взрослого мужчину одной рукой – и сейчас он делал это со мной, без напряжения, без дрожи.

Но больше всего поражало лицо.

У него был волевой подбородок, резкие скулы, прямой нос с характерной кривизной после старой травмы. Ни синяков под глазами, ни следов бессонных ночей, ни тени сомнений – всё лицо было собранным, жёстким, уверенным. И главное – глаза. Те самые, которые у меня теперь тусклые, усталые, выжженные. А у него – острые, живые, дерзкие. Глаза хищника, который всегда идёт вперёд и никогда не чувствует страха. Взгляд человека, уверенного не просто в своих силах – уверенного, что может раздавить любого, кто встанет на пути.

Он всматривался в меня, как зверь в раненую добычу. В его взгляде было презрение, изучение и холодная усмешка над тем, кем я стал. Он дёрнул меня чуть выше, так что в шее что-то хрустнуло. Его лицо оказалось совсем рядом – настолько, что я мог рассмотреть крошечный шрам у губы, оставшийся ещё после той драки, где мне разбили бутылку об лицо. В нём было всё: моя молодость, моя сила, моя безрассудность… и та жестокость, о которой я сам старался не вспоминать. Он был мной, каким я был тогда. Но более живым. Более целым. Более опасным.

И я понял одну простую вещь:

Я боюсь его больше, чем всех тварей, которых видел до этого. Он улыбнулся – и улыбка эта была как порез.

– Ну здравствуй, мешок жира, – прошипел он мне в лицо. – Я смотрю, ты совсем развалился.

Он слегка встряхнул меня, как тряпку. Воздух вырвался из груди.

– Ты не заслуживаешь жить. Ни дня. Ни минуты. Ты просрал всё, чем был. Всё, чем мог бы быть.

Он придвинулся ещё ближе, и я почувствовал запах – свой старый запах: кровь, пот, агрессия, ночные драки, алкоголь, бесконечная злость.

– Но ничего, – его голос стал почти ласковым, мерзко-тягучим. – Я тебя заменю. Я пойду за твоей женушкой…

Он выдохнул мне прямо в лицо, будто смакуя.

– Она у тебя классная. Сочная. Гибкая. Ты же помнишь, как она стонет? Я ей напомню, как это делается по‑настоящему.

У меня скрутило желудок. Я попытался вывернуться – тщетно.

Он рассмеялся – коротко, резко, по-скотски.

– А вот соплячка… твоя дочурка… – он поднёс палец к подбородку, будто задумался, – она мне не нужна. Хлам. Мешает. Но перед тем как выбросить, я с ней немного поиграю. Посмотрю, сколько она сможет вынести.

Что‑то внутри меня оборвалось. Не треснуло – именно оборвалось.

И в этот момент, где‑то слева, я услышал протяжный, рвущий воздух смех. Проводник. Он стоял, облокотившись на стену, хлопал в ладоши, почти визжал от восторга.

– Ох, великолепно, Андрей! Просто божественно! – орал он. – Ты только глянь на себя! Жиробас, тряпка, труп на ногах! Сравнил? Нравится?

Двойник сжал руку на горле сильнее. Я захрипел, пытаясь вдохнуть.

– Тебя не станет, – сказал он спокойно, буднично, как будто обсуждает погоду. – И всё наладится. Я верну себе жизнь.

И отпустил.

Я рухнул на пол, тяжело, неуклюже, словно кусок мяса. В глазах искры. Лёгкие горят.

Он шагнул назад, становясь в стойку. Мою старую стойку. Левое плечо вперёд, подбородок вниз, корпус чуть подан вперёд, правая рука у подбородка. И развернул кисть так, как когда‑то только я умел, перед ударом.

– Давай, старый, – ухмыльнулся он. – Посмотрим, сколько от тебя ещё осталось.

Проводник за его спиной буквально плясал от восторга.

– Убей его, малыш! Разорви этого дохлого слизня! Покажи, кто настоящий Андрей Гуров!

Я поднялся. На дрожащих ногах. Руки ватные, дыхание рваное, сердце в горле. Но поднялся.

Двойник не ждал. Он рванул вперёд так быстро, что я увидел лишь размытую тень. И ударил. Он ударил так стремительно, что я даже не понял, откуда прилетел первый кулак – просто чёрная вспышка, боль, резкое смещение горизонта. Мир качнулся, а я уже отлетал назад, чувствуя, как позвоночник трясётся от удара о мягкую стену.

Второй удар последовал сразу – правый кросс, мой собственный когда‑то любимый приём, отработанный в юности до автоматизма. Но теперь – чужой, враждебный, вывернутый против меня. Кулак попал точно в висок. Я почувствовал, как в черепе тарахтит пустой звон, как будто кто-то бьёт ложкой по стеклянной банке.

Третий – в корпус, левый хук, короткий, плотный, абсолютно техничный. Я сложился пополам, а он даже не дал мне вдохнуть – подсёк ногу, толкнул плечом, и я рухнул на колени.

– Да что ж ты такой слабый, а? – прорычал Он сверху, наклоняясь. – Точно я? Или какой‑то испорченный черновик, жалкая подделка?

Я попытался поднять руки в защиту, но он схватил меня за затылок и резко дёрнул вперёд. Колено врезалось в переносицу. Что‑то хрустнуло – громко, мерзко, почти влажно. Тёплая кровь хлынула по губам и подбородку.

Я рухнул лицом вниз.

Проводник за моей спиной визжал от восторга, хлопая в ладоши так громко, что звук резал по ушам:

– Дааа! Вот этого я ждал! Посмотри на себя, Гуров! Просто мешок, старый мешок, никакого огня, никакой воли. Он тебя рвёт, как тузик грелку!

Я поднялся на локти, но двойник наступил мне на спину, вдавил в пол, будто мне в позвоночник вставили раскалённую арматуру.

– Жена у тебя вкусная была, да? – спросил он, даже не дыша тяжело, будто всё это – лёгкая разминка. – Такая… горячая. Думаю, с ней будет весело. Я ей покажу, что такое мужчина. Ты ведь так и не смог.

Он наклонился, горячее дыхание упало мне на ухо:

– А от этой мелкой… от твоей сопливой дочурки… я избавлюсь быстро. Может, поиграю перед этим. Чтобы она поняла, какой у неё был никчёмный отец.

– Заткнись… – сипнул я, но голос был слаб, неубедителен.

Он поднял меня за воротник, будто я – пустой мешок ткани, и швырнул в центр коридора. Мягкий пол прогнулся, поглотив удар, но внутренности всё равно дёрнуло.

Он шёл ко мне медленно, не торопясь, уверенный в своей абсолютной победе. Я поднялся, вытер кровь предплечьем, поднял кулаки. Они дрожали. Я дрожал весь.

– Давай, – спокойно сказал он. – Ударь меня. Хотя бы один раз. Сделай хоть что‑то достойное.

Я рванулся вперёд, вложил всё, что осталось, в правый через руку. Он просто сместил голову на пару сантиметров. Мой кулак прошёл мимо. А его ответ попал точно в скулу. Меня развернуло, я упал на бок, едва удержался от того, чтобы потерять сознание. В ушах гудело, дышать было больно, зрение двоилось. Он не дал мне подняться – пнул в рёбра, так что я едва не выплюнул лёгкие.

– Сдохни уже, – спокойно сказал он. – Ты не достоин жить. Я пойду вместо тебя. Я заберу твою жизнь, твою женщину, всё, что у тебя было. И сделаю это лучше, чем ты когда‑либо мог.

Он занёс ногу, чтобы ударить снова – и в этот момент воздух дрогнул.

Я не сразу понял что происходит. Свет изменился. Сначала – будто кто-то резко выдернул штекер мира. И затем… Бах. Луч. Но не слабая полоска, не дрожащая искра – удар света, яркий, резкий, выстреливающий из ничего, как вспышка сварки. Он ударил двойнику прямо в лицо. Тот отшатнулся, заорал – настоящий, нечеловеческий рёв боли. Его кожа на щеке и скуле почернела, будто её прижгли раскалённым металлом.

– АААА! Что за хреееень!?

И тогда я услышал её.

Не слабый звук. Не шёпот.

Крик.

Пронзительный, яростный, отчаянный:

– НЕ СМЕЙ ТРОГАТЬ МОЕГО ПАПУ!!!

Этот голос прорезал всё – коридор, шум крови в ушах, стоны, смех проводника. Он разорвал меня изнутри. Я замер. Я не мог поверить.

– Ли… з… а?

Двойник выл, хватаясь за лицо, на котором проступали ожоги – от света, от чего‑то невозможного, как будто само пространство ранило его.

Свет же, дрожащий, яркий, слишком белый для этого места, ещё миг жил… и начал гаснуть. Проводник тихо захихикал. Этот смех я запомню. Холодный. Едкий. Полный злорадства.

– Как трогательно… как пафосно… и как окончательно. Ты только что услышал её последний раз, Андрюшенька.

Я резко повернулся к нему, забыв о боли.

Он улыбался. Широко. Мягко. Почти ласково.

– Всё. Малышка выгорела до конца. Отдала тебе последние крохи. Её больше нет. Ни крика. Ни шёпота. Ни тени. Привыкай.

Воздух дернулся внутри меня, будто что-то рвалось, ломалось, гнулось. Я хотел закричать. Но смог только вдохнуть – и этот вдох был как нож в горло. Двойник поднял голову, обтёр кровь и обгоревшую кожу. Его лицо перекосило. Теперь это был не хладнокровный хищник.Обезумевший зверь.

– Я… убью… тебя… за это…

Он бросился вперёд. А я – поднял кулаки. Потому что теперь… Теперь у меня не осталось ни страха, ни надежды. Только ярость. И эта ярость принадлежала мне одному.

Он бросился на меня первым – раненый зверь, ослеплённый болью и яростью. Но что‑то внутри меня уже треснуло. Щёлкнуло. Сломалось.

И именно в этот миг я понял: я не отступлю. Я не остановлюсь. Я не прощу. Никогда.

Он метнулся, замахиваясь правым кроссом, но я уже видел этот удар – видел замах плеча, видел натяжение мышц его шеи, видел, как по дуге идёт его локоть. Это было так ясно, так просто, будто я смотрел замедленную съёмку.

Я нырнул под его кулак. Нырок был корявый, почти рефлекторный, но он сработал. Его кулак прошёл над моим ухом, воздух взвизгнул от скорости.

Мой ответ – левый апперкот – врезался ему в нижнюю челюсть с таким звуком, будто кто‑то раскрыл сжатую коробку. Хрясь – глухой, плотный. Его голова резко запрокинулась назад, а тело качнулось.

Он не ожидал.

Я ударил ещё раз – правый хук в скулу, ту самую, обожжённую светом Лизы. Кожа потрескалась под ударом, расползлась с хрустом. Он заорал, отшатнулся, но я не дал ему уйти. Я шагнул вперёд, прижимая его к мягкой стене.

– Ты сука, мразь… Из-за тебя Лиза… Тварь, я убью тебя!

Каждое слово отзывалось внутри меня каменным ударом.

Я врезал левым по печени. Глухой стон вырвался у него из груди. Он согнулся – ошибочно. Потому что согнувшись, он открыл голову.

Я ударил правым прямым. Его затылок врезался в стену. Мягкий материал поглотил часть удара, но не спас – его голова отскочила вперёд, и я встретил её хлёстким левым кроссом. Он упал на одно колено. Кровь текла по подбородку густыми тёмными каплями, падала на мягкий пол.

Проводник за моей спиной хлопал и смеялся:

– Вот оно! Вот то, что я ждал! Ты чувствуешь? Ты наконец‑то живой, Андрюша! Никаких соплей, никакой человечности… Только ярость.

Двойник вскинул голову, попытался встать, но я врезал коленом в лицо. Глухой удар. Кровь брызнула на мои штаны. Он рухнул на спину, задыхаясь, хватая воздух ртом, как выброшенная на берег рыба. Но он был молод, силён. Он рванулся, вскочил, бросился на меня – попытался вцепиться мне в шею. Его пальцы почти сомкнулись, почти нашли горло. Я ударил головой ему в нос. Хруст – влажный, мерзкий, распахнутый. Кровь хлынула сразу. Он отшатнулся, но я схватил его за плечи, притянул к себе и ударил снова – лбом, в переносицу. Потом ещё раз. И ещё. Его кровь текла по моему лицу, тёплая, липкая. Я не моргал.

Он забил по моим рёбрам кулаками – быстрой серией, как на тренировках, когда он был мной, а я был им. Но я не чувствовал боли. Совсем. Ни удара, ни вибрации. Только жар в груди. И холод в голове.

Он замедлился – на миг, на долю секунды. И я поймал этот момент. Я схватил его волосы – грубо, глубоко, почти вырывая – и дёрнул вниз, насаживая его лицо на свой поднимающийся кулак. Апперкот. Тяжёлый. Почти варварский. Он отлетел назад, упал на спину, но сразу попытался подняться. Я прыгнул на него сверху, коленями в грудную клетку. Воздух вышибло – Ты… не… – выдохнул он хрипло.

– Не смей со мной разговаривать, гнида! – Взревел я. Ударил. Снова. Удары сыпятся градо, я уже даже не чувствую свои улаки. Каждый удар в его лицо был глухим, мокрым, тяжёлым. С каждым ударом его черты всё меньше походили на мои. Лоб рассёкся. Скулы сместились. Губы лопнули. Он шипел, пытался поднять руки, но мои кулаки падали быстрее, чем он успевал дышать.

Проводник визжал от восторга:

– Да, да, да! Вот так! Убей этого щенка! Он же не ты – он всего лишь твой страх, твоя боль, твой недожитый выбор! Забей его!

Я врезал ему локтем по глазу. Он заорал. Я ударил ладонью в горло – коротко, резко. Он захрипел, но продолжал дёргаться. Его руки скользнули по моим рёбрам, он попытался схватить меня за запястье – слабым, дрожащим движением. И я понял: всё. Он сломался. Отчётливо, спокойно, почти без эмоций.Я поднял кулак.

– Это за Лизу.

Удар. Его голова дёрнулась.

– Это за Аню.

Удар.

– Это за меня.

Последний удар.

Его тело ещё пару секунд дёргалось судорожно, потом обмякло. Руки упали. Грудь больше не поднималась. Я сидел на нём, весь залитый кровью – его, своей, общей. Я дышал тяжело, громко, хрипло. Но внутри было… пусто. Проводник подошёл ближе. Его шаги были мягкими, лёгкими, почти танцующими.

– Поздравляю, – сказал он тихо, почти ласково. – Теперь ты настоящий. Полностью. Без остатка.

Я медленно поднял голову.

Он улыбался. Широко. Удовлетворённо. Как художник, впервые увидевший завершённую картину.

– И теперь, Андрюша… – его глаза блеснули, – мы можем идти дальше.