Нина Юрьевна Савушкина
Забытая осень

Книга издана при финансовой поддержке Министерства культуры Российской Федерации и техническом содействии Союза российских писателей

© Савушкина Н. Ю., текст, 2025

© «Геликон Плюс», макет, 2025

О поэзии Нины Савушкиной

Нина Савушкина – поэт петербургский. Ленинград / Санкт-Петербург / Питер в её стихах проявляется то опоздавшим трамваем на площади, то гранёным эркером, то уже ушедшей Лиговкой, то нависающим балконом или когда-то образцовым двориком. Это не «общий» город, он удивительно индивидуален и самобытен. Город принадлежит поэту. Поэт всматривается в него, как в любовника, превращая даже его недостатки в достоинства. Порой кажется, что автор неосознанно сравнивает родной город с другими, где он бывал. Стили начинают проникать друг в друга, и город становится авторским, поэт становится зодчим и со-творцом. Отсюда характерный для поэзии Нины Савушкиной лирический пейзаж, который тоже дробится, раскалывается в калейдоскопе метафор и собирается вновь непривычным, но узнаваемым.

Основной художественный принцип изображения в поэтике Нины Савушкиной – остранение. Люди, вещи, пейзаж, лирическое переживание выпадают из привычного ряда, предстают перед читателем в необычном виде. Этому помогает безупречное владение формой, где её строгость усиливает дистанцию между изображаемым автором и воспринимающим читателем. Этот же приём усиливает возникающую иронию и самоиронию автора, позволяет снизить лирический пафос и порой через фарсовую составляющую создать некий комический эффект, что выделяет Нину Савушкину в ряде других поэтов. Это прослеживается даже в форме, в частности в рифмике стихов, где оригинальные составные рифмы подчёркивают авторскую иронию.

Наследуя акмеическую, даже неоакмеическую традицию и пройдя творческую мастерскую Вячеслава Лейкина, Нина Савушкина впитала в себя безграничное уважение к Слову и всегда точна в своих стихах. Отсюда ясность и искренность её поэтического языка. Слово для неё «алмаз непорочный». Это характерно для всех «лейкинцев», и надо отдать должное их учителю, который смог во времена «безвременья» собрать вокруг себя и взрастить замечательных поэтов, которые не растворились в общей массе стихослагателей, а сами стали мастерами.

Время в стихах Нины Савушкиной не линейно. Оно триедино, вбирает в себя прошлое, настоящее и будущее. Здесь понимание феномена времени ближе к Апокалипсису, где «времени больше не будет». Наступившая вневременная реальность в поэтике Нины Савушкиной переворачивает цикличность бытийности / со-бытийности, и любая форма длительности неожиданно начинает жить своей, отдельной жизнью по отношению к вечности.

Так утекает время по водостокам.
Это – поток, но в блеске его жестоком
видится шанс – замкнув дыханье на вдохе,
броситься вниз, пронзая собой эпохи.

В парке версальском вынырнуть за Латоной —
рыбкой фонтанной – бронзовой, золочёной
и, присосавшись к вечной экосистеме,
снова глотать и вспять отрыгивать время.

Авторский текст здесь аккумулирует и художественно преображает достижения различных эпох и культур. Границы реального времени и пространства размываются, и можно говорить об особом хронотопе, своего рода «синхронно-реминисцентном», где лирический герой может системой зеркал и двойников дробиться образами и праобразами, умножая смыслы прочтения.

При понимании «синхронно-реминисцентного» хронотопа решаются основные мотивы поэтики Нины Савушкиной, в частности мотив утраты, реализуемый в поэтике автора появлением описания развалин, рушащихся кариатид, заброшенностью парка, кладбища, вещественных или невещественных потерь… Этот мотив утраты, переплетаемый с мотивом памяти / бренности сущего / смертности / конечности бытийности, пронизывает почти всё творчество Нины Савушкиной.

В стихотворении «Памяти Лиговки» разгромленный офис предстаёт разорённым дворянским гнездом, где новые варвары буквально выносят бывших хозяев на край жизни. Река может сорвать и утянуть серебряный крестик («На закате в окрестных лесах не гуляй…»). Даже сама жизнь, уходя из дома («Интерьер»), забирает тепло и воздух, оставляя нам окаменелости, геологическую коллекцию, превращая комнату в склеп. Изначальность развалин южного «непереносимого» пейзажа («Воздух раскалённый, воспалённый…»), где трескается каррарская скорлупа мрамора, предвещает подземной дрожью гибель едва начавшейся любви. Здесь в метатекст проникает миф о «золотом веке», золотом времени, оставшемся далеко и только проблесками солнечных пятен напоминающем о себе. Пониманию мотива утраты в поэтике Нины Савушкиной способствует синтез двух эпох, время межцарствования, слом эпох и формаций, «время перемен», через которые прошёл автор и многие, многие, многие…

Мотив утраты и сопрягаемые с ним мотивы здесь выступают в роли константы, и сквозь честность, безжалостность, даже беспощадность к миру светятся любовь и сострадание ко всему тварному. В стихах Нины Савушкиной само время выступает героем: оно растёт, меняется, «возвращается на круги своя», стремится к самоуничтожению и воскрешению, меняет маски на лицах персонажей: Обводный канал становится Стиксом, бомж – Ноем, Питер – не Северной, а конкретной вещественной и осязаемой Венецией.

Здесь существует некая заворожённость смертью и смертностью, что отличало барочную культуру, ибо только смерть и смертность – абсолютная константа и окончательное выражение жизни. Мы не можем преодолеть смерть, но всегда можем ей улыбнуться. Смерть бессловесна. Может быть, поэтому в стихах Нины Савушкиной мотив утраты / смерти сопровождает образ мёртвой рыбы как вещественность небытия.

Острый глаз поэта, его взгляд на существующую действительность через призму исторической ретроспективы, цепкая память, вбирающая в себя не только свою жизнь, но и жизни других поэтов, переосмысление и развитие поэтического наследия предшественников, огромное литературное дарование Нины Савушкиной позволяют говорить о мастере, работающем рядом с нами, читать и перечитывать её стихи.

Георгий Чернобровкин

I

«Если бы Бог был поэт…»

Если бы Бог был поэт,
он бы для нас сочинил
дом деревянный, чей цвет
школьных лиловых чернил

от непогоды поблёк,
словно листок дневника.
Тексты сжевал уголёк
в сумрачной печке, пока

мы любовались на дождь,
тени ветвей, полумрак.
Если меня ты найдёшь,
всё будет именно так.

Мы позабудем стихи,
осточертеют слова.
Сломанной веткой ольхи
в вазочке горла едва

прошелестит наша речь,
ясная только двоим.
Скажем друг другу: «До встреч!» —
зная, что не воплотим

весь этот старческий бред
и пасторальный декор…
Если бы Бог был поэт,
он бы нас ластиком стёр.

Друзьям

Пускай не наяву – в фантазии уйду за
реальности забор сквозь временной разлом,
в тот деревянный дом, где абажур-медуза
невозмутимо плыл над праздничным столом.

Я помню, в унисон позвякивали вилки,
зубцы вонзая в плоть румяной ветчины…
По милости чумы – всеядной некрофилки —
от дружеских пиров мы вмиг отлучены.

Там пенные валы взбесившейся сирени
готовы затопить погасшее окно.
Я выйду на балкон, чтоб ощутить паренье.
Пускай в груди свербит тоски осколок, но

«Скажите, почему нас с вами разлучили?»
вполголоса спою при виде этих мест,
где вдалеке закат горит, как соус чили,
намазанный на пляж, но мгла его доест.

А я останусь здесь, руины обустроив,
подброшу в печь газет, чтоб угол был согрет,
воображу среди рассохшихся обоев
наш групповой, никем не созданный портрет.

Я буду ждать, пока придёт зима, сшивая
холмы и берега иглою ледяной,
и между нами нить протянется живая,
не давшая упасть до срока в перегной.

Заштопает тепло провалы тёмных комнат,
пыль сморщится в углу, как бабочка, дрожа.
Но вы так далеко, что вряд ли кто напомнит,
что в этом доме нет второго этажа.

Кай

Жаль, не дождёмся мы,
напрасно захмелев,
ни сказочной зимы,
ни Снежных королев.

Светает… Тает лёд,
газон под ним убог.
И сквозь туман плывёт
кирпичный коробок,

где всякий вспыхнуть рад,
лишь поднеси запал…
Ты вышел наугад
оттуда и пропал.

Там тучи мчат, пыля
лохмотьями нерях.
А под тобой – земля
в прозрачных волдырях.

К ней скоро припадёшь —
не так, как ты хотел.
всему виною дождь
и дрожь нетрезвых тел.

При чём здесь льдинка в глаз?
Лишь пара гематом.
Но разум твой угас,
и ты почти фантом,

возможно, вмёрз в кроссворд
ты буквой ледяной.
Не видишь сальных морд,
и крики за стеной

умолкнут до утра,
тебя не разбудив…
Что ж, если жизнь – игра,
доигрывай мотив.

Иначе повелят,
влепив на лоб печать,
средь ласковых телят
по-ангельски мычать.

Как лягушонок, спи
в своём небесном льду.
В заснеженной степи
тебя я не найду.

Пусть мы проснёмся врозь,
навеки вдалеке —
ни слова не сморозь
на мёртвом языке.

Забытая осень

В конце пути мы были голодны,
в чужом краю устали и озябли.
Кривая ветвь у северной стены
нас угостила парой жёстких яблок.

Чернел вдали обугленный барак,
кровила туча, раненая шпилем.
Но всё же осень к нам была щедра,
казалось, вместе с ней мы всё осилим.

Мы шли сюда – на языке чужом
читать свои заветные сонеты.
Мы ничего не рушим и не жжём,
не лжём. Так полюбите нас за это!

Причудливо вплеталась наша речь
в иную – узелками, кружевами.
Из песни нас попробуйте извлечь
лишь за одно – что здесь не проживали,

и дружбы выцветающую нить,
и поцелуи липкие в бальзаме.
Когда вам повелят нас отменить,
следы вы не омоете слезами.

От нас вы отберёте благодать,
воспоминаний яблочный огрызок.
Но этим не дано вам напитать
заполонивших мир визгливых крысок.

Какой зловредный тролль заставить смог
вас полюбить всеядных и вопящих?
Зато от нас закрылись на замок
навечно в жестяной почтовый ящик.

Пусть реющий над миром зоркий глаз
узрел – мы далеки от идеала.
Но я спрошу у каждого из вас:
«Вы помните, что нас объединяло?

Ночных огней горящее колье,
костёла выступающие рёбра,
как мостовая в мокрой чешуе
взвивалась перед нами, словно кобра,

и целовала в парке сапоги
волна обледенелыми устами…
Ты дружбу, словно книжку, сбереги,
которую неправильно сверстали».

Лифт

Размечталась на днях, проходя
мимо дома в изысканном стиле, я:
прорастёт белый лифт, словно лилия,
сквозь чугунную сетку дождя,

вознесёт меня, как стрекозу,
в небеса, содрогаясь и лязгая,
чтобы старость, налипшая ряскою,
соскользнула, осталась внизу.

А вверху, на шестом этаже
лифт замрёт, завершив свой полёт, но я
вспомню детство почти беззаботное,
что прошло в этих стенах уже.

Неужели горит до сих пор
в нашей комнате лампочка алая
возле шкафа, куда заползала я,
как в готический тёмный собор,

чтобы в щели его наблюдать,
как взрывается солнце осколками
в зеркалах, а потом между полками
закопать со стихами тетрадь.

Вдруг найду её и обрету
детский взгляд, и глаза станут зоркими?
Только, хлопнув железными створками,
устремляется лифт в высоту.

Старый дом

Во дворе – там, где у гаража вой, —
чья-то «Ауди» нервно орёт,
флигель вынырнул корюшкой ржавой
из бензиновых питерских вод.

Кто-то выдернул ей позвоночник
лифта, досками заколотив
пустоту, где из скважин замочных
не раздастся железный мотив.

Но на дереве тёмном экрана
между досок зияет пролом.
Голубая небесная рана
там горит и болит о былом,

демонстрируя улиц изгибы,
облака, проходные дворы…
Я плыву в чреве каменной рыбы
золотистою искрой икры.

Превратиться мне хочется в точку
и скатиться в чернильный провал,
отомстив этой жизни за то, что
здесь никто меня не узнавал.

Что мне выпадет – чёт или нечет,
завершить ли, продлить ли судьбу?
Что за птица на крыше щебечет,
будто счёты катает в зобу?

«Почему так с утра отвратительно птицы распелись…»

Почему так с утра отвратительно птицы распелись?
Почему, осеняя не прибранный с ночи альков,
прошлогодняя астра похожа на жёлтую челюсть,
постепенно лишаясь подгнивших зубов-лепестков?

Здесь воспоминанья седыми комочками пыли
закатились под плинтус, чуть слышно шурша по углам.
Я забыла про всех, или все про меня позабыли.
Так житейский багаж превращается исподволь в хлам.

Вы сказали бы мне: «Ты зависла, как вещь в секонд-хэнде,
ты запуталась в мыслях – извилистых, как кружева.
Нынче модно трендеть, и тогда ты окажешься в тренде,
и покажется людям, что ты в самом деле жива».

И добавите вы, дескать, «выйди из зоны комфорта,
свежий воздух глотни, в январе пробегись на заре…»
Я сжираю минуты, пока предо мной распростёрта
циферблата тарелка, где стрелки застыли в пюре

непонятного времени, где я очнулась внезапно,
задыхаясь, как рыба, попавшаяся на крючок.
А под окнами бродит, рыча угрожающе: «Цапну!» —
взбеленившийся мир, словно сказочный Серый Волчок.

Я отвечу тебе, коллективный товарищ Гораций:
«В мире много всего, но я свой вариант подберу
из заветного списка моих многогранных фрустраций
и легко оседлаю хромую кобылу Фру-Фру».

Предсказание

В сквере вокзальном вспыхнула позолота,
яблоки в сонных лужах запахли сидром,
и проступила юность, словно на фото —
кадре, что из альбома школьного выдран.

Там, где сбежав с урока физики ли, труда ли,
мы занимались делом почти запретным —
карты достав, на судьбу друг дружке гадали
и замирали, думая, что за бред нам

выдаст фортуна, скалясь цветным раскладом, —
туз золочёный или чёрную метку?
Плоские наши спины теснились рядом,
словно изнанка колоды в серую клетку.

Помню, как самая дерзкая, козырная
в нашей компании, на короля гадая,
жмурилась, будто заветную тайну зная,
и хохотала в голос – потом, когда я

вдруг предсказала одной из невзрачных, странных,
мелких, что кнопка, которую в стул вдавили,
будто она заблистает звездою в Каннах,
рыбкою золотою сверкнёт в Довиле.

В окнах окрест пламенели алые бубны,
невдалеке на погосте чернели крести.
Масти нам сообщали, что недоступны
будем для связи, вряд ли сойдёмся вместе.

Нас разнесёт по свету, словно соринки.
Что предсказали карты – не помним сами…
Я козырную даму встречу на рынке
в роли Фемиды с заржавленными весами.

Пальцы свекольные мёрзнут в митёнках рваных,
взгляд отрешённый – монахини ли, вдовы ли…
А девочка та исчезла… Вдруг она в Каннах
или в Довиле?

Залив

Балтийский ветер шуршит песком,
на пляже прохладно ныне,
и тучи сбились в несвежий ком
бельём в стиральной машине.

Морской пейзаж всегда вдохновлял —
живой, не картина маслом.
Где вдохновенья девятый вал?
Когда это всё угасло?

Мне не постичь, как я вышла на
этап – один из последних —
до одиночества, где волна —
единственный собеседник.

Милей сидения взаперти
безумный канкан залива.
Язык волны, меня закрути
и выплюнь назад брезгливо.

Чтоб доказать себе, что жива,
на берег шла неизменно.
Теперь сплету словес кружева
из неуловимой пены.

И в благодарность за эту связь,
за стих, что пути нащупал,
замру, к заливу оборотясь,
крестясь на закатный купол.

Булочка

Я плачу при слове «булочка»,
не то чтобы голодней
нет никого на свете.
Это из прошлых дней,
где с улыбкой ехидной
ты называл меня так…
Память мелеет, но дна не видно,
только один пустяк
вспыхнет порой, как вывеска
неоновая желта,
и жизнь рассыплется булочкой,
не донесённой до рта,
воробышками плешивыми
раскрошенной по временам.
Покажется, были живы мы,
когда доводилось нам
тянуть процесс чаепития,
лениво сахар толочь.
Как часто из кухни выйти я
тогда порывалась в ночь.
Мечтала, борясь со скукою:
вот-вот от тебя уйду
без звука я,
или стукая
каблуками по льду…
А нынче мне хочется, чтоб уют
в озябший твой дом проник,
когда небеса заштопают
сосульки зимних портних.
Но ты уже за туманами,
где в прорубь, словно в экран,
глядишь глазами стеклянными,
как будто бы там погран —
застава, откуда выбегут
проворные чудаки,
реальность новую выпекут
нам из костяной муки…
В той кухне тебя напротив не
увижу я, не найду.
Отдельно лежать на противне
мы будем в одном аду,
где позже затянет чёрт свою
частушку, чей смысл нелеп,
зубами впиваясь в чёрствую
скулу твою, словно в хлеб.

«Пруд – лишь бледная копия…»

Пруд – лишь бледная копия
под измятой копиркою.
Но прочла в гороскопе я,
в небо пальчиком тыркая,

я на лунной прочла дуге,
будто дней через двадцать
мне в блистательной Ладоге
доведётся купаться —

там, где воды янтарные,
как паркеты в Версале,
мы скользили попарно и
в эти волны вмерзали.

Мотыльковые танцы и
дюны цвета корицы.
Вот бы в этой субстанции
навсегда раствориться

и, зависнув над временем
стрекозою в кулоне,
грезить: «Солнце, согрей меня.
Будь ко мне благосклонней!

Не бросайте, пожалуйста,
в мировой обезьянник,
где приматы сражаются
за обглоданный пряник,

в мир, где свиньи солируют
в истерическом визге.
Гороскоп мне сулил уют,
море, солнце и брызги.

Вдруг сквозь жизнь безобразную
я до счастья доеду
и на пляже отпраздную
небольшую победу?»

Раки

Взглянув с обрыва вниз на обмелевший плёс, на
ту местность, где жила то в детстве, то во сне,
припомнила – река носила имя Тосна.
Как полинял пейзаж! Как тошно стало мне.

Где мушки птичьих гнёзд лепились к смуглым скалам,
где берег был один – полог, другой – высок,
стекая по щекам известняковым впалым,
засохшая слеза шуршала, как песок.

Вот там – на быстрине я воровала раков,
которых под мостом ловили пацаны,
и уносила в свой аквариум, оплакав
собратьев их, что на костёр обречены.

Великодушна, как волшебная царица,
я даровала жизнь страдальцам малым сим.
А водопад гремел, и солнце раствориться
спешило в глубине, и был неугасим

подводный свет, я вслед ныряла… Возле горла
струилась, как боа, пятнистая вода…
А после жизнь прошла и ластиком затёрла
набросок миража, придуманный тогда.

Нет солнечных заплат на ветхом опахале
к морщинистой воде склоняющихся ив…
А раки всё равно наутро подыхали,
свой злополучный рок ничуть не отменив.

Воробьи

Улетают птицы, ты по ним не скорби.
Мы остались здесь – озябшие воробьи,
свой халявный харч клюём в привокзальном сквере.
Ни один из нас в поэзии не воспет —
наш бродячий быт, ворованный наш обед,
к небесам чужим природное недоверье.

Слышишь, птицы райские тужатся за бугром,
призывая нам на головы адский гром.
Мы не вняли им и не припустили следом.
Вулканический гнев клокочет у них в зобу.
Мы не пары им – ни ара, ни марабу.
Лишь чирикать можем, пафос, увы, неведом.

Всяк птенец – творец. Последним лучом согрет,
не зерно клюёт – зимы создаёт портрет,
окропив сугроб веснушками бурой гречи.
Мы живём как в басне – здесь нам и стол, и дом.
Вот сейчас допьём закатный коктейль со льдом
и тогда споём на птичьем своём наречьи

нечто вроде молитвы, ибо назло ветрам
в ледяном кусте обрели свой хрустальный храм,
где трепещут наши пёрышки цвета дыма.
Мы в вокальном смысле – явно не соловьи,
так что в кущи райские нас с собой не зови.
Никуда наша стайка отсель непереносима.

«Я тебя, может быть, тоже найду…»

Я тебя, может быть, тоже найду
в летнем заброшенном детском саду —
мальчика в клетчатом сером пальто.
Мы изначально друг другу – никто.

Вдруг прогремел воспитателя глас:
«Первую пару создам я из вас.
Шарик ловите, берите флажок,
и – на крыльцо, где я лампу зажёг».

Мы возле двери стоим, чуть дыша.
Реет над нами лазоревый шар.
Сумерки – словно закатный кисель.
Нам неуютно спускаться отсель,

недосмеявшись и недоиграв.
Наши игрушки упрятали в шкаф.
Дали во взрослую жизнь нам пинок.
Каждый в итоге теперь одинок.

Ты неприкаян, и я – не при ком,
стали друг другу мы черновиком,
словно Адам и шалунья Лилит.
Шарик летает и всех веселит…

«Вдруг мы умерли все, но никто не заметил…»

Вдруг мы умерли все, но никто не заметил?
Так пейзаж за окном безмятежен и светел,
и соцветья черёмух белеют, не вянут,
только траурный полог на небо натянут.

В клетке города ты – птичкой под балдахином
или бледною леди в романе старинном
напеваешь печальнее всяких Офелий,
обречённо качая гробы колыбелей.

Отпеваешь игрушки свои из пластмассы —
раскололась матрёшка, и пупсик сломался.
Только эхо доносит: «И этот… и эта…
Вновь душа пролетела, ещё не отпета!»

От рыданий твой рот лихорадкой обмётан,
и припудрены волосы снежным помётом,
и румянец осыпался, словно извёстка,
речь твоя запечатана маской из воска.

Отчего ты зарылась в постели, как в яме?
Утро машет ветвями, гремит соловьями.
Отскобли свои окна от сумрачной гнили.
Этот глупый сценарий не мы сочинили.

Я ворвусь в твою келью, запреты нарушу,
конфискую коллекцию мёртвых игрушек,
и в осеннем лесу – золочёном Версале
мы отпляшем, как прежде ещё не плясали!

Перед грозой

Видим всполохи молнии издалека,
слышим треск тростника, как внезапный намёк на

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.