Таша Лев
Лекарь-недоучка для Генерала Тьмы

Пролог

Достав из саквояжа аккуратно свернутую накидку, я встряхнула ее и повесила на вешалку. Руки подрагивали от волнения – пришлось сделать несколько глубоких вдохов, чтобы унять бешено колотящееся сердце. В висках пульсировала тревога, ладони стали влажными от холодного пота.

Времени собраться с мыслями не было совсем. Меня ждал смертельно больной пациент. Очень важный… но, видимо, недостаточно, чтобы на его лечение согласился лекарь с лицензией.

Никто не рискнул войти в тюрьму особо строгого режима – место, где содержали самых опасных существ: кровожадных монстров и безумцев, приговоренных к пожизненному заключению, но по какой‑то причине не подлежащих казни.

А я? Что забыла здесь я? Зачем переступила порог этой обители зла? Кому и что хотела доказать?

Да, мне срочно нужны были деньги. Но можно было заработать, странствуя по деревням, где и знахарку‑то редко встретишь, а о нормальном лекаре и слышать никогда не слышали. Конечно, мгновенного результата это бы не принесло. Зато людская молва разносится быстро – через несколько лет я могла бы получить неплохую репутацию.

Но я не хотела ждать так долго.

Сложно признаться самой себе, что нужны были не только деньги. Я мечтала получить лицензию и попасть в общество избранных. Поэтому ухватилась за этот шанс, как утопающий за соломинку. В глубине души понимала: иду на огромный риск. Но отчаяние и жгучее желание доказать свою значимость оказались сильнее здравого смысла. К тому же мне было необходимо обеспечить счастливое будущее младшей сестре.

«Ну что ж, Нимуэ, раз уж начала – поздно отступать», – сказала я себе, надевая рабочую накидку и беря саквояж.

– Ты готова? – раздался голос за спиной.

Я вздрогнула от неожиданности и резко обернулась, натянув на лицо дежурную улыбку. Сердце пропустило удар.

– Прости, не хотел тебя пугать, – притворно раскаялся охранник. В его глазах блеснули озорные искорки. На вид ему было за тридцать – уставший, побитый жизнью человек, явно желающий разнообразить надоевшую рутину за мой счет. – Меня зовут Иен.

– Я думала, тут одна, – ответила, сильнее запахнув накидку. Она была большеват на пару размеров: раньше слегка свободная, я заказывала ее так, чтобы не сковывала движения. Но не думала, что попаду в сложную ситуацию и сильно похудею от постоянного недоедания.

– Если не считать пятьсот тридцать двух отъявленных мерзавцев и сотню уставших солдат, то ты действительно тут одна – женщина, – усмехнулся он, внимательно наблюдая за моей реакцией.

Его слова прозвучали как издевка. По спине пробежал холодок.

А посмотреть действительно было на что. На моем лице, наверное, отразился весь спектр эмоций, одолевавших незрелый девичий разум: страх, неуверенность, отчаяние… и, возможно, даже проблеск надежды.

Безумно хотелось с диким воплем покинуть это жуткое место, пропитанное сыростью и отчаянием. Каменные стены давили, воздух был тяжелым и затхлым.

Тусклый свет факелов отбрасывал причудливые тени, которые, казалось, оживали и тянулись ко мне своими костлявыми пальцами. Как сами охранники не сошли тут с ума – осталось для меня загадкой.

Каждый шорох, каждый скрип старых досок отзывался в сердце острой болью. Страх сковывал движения, но мысль о том, что от этого зависит жизнь близкого человека, заставляла идти вперед.

В голове крутились мысли о побеге. Но я знала: отступать нельзя. Слишком многое поставлено на карту.

И все же каждый шаг вглубь этой мрачной обители казался последним в моей жизни.

И если бы не жуткий, сводящий с ума голод и леденящий душу страх потерять дорогого, единственного родного человека в этом мире, я бы непременно сбежала. Нет, даже не так – я ни за что не переступила бы порог этого мрачного места ни за какие деньги.

– Мне сказали проводить тебя. Ты же тот лекарь, которому хватило смелости вызваться для лечения заключенного? – уточнил стражник, внимательно вглядываясь в мое лицо.

– Почти лекарь, – тихо поправила я, опустив взгляд. – Я немного не доучилась, поэтому у меня нет лицензии. – Произнесла это почти шепотом, в глубине души отчаянно надеясь, что меня сейчас развернут и выпроводят отсюда.

– Не важно. Главное, чтобы тот монстр не подох, – брезгливо сплюнув на пол, стражник резким жестом пригласил следовать за ним.

Я трусливо вжала голову в плечи, выставив перед собой саквояж с зельями и настоями, словно он мог защитить меня от грядущих ужасов. Каждый шорох заставлял вздрагивать, а сердце колотилось так бешено, что готово было вырваться из груди.

– А пациент кто? – спросила я лишь для того, чтобы хоть как‑то отвлечься от нарастающей паники.

– Да тот самый, – стражник хмыкнул с непонятной интонацией, будто я должна была догадаться сама. – Тридцать лет назад он чуть не угробил императора и загремел сюда пожизненно за госизмену.

Ох, лучше бы я не спрашивала!

«Тот самый» – Генерал Тьмы, поднявший восстание много лет тому назад. Родители рассказывали, что столица тогда погрузилась в хаос, улицы залило кровью, а крики умирающих не смолкали сутками.

Поговаривали, что этот генерал черпал силу из самой преисподней, что его меч жаждал человеческих душ, а взгляд мог превратить в камень любого, кто осмелится встретиться с ним глазами.

К счастью, восстание подавили, а его заточили в темницу, запретив даже имя упоминать. Но легенды о нем продолжали жить – страшные, леденящие кровь истории, от которых дети прятались под одеяла, а взрослые переходили на шепот.

Мое богатое воображение тут же начало рисовать самые жуткие картины. Я представляла, как переступаю порог его темницы, а он, прикованный цепями, но все еще могущественный, впивается в меня взглядом, поглощает мою невинную душу и освобождается от оков, чтобы вновь погрузить мир в хаос.

«Вот зачем я сюда полезла?!» – мысленно вскрикнула я. Во рту пересохло, а холод, казалось, проник уже в самые кости. Какая же я дура – позарилась на хорошую оплату, даже не уточнив, кого предстоит лечить!

Иен довел меня до поста охраны. Здесь нас встретили суровые взгляды стражников.

Мне выдали бирку с именем – холодный металлический жетон, от которого веяло могильным холодом. «На случай, если придется опознавать мое тело», – пронеслось в голове.

Затем последовал пугающий инструктаж – каждое слово звучало как приговор: одной никуда не ходить; лишних вопросов не задавать; выполнять любые приказы; с заключенными не разговаривать; к их клеткам не приближаться; не пялиться на них; тем более – не смотреть в глаза.

После этого меня подвергли тщательному досмотру. Грубые руки нагло облапали все тело – к счастью, раздеваться не заставляли. Мой саквояж тоже не избежал пристального внимания: каждый флакон, каждый сверток внимательно изучили на наличие опасных магических артефактов.

И только после всех этих унизительных процедур меня наконец проводили к больному узнику.

Глава 1

– Поздравляю со сдачей экзаменов! – с важным видом вещал главный магистр с трибуны. Его голос, усиленный магией, разносился по всему парадному залу, заставляя витражные стекла дрожать в старинных рамах.

– Еще один этап в вашей жизни пройден. Осталось совсем немного – и вы станете полноправными членами государственной ассоциации лекарей, будете стоять на страже здоровья наших граждан. Возможно, кто‑то из вас поедет за границу и прославит нашу академию!

Его высокопарная речь длилась довольно долго. Я слушала внимательно, не пропуская ни слова, но мысли то и дело возвращались к предстоящему объявлению списка. Сердце билось чаще обычного, а ладони слегка вспотели от волнения.

– А теперь я зачитаю список лучших адептов, которые отправятся на практику в императорскую лечебницу!

Настал самый важный момент. Я нетерпеливо подалась вперед, едва не перевалившись через перила балкона, где толпилось не меньше пятнадцати человек.

– Осторожно, глупышка, – теплый голос Дигори заставил меня вздрогнуть. Он мягко придержал меня за плечо, и на его лице расцвела умиленная улыбка. – Нетерпеливая тыковка моя.

– Тише, мне ничего не слышно! – шикнула я, вновь устремив все внимание на господина Гладвина.

Декан уже называл имена. Я ловила каждое слово, боясь пропустить свое. В глубине души я была уверена – оно там, в этом списке. Должно быть.

– Нимуэрина Вэрнон, – наконец прозвучало мое имя, завершая алфавитный перечень. – Хочу с гордостью отметить, что эти семеро являются лучшими учениками за последние десять лет. Поздравляю! Можете забрать верительные бирки у секретаря. Ваша практика начнется в первый день лета. А пока у вас есть время отдохнуть и подготовиться.

Зал взорвался радостными возгласами. Аплодисменты гремели со всех сторон – с балконов, из партера, даже с хоров, где собрались преподаватели. Кто‑то хлопал, кто‑то свистел, кто‑то выкрикивал поздравления.

Не дожидаясь окончания оваций, я торопливо протиснулась сквозь ликующую толпу адептов и устремилась в деканат.

Душа ликовала. Я сделала это! Сама! Без связей и покровителей! Это значило для меня невероятно много. Пусть остальные думают, что мне помог отец – я‑то знаю правду. Все, чего я добилась, – результат бессонных ночей, упорного труда и несгибаемой воли.

– Нимуэ, постой! – знакомый голос заставил меня обернуться. Дигори догнал меня и мягко, но настойчиво придержал за локоть.

– Куда так несешься? – в его голосе сквозила легкая укоризна.

– Как куда? За биркой! – возмущенно подняла брови, поражаясь невнимательности своего жениха. – Ты разве не слышал? Я буду проходить практику в императорской лечебнице!

– Слышал, – он нахмурился, избегая моего взгляда. – Давай отойдем в сторонку, надо поговорить.

– А это подождать не может? Сначала бирку заберу, – я нетерпеливо дернулась, но Дигори только крепче сжал мой локоть. – Да что с тобой такое? Мы еще не женаты, а ты уже ведешь себя, как муж‑тиран!

– Это важно, а бирка от тебя никуда не денется, – он настойчиво потянул меня к заднему двору академии.

Мы укрылись за большим раскидистым деревом, где обычно прятались влюбленные парочки. Сейчас здесь было пусто – учебный год закончился, и все адепты были заняты сборами. Кто‑то забирал рекомендательные письма, кто‑то получал направления на практику, а кто‑то уже паковал чемоданы, готовясь отправиться домой.

Тишина заднего двора резко контрастировала с праздничным гулом внутри здания. Только шелест листьев и далекие голоса напоминали, что жизнь продолжается.

– Что на тебя нашло?! – наконец выдернув руку из крепкой хватки, я возмущенно уставилась на жениха.

Я не любила Дигори – по‑настоящему, всем сердцем. Но уважала его, и он был мне искренне симпатичен. Возможно, со временем эти чувства перерастут в любовь… Хотя кто знает?

Как принято в богатых семьях – да и вообще в нашем обществе, – родители подбирали детям подходящие партии. Заключали выгодные браки, взвешивая титулы, состояния и магические потенциалы, словно торговались на рынке. О том, чтобы самой выбрать мужа и выйти замуж по любви, не могло быть и речи. Да я и не настаивала – в конце концов, Дигори казался неплохим вариантом.

Красивый, сильный, умный и добрый. Из знатной семьи, с отменным магическим потенциалом. Он обладал редким талантом и показывал блестящие результаты в учебе. Учителя пророчили ему великое будущее, сравнивая с легендарным мастером огня.

– Откажись от практики во дворце, – выпалил Диг на одном дыхании и умоляюще заглянул в мои глаза.

– С ума сошел?! – Я едва не задохнулась от возмущения. – Я столько лет трудилась, чтобы добиться признания! А ты предлагаешь мне отказаться от своей цели? От мечты?!

– Я попрошу родителей устроить тебя в столичную лечебницу. Там тоже престижно… Только не ходи во дворец, прошу тебя, – он схватил меня за плечи и прижал к себе, словно пытаясь оградить от невидимой угрозы.

– Да что на тебя нашло?! – Уперевшись руками в его грудь, я попыталась вырваться, но он не отпускал.

– Ты не понимаешь! Дворец – опасное место. Поверь, с твоим характером и внешностью тебя там ждут одни неприятности. Уж я‑то знаю! – Его голос дрожал от напряжения, а слова лишь распаляли мое негодование.

– Если ты сейчас же не прекратишь, я попрошу родителей разорвать помолвку! – прорычала я, вся кипя от негодования. Сердце колотилось так, что, казалось, готово было пробить ребра.

– Они этого не сделают, – тут же парировал он, и я осеклась.

Не найдя ответа, я решила прекратить этот бессмысленный спор самым простым способом – бегством.

Обернувшись на полпути к зданию академии, я увидела, что Дигори не последовал за мной. Остановилась. Внезапно стало неловко за свое импульсивное поведение. Может, стоило выслушать его аргументы? Понять причины столь странного поступка?

Обижать Дига вовсе не хотелось. Собравшись с духом, я развернулась и направилась обратно к дереву, где он остался в гордом одиночестве.

– Ты пряталась в кустах и подслушивала? – голос Дигори, источающий ледяное презрение, заставил меня замереть на месте.

Сначала подумала, что он обращается ко мне, но быстро поняла: слова были адресованы кому‑то другому.

– Должна же я была убедиться, что ты выполнишь свое обещание, – язвительно ответила Онэрия. – И, судя по всему, у тебя ничего не вышло.

Не понимая, что происходит, я как можно тише скользнула за противоположную сторону дерева. Его широкий ствол давал отличную возможность остаться незамеченной.

– Не смей трогать Нимуэ! – прорычал Диг, и тут же послышалась возня – будто кто‑то резко дернулся, задев ветку.

– И что ты мне сделаешь? – прохрипела моя сокурсница сдавленно, словно ее слегка придушили. На мгновение все стихло, а затем Онэрия закашлялась.

– Ты за это ответишь, – прошипела она, выравнивая дыхание. – Хотя… Тебе я ничего не сделаю. А вот Нимуэ… – Она многозначительно замолчала, а потом пулей пронеслась мимо моего укрытия, даже не заметив меня.

Так, так, так! Что‑то интересное тут происходит…

Через несколько секунд мимо прошел и Дигори – тоже не заметил меня. Я стояла в нерешительности, разрываясь между желанием догнать его и потребовать объяснений и страхом услышать то, что разрушит мои представления о нем.

Онэрия… Единственная дочь главного императорского лекаря. Не столь выдающаяся, как ее отец, но коварная и целеустремленная. Она всегда завидовала мне, пыталась соперничать, но не смогла войти даже в семерку лучших адептов лечебного дела. Зато с завидной регулярностью строила козни и вставляла палки в колеса. Однажды из‑за нее меня чуть не отчислили…

Какой же новый план она придумала на этот раз?

Постояв еще немного в задумчивости, я решила: сперва получу верительную бирку, а потом уж расспрошу Дигори. И пусть только попробует не рассказать все до мельчайших подробностей!

Глава 2

В приемной деканата было не протолкнуться. Пока я выясняла отношения с Дигори и подслушивала его разговор с Онэрией, сюда набежала целая толпа – коридор заполнился до отказа.

«Вот хотела же первой прийти, чтобы не толкаться! – с досадой подумала я. – Нет, надо было Дигори явиться и задержать меня – будто нарочно все подстроил! Теперь полдня тут проторчу в ожидании своей очереди…»

Злость кипела внутри, но делать было нечего. Потоптавшись на месте минут тридцать, я в сердцах плюнула на это дело и решила сперва сдать учебники. Возможно, это и стало моей роковой ошибкой.

В библиотеке народу было поменьше, но и тут пришлось постоять в очереди. Я всегда любила приходить либо первой, либо когда все уже разойдутся – чтобы не толкаться и не ждать часами.

Экзамены тоже неизменно сдавала раньше всех. А сегодня все шло наперекосяк. Даже верительную бирку, заработанную честным трудом, не могла нормально получить!

Наконец, с трудом сдав тяжеленные учебники, я вернулась в деканат. К моему облегчению, людей стало вдвое меньше.

И тут навстречу мне выплыла Онэрия. Одарив меня насмешливой, почти торжествующей улыбкой, она прошествовала мимо, словно победительница на параде.

В груди неприятно екнуло. Неспроста эта выскочка попалась мне на глаза – наверняка нарочно поджидала, когда я войду.

Да, в учебе она мне соперницей не была. Но в интригах разбиралась отменно – опасная, беспринципная, готовая на все ради достижения цели.

Заподозрив неладное, я решительно протиснулась к столу секретаря и без очереди потребовала свои бирку и направление на практику.

– Мне очень надо, – отмахнулась я от недовольных возгласов адептов и решительно протянула госпоже Тринни свое удостоверение ученика.

Пожилая секретарша поднесла документ к глазам, всматриваясь сквозь толстые стекла очков. Медленно сверилась со списком и протянула мне лишь направление с рекомендательным письмом.

– А верительная бирка? – возмутилась я, даже не взглянув на полученные бумаги.

– Бирки только для тех, кто отправится во дворец. Вас в списке нет, – ровным, безэмоциональным голосом ответила госпожа Тринни, уже принимая удостоверение у следующего адепта.

– Как нет?! Но господин Гладвин назвал мое имя, когда зачитывал список! – Внутри все оборвалось. Хотелось кричать, ругаться, биться в истерике – лишь бы добиться своего, получить заслуженную бирку.

– Ко мне какие вопросы? Список предоставил сам директор, вас там нет. Не согласны? Идите разбирайтесь с господином Гладвином. И не задерживайте очередь, – безапелляционно отрезала секретарша, полностью утратив ко мне интерес.

Как такое возможно? В голове не укладывалось. Неужели это Онэрия постаралась? Каким‑то образом убрала мое имя из списка? Я не могла поверить, что она способна на подобное… или, точнее, что у нее была возможность это сделать.

Сердце бешено колотилось, а в горле встал горький ком. Все, к чему я так упорно шла, могло рассыпаться в прах в один миг – из‑за чьей‑то злой воли и подлой интриги.

Меня не могли вот так просто взять и убрать из числа лучших! Мысль билась в голове, словно пойманная птица, – нелепая, невозможная, но от этого не менее болезненная.

Обуреваемая праведным гневом, я устремилась прямиком в кабинет декана. И едва не столкнулась с ним прямо в дверях.

Магистр Гладвин – высокий, еще достаточно молодой мужчина с пшеничными волосами и проницательным взглядом – явно собирался уходить. Наверняка торопился домой, чтобы отметить с семьей конец учебного года и начало долгожданного отпуска.

– Магистр Гладвин, я пришла к вам разобраться с одним недоразумением! – выпалила я, не дав ему шанса отмахнуться. По напряженному выражению его лица было ясно: именно это он и собирался сделать.

– Ну что еще, Вэрнон?! – Он недовольно поджал губы, но все же остановился.

– Моего имени нет в списке адептов, направленных на практику во дворец! – От возмущения и волнения меня всю потряхивало, а кончики пальцев начало покалывать от магического напряжения.

Декан невозмутимо поправил прядь волос, упавшую на лоб.

– Все верно, – спокойно произнес он. – Приходил ваш жених и написал отказ от практики во дворце. Поэтому мы направили вас в другую лечебницу. А вы разве не знали?

– Жених?! – Меня будто оглушили ударом грома. Сердце бешено заколотилось, его ритм отдавался гулким стуком в ушах. – Он не имел права! Я не давала согласия!

– К сожалению, по законам, если составлен договор о будущем бракосочетании, ваш жених имеет право решать такие вопросы, – равнодушно пожал плечами декан. – Столичная лечебница тоже отличное место для практики. Вам не о чем переживать.

С этими словами он оставил меня одну – переваривать услышанное.

«Да как он мог так поступить со мной?! – билась в голове яростная мысль.

– Ведь знал, как это важно для меня! Сколько сил, бессонных ночей, упорного труда…»

Предательство жгло изнутри, оставляя горький след. Я не прощу. Никогда.

Разрываемая бурей эмоций – от ярости до горького разочарования – я поспешила из академии в общежитие. Нужно было собрать вещи и без промедления отправиться домой. Порталами мне пока пользоваться не дозволялось, так что предстояло пройти пешком несколько кварталов.

Все адепты обязаны были жить на территории академии. Лишь местным, при хорошей успеваемости, разрешали уезжать домой на выходные. Я родилась и выросла в столице, так что с первого курса каждую субботу и воскресенье возвращалась к родителям и сестре.

Основные личные вещи я отправила в поместье еще вчера, так что сейчас шла практически налегке – лишь небольшая сумка через плечо. Нужно было проветрить голову, попытаться осознать произошедшее.

Начало смеркаться. Усталые горожане торопились домой – туда, где тепло, уютно, где ждут родные. А я медленно брела по быстро пустеющей улице, не в силах успокоиться. Мое растоптанное эго требовало справедливости. Требовало уничтожить обидчиков.

Поблизости раздался стук копыт о мостовую и скрежет колес. Я шла, погруженная в свои мысли, пока меня не окликнули:

– Нимуэ! Садись в карету!

Я резко обернулась. Дигори. В его голосе звучала настойчивость, но я не собиралась поддаваться.

– Скройся с моих глаз! Видеть тебя не желаю! – Мой голос сочился такой ненавистью, что, казалось, слова могли убить любого, кто рискнет подойти слишком близко.

– Я понимаю, ты злишься, но дай все объяснить! – Он не сдавался, пытаясь достучаться до меня.

– Если не уйдешь, я за себя не отвечаю! – Резко остановившись, я наполнила ладонь чистой магической энергией.

Да, я лекарь. Но вред причинить тоже могла – и немалый. Например, наслать понос. Даже самый сильный боевой маг не распозна́ет в таком заклинании угрозу. Мгновенной смерти не будет – лишь через несколько дней, без должного лечения, человек умрет от обезвоживания, сидя в уборной.

Или неукротимую рвоту. Или остановить дыхание. Много чего можно придумать.

Я случайно открыла для себя эту грань магии – научилась изменять лечебные заклинания, превращая их в оружие. Не знаю, умел ли еще кто‑нибудь так делать. Поэтому предпочитала хранить этот секрет при себе.

И вот впервые в жизни я была готова применить свои тайные знания на практике.

Видимо, Дигори что‑то прочел в моих глазах. Он молча развернул карету и уехал, оставив меня одну на темной улице.

Глава 3

Я была настолько охвачена яростью, что даже не запомнила, как добралась до дома. Все слилось в размытое пятно: улицы, фонари, прохожие… Лишь бешеный стук сердца в ушах да жгучая обида, разъедающая душу.

У ворот поместья Вэрнеров уже стояли слуги. Завидев меня издалека, они тут же бросились докладывать главе дома.

Вскоре вся семья вышла встречать меня: отец и мать, младшая сестра, дедушка с бабушкой, дядя с тетей и их взрослые сыновья. Радостные улыбки, предвкушение теплых объятий – и вдруг…

Увидев мое мрачное, искаженное гневом лицо, улыбки мгновенно растаяли. Лишь сестренка, наивная и беззаботная, продолжала хлопать длинными ресницами и улыбаться, не понимая, что случилось.

– Дочь, что произошло? – Отец нахмурил черные брови, в которых уже пробивалась седина. В его взгляде читалась тревога.

– Ты должен разорвать мою помолвку с Дигори, – выпалила я без предисловий, не в силах больше сдерживаться.

– Что за неслыханная глупость?! – Отец резко выпрямился, голос его дрогнул от возмущения. Бабушка испуганно ахнула и схватилась за руку матери. – Как такое могло взбрести в твою умную голову?

– Он испортил мне будущее! – Голос сорвался на крик. – Не желаю видеть его! Да я лучше выйду замуж за нищего, чем стану женой этого подлеца!

Эмоции переполнили чашу терпения. Слезы хлынули потоком. Не дожидаясь ответов, я бросилась в свою комнату – туда, где можно было дать волю отчаянию, не боясь чужих взглядов.

Родители знали мой характер. Они не стали донимать расспросами, дали время побыть наедине с собой.

А я лежала на кровати, уткнувшись лицом в подушку, и думала… Как же жаль потраченных усилий! Годы упорного труда, бессонные ночи, строгая дисциплина – все ради того, чтобы доказать: я чего‑то стою сама по себе, без покровительства влиятельного отца.

Отец служил чиновником при дворе – вторым по значимости. Он гордился тем, что старшая дочь не злоупотребляла его именем и званием, а добивалась всего собственными силами. Его одобрение было для меня дороже любых наград.

И вот, когда цель была так близка… Дигори все испортил.

«Зачем мне муж, который вставляет палки в колеса? – билась в голове горькая мысль. – Если он уже сейчас распоряжается моей жизнью, что будет после обряда? Запретит выходить из поместья? Заставит носить вуаль при посторонних? Передвигаться только в закрытом паланкине? Нет уж, лучше умереть старой девой!»

Истерика затянулась до глубокой ночи. Мир рушился. Впереди виделась лишь беспросветная тьма, без надежды на рассвет.

Конечно, можно было воспользоваться влиянием семьи – потребовать вернуть честно заработанное место при императорской лечебнице. Но тогда все поймут: я добилась этого не сама. А для меня это было принципиально.

Я помнила времена, когда мы не были богаты. Видела, как отец упорно трудился, пробиваясь наверх. Его талант и ум заметил император, приблизил к себе. И теперь я хотела повторить его путь – только своим трудом, без чужих подсказок и покровительства.

Но кто‑то решил, что вправе распоряжаться моей судьбой.

В темноте комнаты слезы высыхали, оставляя на щеках холодные дорожки. Где‑то вдалеке слышались приглушенные голоса родных – они все еще обсуждали случившееся. А я лежала, глядя в потолок, и понимала: это не конец. Это только начало.

Когда-то я училась в начальной школе для детей из средних сословий. Все изменилось, когда отец получил повышение: меня тут же перевели в более престижное заведение – мир высоких потолков, мраморных лестниц и надменных взглядов.

С десяти лет я терпела нападки знатных детишек. Они обступали меня кольцом на переменах, цедили сквозь зубы: «Ты здесь только благодаря папочке!» Будто сами попали сюда не по протекции влиятельных родственников.

Их насмешки ранили, но я сжимала кулаки и твердила себе: «Докажу. Обязательно докажу, что стою здесь по праву».

Друзья из старой школы тоже отвернулись. «Теперь ты одна из них», – бросали они с обидой. Я пыталась объяснить, что осталась прежней, но стены непонимания становились все выше.

Возможно, именно тогда во мне зародилась эта неукротимая жажда добиться всего самой – чтобы никто, ни единый человек не смог сказать, что я чего‑то стою лишь благодаря фамилии.

А теперь… Предательство Дигори оставило в сердце огромную, кровоточащую дыру. Я считала его настоящим другом – верным, надежным, тем, кому можно доверить самые сокровенные мысли. И сама старалась быть для него такой же. Но что мне делать теперь? Как верить людям после этого?

Мои мысли прервал осторожный стук в дверь. Мама – как всегда, точно подгадав момент. Она обладала удивительной способностью чувствовать, когда мне нужна поддержка.

– Милая, я войду? – ее голос, мягкий и теплый, просочился сквозь приоткрытую дверь.

– Да, мам, входи, – всхлипнула я, уткнувшись в подушку, пропитанную слезами.

– Ну что ты, не стоит лить слезы из‑за временных трудностей, – мама поставила на прикроватную тумбу пиалу с ароматным отваром. Присев рядом, она обняла меня за плечи и притянула к себе.

И в этот миг все напряжение, вся боль, копившаяся днями, хлынули наружу. Я прижалась к ней, вдыхая знакомый запах лаванды и воска, и заплакала – уже не яростно, а тихо, облегченно. В объятиях матери было так тепло и безопасно, что слезы быстро иссякли, оставив лишь легкую дрожь.

– Я знаю, ты справишься и с этой задачей, – мама ласково поглаживала меня по волосам. – На императорской лечебнице свет клином не сошелся. Ты найдешь другой способ добиться признания. Двери столичной лечебницы для тебя открыты. А если на практике хорошо проявишь себя, тебя обязательно заметят и при дворе.

Ее слова, словно целебный бальзам, смягчили острые края моей боли.

– Ты права, – выдохнула я, чувствуя, как тяжесть понемногу отпускает. – Но за Дигори я все равно не пойду замуж. Он сговорился с Онэрией и подставил меня. Не могу связать жизнь с человеком, которому не могу доверять.

– Хорошо, я поговорю с отцом, – мама нежно поцеловала меня в макушку. – Завтра мы пригласим семью Кернэй и обсудим этот вопрос. А теперь пей успокоительный отвар и отдыхай.

Несмотря на выпитое снадобье, сон мой был тревожным. Я то и дело просыпалась, прислушиваясь к ночным шорохам, потом снова проваливалась в тяжелую дрему – и вновь открывала глаза, будто что‑то будило меня изнутри.

В очередной раз очнувшись, я уставилась в потолок, где плясали желтые всполохи – отблески магического света, пробивавшиеся сквозь оконные стекла.

«Что это?» – мелькнула мысль.

Сначала подумала, что это просто игра воображения на нервной почве. Но тут за дверью раздался встревоженный голос мамы:

– Нимуэ! Быстро одевайся и выходи во двор!

Что случилось?

Я подскочила с кровати, бросилась к окну. Сквозь стекло лился холодный, мерцающий свет – не лунный, не звездный, а какой‑то иной, зловещий. Кто мог устроить световое представление посреди ночи?

Распахнув ставни, я увидела во дворе группу мрачных фигур. Они двигались молча, освещая путь магическими кристаллами, и сгоняли всех обитателей поместья в центр двора.

Вот и мама вышла на крыльцо, ведя за руку Лексу. Сестренка испуганно таращилась на происходящее, ее плечи вздрагивали – кажется, она плакала.

«Да что же происходит?!» – сердце сжалось от недоброго предчувствия.

Я бросилась одеваться. Брюки для верховой езды, теплая кофта, плащ, сапоги с высоким голенищем – все, что позволит двигаться быстро, если придется бежать. Пальцы дрожали, завязывая шнурки, а в голове уже рисовались картины: вот я встаю плечом к плечу с отцом, вот мы отбиваемся от нападающих…

Ночные визитеры пришли явно не для того, чтобы поздравить меня с окончанием учебного года.

Глава 4

Стоило выйти на крыльцо, как один из солдат грубо схватил меня за предплечье и рывком поволок в общую кучу.

«Так, стоп!» – мысленно вскрикнула я, пытаясь осмыслить происходящее.

Солдат?

Приглядевшись к форме нападавших, я похолодела: это не грабители и не убийцы. Они из судебной палаты.

«Да какого демона тут происходит?! – внутри все закипало от ярости и растерянности. – Как они посмели вторгнуться в наш дом?!»

Я уже хотела открыть рот, чтобы разразиться гневной тирадой, но мама мягко дотронулась до моего плеча и отрицательно покачала головой.

– Нимуэ, не горячись, – прошептала она, и в ее голосе прозвучала непривычная тревога. – Сейчас не время для споров.

И правда… Чего это я?

Отец стоял рядом, поджав губы, и напряженно наблюдал, как наше имение обыскивают. Он – глава семьи, человек с весом и связями, но не вмешивался. Значит, знал причину происходящего. От этой мысли внутри все сжалось, а в горле встал горький ком. Предчувствие страшной беды ворочалось тяжелым комом в груди.

Чуть в стороне от нас собрали всех слуг. Их нагло обыскивали, ставили на колени, тыкали пальцами в ребра. К счастью, с нашей семьей так не обращались… Но бабушке с дедушкой приходилось тяжелее всех. Они стояли, сгорбившись, их лица были бледны, а руки дрожали. Бабушка тихо охала, прижимая ладонь к сердцу, а дедушка, обычно такой бодрый и жизнерадостный, выглядел словно тень прежнего себя.

– Эй, ты! – набравшись смелости, крикнула солдату, охраняющему нас. Голос дрогнул, но я заставила себя говорить твердо: – Принеси два стула для пожилых господина и госпожи! Они не могут долго стоять!

– Не положено, – грубо отрезал он, направив в нашу сторону меч. Острие холодно блеснуло в свете магических кристаллов, будто предупреждая: «Не испытывай судьбу».

– Нимуэ, не провоцируй их, – шепотом одернула меня мать, крепко сжав мою руку. Ее пальцы были ледяными. – Сейчас не время. Мы ничего не можем изменить.

– Но мама, бабушке с дедушкой сложно стоять! – я повысила голос, чувствуя, как слезы злости щиплют глаза. – Они могут заболеть! Это бесчеловечно! – Я обвела взглядом остальных солдат – ни один даже не ухом не повел. – Вы же люди! У вас тоже есть родители! Как вы можете так поступать?!

Тишина. Лишь шорох сапог по гравию и приглушенные всхлипы слуг, которых продолжали обыскивать.

Ладно. Все равно сделаю по‑своему.

В глубине души зародилась холодная решимость. Я незаметно сложила пальцы в нужный жест, мысленно перебирая нити заклинания от запоров. Немного изменила структуру – и вот уже едва заметный магический поток, искрящийся нежно‑салатовым светом, устремился в спину бессердечного солдата. Искорка вошла в его тело прямо между лопаток.

Сперва ничего не происходило. Солдат стоял, как прежде, невозмутимый и суровый. Но уже через несколько мгновений он начал переминаться с ноги на ногу, беспокойно озираться. Потом схватился за живот, согнулся, свел колени друг к другу.

– Где у вас тут туалет?! – его лицо исказила мучительная гримаса. Голос дрожал от напряжения, а в глазах читалась паника. – Быстрее, где?!

Я едва сдержала торжествующую улыбку. Пусть почувствует, каково это – когда игнорируют твою боль и страдания.

Мама метнула на меня быстрый взгляд – в нем смешались тревога и подозрение. Отец, краем глаза наблюдавший за происходящим, едва заметно пожал плечами. Он не собирался облегчать жизнь захватчику.

Никто так и не понял, что внезапная болезнь гвардейца – моих рук дело.

Солдат, скрючившись, бросился прочь, бормоча проклятия. А я уже не обращала на него внимания – весь двор замер, когда из парадных дверей вышел человек в мундире с гербом судебной палаты. Его трость с рубиновым набалдашником глухо стучала по мраморным ступеням, каждый удар эхом отзывался в моей груди.

– Господин Вэрнон, – голос следователя напоминал скрип ржавых петель, – вы обвиняетесь в государственной измене.

Отец побледнел, но сохранил достоинство. Его взгляд был тверд, хотя я заметила, как дрогнула жилка на шее.

– На каком основании? – спросил он спокойно, в голосе прозвучала стальная нотка.

– Письма. – Мужчина достал пергамент с королевской печатью. Бумага шелестела, будто змея, готовящаяся к броску. – Ваша переписка с повстанцами из провинции Эльдгард.

Мама вскрикнула, прижав Лексу к груди. Сестренка испуганно всхлипнула, вцепившись в мамино платье. Я почувствовала, как ноги подкашиваются. Эльдгард… Отец действительно ездил туда прошлой зимой – по приказу императора улаживать конфликт с местной знатью.

– Это подлог! – вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать. – Отец никогда…

– Молчать! – Трость ударила по моим коленям, заставив вскрикнуть от боли. – Дочь изменника тоже будет допрошена. Особенно та, что обучалась в магической академии.

– Еще ничего не доказано! – ахнула мама, бросаясь ко мне. Она опустилась на колени и прижала меня к себе. – Милая, потерпи…

Лекса громко заплакала и тоже прильнула к маме. Ее маленькие пальчики вцепились в ее руку, в поисках защиты.

– Всех под стражу! – громко распорядился следователь. На его лице не было ни капли сострадания. – До выяснения обстоятельств.

Во дворе поднялся шум: солдаты начали сгонять нас к воротам, слуги всхлипывали, а бабушка тихо молилась, держась за дедушку. Я оглянулась на дом – наш уютный, теплый дом, где прошло столько счастливых лет. Сейчас он казался чужим, захваченным, словно раненый зверь.

В душе не было ни капли надежды на благополучный исход. Происходящее казалось кошмарным сном, из которого не выбраться.

Глава 5

Воздух в тюремной камере пах плесенью, сыростью и затхлостью, казалось отчаяние и безысходность предыдущих узников пропитали каждый камень. Через крошечное окошко под потолком, забранным ржавой решеткой, лился сизый рассветный свет, едва пробиваясь сквозь толщу утреннего тумана.

Лекса дрожала всем телом, уткнувшись лицом в мое плечо. Ее маленькие ручки вцепились в мою одежду, а дыхание прерывалось от тихих всхлипов.

– Все будет хорошо, – шептала я, гладя ее мягкие волосы. Слова звучали неубедительно, будто чужие. Сама я в это не верила ни на миг.

Нас разделили сразу после ареста. Меня с сестрой бросили в тесную камеру с холодным каменным полом, а взрослых куда‑то увели. Я слышала лишь гулкие шаги и лязг засовов, прежде чем тяжелые двери захлопнулись за нами.

Тишина давила и сводила с ума.

Я подождала, пока дыхание Лексы станет чуть ровнее, и тогда, едва шевеля губами, попыталась позвать:

– Мама?.. Папа?..

Голос потонул в гулком безмолвии подземелья.

Ни звука. Ни шороха. Ни единого признака того, что они где‑то рядом.

– Они вернутся, – прошептала я скорее себе, чем сестре. – Обязательно вернутся. Но в груди разрасталась ледяная пустота.

Лекса подняла лицо – глаза красные, щеки в разводах от слез.

– А вдруг их… – она запнулась, не решаясь произнести страшное слово.

– Нет, – я сжала ее ладони в своих. – С ними все в порядке. Они сильные. И мы сильные.

Она кивнула, но в глазах все еще стоял страх.

Я оглядела камеру – голые стены, сырое пятно в углу, одинокая лавка у стены. Ни одеяла, ни воды. Только холод, проникающий под кожу, и тишина, от которой звенело в ушах.

Где‑то далеко – за несколькими поворотами и десятками запертых дверей – раздался стон. Или это просто скрип старых балок?

Я прижала Лексу сильнее и накрыла плащем, стараясь передать ей как можно больше тепла.

– Слушай меня, – сказала твердо. – Мы не одни. Нас выпустят. Отец не позволит, чтобы с нами что‑то случилось.

– А если… если они не смогут? – ее голос дрогнул.

Я глубоко вдохнула, собирая остатки мужества.

– Тогда мы сами что‑нибудь придумаем. Я не дам тебя в обиду. Обещаю.

Лекса опустила голову мне на грудь, и я почувствовала, как ее дрожь понемногу стихает.

За окном медленно разгорался рассвет и свет становился чуть ярче.

Лекса, пригревшись под моим боком, наконец уснула. Ее дыхание стало ровным, ресницы тихонько подрагивали. Я посмотрела на ее мирное лицо и невольно прикрыла глаза, пытаясь хоть на миг отключиться от гнетущей реальности.

Но сон не шел. В голове роились беспокойные мысли, толкали, требовали: «Действуй! Найди выход! Спаси сестру!»

А что я могу?

Этот вопрос жег изнутри, разъедал остатки самообладания. Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Нужно сохранять спокойствие. Хотя бы ради Лексы.

Вдруг дверь с пронзительным скрипом отворилась. В проеме возник тюремный надзиратель – силуэт, окутанный дрожащим пламенем факела. Свет выхватывал из полумрака грубые черты его лица, глубокие морщины, холодные глаза.

– Нимуэрина Вэрнон? – его голос звучал глухо, словно доносился из-под толщи воды. – Следователь требует тебя на допрос.

Я вздрогнула, но тут же взяла себя в руки. Медленно отстранила голову Лексы от себя, осторожно уложила ее на лавку, сняла плащ и укрыла. Сестренка что-то пробормотала сквозь сон, но не проснулась.

– Хорошо, – мой голос прозвучал тверже, чем я ожидала. – Я иду.

Надзиратель шагнул в камеру, факел в его руке дрогнул, отбрасывая причудливые тени на сырые стены.

– Оставь ее, – я инстинктивно прикрыла собой спящую Лексу. – Она ни в чем не виновата. Ей всего шесть.

Он замер на мгновение, затем медленно кивнул:

– Как скажешь. Но если попытаешься бежать…

– Не попытаюсь, – перебила я, поднимаясь. – Мне нужно только узнать, что с моей семьей.

Надзиратель молча указал на выход. Я бросила последний взгляд на Лексу – ее грудь мерно поднималась и опускалась, лицо было безмятежным. «Держись, малышка. Я вернусь».

Ступив за порог камеры, ощутила, как холод подземелья пронизывает до костей. Факел в руке надзирателя отбрасывал неровный свет на каменные стены, покрытые пятнами плесени. Где‑то вдали капала вода – монотонный звук, будто отсчитывающий секунды моей свободы.

– Куда мы идем? – спросила я, стараясь не отставать.

– Туда, где правда выходит на свет, – ответил он с горькой усмешкой. – Или тонет во тьме.

Мы спускались по узким ступеням, каждый шаг отдавался гулким эхом. Я сжимала кулаки, повторяя про себя: «Не бойся. Не сдавайся. Ты нужна Лексе».

Наконец мы остановились перед массивной дверью, украшенной резным гербом судебной палаты. Надзиратель толкнул ее, и та со скрипом отворилась, открывая взгляду длинный стол, за которым сидел следователь. Его пальцы барабанили по пергаменту, а глаза, холодные и непроницаемые, впились в меня.

– А вот и наша юная лекарка, – его голос скользнул по коже, как лезвие. – Присаживайся, Нимуэрина. У нас много вопросов.

Я медленно опустилась на край жесткого деревянного стула. Спинка скрипнула под моей рукой, когда я невольно вцепилась в нее, пытаясь унять дрожь в пальцах. В комнате было прохладно, но на виске уже выступила капля пота – от напряжения или от страха, не разобрать.

Осторожно бросив на следователя опасливый взгляд, поняла что жалости ждать не стоит.

Мужчина средних лет, с лицом, будто высеченным из серого камня. Острый, пронизывающий взгляд, тонкие губы, вечно сжатые в презрительной гримасе. На мундире – ни единой складки, каждая линия безупречна, словно он только что вышел из ателье императорского портного. На пальцах – перстни с темными камнями, мерцающими при свете магической лампы.

– Ну что ж, начнем, – произнес он, разворачивая перед собой стопку бумаг. Его палец медленно скользнул по строчкам, будто выискивая самое болезненное место. Пауза затянулась – нарочитая, давящая. – Расскажи‑ка мне, Нимуэрина, что ты знаешь о связи отца с повстанцами?

Глава 6

Я сглотнула, пытаясь подобрать слова. В горле стоял ком, но я заставила себя дышать ровно – вдох‑выдох, вдох‑выдох. Голос не должен дрожать. Нельзя показывать слабость. Ни в коем случае.

– Ничего не знаю, потому что никаких связей у него не было, – ответила ровно, глядя прямо в его непроницаемые глаза.

– Любопытно, – протянул следователь, медленно откинувшись на спинку стула и постукивая пальцем по краю стола. Ритм был размеренным, почти гипнотическим. – Весь город шепчется о тайных встречах в Эльдгарде, а ты – «ничего не знаю». Неужели ни слухов, ни намеков? Ни странных гостей по ночам?

Я почувствовала, как вспотели ладони. Спрятала руки под стол, сжала кулаки.

– Мой отец – верный слуга императора, – произнесла четко, выдерживая его взгляд. – Он не стал бы рисковать положением семьи ради сомнительных интриг.

– «Верный слуга», – следователь передернул плечами, будто от холода. – Как удобно. А письма? Ты видела письма, которые он получал из провинции?

– Я не проверяю личную корреспонденцию отца, – мой голос зазвенел от напряжения. – Это было бы неуважительно.

Он резко подался вперед, и лампа на столе дрогнула, бросив на его лицо причудливую тень – один глаз утонул в темноте, другой сверкнул холодным блеском.

– Неуважительно? – его ядовитая насмешка заставила сжать кулаки сильнее.

– Мой отец невиновен! – вырвалось у меня прежде, чем я успела сдержаться.

Губы следователя дрогнули в усмешке – холодной, без тени веселья. Он вновь откинулся назад и скрестил пальцы в замок.

– О, мы еще разберемся в этом. Но сейчас речь о тебе. Скажи, Нимуэрина, как ты представляешь свое будущее?

Я не нашла что ответить. Просто молча смотрела ему в глаза, пытаясь разглядеть за этой ледяной маской хоть что‑то: сомнение, колебание, человечность. Ничего.

– Не знаешь? – следователь ухмыльнулся. – Думаю, ты осознаешь, что будущего у вас нет. Но я могу тебе помочь… Если ты скажешь то, что я хочу услышать. Подумай хорошенько, Нимуэрина, – он медленно собрал бумаги в стопку. Перстни на его пальцах тихо звякнули, соприкасаясь. – От твоих слов зависит многое. Очень многое. Например, судьба твоей младшей сестры.

Сердце пропустило удар. Лекса. Они не посмеют… Я сжала зубы, чувствуя, как внутри разгорается огонь – не страха, а ярости.

– Что вы хотите от меня услышать? – голос дрогнул, но я тут же взяла себя в руки, выпрямилась. – Я сказала правду.

Он улыбнулся – медленно, как кот, заметивший мышь у своей миски. Его пальцы начали выстукивать новый ритм по столу – быстрый, нервный.

– Правда, Нимуэрина, всегда имеет несколько граней. И сейчас ты должна выбрать, какая из них станет официальной.

В этот момент дверь за его спиной тихо скрипнула. В проеме показался помощник следователя – бледный, с дрожащими руками. Он шагнул ближе, склонился к уху начальника и что‑то прошептал.

Сначала следователь слушал, не меняя выражения лица. Но с каждым словом его глаза расширялись, а пальцы сжались в кулак.

– Что?! – рявкнул он, вскакивая с кресла. – Когда?!

Помощник забормотал что‑то невнятное. Я уловила лишь обрывки фраз: «…побег… стражник… не справился…»

Следователь резко развернулся ко мне. В его глазах теперь горела ярость, но за ней я уловила… страх? Он пытался его скрыть, но мышцы вокруг глаз дрогнули, а на виске проступила капелька пота.

– Так, значит, ты не одна такая «талантливая» в семье? – процедил он сквозь зубы. – Похоже, нам придется поговорить еще раз. Позже.

Он хлопнул ладонью по столу так, что магическая лампа на нем мигнула, едва не погаснув. Пламя дрогнуло, на мгновение осветив его искаженное лицо. В отблеске огня черты следователя казались резче, глаза впали глубже, а на лбу проступили вены.

– Увести ее! – бросил он стражникам, уже не глядя на меня.

Двое солдат шагнули вперед и схватили меня за локти. Я не сопротивлялась и не опустила взгляд. Напротив, смотрела прямо перед собой, будто пыталась просверлить взглядом каменную стену, за которой скрывалась разгадка.

«Что произошло? Кто сбежал? Отец? Мама? Или…»

Мы шли по узкому коридору, каменные стены давили, факелы бросали неровные тени, которые извивались, словно живые существа. Каждый шаг отдавался гулким эхом, смешиваясь с лязгом доспехов стражников.

По дороге в камеру меня охватил дикий страх – ледяной, липкий, пронизывающий до костей. Я пыталась рассуждать здраво: Лекса слишком мала, чтобы устроить побег. Но тревога, что это была именно она, нарастала с каждой секундой, сдавливая грудь, мешая дышать.

«Только бы с ней все было хорошо. Только бы…»

Стражники распахнули тяжелую дверь камеры. Скрип ржавых петель резанул по нервам.

– Вперед, – буркнул один из них, грубо втолкнув меня внутрь.

Дверь захлопнулась с глухим стуком, и я осталась одна в полумраке.

Но лишь на миг.

В углу, на узкой лавке, я увидела ее – маленькую фигурку, сгорбившуюся под моим плащем.

– Лекса! – выдохнула я, бросаясь к ней.

Она подняла лицо, щеки в разводах от слез, глаза красные и опухшие, но живые, теплые, родные.

– Нимуэ!.. – всхлипнула она протягивая ко мне маленькие ручки.

Я прижала ее к себе так крепко, как только могла, чувствуя, как ее тело дрожит, как бьется сердце – быстро, испуганно, но уверенно.

– Ты здесь… ты цела… – шептала я, гладя ее спутанные волосы. – Слава небесам, ты цела.

– Я думала, ты не вернешься, – ее голос дрожал. – Я проснулась, а тебя нет, потом был шум, крики… Я так испугалась.

– Все хорошо, – отстранилась, чтобы посмотреть ей в глаза. – Я здесь. И мы вместе.

Она кивнула, но слезы продолжали катиться по щекам. Я вытерла их пальцами, пытаясь улыбнуться.

– А что случилось? Ты слышала? – спросила осторожно. – Был какой‑то побег…

Лекса нахмурилась, вспоминая:

– Да, были голоса за дверью. Кто‑то кричал: «Он сбежал! Он ушел!» Потом бегали, топали… А потом все стихло.

Я задумалась. «Он». Значит, это мужчина. Отец? Или кто‑то другой?

Кто же сбежал и чем это теперь грозит нашей семье?

Глава 7

В ожидании следующего допроса и приговора время тянулось мучительно долго. Каждый день сливался с предыдущим, теряя границы; только смена факелов в коридоре отмечала ход часов.

К нам приходил лишь угрюмый стражник – дважды в день, без слов, будто нелюдимая тень. Он ставил на пол оловянную миску с пресной тюремной похлебкой и кружку затхлой воды, затем молча разворачивался и уходил. Его сапоги глухо стучали по каменному полу, а решетка двери всякий раз лязгала так, что у меня сжимались кулаки.

Прошло несколько дней – или недель? Я потеряла счет времени. На допрос меня больше не вызвали.

Лекса заметно похудела. Ее щеки впали, под глазами залегли темные тени. Она все чаще дремала, свернувшись на лавке, и просыпалась с тихим стоном. Однажды утром я заметила, что ее губы потрескались, а кожа стала сухой и горячей.

– Сестренка, как ты себя чувствуешь? – я присела рядом, осторожно касаясь ее плеча.

Она приоткрыла глаза, взгляд был затуманен.

– Все нормально… просто устала, – прошептала она, пытаясь улыбнуться.

Я провела магическую диагностику, легкие прикосновения к ее запястьям, сосредоточение на потоке энергии. В голове вспыхнули тревожные образы: истощение, обезвоживание, слабый пульс. Сердце сжалось.

– Лекса, тебе нужно поесть, – я пододвинула к ней миску с вчерашней похлебкой. – Хоть немного.

– Не хочу… – она отвернулась, уткнувшись в одеяло. – Вкус противный.

Я глубоко вдохнула, стараясь не поддаваться панике.

– Давай так: ты съешь три ложки, а потом я расскажу тебе историю. Про то, как мы с тобой нашли тот старый дуб с дуплом, помнишь?

Ее глаза чуть оживились.

– Где мы прятали наши сокровища?

– Именно! – я выдавила улыбку. – Ну что, три ложки?

Она кивнула, села и, морщась, проглотила несколько ложек. Я терпеливо сидела рядом, подбадривая ее взглядом.

Когда миска опустела, я начала рассказывать: о летнем зное, о запахе свежескошенной травы, о том, как мы прятали «сокровища» в дупле: камешки, цветные стеклышки, засушенные цветы. Лекса слушала, постепенно расслабляясь, ее дыхание стало ровнее.

Но как только она уснула, я тихо отошла в угол камеры. Спрятав руки в складках платья, сосредоточилась. Теплый поток магии заструился по венам, собрался в ладонях. Я направила его к сестре – осторожно, капля за каплей, чтобы не истощить собственные резервы.

Магия обволокла ее, словно невидимое одеяло. Я чувствовала, как выравнивается ее пульс, как уходит жар. Но это было лишь временное облегчение – капля в море нужды.

«Сколько мы сможем продержаться?» – мысль царапнула сознание.

За дверью послышались шаги. Я напряглась, но это был всего лишь стражник с очередным скудным пайком. Он поставил еду и уже собирался уходить, когда я не выдержала:

– Пожалуйста, – мой голос прозвучал тише, чем я хотела. – Моей сестре нужно больше воды. И хотя бы кусок хлеба. Она болеет.

Стражник замер. Медленно обернулся. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах мелькнуло что‑то – не сочувствие, нет, скорее тень сомнения.

– Правила запрещают, – произнес он глухо.

– Она ребенок! – я шагнула вперед, сжимая кулаки. – Ей всего шесть. Вы же сами отец, я видела кольцо на вашем пальце. Разве вы бы оставили своего ребенка голодать?

Стражник дернулся, будто от удара. На мгновение его взгляд смягчился. Затем он резко развернулся и вышел, громко хлопнув решеткой.

Ближе к полудню я вновь услышала шаги, размеренные, тяжелые, отдающиеся глухим эхом в каменном коридоре. Звук нарастал, отражаясь от сырых стен.

Сердце дрогнуло: может, стражник все‑таки сжалился? Может, принес хоть немного свежей воды или кусок хлеба для Лексы? Я поднялась с жесткой лавки, на цыпочках подошла к решетке и вцепилась в холодные прутья, всматриваясь в полумрак. Пальцы побелели от напряжения, а в висках застучала кровь.

Но это был не он…

– Дигори?! – выдохнула я, и голос дрогнул от изумления.

Он стоял в трех шагах от камеры в простом дорожном плаще, с потрепанной сумкой через плечо. Лицо осунулось, под глазами залегли глубокие тени, но взгляд… тот самый взгляд, который я так хорошо знаю.

Я отпрянула от решетки, словно обожженная. В груди вскипела смесь чувств: гнев, обида, растерянность… и нелепая, глупая радость, которую я тут же задавила в зародыше.

– Что ты здесь делаешь? – спросила резко, стараясь, чтобы голос звучал твердо, бесстрастно. – Пришел посмотреть, как мы страдаем?

Он шагнул ближе, и свет факела выхватил из полумрака его побледневшее лицо. Тени легли глубже, подчеркнув резкость скул, а в глазах читалась невысказанная боль.

– Нимуэ, я… – он запнулся, сжал кулаки, будто боролся с невидимой силой. – Я не знал, что все так обернется.

– О чем это ты? – я уставилась на него в недоумении, чувствуя, как внутри нарастал вихрь вопросов, один за другим, но ни один не мог вырваться наружу.

Он опустил глаза, будто не решаясь встретиться со мной взглядом, но тут же снова поднял их – твердо, решительно.

– Я был слеп. Глуп. Думал, что могу играть в эти игры… – Дигори провел рукой по волосам, взъерошив их, как делал всегда, когда нервничал. – Но когда узнал, что вас арестовали, понял: это моя вина.

– Как это? – прошептала я, не веря своим ушам. В горле встал ком, а в голове зазвучал набат: «Не поддавайся. Не верь».

– Это все происки Онерии… – начал он, но я перебила, не дав договорить.

– Бред. Она не настолько влиятельна, чтобы подставить моего отца.

– Она – нет, – Дигори покачал головой, голос стал тише, но тверже. – Но люди, с которыми она связана… они заинтересованы в смерти господина Вернона.

В камере повисла тяжелая тишина. Я чувствовала, как Лекса шевелится за моей спиной, слышала ее тихое дыхание, но не могла отвести взгляда от Дигори.

– Что ты сделал? – мой голос прозвучал глухо, почти безжизненно.

Диг глубоко вдохнул, будто набираясь смелости.

– Я знал, что против вас что‑то готовят, но не придал этому значения, – он сжал кулаки, будто пытаясь удержать внутри бурю чувств. – Нужно было отнестись к этому серьезно и предупредить твоего отца. Тогда всего этого не произошло бы. А я… я просто закрыл глаза.

Я резко отвернулась, чтобы Диг не увидел, как задрожали мои губы. В груди разгорался огонь – не только гнева, но и боли, горькой, разъедающей боли.

– Какой же ты идиот, – выдохнула, и в этом шепоте смешались презрение и отчаяние. – Твоя мышиная возня с Онерией никак не связана с нашим арестом. Не бери на себя слишком много. Ты просто удобно нашел виноватого – себя.

Он не нашел что ответить. В его глазах стояла такая искренняя мука, что на миг мне стало не по себе.

– Если бы только я предупредил… – повторил Диг тихо, словно говоря сам с собой. – Но ты не переживай. Я приложу все силы, чтобы вытащить вас отсюда. Клянусь.

Я медленно покачала головой, чувствуя, как внутри все сжимается от бессилия.

– Да что ты можешь сделать? – мой голос прозвучал глухо, почти безжизненно. – Ничего…

По щеке скатилась одинокая слеза. Я не стала ее вытирать – пусть видит. Пусть знает, что за моей твердостью скрывается страх, который я едва держу в узде.

– Главное, чтобы Лекса осталась жива, – продолжила, глядя ему прямо в глаза. – Пообещай мне: если с нами что‑то случится, ты позаботишься о ней. Ведь она еще мала. Скорей всего, ее помилуют.

Дигори замер. Его лицо исказилось, будто я ударила его словами. Он открыл рот, чтобы что‑то сказать, но слова застряли в горле.

– Ты правда думаешь, что все настолько плохо? – наконец прошептал он.

– Я знаю, – ответила твердо. – Здесь не место для иллюзий.

Он медленно кивнул, будто принимая нелегкое решение.

– Обещаю. Я сделаю все чтобы тебя тоже помиловали и Лекса не осталась одна.

В его голосе звучала твердость, но я не знала, верить ли ему. Один раз Диг уже предал меня.

Глава 8

Не знаю, сколько еще мы просидели в неведении. Дни сливались в один бесконечный серый поток, где время теряло смысл. Я отчаялась настолько, что всерьез обдумывала побег, готова была рискнуть и применить свои тайные способности. Но каждый раз останавливалась, стоило лишь взглянуть на Лексу.

Ее хрупкая фигурка, осунувшееся лицо, бледные губы, все кричало о том, что она держится лишь благодаря моей поддержке.

Оставаясь покорно сидеть в этой сырой темнице, я давала ей шанс на выживание. Но если мы сбежим… тогда все. Пощады не будет ни для меня, ни для нее.

Дигори больше не приходил. Его обещание «найти способ» повисло в воздухе, как несбывшийся сон. Следователь тоже потерял к нам всякий интерес, будто мы превратились в ненужный хлам, который забыли выбросить.

Неизвестность убивала. Медленно, но уверенно. Она просачивалась в каждую щель, заполняла легкие, сковывала мысли. Я ловила себя на том, что прислушиваюсь к каждому шороху, всматриваюсь в полумрак, пытаясь угадать, что ждет нас за следующим поворотом судьбы.

Когда за нами наконец‑то пришли, мы с Лексой спали на узкой скамье, обнявшись и прижавшись друг к другу. Я дремала, уткнувшись в ее волосы, вдыхая слабый запах детства, который еще не успел выветриться из ее одежды.

– Нимуэрина Вернон, Алекса Вернон, выходите! – резкий окрик разорвал тишину.

Решетчатая дверь громко лязгнула, и я испуганно подняла голову. В глазах рябило от внезапного света магического огня, который ослепил меня после полумрака камеры.

Стражник распахнул дверь и отступил в сторону, держа руку на рукояти меча. Его лицо оставалось бесстрастным, ни сочувствия, ни любопытства. Просто еще один винтик в этой безжалостной машине правосудия.

Я осторожно потрясла Лексу за плечо:

– Проснись, малышка. Нам нужно идти.

Она приоткрыла глаза, мутные от сна и слабости, попыталась сфокусировать взгляд.

– Куда?.. – ее голос звучал как шелест сухих листьев.

– Не знаю, – честно призналась я, помогая ей подняться. – Но мы вместе. Помнишь?

Она кивнула, цепляясь за мою руку. Ее пальцы были холодными, почти ледяными. Я накинула на нее вой потрепанный плащ, стараясь согреть хоть немного.

Мы шагнули за порог камеры. Каменный коридор встретил нас промозглым сквозняком и гулкими шагами стражника впереди. Каждый звук отдавался в голове, словно удары молота. Куда нас ведут? На суд? На казнь? Или, может быть, на освобождение?

Я крепче сжала руку Лексы. Что бы ни ждало впереди, я не позволю ей почувствовать страх. Не сейчас. Не в этот момент.

– Все будет хорошо, – прошептала я. – Обещаю.

Нас вывели во внутренний двор, где ярко светило солнце. Я невольно зажмурилась. После полумрака камеры свет показался нестерпимо резким, будто тысячи иголок, вонзающихся в глаза. Легкий ветерок коснулся лица, и я вдруг осознала, как сильно соскучилась по простому ощущению воздуха на коже.

Но радость от этого мимолетного прикосновения свободы тут же угасла. Лекса, прижимаясь ко мне, дрожала, то ли от холода, то ли от страха. Ее пальцы судорожно вцепились в мою руку.

– Все хорошо, – прошептала, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. – Мы на воздухе. Видишь?

Она кивнула, но взгляд оставался настороженным, словно она ждала подвоха.

Нас провели через внутренний двор, мимо цветущих кустов, чьи лепестки роняли на каменные плиты розовые лепестки, мимо статуй, безучастно взиравших на нас мраморными глазами. Контраст между этой идиллией и нашей участью резал душу.

Затем – зал правосудия. Высокие своды, тяжелые дубовые двери, резные скамьи вдоль стен. В воздухе витал запах воска и старого дерева.

Мы предстали перед судьей, седовласым мужчиной с лицом, изборожденным глубокими морщинами, словно картой прожитых лет.

Рядом с ним стоял следователь, тот самый, что допрашивал меня. Он улыбался, глядя на нас, и в этой улыбке не было ничего хорошего.

Я медленно обвела взглядом присутствующих, выискивая родные лица. Но никого из семьи тут не было. Только я и Лекса. Сердце сжалось от дурного предчувствия.

Судья поднял руку, требуя тишины. Его голос прозвучал ровно, без эмоций:

– Нимуэрина Вернон и Алекса Вернон, вам предъявлено обвинение в соучастии заговора против императорской власти. В ходе разбирательства были выявлены смягчающие обстоятельства.

Следователь едва заметно скривился, но промолчал.

– Учитывая юный возраст младшей обвиняемой и отсутствие прямых доказательств вины старшей, – продолжил судья, – суд постановляет: освободить вас от наказания. Однако все титулы и имущество семьи Вернон конфискованы в пользу государства. Вы лишаетесь права проживать в родовом имении и занимать прежние должности.

Слова падали, как камни. Лишены всего… Но живы. Живы!

Я сжала руку Лексы, чувствуя, как внутри разгорается странное чувство, не радость, не облегчение, а какое‑то оцепенение.

– А где наша семья? – вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать. – Где отец? Мать?

Судья переглянулся со следователем. Тот пожал плечами, будто вопрос был неуместен.

– Несколько дней назад ваши родственники были отправлены в пожизненную ссылку на границу северных земель. Подробности вам сообщат позже.

«Пожизненная ссылка…» Эти слова эхом отдались в голове. Значит, они живы. Но где‑то там, в ледяной пустоши, вдали от дома, от всего, что им дорого.

Лекса всхлипнула, прижимаясь ко мне. Я обняла ее, чувствуя, как дрожат ее плечи.

– Вы свободны, – произнес судья, опуская молоточек. – Но помните: любое правонарушение повлечет за собой немедленное наказание.

Следователь шагнул вперед, все еще улыбаясь:

– Надеюсь, вы усвоили урок. Свобода – хрупкая вещь. Особенно когда она дарована… а не завоевана, – он намекнул, что нам кто-то посодействовал.

Я не ответила. Просто развернулась, крепко держа Лексу за руку, и пошла к выходу.

Солнечный свет снова ударил в глаза, но теперь он казался не ласковым, а насмешливым. Мы стояли на пороге между прошлым, которого больше нет, и будущим, о котором страшно было думать.

– Куда мы теперь? – тихо спросила Лекса, поднимая на меня глаза, полные слез.

Я посмотрела вдаль – туда, где за крепостными стенами простирался город, чужой и равнодушный. Где‑то там начиналась новая жизнь. Жизнь без титулов, без дома, без семьи…

– Мы найдем место, – сказала я, сжимая ее руку. – Место, где сможем начать заново.

Она кивнула, пытаясь улыбнуться. Но в ее глазах читался вопрос, который она не решалась произнести вслух: «А сможем ли?»

Выйдя через центральные ворота судебной палаты, мы остановились в нерешительности, не зная, куда идти. Ноги подкашивались от слабости, а в голове крутилась лишь одна мысль: «Куда теперь?»

Вокруг сновали люди: купцы, ремесленники, слуги, все куда‑то спешили, поглощенные своими делами. Никто не обращал на нас внимания.

– Нимуэ… у нас даже денег нет, – прошептала Лекса, оглядываясь по сторонам с тревогой.

Я молчала, пытаясь собраться с мыслями. В кармане осталось несколько медных монет – все, что уцелело после обыска. Этого хватит лишь на краюху хлеба.

В стороне, под тенью раскидистого дерева, стояла карета. И как по заказу, стоило нам выйти, она тронулась с места. Сперва я не обратила на нее внимания, пока кучер не остановил лошадей аккурат напротив нас.

Колеса скрипнули по булыжникам, лошади шумно фыркнули, встряхнув гривами. Шторка на окошке отодвинулась.

Лицо Онерии было омерзительно злорадным. Ее губы растянулись в улыбке, обнажив белые зубы.

Глава 9

От вида самодовольного, злорадного лица Онерии меня передернуло, будто ледяная игла вонзилась в затылок. Ее улыбка, слишком широкая, слишком нарочитая, резала глаза хуже ножа.

– О, Нимуэ, как же я рада, что вас наконец‑то выпустили, – она притворно изогнула брови, изображая обеспокоенность. В голосе звенела фальш. – Мне так жаль, что тебе пришлось пережить такое…

– Прекрати, – я оборвала ее спектакль, не дав закончить фразу. Голос прозвучал резче, чем рассчитывала, но сдержаться не вышло. – Я знаю, что ты в этом замешана.

С трудом удерживала себя на месте, кулаки сжались так, что ногти впились в ладони. Перед глазами вспыхнули образы: вот делаю шаг вперед, хватаю ее за ворот роскошного платья, встряхиваю, пока эта маска благочестия не сползет окончательно.

– Еще смеешь показываться мне на глаза!

– А‑ха‑ха! – она рассмеялась, и смех ее был похож на скрежет ржавых шестеренок. Вся показная забота слетела в одно мгновение. – Я не могла пропустить такого зрелища. Вот и явилась самолично убедиться, что ты… растоптана. – Ее глаза блестели, словно у хищника, почуявшего кровь.

– Нас оправдали, так что ты не добилась своего, – я попыталась парировать, но слова прозвучали неубедительно. Внутри все кричало: «Здесь подвох. Обязательно есть подвох».

– Конечно, оправдали, – она наклонила голову, будто рассматривала редкий экспонат. – Моими стараниями, – улыбка стала еще шире, обнажая идеально ровные зубы.

– Но зачем… – я растерялась, и этот миг слабости тут же был ею замечен.

– Чтобы разлучить тебя с семьей, – Онерия заговорила с упоением, словно раскрывала гениальный план, которым давно мечтала поделиться. – Иначе вас всех вместе отправили бы на границу. И что? Вы бы там спокойно строили новую жизнь, нашли бы покровителей, приспособились… Разве это наказание? Я не могла позволить тебе так легко отделаться! – Она сильнее высунулась из окошка и понизила голос до шепота:

– Теперь ты одна. С малолетней сестрой на руках. Фактически нищенка. Никому не нужна. – И расхохоталась громко, безудержно, так, что прохожие начали оборачиваться.

Кто‑то замедлил шаг, кто‑то нахмурился, но мне было не до них. Все мое внимание сосредоточилось на ней, на каждом движении, на каждом вдохе.

Я смотрела на бывшую сокурстницу, и перед внутренним взором уже формировалась картина ее здоровья. Тонкие нити энергии, сплетения потоков, слабые места. Я искала малейший изъян, который можно было бы незаметно использовать так, чтобы никто не смог связать это со мной.

Нашла.

Мочеполовая система, слабое звено. Достаточно крошечного, почти неощутимого потока магии. Всего один точный импульс и ее гормональная система начнет разрушаться сама. Она даже не поймет, что пошло не так. Сначала небольшие сбои, потом необратимые изменения.

Онерия никогда не станет матерью.

Я ощутила, как внутри поднимается холодная волна удовлетворения. Не ярости – нет. Именно холодной, расчетливой решимости.

– Что смотришь? – она прищурилась, уловив перемену в моем взгляде. – Думаешь, я боюсь тебя? Ты теперь никто.

– Никто, – повторила я тихо, и в этом слове прозвучало больше, чем она могла понять. – Но это не значит, что я бессильна.

Она хотела что‑то сказать, но вдруг замерла. Легкий спазм пробежал по лицу, едва заметный, но я уловила. Первый сигнал.

– Ты… плохо себя чувствуешь? – спросила я, наклонив голову.

– Нет, – отрезала она, но голос дрогнул. – Просто… голова закружилась.

– Бывает, – я улыбнулась, и на этот раз улыбка была настоящей. – Береги себя, Онерия.

Развернулась и пошла прочь, чувствуя, как ее взгляд жжет спину.

Лекса крепко держала меня за руку, ее пальцы, холодные и тонкие, словно птичьи лапки, вцепились в мою ладонь. Она не отставала ни на шаг, но я чувствовала, как ее тяжело.

– Куда мы идем? – тихо спросила она, когда мы отошли на достаточное расстояние от места нашей стычки с Онерией. В голосе ни капли упрека, только тихая усталость.

– Купим тебе пару лепешек, – бодро отозвалась я, проверяя на месте ли медяки в кармане. Пальцы нащупали несколько монет, и я невольно выдохнула с облегчением.

На рынке царила суета: торговцы зазывали покупателей, дети бегали между прилавками, воздух пах жареным тестом и пряностями. Мы остановились у лотка с горячими лепешками. Я протянула последние медяки, и продавец, поколебавшись, отсчитал нам две пышущие жаром лепешки и пару чашек травяного чая.

Одну лепешку мы разделили пополам – я следила, чтобы Лекса съела побольше. Вторую завернула в тряпицу: «На потом». Чай пили медленно, согревая ладони о грубые глиняные чашки. Лекса чуть ожила, глаза заблестели, но в уголках губ все еще таилась тень усталости.

После скромной трапезы я решила зайти в ближайшую лечебницу. В голове крутилась мысль: «Я знаю травы, умею лечить. Это лучше, чем просить милостыню».

Но стоило нам переступить порог, как взгляды работников тут же скользнули по нашим потрепанным одеждам, бледным лицам.

– Вам нужна помощь? – спросил один из лекарей, нахмурившись.

– Нет, – я выпрямилась, стараясь говорить уверенно. – Я ищу работу. Умею готовить отвары, знаю целебные травы…

Он переглянулся с коллегой, и тот коротко мотнул головой:

– У нас нет мест. Идите.

Мы обошли почти все лечебницы в городе. Везде одно и то же: сначала сочувствие, потом холодный отказ. Кто‑то даже не дослушивал до конца, кто‑то брезгливо морщился при виде нашей изношенной одежды.

Солнце давно скрылось за горизонтом. Небо потемнело, улицы опустели. Фонари бросали тусклые круги света на мокрую после дождя брусчатку. В кармане ни медяка. За пазухой одна черствая лепешка.

«Что делать?» – мысль билась в голове, как птица в клетке. Ни одной идеи.

Ночь мы провели под лестницей таверны. Я завернула Лексу в свой потрепанный плащ, прижала к себе. Она уснула почти сразу, дыхание стало ровным, ресницы подрагивали. А ко мне сон не шел. Я смотрела на звезды, проглядывающие сквозь рваные облака, и перебирала в уме варианты. Один за другим и все никуда не годятся.

Но к утру в голове начал складываться план. Хрупкий, как паутинка, но все же…

Как только солнце встало, а на улицах появились первые прохожие, я разбудила сестру.

– Куда теперь? – спросила она сонным голосом, протирая глаза.

– Сходим к одному другу, – ответила я, и голос дрогнул. – Может, он сможет помочь нам.

Сама сомневалась в своем решении. Но других вариантов не было.

Кроме Дигори нам сейчас некому прийти на выручку. Возможно, его семья не расторгла помолвку. Возможно, у нас с Лексой еще есть шанс.

Конечно, я не хотела за него замуж. Не теперь. После всего, что он сделал. Но выбор невелик.

Ради благополучия сестры я выйду замуж за предателя.

Я сжала ее руку, чувствуя, как внутри разгорается странное, горькое пламя. Не любовь. Не надежда. Только решимость.

– Пойдем, – сказала я. – Пора узнать, чего стоит его «клятва».

Глава 10

До родового поместья семейства Кернэй пришлось идти долго. Ноги уже ныли от усталости, а солнце, поднявшись в зенит, нещадно палило затылок.

Я шагала, крепко сжимая руку Лексы, и в голове снова и снова прокручивала одну мысль: «Дигори сдержит слово. Должен сдержать». Хоть бы ради Лексы. Хоть бы…

Поместье возвышалось за высокой кованой оградой, белоснежные стены, черепичная крыша, ухоженные клумбы. Все кричало о достатке, о порядке, о жизни, которой у нас больше нет.

У ворот стояли двое слуг, широкоплечие, с холодными взглядами. Я подошла, стараясь держать спину прямо, хотя внутри все сжималось от тревоги.

– Пожалуйста, позовите молодого господина Дигори, – произнесла как можно ровнее. – Скажите, что Нимуэ Вернон ждет его.

Один из слуг, хмурый детина с тяжелой челюстью, даже не дослушал. Его губы скривились в презрительной усмешке.

– Наш господин не принимает нищенок, – бросил он. – Проваливайте отсюда, пока палками не забили.

Второй слуга хмыкнул, скрестив руки на груди, явно наслаждаясь моим замешательством.

Я сглотнула ком в горле, но не отступила.

– Это важно. Передайте ему, что…

– Слышала, что сказано? – рявкнул первый, делая шаг вперед. – Убирайтесь!

Дальше меня даже слушать не стали. Их взгляды, тяжелые и безразличные, ясно давали понять: мы здесь – ничто.

Я отступила, потянув Лексу за собой. Она молча смотрела на меня, и в ее глазах читался немой вопрос, на который у меня не было ответа.

Пришлось отойти в тень раскидистого вяза, растущего неподалеку. Я усадила Лексу на поваленное бревно, вытерла пот со лба.

– Подождем, – сказала, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. – Он рано или поздно выйдет.

Время тянулось невыносимо медленно. Время давно перевалило за полдень. Мы с Лексой разделили последнюю засохшую лепешку. Она жевала медленно, стараясь растянуть каждый кусочек, а я наблюдала за воротами, ловя каждый шорох, каждый звук колес.

Но Дигори все не было.

Внутри нарастало отчаяние. Каждый миг промедления – это еще один шаг к тому, чтобы остаться на улице без еды, без крыши над головой, без надежды.

Лекса прижалась ко мне, она устала, но молчала, лишь крепче сжимала мою руку.

Я посмотрела на поместье, величественное, неприступное. Где‑то там, за этими стенами, человек, который обещал помочь. Который должен помочь.

Ждать дольше было нельзя. Каждая минута промедления отнимала у нас шансы на выживание.

Взяв Лексу за руку, я подкралась ближе к воротам, так, чтобы остаться вне поля зрения новых слуг.

Эти двое явно только что сменили прежних: один долговязый, с острым носом и бегающими глазками; второй коренастый, с тяжелой челюстью и цепким взглядом.

Лекса прижалась ко мне, ее пальцы дрожали. Я накрыла ее руку своей, пытаясь передать хоть каплю уверенности.

– Все будет хорошо, – прошептала, не зная, кому из нас это нужно больше.

Прикрыв глаза, я погрузилась в знакомый внутренний ритм. Ощутила тепло в груди там, где дремал мой магический источник. Медленно, осторожно вытянула два тончайших потока энергии, словно невидимые нити. Они скользнули вперед, едва ощутимые, почти невесомые.

Всего лишь легкий импульс. Достаточно, чтобы вызвать мгновенный спазм в животе и приступ тошноты. Ничего опасного. Только чтобы они ушли.

Через пару минут долговязый слуга вдруг побледнел. Его рука метнулась к животу, лицо исказилось.

– Ч‑черт… – выдохнул он, с трудом сдерживая рвотный позыв.

Коренастый бросил на него недоуменный взгляд, но тут же и сам согнулся пополам, схватившись за бок.

– Проклятье… – прошипел он, выпрямляясь с трудом. – Надо… во двор…

Они бросились прочь, спотыкаясь и едва сдерживая стоны. Я проследила, как они исчезают за углом, и выдохнула.

– Теперь быстро, – шепнула я сестре, сжимая ее руку. – Пока они не вернулись.

Сердце колотилось в горле, но в голове было удивительно ясно. Мы с Лексой прошли через ворота так спокойно, будто имели полное право здесь находиться. Будто это не мы оборванные, измученные, с глазами, полными тревоги, пробирались по чужому поместью.

Двор раскинулся перед нами, как сцена из чужой жизни: ухоженные клумбы, мраморные статуи, дорожки, выложенные узорчатой плиткой. Я шла, не глядя по сторонам, только вперед к парадному входу с резными дверями, за которыми скрывалась надежда.

Мы почти достигли цели, когда раздался окрик:

– Стоять!

Двое слуг, те самые, что с утра стояли у ворот, бросились к нам. Их шаги гулко отдавались по каменной мостовой, а лица искажала ярость.

Нас схватили грубо, без слов. Я попыталась вырваться, но хватка была железной. Лекса вскрикнула, ее пальцы судорожно вцепились в мою руку.

– Пустите! – крикнула я, но голос утонул в шуме.

Нас буквально волокли к воротам, я спотыкалась на ровном месте, платье цеплялось за неровности камня, а в глазах темнело от бессильной ярости. Лекса всхлипывала, стараясь не отставать, но ее сил явно не хватало.

И тогда раздался голос, знакомый, но звучавший сейчас как‑то иначе:

– Остановитесь! Отпустите их!

Дигори выбежал из боковой аллеи, его плащ развевался за спиной, а лицо было бледным от волнения. Он бросился к нам, расталкивая слуг.

– Дигори… – выдохнула я, и в этом шепоте смешались облегчение и горечь.

Он не ответил сразу. Резким движением отстранил слуг, встал между нами и ними. Его голос, когда он заговорил, звучал твердо, почти холодно:

– Я сказал – отпустите. Это мои гости.

Слуги замерли, переглянулись, но не осмелились возразить. Руки, державшие нас, разжались.

Лекса тут же прижалась ко мне, дрожа всем телом. Я обняла ее, чувствуя, как ее сердце бьется в унисон с моим.

Дигори подошел ближе. В его глазах читалась смесь вины и тревоги, будто он сам не знал, как поступить дальше.

– Что ты здесь делаешь? – спросил он тихо, но я уловила напряжение в его голосе.

Я подняла голову, глядя ему прямо в глаза:

– Ты обещал помочь. Мы пришли за помощью.

Тишина повисла между нами, тяжелая, колючая, полная невысказанных слов. Где‑то вдали, за стенами поместья, шумел город, но здесь, в этом дворе, время будто остановилось.

Дигори медленно кивнул, словно принимая нелегкое решение.

– Извини, не могу пригласить тебя в дом. Подожди тут, никуда не уходи, – бросил Дигори, и в его голосе сквозила неловкость, почти стыд. – Я сейчас вернусь.

Он развернулся и быстрым шагом направился к парадным дверям. Его фигура, прежде такая уверенная, сейчас казалась какой‑то сгорбленной, словно невидимая тяжесть навалилась на плечи. Двери бесшумно распахнулись, поглотив его, а я осталась стоять на выложенной плиткой дорожке.

Время тянулось невыносимо медленно. Каждая секунда растягивалась в вечность. Я сжимала руку Лексы, стараясь не показывать, как дрожат мои пальцы. Она молчала, но я чувствовала ее вопрошающий, тревожный взгляд.

Слуги держались поодаль, но их присутствие давило. Я ловила на себе их взгляды – колючие, презрительные, будто мы были грязными пятнами на идеально вычищенной поверхности этого поместья. Один из них что‑то шепнул другому, и оба хмыкнули, но подойти не решились.

Когда ожидание стало почти невыносимым и я уже начала мысленно прокладывать путь к выходу, двери снова распахнулись.

Дигори появился на пороге. В руках он держал увесистый кошелек и потрепанную сумку. Лицо его было бледным, а в глазах читалась смесь вины и беспомощности.

– Здесь деньги, – он протянул кошелек. Металл глухо звякнул, ударившись о мою ладонь. – А тут твои вещи, которые мне удалось спасти во время конфискации вашего поместья, – сумка была тяжелой, словно наполненная не одеждой, а осколками прошлого. – Прости. Это все, чем я могу помочь.

Я уставилась на эти предметы в своих руках, будто они могли объяснить то, что не решался сказать он. В горле встал ком, но я сглотнула его, заставляя себя поднять глаза.

– Но… – голос дрогнул, и я замолчала. Что сказать? Где обещания? Где клятвы? Где хоть капля той уверенности, с которой он уверял, что вытащит нас?

– Родители расторгли помолвку сразу же после вашего ареста, – Дигори виновато опустил взгляд, избегая моего. – Они уже подыскали мне другую партию.

Тишина. Только шелест листьев где‑то вдали и глухое биение моего сердца.

– Хорошо, – ответила я, собрав всю волю в кулак. Голос звучал ровно, хотя внутри все кричало. – Спасибо и на этом.

Я крепче сжала кошелек и сумку. Лекса потянула меня за рукав, но я не обернулась. Просто шагнула вперед, прочь от этого дома, от его обещаний, от иллюзий.

Глава 11

После встречи с Дигори на сердце осталась глухая, вязкая пустота, словно кто‑то вынул изнутри все теплое и живое, оставив лишь холодную, гудящую пустоту.

Я шла, машинально переставляя ноги, а в голове крутилось одно: «Больше не на кого надеяться».

Мы свернули в узкий переулок, где тени домов ложились на мостовую резкими черными полосами. Воздух здесь был гуще, пропитан запахами сырости и старых отбросов. Я прислонилась к стене, закрыв глаза. В висках стучало, а мысли метались, как загнанные птицы.

– Сестренка, – тихий голос Лексы прорвался сквозь гул в голове. – Мы куда‑то идем?

Я заставила себя открыть глаза. Ее лицо – бледное, с темными кругами под глазами – резануло по сердцу. Сколько она уже вытерпела? Сколько еще выдержит?

– Да, – сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Мы найдем место, где можно передохнуть.

Оглянулась по сторонам, переулок был пуст. Лишь где‑то вдали слышался приглушенный лай собаки и скрип телеги. Убедившись, что нет посторонних глаз, я достала кошелек, который Дигори вложил мне в руку. Металл холодно блеснул в тусклом свете.

Внутри лежали золотые монеты, уложенные аккуратными рядами. Их блеск казался насмешкой: столько денег, а все равно некуда идти.

«Если экономить, этих денег хватит, чтобы снять комнату на пару месяцев и не голодать», – подумала я, перебирая монеты кончиками пальцев. Они были тяжелыми, реальными, но это не меняло главного. А что дальше?

На этот вопрос у меня не было ответа. Пока что не было.

Лекса молча наблюдала за мной, обхватив себя руками. Я заметила, как она вздрогнула от сквозняка, пробирающегося между домами.

– Сейчас сделаем кое что, – сказала я, захлопывая кошелек и пряча его в складки плаща. – А потом найдем крышу над головой, прежде чем стемнеет.

Она кивнула, не задавая больше вопросов. И в этой покорности было что‑то такое, от чего внутри все сжималось.

Найти постоялый двор не проблема. Но в оборванной и грязной одежде нас никто не примет.

Для себя найти чистую одежду не составило труда. Я открыла сумку, которую передал Дигори. Внутри лежали пара платьев, лекарская накидка и несколько книг по лекарскому делу.

Переодевалась прямо в переулке, опасливо озираясь каждый раз при подозрительных звуках. Ткань нового платья приятно холодила кожу, но даже это не могло заглушить чувство, что мы все глубже погружаемся в неизвестность.

Приведя себя в сносно приличный вид, мы поспешили на рынок – время поджимало, а солнце уже клонилось к закату.

На рынке воздух дрожал от множества звуков: перекрикивались торговцы, скрипели тележки, где‑то заливисто смеялись дети. В этом гуле было что‑то живое, настоящее – словно город напоминал: жизнь продолжается, несмотря ни на что.

Я сразу направилась к лавке с детской одеждой. Хозяйка, сухонькая женщина с проницательными глазами, окинула нас быстрым взглядом, не брезгливым, а скорее оценивающим, и молча выдвинула несколько платьев.

Я выбрала простое, но добротное: мягкий лен теплого песочного оттенка, с неброской вышивкой по вороту – крошечные листочки, будто случайно зацепившиеся за ткань.

Когда я накинула его на Лексу, ее лицо словно озарилось изнутри. Она робко провела рукой по юбке, потом подняла на меня глаза, а в них плескалось тихое счастье.

– Нравится? – спросила я, и голос дрогнул.

Она кивнула, не говоря ни слова, но улыбка, робкая и светлая, сказала больше любых слов.

Я купила еще пару сменных комплектов, а напоследок несколько простых украшений для волос: тонкие серебряные заколки с крошечными цветочными мотивами, изящные, словно капельки утренней росы на паутинке. Лекса осторожно потрогала их пальцами, будто не веря, что это теперь ее вещи.

– Можно мне одну? – прошептала она.

– Конечно, – я закрепила заколку у нее в волосах. – Ты выглядишь прекрасно.

Ее щеки порозовели, и на миг мне показалось, что все наши беды остались где‑то далеко, за горизонтом.

Прежде чем отправиться на постоялый двор, мы заглянули в небольшую уличную забегаловку, неприметную, но с аппетитными запахами, плывущими из приоткрытой двери.

Хозяин, хмурый мужчина с седыми усами и крепкими, натруженными руками, молча поставил перед нами две глубокие миски с горячим овощным рагу. Над поверхностью поднимался пар, разнося аромат тушеной моркови, лука и пряных трав. Рядом легли ломти свежего хлеба, еще теплого, с хрустящей корочкой.

Лекса осторожно взяла ложку, помедлила, будто боясь нарушить это хрупкое мгновение, а потом начала есть – медленно, с благоговейной сосредоточенностью.

Я наблюдала, как ее глаза загораются при каждом кусочке, как она смакует каждый глоток бульона, и внутри что‑то сжималось от боли и нежности одновременно.

Я тоже ела, но вкус едва ощущала, слишком сильно билось сердце, слишком много мыслей роилось в голове. Но тепло миски в ладонях, запах свежего хлеба, тихое сопение Лексы рядом – все это создавало иллюзию покоя, хрупкого, как мыльный пузырь, но такого нужного.

Когда миски опустели, Лекса откинулась на спинку скамьи, провела рукой по животу и улыбнулась:

– Я больше никогда не буду голодной, да?

У меня перехватило дыхание. Я потянулась к ее руке, сжала холодные пальцы.

– Никогда, – сказала твердо, хотя знала: слова – всего лишь обещание, а реальность может оказаться куда суровее.

Закончив с едой, мы вышли на оживленную улицу. Время близилось к вечеру, а вокруг по прежнему царила суета.

И вдруг – словно удар в грудь.

Перед нами плавно прокатила уже знакомая карета, ее лакированные бока отражали солнечные лучи. Занавеска на окошке была приоткрыта, и я мгновенно узнала сидящих внутри.

Онерия.

Она склонилась к Дигори, что‑то радостно щебетала, ее глаза блестели, а губы растягивались в широкой, самодовольной улыбке. Каждое движение нарочито изящное, каждое слово, наверное, пропитано ядом и триумфом.

А он…

Дигори сидел неподвижно, его лицо было мрачнее тучи. Плечи опущены, взгляд устремлен вперед, будто он пытался мысленно сбежать из этой кареты. Он терпеливо слушал ее болтовню, но в каждом жесте читалась немая усталость, почти отвращение.

Мое сердце сжалось – не от ревности, нет. От горького понимания: он теперь часть этого мира, мира Онерии, мира тех, кто лишил нас всего.

Лекса потянула меня за руку:

– Нимуэ, ты в порядке?

Но я не ответила. Схватив ее за руку, словно завороженная, пошла за каретой. Ноги сами несли меня вперед, а взгляд не отрывался от этого окна, за которым разворачивалась сцена, от которой внутри все переворачивалось.

Не знаю, что мной двигало. Может, желание понять, может, надежда увидеть что‑то, что оправдает его. Или, наоборот, подтвердит худшие опасения.

Мне было важно знать, куда они отправились вместе и что их связывает…

Глава 12

Через два переулка карета плавно остановилась напротив свадебного салона. Витрины сияли мягким светом, в них переливались кружева, мерцали атласные ленты, а манекены в пышных нарядах словно замерли в безмолвном торжестве.

У меня внутри все похолодело. Кровь отхлынула от лица, пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Я ожидала всего: встречи с советниками, визита в банк, даже тайного совещания. Но только не этого.

Дверь кареты распахнулась, и первым вышел Дигори, мой бывший жених, тот, кто клялся в любви и верности под звездным небом, кто обещал защищать меня до конца дней. Он протянул руку Онерии, и этот жест, некогда такой знакомый, такой теплый, теперь казался чужим, почти оскорбительным.

Она появилась следом, плавно, словно скользя по воздуху. Счастливо улыбаясь, изящно ступила на мостовую. Ее платье шелестело, переливаясь в свете вечерних фонарей, а на губах играла та самая улыбка: самодовольная, торжествующая, будто она только что выиграла партию в сложной игре.

А Дигори…

Его лицо не выражало никаких эмоций. Взгляд был потухшим, отстраненным, как у человека, который давно смирился с неизбежным. Он стоял рядом с ней, но казалось, что мысленно он где‑то далеко за тысячи миль от этого места, от этой женщины, от всего происходящего.

– Дорогой, не будь таким букой, улыбнись, – пропела Онерия, беря его под руку. Ее голос звенел, как хрустальный колокольчик, но в нем слышалась нотка раздражения. – У нас же радостное событие!

Она потянула его к входу в салон, а он… подчинился. Без сопротивления, без протеста, просто позволил ей вести себя, как ведут послушного пса на поводке.

Я стояла в тени переулка, чувствуя, как внутри разгорается странное пламя – не ревность, нет. Что‑то глубже, острее. Обида? Гнев? Или просто горькое осознание, что человек, которому я доверяла, оказался не тем, кем я его считала?

Лекса, все это время молчавшая, тихо потянула меня за рукав:

– Нимуэ…

Я не ответила. Просто смотрела, как они исчезают за стеклянными дверями салона, как их силуэты растворяются в ярком свете, а потом медленно отвернулась.

В воздухе пахло приближающимся дождем. Где‑то вдалеке прогремел первый раскат грома, будто сама природа вторила моему внутреннему хаосу.

Да, я не любила Дига, но была привязанность, симпатия и уважение. Я верила ему.

Конечно, можно было предположить, что Дигори вынудили так поступить. Что за его отстраненностью скрывается не равнодушие, а безвыходность. Что где‑то под этой ледяной маской еще теплится тот человек, который когда‑то смотрел на меня с теплотой и говорил слова, от которых сердце замирало.

Но я… просто не желала этого понимать. Не хотела вникать в его мотивы, не стремилась искать оправдания. Внутри будто выросла стена, холодная, непробиваемая, и каждый раз, когда я пыталась представить его доводы, эта стена лишь становилась выше.

«Он мог бороться, – билась в голове упрямая мысль. – Мог хотя бы попытаться».

А вместо этого, покорно идет под руку с Онерией, словно манекен, словно человек без воли, без голоса.

Эта мерзавка Онерия забрала у меня все.

Не просто титул, не только имущество. Она отняла ощущение безопасности, веру в справедливость, даже тень надежды на то, что где‑то в этом мире еще осталось место для честности и преданности.

Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль была отрезвляющей, реальной, в отличие от тех иллюзий, в которых я жила последние месяцы.

– Нимуэ, – тихо позвала Лекса, ее голос был взволнован. – Ты вся дрожишь.

Я опомнилась. Только сейчас почувствовала, как холод пробрался под одежду, как зубы начинают выбивать мелкую дробь. Но это был не холод вечера – это была внутренняя стужа, разъедающая изнутри.

– Все в порядке, – сказала, но голос прозвучал хрипло, неубедительно.

Лекса придвинулась ближе, обхватила себя руками. В ее глазах читалась тревога – не за себя, а за меня. И это вдруг стало последней каплей.

Я глубоко вдохнула, пытаясь унять бурю внутри. Нужно было сосредоточиться. Нужно было думать не о прошлом, а о настоящем. О том, что у меня осталось.

А осталось у меня только одно – она. Лекса.

Ее рука в моей ладони, ее дыхание рядом, ее жизнь, которую я обязана защитить, несмотря ни на что.

– Пойдем, – сказала тверже, чем чувствовала себя на самом деле. – Нам нужно найти место для ночлега.

Если я думала, что снять комнату на постоялом дворе не составит труда, то жестоко ошибалась. Мы обошли уже шесть заведений и везде нас встречали одинаково: холодным взглядом, коротким «нет» и торопливым захлопыванием двери перед носом.

Сначала я пыталась сохранять достоинство:

– Не могли бы вы предоставить нам комнату на ночь? Мы заплатим, – говорила я, выкладывая на стойку пару монет.

Но хозяева даже не смотрели на деньги. Кто‑то отворачивался, кто‑то качал головой, не дослушав, а одна трактирщица брезгливо поморщилась:

– У нас приличное заведение. Идите туда, откуда пришли.

Ее взгляд скользнул по недорогому платью Лексы, по моим грязным волосам и по сумке, которую я прижимала к груди, как щит.

К седьмой гостинице я подходила уже без иллюзий. Ноги гудели от усталости, а в висках стучало в такт шагам. Лекса молча шла рядом, но я чувствовала, как она устала.

– Еще немного, – шепнула я, сжимая ее руку. – Мы найдем место.

Хозяйка последней гостиницы, на которую у меня оставалась надежда, окинула нас взглядом, не скрывая раздражения. Она стояла за массивной деревянной стойкой, скрестив руки на груди, и ее поза говорила яснее слов: «Вам здесь не рады».

– Мест нет, – отрезала она, даже не дослушав.

Я сделала шаг вперед, пытаясь поймать ее взгляд.

– Хотя бы чулан, на одну ночь, – голос дрогнул, но я заставила себя продолжить. – Утром мы уйдем. Пожалуйста. Приближается гроза. Не выгоняйте нас.

Ветер уже носил по улице первые капли дождя, а вдали глухо рокотал гром.

Женщина замерла, ее пальцы нервно постукивали по столешнице. Она оглянулась на лестницу, ведущую наверх, потом снова на нас. Что‑то в ее взгляде изменилось – не сочувствие, нет, скорее расчет.

– Хорошо, – наконец прошептала она, понизив голос так, что мне пришлось наклониться ближе. – Но только на одну ночь. И без шума. Если кто-то узнает что я вас впустила …

– Мы будем тише воды, ниже травы, – поспешно заверила я.

Она кивнула, достала ключ из ящика и бросила его на стойку. Металл глухо стукнулся о дерево.

– Четвертый этаж, последняя дверь слева. И чтобы к утру вас тут не было.

Я схватила ключ, едва не выронив его от волнения.

– Спасибо. Правда, спасибо…

Но хозяйка уже отвернулась, делая вид, что занята бумагами.

Мы поднялись по скрипучей лестнице. На четвертом этаже пахло сыростью и старыми коврами. Я дрожащими руками вставила ключ в замок, повернула и дверь со скрипом отворилась.

Комната оказалась крошечной: кровать с продавленным матрасом, колченогий стул и окно, занавешенное пыльной шторой. Но это было убежище. Настоящее.

Лекса опустилась на край кровати, ее плечи поникли.

– Наконец‑то, – выдохнула она.

Я подошла к окну, отодвинула штору. Дождь уже хлестал по мостовой, размывая огни фонарей. Гроза пришла.

А мы – мы были в безопасности. Хотя бы на эту ночь.

Меня не покидала навязчивая мысль – не спроста нам отказали во всех гостиницах… не спроста…

Глава 13

Поспать мне удалось лишь самую малость. Большую часть ночи я провела в полудреме, то проваливаясь в тревожные видения, то выныривая из них, будто из ледяной воды. В голове крутились мысли – одна мрачнее другой.

Как быть дальше? Где найти крышу над головой? Хоть какую‑то работу…

Даже наличие денег не спасало положения. Они лежали в кошельке, тяжелые и бесполезные, словно камни. Как будто кто‑то нарочно выстраивал препятствия на нашем пути – невидимая рука, методично перекрывающая все лазейки.

«Это все проделки Онерии», – твердо решила я. Сомнений не осталось. Ее влияние, ее связи, ее жажда окончательно стереть нас из этой жизни…

Ранним утром, когда небо только начало сереть, а воздух пропитался прохладной свежестью, я тихонько спустилась на первый этаж. Лекса еще спала, свернувшись под одеялом, как маленький зверек. Ее лицо в рассветных сумерках казалось особенно бледным, почти прозрачным. Я задержалась на мгновение, глядя на нее, затем неслышно вышла из комнаты.

Хозяйка постоялого двора обнаружилась на кухне. Она металась между столами, гоняя поваренка – щуплого мальчишку с испуганными глазами.

– Пошевеливайся! – ее голос резал утреннюю тишину, как нож. – Скоро постояльцы проснутся, а у тебя еще ничего не готово!

Она дергала его за рукав, указывала на недочищенные овощи, на невымытую посуду, на все, что только попадалось под руку. Мальчик съеживался, но молча хватался за новое задание.

Я сделала шаг вперед, стараясь не привлекать лишнего внимания:

– Простите…

Хозяйка резко обернулась. Ее лицо, еще мгновение назад пылающее гневом, мгновенно стало холодным и непроницаемым.

– Что? – бросила она, не скрывая раздражения.

– Я хотела спросить… – я запнулась, подбирая слова. Язык вдруг стал неповоротливым, а в горле пересохло. – Прежде чем мы уйдем, можно ли нам купить у вас немного еды?

Хозяйка смотрела на меня без сочувствия и без вражды, а так, будто оценивала, стоит ли тратить на меня время.

Наконец, она выдохнула, коротко, раздраженно:

– Сколько у вас есть?

Я достала из кармана несколько монет, положила на стойку. Они звякнули, и этот звук показался слишком громким в напряженной тишине.

Хозяйка скользнула по ним взглядом и протянула руку.

Отдавая деньги, я заметила на ее запястье странную сыпь – красноватую, с четкими границами. Что‑то знакомое шевельнулось в памяти: симптомы, способы лечения, необходимое количество магии.

– Простите, а у вас это давно? – неловко кивнула на ее запястье. – Я лекарь, могу помочь в благодарность за приют.

Ее глаза на миг расширились, затем сузились. Она опустила рукав, будто пытаясь скрыть пятно, но тут же передумала и снова подняла ее.

– Третий день уже, – буркнула она. – Ничего не помогает. Ни мази, ни примочки…

– Могу попробовать снять воспаление, – предложила я, чувствуя, как внутри разгорается слабый огонек надежды. – Это займет всего несколько минут.

Хозяйка колебалась. Ее пальцы нервно теребили край фартука, а взгляд метался между моим лицом и высыпанием на руке.

– Хорошо, – наконец произнесла она.

Мы разместились в хозяйской комнате на первом этаже – просторном помещении с тяжелым дубовым столом, полками, заставленными глиняной посудой, и узким окошком, занавешенным выцветшей ситцевой шторой. Воздух здесь пах травами, древесным дымом и чем‑то уютным, давно забытым.

Я осторожно взяла больную руку хозяйки. Ее кожа была теплой, чуть шершавой от постоянной работы, а сыпь на запястье выглядела тревожно – ярко‑красная, с неровными краями, будто кто‑то небрежно обвел контур чернилами.

Женщина напряженно следила за моими движениями, ее пальцы слегка дрожали, но она не отстранилась.

Сделав пару плавных пассов над пораженным участком, я сосредоточилась, позволяя внутреннему зрению проникнуть сквозь поверхностный слой кожи.

Теплое покалывание в ладонях подсказало: магия откликается. Я закрыла глаза, углубляясь в диагностику.

Через мгновение картина прояснилась: воспаление только‑только начало распространяться, не успев пустить глубокие корни. Клетки реагировали на чужеродный раздражитель, но защитный барьер кожи еще держался.

Нам повезло, заболевание на ранней стадии. Вылечить его не составит труда, без дополнительной помощи зелий.

Я глубоко вдохнула, собирая внутреннюю энергию в единый поток. В сознании возник знакомый образ – родник света где‑то в глубине груди. Мысленно потянулась к нему, ощущая, как тепло разливается по рукам, концентрируясь в кончиках пальцев.

– Сейчас будет немного прохладно, – предупредила, не отрывая взгляда от запястья. – Не пугайтесь.

Легким движением я наложила ладони на пораженный участок. Магия потекла плавно, словно теплая вода, проникая сквозь кожу, нейтрализуя воспаление, восстанавливая поврежденные ткани. В воздухе заплясали едва заметные искорки, они вспыхивали и гасли, будто крошечные светлячки, привлеченные моим заклинанием.

Хозяйка вздрогнула, но промолчала. Ее глаза широко раскрылись, когда краснота начала бледнеть прямо на глазах, словно кто‑то аккуратно стирал ее невидимой губкой.

– Что это?.. – прошептала она, не веря своим глазам.

– Это просто работа, – тихо ответила я, продолжая направлять поток энергии. – Через несколько минут от сыпи не останется и следа.

Когда я наконец убрала руки, на запястье хозяйки не было ни покраснения, ни отека. Только легкая бледность напоминала о недавней проблеме.

Она подняла руку, внимательно разглядывая ее, затем перевела взгляд на меня. В ее глазах читалось что‑то новое – не просто удивление, а осторожное доверие.

– Никогда не видела ничего подобного, – произнесла она, проводя пальцем по здоровой коже. – Ты действительно умеешь лечить…

После лечения хозяйка, все еще пребывая в легком ошеломлении, собрала нам скромный, но сытный завтрак: пару ломтей свежего хлеба, кусок сыра, вяленое мясо и маленький кувшин травяного отвара. Ее движения стали мягче, в голосе больше не звучало той резкости, что утром.

Я тихо разбудила Лексу. Сестра приоткрыла глаза, сонно улыбнулась, увидев меня, но тут же встрепенулась, заметив собранную сумку.

– Мы уходим? – ее голос дрогнул, хотя она изо всех сил старалась выглядеть бодрой.

– Да, – я погладила ее по спутанным волосам. – Нужно найти другое место.

Внутри все сжималось от горечи: снова дорога, снова неопределенность, снова эти осторожные взгляды и закрытые двери. Но я твердо держала лицо ради нее.

Мы уже стояли у порога, когда раздался голос:

– Подождите.

Я обернулась. Хозяйка стояла в дверях кухни, скрестив руки на груди, но в глазах больше не было ни раздражения, ни настороженности. Передо мной будто стоял совершенно другой человек – не та властная женщина, гонявшая поваренка, а кто‑то более… человечный.

– Можете оставаться сколько потребуется, – сказала она тихо, но твердо. – Только другую комнату я вам дать не могу. Там сейчас постояльцы. Но эту… – она кивнула на ту самую комнату, где мы провели ночь, – оставьте за собой. Мне не нужны неприятности, но и выгнать вас я не могу.

Ее слова повисли в воздухе, как невесомая паутинка. Я не сразу нашла, что ответить.

– Что вы имеете в виду? – спросила, чувствуя, как внутри нарастает тревожное предчувствие.

Хозяйка вздохнула, опустилась на скамью у стены и, словно решаясь на что‑то, заговорила:

– Вчера приходила знатная женщина. С вашим портретом. – Она достала из кармана сложенный лист бумаги, развернула его. На выцветшей гравюре было мое лицо. – Она заплатили хозяину соседней гостиницы, чтобы вас не принимали. И мне предлагала деньги. Я отказалась. Ничего не обещала. Но… – она подняла взгляд, – когда вы пришли, я не хотела вас впускать. Боялась, что втяну себя в историю.

– Почему же передумали? – мой голос прозвучал суше, чем хотелось.

– Потому что вы лечили, – просто ответила она. – Не требовали благодарности, не торговались, не угрожали. Вы просто помогли. И я поняла: если люди, которые готовы платить за то, чтобы вы остались без крова… значит, вы – не из их числа.

Лекса, все это время молчавшая, вдруг шагнула вперед и тихо сказала:

– Спасибо.

Хозяйка кивнула, и в ее улыбке промелькнуло что‑то теплое, почти материнское.

– Оставайтесь. Пока можете. Но будьте осторожны. Эта женщина… она не откажутся от своих планов…