# Путь к морю, которого нет

Peter Feininger

Эта вторая из трех книг, которая называется «Путь к морю, которого нет».

В ней относительно подробно описывается воспоминания автора начиная с его раннего детство до переходного возраста, то есть 16 лет. Эти воспоминания, дают читателю представление о жизни в Советском Союзе, сначала в родном городе Караганда, а позже в Балхаше, с акцентом на семейные и социальные аспекты, а также на проблемы и опыт взросления в то время.

> Эта книга – написана в первую очередь как дань памяти поколению, которое родилось в конце пятидесятых, начала шестидесятых годов прошлого столетия в стране, которой больше не существует. Многие из которых прожили короткую, но яркую жизнь. В книге я рассказываю историю своей жизни и о тех, кто был мне близок, – для того, чтобы те, кто еще жив, могли вспомнить о своей молодости, а их дети и внуки узнать немного о том, в какое время жили их отцы и матеря, дедушки и бабушки. Тебе, дорогой читатель, предстоит судить, удалось ли мне достичь этой цели или нет.

## Глава


## Воспоминания детства


Старуха с «бородавкой»

Когда пытаюсь вспомнить свои первые детские годы, на ум сразу приходит один случай. Был я тогда совсем малышом – может, три или четыре года, и жили мы тогда в «Старом городе», в скромной землянке. Была осень, на дворе быстро темнело, и, наигравшись с детьми на соседской улице, я возвращался один домой по глубокой и дождями размытой колеи дороге. Остановившись чтобы поглазеть на каркающего ворона, сидевшего невдалеке на столбе, я тут же неожиданно увяз в липкой глине. Пытаясь выбраться, я изо всех сил старался сдвинуться с места, но всё было напрасно. На мне было короткое, старое пальтишко, а на ногах – огромные, явно не моего размера, мамкины резиновые сапоги. Порывы холодного ветра и сырость проникали до костей, меня охватил озноб, я весь задрожал и вдруг ощутил острое чувство одиночества и невыразимый страх. В этот момент появился наш дворовый пёс Шарик. Он ласково прижался ко мне, и я, обрадовавшись его присутствия, обеими руками вцепился в его густую шерсть, ощущая хоть каплю тепла и живой поддержки рядом. И вдруг я заметил, как со стороны терриконика по направлению ко мне, согнувшись и опираясь на палку, приближается старуха, которую все вокруг называли «ведьмой». Она жила отшельницей в низкой, почти полностью провалившийся под землю «норе-землянке» на самом краю нашего района, известного как «Шанхай». Люди рассказывали будто она часто появлялась на болоте и вылавливала там пиявок сачком, а иногда по ночам видели ее на кладбище, где она ходила среди могил и шепталась с мертвецами. Когда мы с мальчишками играли на улице, всегда старались держаться подальше от её «развалены». И вот теперь, когда я смотрю как эта «ведьма» направляется в мою сторону у меня от страха перехватило дыхание. Я вижу, как по раскисшей глиняной жиже она с трудом ковыляет в своих галошах, едва передвигая ноги, правой рукой опираясь на палку, а левой – машет, будто гребет по воде. В охватившей меня панике я отчаянно пытался вырваться из трясины и убежать прежде, чем старуха доберется до меня, но все попытки были тщетны – я словно прирос к земле… Старуха была уже совсем близко, я мог разглядеть ее лицо: из-под темного платка выглядывает седая прядь волос, мне показалось что в ее глазах мелькнула злобная искра, губы беззубые, а на носу у нее огромная уродливая бородавка, похожая на спелую ягоду крыжовника. Я слышу её тяжёлое дыхание, сиплый голос, который шепчет: «Погодь, малец, сейчас я тебе помогу…» Даже Шарик, обычно смелый, при виде старухи поджал хвост, перестал лаять и лишь жалобно стал скулить, прижимаясь ко мне всё крепче. Старуха уже была совсем рядом, и, казалось, вот-вот цапнет меня своими кривыми пальцами…. Охваченный жутью и покрытый мурашками, я не стал ждать, пока «ведьма» коснется меня своей костлявой кистью, и одним махом выпрыгнув из мамкиных сапог, я босиком, не чувствуя ни холода, ни вязкой грязи, со всех ног бросился на утек к дому…. В тот момент моя грудь разрывалось от бешеного стука сердца. С тех пор, каждый раз, когда мне очень холодно и моё тело пробивает дрожью, особенно когда с холода залезаешь в ванну наполненной горячей водой и покрываешься мурашками, мне непроизвольно приходит на память тот случай из моего далекого детства, переживая вновь, то моё состояние. Меня не отпускала эта история с “ведьмой”, и уже повзрослев, я специально разыскал людей, которые когда-то жили в тех же местах и могли вспомнить эту старуху и рассказать о её судьбе. С удивлением я узнал, что за пугающей внешностью, ее поведением и слухами – скрывалась трагическая судьба: эта женщина в прошлом была женой одного из советских партийных руководителей, которого в 1937 году расстреляли. Она сама оказалась узницей лагеря для членов семей "врагов народа" – ЧСИР, который располагался в Спасске, неподалёку от Караганды, где она родила сына. После лагеря она вернулась в наш район и жила с сынишкой в землянке. Однажды эта женщина задумала постирать бельё, и для этого ей необходимо было натопить печку и согреть воду. Когда большой таз с водой закипел, она осторожно сняла его с горячей плиты и поставила на пол. В этот момент во дворе залаяла собака и во двор зашёл кто-то из соседей. Женщина впопыхах вышла во двор чтобы узнать, кто пришёл, и тут из дома вдруг донёсся детский крик. Когда она вернулась обратно, ее ждало ужасное зрелище: ее маленький сын лежал в тазу с кипящей водой. В отчаянной попытке его спасти, она бросилась к емкости, схватила мальчика и вытащила его, но было уже слишком поздно— при этом сама получила сильные ожоги. Горе матери не было предела – и если врачи смогли хоть как-то залечить её физические раны, то душевные – после утраты сына – так и остались открытыми, надломив её навсегда. На самом деле, то, что все принимали за бородавку на носу этой старухи, было не чем иным, как следом от ожога и неудачно сделанной операции.

Фокус

В Старом городе, рядом с нашей землянкой, как уже упоминалось находился магазин, который все называли «Дежурным». Это было типичное советское заведение, подобные которому, наверное, и сейчас можно встретить в сельской местности, которые называются «Сельпо». В нашем Дежурном магазине в основном продавались продукты питания, а также самые необходимые вещи вроде хозяйственного мыла или стирального порошка «Айна», названия который до сих пор помню.

Входишь в магазин – и сразу оказываешься перед прилавком, за которым стоят и обслуживают пышнотелые тёти-продавщицы в белых халатах и накрахмаленных колпаках, перед ними на столе – деревянные счёты и механические весы с гирями. Справа от них стояла стеклянная витрина со льдом: в отсеках лежала мороженая рыба, крупные куски мяса, колбаса, курица, сало и молочные продукты. Справа на полках лежал хлеб, батоны, сушки, конфеты и прочие сладости, которые особенно притягивали нас, детей. На обоих концах прилавка были деревянные перекладины, которые продавщицы подымали, для того чтобы выйти в фойе к покупателям. Зимой мы с мальчишками часто забегали в этот магазин погреться, и продавщицы, работавшие там, хорошо знали нас и разрешали немного погреться внутри.

Однажды, незадолго до наступления Нового года, в наш «Дежурный» магазин привезли необычный товар – замороженные сливы, в брикетах. Новость об этом быстро разнеслась по всему Старому городу, и люди потянулись к магазину, надеясь успеть купить хоть что-то из фруктов к праздничному столу. К вечеру у входа выстроилась длинная очередь – все ждали по нескольку часов, терпеливо дожидаясь каждый своего момента переминаясь с ноги на ногу женщины кутаясь в платках и перешёптываясь о грядущем празднике. Атмосфера была напряжённой: каждый боялся, что ему не достанется желаемых слив, а время шло медленно и мороз крепчал.

Когда продавщица, уставшая и с красными от холода руками, наконец объявила, что сливы заканчиваются, в толпе вспыхнула ссора. Недовольные и разгорячённые люди начали ругаться, некоторые стали толкаться, и вскоре перепалка переросла в настоящую драку. Крики и шум дошли до соседних улиц, и, чтобы унять разъярённых покупателей, пришлось вызывать милицию. Эта история ещё долго обсуждалась в округе, став очередным поводом для разговоров на лавочках у молодых и пожилых женщин.

В другой зимний день, когда снег покрывал улицы лёгким белым покрывалом, мы с соседскими ребятами, как обычно, бегали, играя в снежки и устраивая догонялки по сугробам. В тот день мой брат – всего на полтора года старше меня, но уже прославившийся среди детворы своим озорством и бесконечными выдумками – вдруг предложил: «Пойдёмте, покажу вам фокус!» Все с радостью согласились, потому что никто не умел веселить нас так, как он. Мы гурьбой двинулись за ним, предвкушая что-то необычное.

Вместе мы забежали в наш привычный «Дежурный» магазин, где в фойе находилось несколько покупателей, одна продавщица была где-то в подсобке занята, а другая их обслуживанием, а мы, частые гости, не вызывали особого подозрения. Детское любопытство разгорелось – все ожидали, какой же фокус придумал мой брат на этот раз.

«Теперь все закройте глаза и не подглядывайте, иначе фокус не получится», – весело сказал мой брат, и мы послушно подчинились. Прошла минута-другая, он что-то таинственно пробормотал, вроде «Карамба Марамба Чигрики Мигрики», а затем, досчитав до десяти, разрешил нам открыть глаза. В его руках оказалась плитка шоколада, которую он с широкой улыбкой разломил и каждому протянул кусочек.

Улепетывая шоколад, все были в восторге от этого «фокуса», а мой брат смотрел на нас и гордился своим изобретением.

Когда каждый съел свой кусочек шоколада, мы все разом стали его просить, чтобы он повторил трюк. Он огляделся и убедившись, что никто не наблюдает за ним, и сказал «хорошо»: он попросил нас снова закрыть глаза и повернуться.

Я, не выдержав и от любопытства, повернул голову в сторону прилавка и приоткрыв один глаз и увидел, как брат ловко скользнул к прилавку, нырнул под стойку, где стоял ящик, и вытащил оттуда новую плитку шоколада. Как и в первый раз, он произнес какое-то волшебное заклинание, мы все дружно досчитали до десяти – и вот каждый снова держал в руках свой кусочек шоколада.

Всем так сильно захотелось продолжения праздника, что стали снова просить его показать фокус. Да и он, желая дальше упиваться славой непревзойденного мага, тоже не мог отказать благодарной публике.

Тем временем продавцы заметили что-то неладное и стали наблюдать за нами. Когда мы в очередной раз зажмурили глаза, а мой брат снова пригнулся под стойку и протянул руку к ящику, чтобы достать шоколад, продавщица с другой стороны прилавка резко схватила его за руку и крепко удерживая обеими руками.

«Ах ты воришка, теперь попался!» – громко выкрикнула продавщица. Мы с ребятами тут же все выскочили через дверь на улицу и бросились врассыпную, спрятавшись за углом магазина и затаив дыхание, ожидая, что же будет дальше.

Через несколько минут брат вышел на улицу – волосы его были растрёпаны, по лицу читалась смесь страха и смущения: видно было, что в магазине ему как следует прочитали нотацию и, возможно, даже слегка оттаскали за уши. Вслед за ним появилась продавщица, покрикивая, чтобы он больше не смел показываться у них, а потом отправилась к нам домой рассказывать обо всём маме.

«Вор»

Если рассказ о «старухе с бородавкой» – самое раннее моё воспоминание из детства, то эта история стала для меня первым настоящим уроком морали. В то время у родителей было трое детей, и я был самым младшим из них и еще не ходил в школу.

В то утро, как и обычно, я проснулся, когда родители уже ушли на работу, а брат с сестрой отправились в школу.

Я нашёл на столе оставленный мамой для меня завтрак, поев, и, не зная, чем себя дальше занять, сидя за столом смотрел в сторону окна на улицу. Несмотря на то, что календарь сулил весну, она в Караганде всегда задерживалась – и во дворе всё ещё лежали сугробы, потемневшие от угольной пыли и покрытые ледяной коркой.

Пасмурное небо и серая мгла создавали ощущение осени, во дворе не было слышно детских голосов, и мне ничего не оставалось, кроме как коротать время в одиночестве дома. Я придвинул стул к окну, забрался на него и стал наблюдать, что происходит на улице: по проводам и забору прыгали воробьи, а редкие прохожие спешили по своим делам…

Серая мгла за окном нагоняла тоску, и я тихо, протяжно начал напевать песню, часто звучавшую по радио: «Эх, дороги, пыль да туман, холода, тревоги, да степной бурьян…» Устав стоять у окна и томиться от скуки, я начал бродить по комнатам, заглядывая в разные уголки нашего дома – искал хоть какое-то занятие, сам не зная, чего именно хотел найти.

Мой взгляд остановился на шифоньере, который отец сколотил собственными руками и где нам, детям, лазить было строго запрещено. Я осторожно открыл дверцы: с одной стороны на полках лежало аккуратно сложенное бельё, а на другой висело одежда взрослых.

Поддавшись искушению, я начал шарить по карманам пальто родителей, которые висели на вешалке, и вдруг во внутреннем кармане одного из них нащупал сложенный листок – это оказалась десятирублёвая банкнота. Я был в полном восторге от своей «находки» и, долго не думая быстро одевшись, радостно побежал в центр «Старого города», к трамвайному кольцу.

Там, среди зданий, «пельменной», аптеки, книжного и других магазинов, всегда было оживлённо: возле бочки с пивом толпились шахтёры и работяги, закончившие ночную смену.

Тут же, возле трамвайной остановки, в любое время и погоду стояли женщины, продавая жареный шашлык, горячие манты, пирожки и другую снедь. Воздух всегда был наполнен аппетитными запахами… Я понимал, что держу в руке настоящие деньги – купюру, на которую можно было что-то купить. Но я еще не знал её формальной ценности и размышлял, на что потратить: купить ли аппетитные манты, что так вкусно пахнут, или соблазниться сладким петушком – карамельной фигуркой на палочке?

Пока я колебался с выбором, пожилая женщина в белом замасленном халате, продававшая манты, громко объявила очереди, что манты закончились и будут только позже, после обеда. Тогда я подошёл к бабульке, что, переминаясь с ноги на ногу от холода, громко выкрикивала: «Петушки! Сладкие, вкусные петушки!» Я протянул ей «бумажку» и попросил дать мне один леденец.

Старушка внимательно посмотрела на «червонец», затем огляделась по сторонам, будто проверяя, не смотрит ли кто за нами, и ловко спрятала купюру под фартук, в карман своей фуфайки. Она широко улыбнулась, протянула мне красного «петушка» и к тому же еще в придачу насыпала в ладонь горсть жёлтой мелочи – сдачу.

Я сжал сдачу в одной ладони, а в другой руке держал “петушок” и, радуясь, что у меня всё ещё остались деньги, сразу отправился через дорогу в магазин «Шолпан», где продавали детские игрушки. Когда я переходил дорогу, возле магазина остановился старик, который ехал на бричке запряженной лошадью.

Вокруг него собрались детишки с пустыми бутылками из-под лимонада, пива и др., меняя их он давал им взамен цветные глиняные свистульки, яркие мячики из опилок, завернутые в фольгу на резинке и другие поделки. Особенно меня заинтересовал блестящий пистолет с пистонами, который старик протянул одному мальчишке за бутылки. Я, заворожённый, стоял возле повозки, мечтая о таком же. Старик обратился ко мне: «Ну что, нет бутылок?» Я показал ему мелочь, которую держал в ладони. Он вздохнул: «Ладно, давай сюда!» Я отдал ему всю мелочь, а он с улыбкой протянул мне серебряный «револьвер», пугач, вылитый из олова и к нему несколько «патронов». «Когда закончатся пистоны – приходи с бутылками, дам ещё», – крикнул мне дед вслед, когда я, счастливый, переходил дорогу направляясь в сторону дома.

Когда я вернулся домой, я сразу прошел во двор, где стоял наш маленький сарай, в котором мы хранили дрова и уголь для печки. Свой «револьвер» я хорошо спрятал среди сложенных поленьев, а затем снова вышел на улицу играть с соседскими мальчишками.

Через некоторое время я услышал громкий голос отца, он звал меня домой. Это насторожило меня – обычно нас звала мама. В его голосе я уловил раздражение, и, когда вошёл в дом, увидел отца и нашу соседку тётю Зою, они вдвоем сидели у стола. Мама с братом и сестрой были в спальной комнате, дверь в которую была плотно закрыта.

На столе лежал мой пугач, а рядом – знакомая уже мне смятая купюра, что привело меня в замешательство.

Я взглянул на отца, заметив, как он устрашающе сверлил меня своим взглядом. Внутри у меня всё холодело от напряжения – казалось, сейчас он сорвётся, и как слон мышь растопчет меня от гнева…

Указывая на пугач и смятую бумажку денег, он спросил: «Это твоё?»

Я стоял и молчал. В тот момент мне больше всего на свете хотелось исчезнуть… Я подумал, что если сейчас закрою глаза и посчитаю до трёх, то обязательно растворюсь в воздухе. Я зажмурился и внутренне весь сжался. Медленно досчитав до пяти, я стал ощущать себя совсем крошечным …

Но когда медленно открыл глаза, с разочарованием понял, что я не растворился. Настроившись на худшее, я со страхом предвкушал яростное приближение урагана, которое меня вот сейчас настигнет и разорвёт на части.

Отец попросил тётю Зою повторить всё то, что она уже ему рассказывала, но теперь при мне, чтобы я услышал всю историю своими ушами.

Тётя Зоя посмотрела на отца, затем косо взглянула на меня, и, не упуская ни одной детали, подробно начала рассказывать всё с самого начала: как она ехала с работы на трамвае и случайно заметила меня у «Кольцевой». Когда она увидела, как я подошёл к старушке, торговавшей петушками, и протянул ей крупную купюру, у неё возникли подозрения, и она решила за мной проследить. Пока я переходил дорогу и приближался к телеге, где старик менял пустые бутылки на игрушки, тётя Зоя подошла к торговке петушками и стала расспрашивать о ситуации. Та, чтобы избежать лишнего шума, согласилась вернуть деньги – этот самый червонец. Тётя Зоя расплатилась за петушок и вернула сдачу, которую торговка дала мне, а потом всё время следовала за мной, наблюдая, как я иду домой, пересекаю улицу и прячу свою новую игрушку в сарае.

Отец внимательно слушал тети Зоин рассказ, а я стоял, опустив голову чувствуя, как с каждым её словом становится всё тревожнее на душе.

Когда она закончила, отец подошёл ко мне, развернул меня к себе и присел на корточки стал смотреть мне в глаза.

А затем спросил:

– Ты понимаешь, что сделал?

В его голосе звучал гнев. Не дождавшись ответа, он тряхнул меня и яростно крикнул:

– Смотри мне в глаза!

Его раздражение росло, и он стал сильнее сжимать мои плечи:

–Это были наши последние деньги, слышишь ты мерзавец. А до следующей зарплаты нам ещё больше недели пахать. Ты понимаешь это? Скажи тёте Зои спасибо, что она вовремя заметила тебя у этих мелких спекулянтов и смогла вернуть нам деньги.

Я поднял голову и неожиданно заметил, что тётя Зоя смотрит на отца с какой-то робкой улыбкой – так обычно смотрят друг на друга взрослые, когда между ними есть что-то особенное. Поняв, что я это увидел, она мгновенно изменилась в лице, и её взгляд стал строгим.

– Ты должен извиниться и поблагодарить тетю Зою! – снова закричал отец. Я не совсем понимал, за что, но, обращаясь к нашей соседке, тихо сказал: «Извините меня пожалуйста и спасибо вам большое».

После непродолжительной паузы отец задал вопрос:

– Скажи мне, вот зачем ты это сделал? Мне нужно знать, кто тебя этому научил?

Он кричал на меня повторяя снова и снова те же вопросы:

– Зачем и почему?

Я не понимал, что он от меня добивается, поэтому просто молчал, не решаясь произнести хоть слово.

– В нашем роду никогда не было воров, и всегда все честно зарабатывали деньги. Ты можешь представить, сколько труда и времени уходит, чтобы заработать 10 рублей? – Отец не унимался, становясь всё более агрессивным. – Ты ещё даже в школу не ходишь, а уже начинаешь воровать! Я не допущу, чтобы из-за тебя мне приходилось перед людьми краснеть и испытывать стыд.

Отец смотрел на меня, и я заметил, как его глаза стали мутнеть. Он ударил меня ладонью по щеке.

Затем он взял табурет, стоявший у стола, поставил его посреди комнаты и велел мне положить на него руки. Когда я это сделал, он с силой ударил меня резиновым шлангом по пальцам…

Я почувствовал острую боль, «как будто защемил пальцы в двери», и заскулил, как дворняжка, которую я однажды видел, когда пьяный мужик бил ее палкой…

Услышав мой крик, моя сестра и старший брат вбежали в кухню в испуге и со слезами на глазах, а мать закричала на отца: «Что ты делаешь, Ирод? Побойся Бога!?!»

– Пусть мерзавец запомнит на всю жизнь, что такое воровать и кто такой вор! – сказал отец. – Если когда-нибудь ещё захочет взять чужое, пусть посмотрит на свои пальцы и вспомнит этот день!

После такого «урока» мои руки на самом деле сильно распухли, пальцы стали похожи на надутые перчатки, а боль не отпускала меня ещё очень долго…

Но самое страшное – я перестал чувствовать отца близким для себя человеком!

Первый раз в первый класс

В школу я пошел в 1967 году. Я помню первое сентября тот первый день начало календарной осени, ту праздничную атмосферу и то, как я был взволнован. Это было солнечное утро, когда мама с самого рассвета приготовила мне школьную форму – выглаженные черные брюки, пиджак такого же цвета и накрахмаленная белая рубашка. Когда я пришел в школу и увидел как все ученики выглядели нарядно, особенно девочки с большими белыми бантами в волосах – это производило особое впечатление.

На территории школы нас всех учеников выстроили по классам на так называемую «линейку» и образовался большой прямоугольник, в центре которого, рядом с флагштоком с красным флагом, стояли учителя вместе с учениками десятиклассниками, которые на следующий год будут покидать школу.

После торжественной речи директора школы, на середину вышел один из будущих выпускников, на плечах которого сидела моя будущая соседка по парте Таня с колокольчиком в руке, и после команды директора она начала энергично трясти его, и колокольчик зазвенел, символизируя для всех присутствующих, что прозвенел первый звонок нового учебного года. После чего по традиции все ученики, познакомившись со своим новым учителем, дарят ему букет цветов, приготовленный родителями. Я подарил своей первой учительнице, букет из цветов, в котором были так называемые «Бархатцы» на латыни «Tagetes» и чей аромат мне до сих пор очень приятен.

В свой первый день в школе я познакомился с чеченским мальчишкой по имени Вахид. В те времена ученики начальных классов в школы учились писать не авторучкой, а металлическим пером, которое насаживалось на длинную деревянную палочку и перед тем, как что-либо написать перо макали в чернила, которые каждый ученик приносил из дома в чернильнице. И когда учительница начала представлять новых учеников друг другу, называя по фамилии, каждый из нас должен был встать из-за парты и назвать своё имя.

Когда подошла очередь Вахида и он встал, мальчик по имени Андрей, который сидел за партой позади Вахида и воткнул ему в сиденье перо. Я увидел это и, прежде чем Вахид снова сел на место я успел убрать это перо. После этого случая я с Вахидом подружился, и мы часто играли с ним в «войнушку» в яме напротив нашего дома. В яме было много деревянной стружки и пустые упаковочные коробки, это был использованный упаковочный материал из продуктового магазина. Мы строили крепости из картонных коробок и нам никогда не было скучно. Мы с Вахидом вместе ходили в школу до нового года, а когда наступили зимние каникулы я с ним больше не виделся, потому что в январе 1968 года наша семья переехала жить в новый район города. Позже я узнал, что Вахид с родителями тоже переехали жить на северный Кавказ.


## Возникновения Караганды

Существует версия, что в начале XIX века юный пастух, пасший скот в степях Сары-Арки, ночью развёл костёр и случайно подбросил в огонь найденный в норе суслика камень. К удивлению присутствующих, камень раскалился и начал отдавать жар. Так Аксакалы казахского рода Аргын узнали о наличии в этих местах «чёрного камня», способного гореть – это был уголь. Позже данный участок земли приобрёл русский фабрикант Ушаков, который начал промышленную добычу угля. Впоследствии управление шахтами перешло к англичанам. Но уже в конце 1920-х – начале 1930-х годов, в период индустриализации Советского Союза, в Казахстане были обнаружены значительные запасы угля. Для быстрого освоения месторождений и строительства города Караганды сюда направляли рабочих со всей страны. Этот процесс сопровождался коллективизацией и репрессиями, что также повлияло на формирование населения и развитие региона. Многих людей арестовывали внезапно, чаще всего ночью, когда они спали. Их будили арестовывали и уводили, иногда забирая целые селения. А те, кто сопротивлялся, сразу же на месте расстреливали. Люди были вынуждены брать с собой только то, что могли унести в руках, ведь никто не знал, что ждёт впереди: их, словно стадо, загоняли в товарные вагоны и везли неделями, а порой и месяцами, зачастую в не человеческих условиях. По дороге погибали многие, особенно дети, пожилые и больные. Их привозили в незнакомую и суровую казахстанскую степь, где зимой свирепствуют бураны, снег ложится толстым слоем, а морозы достигают более минус сорока градусов, а летом зной температура поднимается выше тридцати, и кроме кустов караганы, верблюжьей колючки и перекати-поля в этой местности почти ничего не росло. Только благодаря крепкому духу взаимовыручки, сплочённости и широкой душе местных жителей – казахов, которые делились с новоприбывшими всем, что имели, многие из ссыльных смогли выжить и избежать гибели от голода. Среди людей оказавшихся здесь были жители народов из разных уголков страны, представители различных национальностей, религий и социальных слоёв, а также бывшие заключённые – и политические, и уголовные, в том числе из крупных городов, таких как Москва и Ленинград. После окончания срока в тюрьмах и лагерях КАРЛАГа, согласно постановлению о «101 километре», им запрещалось возвращаться домой, и поэтому единственным вариантом было остаться здесь, начинать всё с нуля и работать на благо этого края. Все эти люди стали основателями будущего города Караганда и региона.

Между «Шанхаем» и «Капаем»

Когда я родился, наша семья жила в «Старом городе», в районе, между «трамвайной кольцевой» и «Капай-городом». Местные жители называли это место «вокзальный тупик». Помню даже название улицы и номер землянки, где мы жили: Туркменская 18, а по соседству с нами был небольшой магазинчик, который называли «Дежурным». Именно там в Старом городе, в сентябре 1967 года, я впервые пошёл в школу учится в 1 класс. Зимы в Караганде были суровыми: морозы до минус сорока градусов считались обыденностью, а вьюги, которые у нас называли «бураном» – могли идти целыми неделями подряд. Наша маленькая землянка в такие дни почти исчезала под сугробами, и мы всей семьёй теснились у печки, слушая, как ветер снаружи за тонкими стенами словно голодный волк взывает к своим сородичам. В такую погоду взрослые жители близлежащих землянок и бараков по утрам если кто-нибудь первым выбирался наружу, он сначала расчищал проход своего жилища от снега и дорожку к улице, а затем помогал соседям выбраться из своих хибар, занесённых сугробами. Район «Старый город» в Караганде образовался между шахтными выработками, то есть терриконами – огромными насыпями каменной породы. В социальном отношении район напоминал «бразильскую фавелу» на советский манер: здесь жили те, кого жизнь заставила искать крышу над головой в трудных условиях. Чтобы пережить зиму, первые жители строили себе жильё из того, что находили поблизости: старые шахтные укрепления- балки, доски, фанеру, остатки рубероида и саманные блоки. Каждый сооружал себе жилище как умел. Постепенно появлялись землянки, лачуги, бараки, все они строились спонтанно. Название «Шанхай» у этой местности появилось неслучайно – беспорядочные многочисленные постройки, переплетение кривых улочек ассоциировался с многомилионным китайским городом, где в начале 20 века царила суета, а людской поток такой густой, что порой и сами жители терялись среди бесконечных лачуг и переулков. Я и сам однажды, второпях бежал по знакомой тропинке, где вдруг оказался на крыше чей-то землянки и неожиданно провалился прямо во двор чужого жилища, где громко лаяла собака, а вокруг бегали маленькие дети, встречая меня удивлёнными взглядами и испуганными детскими голосами… В районе «Старого города» Караганды оседали в основном из бедных слоев населения и те рабочие, приехавшие по вербовке на заработки и мечтавшие о лучшей доле в своей жизни. А также здесь было много семей немецкой национальности которых называли «верующими». Однако эти люди не относились к православным, а также не были католиками или лютеранами, как некоторые другие немецкие семьи. Они не крестились и их называли баптистами. В школе на стенде висели фотографии, сделанные милицией для всеобщего осуждения: на них взрослые женщины и маленькие девочки, укутанные в черных платках, стояли на коленях, опустив угрюмо головы, молились, или, например взрослые мужчины, стоя на крышах домов, с раскинутыми руками устремив взор в небо. Под этими снимками было написано: «Это сектантство! Религия – опиум для народа!» Или например: «В наше время, когда советский человек первым побывал в космосе, стыдно было продолжать верить подобному!» Люди все равно в большом количестве каждое воскресенье из центра старого города по дороге мимо «дежурного» магазина шли в «Капай» где у них находился ни церковь, а как они сами называли: «молитвенный дом». Но несмотря на все разнообразие тяготы жизни здесь в старом городе завязывались крепкие соседские узы: делились последним, помогали с провизией, вместе переносили лютые зимы. По вечерам взрослые собирались у печки, рассказывали истории, обсуждали городские новости, а дети играли во дворе или прятались от метели в тесных коморках. И хотя жизнь была тяжёлой, в этом районе все знали: на помощь всегда придут рядом живущие, и никто не останется один перед лицом беды. На одной из соседних улиц жила молдавская семья с двумя сыновьями: старшего звали Бовар, а младшего – Хабиб. Родители часто выпивали, и вскоре старший сын тоже пристрастился к алкоголю. Младший, Хабиб, напротив, любил читать книги и хорошо учился. Однажды летом мы вместе с Хабибом отправились купаться в небольшой водоём, который образовался в низине между терриконами – такие «лужи» образовывались там, где из-за подземной добычи угля верхний слой земли проседал и в этих впадинах собиралась талая и дождливая вода. Мы собрали какие-то деревянные отходы, щепки, бумагу и даже сухой навоз, чтобы развести костёр возле нашего «пляжа», и, когда огонь угас, принялись играть в индейцев – измазав себя сажей и пеплом. Нам казалось, что после забавы вся грязь легко смоется в воде, но как мы ни старались, отмыться не удалось. Пришлось возвращаться домой в таком виде, где меня ждала хорошая трепка, после чего мама еще долго скоблила меня щёткой в этот вечер. Через несколько дней после этого случая, рядом с тем местом, где мы купались и играли, произошёл сильный взрыв метана – выброс газа унес жизни нескольких десятков человек.

Прощай старый город

После череды взрывов и пожаров на шахтах в районе Старого города приехала городская комиссия. В ходе проверок выяснилось, что из-за подземных работ и скопления метана наш район стал опасным для жизни: земля проседала, а старые бараки могли обрушиться в любой момент. Власти приняли решение срочно переселить всех жителей, чтобы избежать трагедии.

Так получилось, что, когда я проучился две четверти в первом классе, а после зимних каникул началась третья, нашу семью переселили в новый район – Новый Майкудук.

Я помню тот холодный январский день 24 января 1968 года, когда в начале второй половины дня, отец, на грузовике со своим приятелем которого звали Данилом подъехали к нашей «землянке». У Данила не хватало половина правой руки, но это не помешало им вдвоем быстро загрузить в кузов машины тяжелые вещи, такие как шкаф, дубовый стол, несколько табуреток, панцирные койки с матрацами, пока сестра с братом собирали кухонную утварь и остальной скарб и мама связывала все это в простыню.

Я в это время гладил нашу собаку Шарик, который все это время бегал вокруг нас и скулил, как будто понимал, что мы его бросаем одного… Это было как предательство с моей стороны. Я плакал и просил отца, чтобы мы его взяли собой, но он был непреклонен. Когда все вещи были загружены отец посадил моего брата и маму в кабину грузовика, моя мама была на последних месяцах беременности и хотя в нашей семье о таких вещах не говорили, мы, дети, все равно знали о ее состоянии, а я вместе со старшей сестрой и папином другом Данилой залезли в кузов, где были вещи, и мы поехали в «Новый Майкудук» где нас ждала новая квартира.

Этот момент навсегда остался в моей памяти: Шарик отчаянно гнался вслед за нашим грузовиком, а я, глядя на него, осознавал, что больше никогда не смогу его увидеть и потому, прощаясь с ним не мог сдержать слёз и плакал…

## Мои родители:

У моих родителей всего было шестеро детей, из которых двое умерли еще в раннем возрасте. Я был предпоследним пятым ребенком в семье.

Мама

Моя мама появилась на свет в небольшой немецкой семье в Одесской области – там находились так называемые «колонии», организованные немецкими переселенцами несколько столетий назад, где люди жили преимущественно по религиозному признаку. Ее отец работал бухгалтером, а мать занималась домохозяйством. В семье у них было двое детей: моя мама и ее брат, который был младше ее на год.

Когда началась вторая мировая война, маме исполнилось всего семь лет. Ее отца, как и других мужчин немецкого происхождения из этого региона, отправили на фронт – они воевали на стороне Германии и, по большей части, не вернулись. Семьи – старики, женщины и дети, включая мою бабушку с детьми, были вынуждены пешком пройти через всю Европу до Германии.

После войны всех «русских немцев», оказавшихся в восточной части Германии, советские власти отправили обратно, но не в родные места, а преимущественно на Северный Урал в Сибирь и Алтай, на тяжелые работы и лесозаготовки.

Маме пришлось очень быстро повзрослеть, чтобы заботиться не только о младшем брате, но и о своей матери, у которой не было профессии и которая почти не знала русского языка. Еще до войны бабушка не была готова к столь тяжелой жизни, а после того, как на ее глазах группа солдат насиловали девушек и молодых женщин односельчан, у неё появились тяжелые психические расстройства: мания преследования, страх голода и прочие. Поэтому мама была вынуждена взять на себя роль главного опекуна семьи, ведь поддержки со стороны матери она получить не могла. Как рассказывала мама, в Сибири им зачастую приходилось бороться за жизнь – чтобы не умереть с голоду, они вынуждены были тайком подбирать на мусорных кучах у местных жителей картофельные очистки.

Моя мама рано вышла замуж, надеясь найти в будущей семье защиту и опору.

Отец

Мой отец, напротив, вырос в многочисленной семье: у него был старший брат и шесть сестёр. Все они тоже были родом из Украины, а после войны вся семья перебралась жить в Узбекистан.

Дедушка мой, как и отец, носил одно и то же имя. Воспоминания о нем у меня довольно расплывчатые: я встречал его всего несколько раз, и он всегда казался мне человеком суровым и строгим. Он страдал от болей в ногах, на которых долго не заживали раны, доставлявшие ему немало мучений. Мне казалось, что все его дети испытывали перед ним определённый страх.

Бабушку, то есть мать по линии отца я никогда не знал – она умерла ещё до моего рождения, и даже её национальность мне неизвестна, ведь с отцом на такие темы я не разговаривал, а если кто-то начинал спрашивать его при мне, он обычно отделывался шуткой. Под конец жизни у дедушки появилась спутница – интеллигентная женщина, в прошлом она учительница, которая иногда приезжала к нам в гости и делилась своими воспоминаниями.

Трудовые будни моих родителей в «Старом городе»

Когда мои родители оказались в Караганде, отец сначала подрабатывал сапожником и занимался столярными работами, но этих заработков едва хватало на жизнь.

В это время мама, будучи беременной мной, устроилась на работу в шахту, где занималась тем, что наполняла аккумуляторы кислотой и щёлочью. Эти батарейки шахтёры брали с собой в забой, чтобы освещать штрек – путь под землёй во время работы.

Позже отец устроился работать шофером на грузовике – рефрижераторе, где занимался развозкой пива с пивзавода по разным магазинам. Это пиво, называлось «Шахтёрским», «Жигулёвским», «Сары-Су» и т. д. и пользовалось популярностью даже за пределами Казахстана. Говорили, что такой вкус и качество напиток получал благодаря отличной воде и, возможно, особому немецкому рецепту, который держали в секрете.

Отец часто «доставал» пиво для знакомых – чаще в знак признательности или чтобы расположить к себе нужных людей. Были случаи, когда, желая получить помощь или наладить отношения, он дарил целые ящики свежего пива. Пивзавод славился не только отличным пивом, но и тем, что там готовили отменный лимонад.

Пивоварня находилась по соседству с другими пищевыми предприятиями – мясокомбинатом и молочным заводом, где производили различные виды колбас, сыры, масла и другие продукты. Поблизости располагалась и кондитерская фабрика, известная на весь Советский Союз своим хорошим качеством изделий.

Со временем рядом с этими предприятиями вырос жилой частный сектор, который называли «Мелькомбинатом». В основном в этом районе жили и работали немцы.

Однако все это разнообразие и качество продуктов, которыми славились окрестные предприятия, никак не отражалось на жизни нашей семьи. Мы жили очень бедно, носили многократно заштопанные вещи друг за другом. Мама радовалась, если перед сном удавалось накормить нас, детей, хотя бы скромной похлебкой. Мы были счастливы, когда в доме оказывалась картошка или немного муки с подсолнечным маслом или каким-нибудь комбижиром, чтобы было что пожарить на ужин.

## Переезд в новую квартиру

Когда отец на грузовой машине привёз нас в новый район, где нам выделили квартиру, на улице уже сгущались сумерки, мела метель, и едва в этой завесе были видны контуры недавно построенных пятиэтажек.

Подъехать к самому входу было невозможно – всюду возвышались сугробы, а между ними спешили новосёлы, прибывшие из разных районов города: каждый старался внести свои вещи и мебель, из-за чего движение в подъезде иногда надолго стопорилось.

Первые дни в новом доме царила полная суматоха: двери в подъезд почти не закрывались ни днем, ни ночью. Часто приходили какие-то проверяющие чиновники, работники управдома с милиционерами, проверяли документы у жильцов. Электрики подключали электричество, сантехники устраняли различные поломки – где-то не было отопления, в других квартирах отсутствовал газ или по стенам текла вода.

Соседи, только что въехавшие, просили одолжить молоток, гвозди иногда кто-то приходил просить немного сахара или соли, а иногда и просто помощи с переноской мебели.

Мне самому не раз приходилось помогать кому-то заносить стулья или что-то по мелочи. На лестничных площадках повсюду лежали вещи, завернутые в простыни, и коробки.

Дом буквально сотрясался от шума: где-то стучали, кто-то пилил, передвигал мебель, падала посуда, доносился детский плач, хлопали двери – тогда мне всё это казалось особенно чуждым и неуютным…

Но со временем жизнь в доме постепенно входила в привычное русло. Вскоре двери в подъезд начали закрываться, появилось горячее отопление, подали газ, и жильцы стали обживаться в своих квартирах.

Наша квартира находилась в средней части дома, что считалось большим преимуществом, однако даже двойные рамы не спасали от холода – ветер находил дорогу сквозь мельчайшие щели. Мама затыкала щели паклей, а пространство между рамами устилала ватой, поверх которой раскладывала яркие фигурки и снежинки, вырезанные из блестящей цветной фольги, чтобы создать праздничного настроения.

Зимой окна всегда были плотно закрыты. Оставались только небольшие форточки, которые открывали для проветривания.

Когда у жителей в новых домах холодильника еще не было, зимой форточка становилась настоящей морозильной камерой: продукты складывали в хозяйственную сетку которой называли «авоськой» и вывешивали за окно. Хотя это было рискованно, особенно для жильцов нижних этажей: иногда по ночам такие сетки исчезали – их уносили мелкие воришки – «форточники», которые иногда проникали через окна и обворовывали квартиры.

Чтобы нагреть воду для стирки или купания в ванне жильцам приходилось самостоятельно заготавливать дрова и топить так называемый титановый бойлер, установленный в каждой квартире в ванной комнате.

Еду готовили уже не на печке, как прежде, а на газовой плите, а сжиженный газ доставлялся по расписанию транспортом в специальной ёмкости, и закачивался в резервуар, который находился в центре домов – так называемой «коробке» и это место огорожено металлической защитной сеткой.

«Коробки» представляли собой несколько домов, выстроенных прямоугольником или квадратом: подъезды располагались с внутренней стороны двора, чтобы дети могли играть, не выходя на проезжую часть дороги.

Дом, в котором наша семья получила трехкомнатную квартиру, был одним из самых больших и протяжённых – восьми-подъездный.

За нашим домом проходила главная дорога, по которой постоянно ездили автобусы и другой городской транспорт. Рядом с ней тянулись трамвайные рельсы, по которым сновали трамваи, а неподалёку находилась стоянка такси. Прямо напротив, через дорогу, в двенадцатом микрорайоне, на первом этаже кирпичной пятиэтажки располагался просторный продуктовый магазин с говорящим названием «Горняк».

Позднее, в 70-х и 80-х годах, именно этот район станет сердцем «Нового Майкудука» с развитой инфраструктурой. Если раньше мы жили в «Старом городе», окружённом шахтами, лесным складом и обогатительной фабрикой ЦОФ – а среди соседей преобладали рабочие и шахтёры, – то теперь, в «Новом Майкудуке», рядом появились поликлиники, больницы, разнообразные учебные и технические заведения, учреждения сферы обслуживания и многое другое. Благодаря этому по соседству стали жить люди самых разных профессий и социального положения.

В нашем подъезде было пятнадцать квартир – по три квартиры на каждом этаже. Это значило, что только в одном доме бок о бок жило около 120 семей, и у каждой своя история, культура, темперамент, привычки и характер. А если учесть четыре дома, объединённые в «коробку», то получалось уже минимум триста семей.

Наверное, нигде в мире нельзя было увидеть столь уникальное сосуществование разных социальных слоёв, народов и традиций, живущих бок о бок относительно не принужденно как здесь в средней Азии и Казахстане.

К примеру, по соседству с нами проживала корейская семья, которую во времена войны с Японией несправедливо обвинили в шпионаже и выслали в Караганду с Дальнего Востока.

Глава семьи работал начальником отдела на обувной фабрике в Караганде, а его жена вела домашнее хозяйство и заботилась о детях. Их быт проходил спокойно и незаметно – никто толком не знал, есть ли они дома или ушли. При встрече супруги всегда вежливо кивали соседям, но никогда не начинали разговор первыми и отвечали кратко и сдержанно, только если кто-то обращался к ним напрямую. Казалось, что над этой семьёй постоянно витал некий печальный оттенок.

По соседству проживала грузинская семья. Они всегда между собой общались громко – их разговоры были настолько эмоциональными, что поначалу соседям казалось, будто между ними происходят постоянные жаркие и ожесточённые ссоры. Но стоило кому-нибудь из соседей постучать к ним в дверь, чтобы поинтересоваться, не случилось ли чего, как всё тут же превращалось в радостное застолье: хозяева щедро угощали вином, раскладывали на стол ароматные хачапури, домашний сыр и свежие овощи, а заодно с улыбкой объясняли особенности своей культуры. Грузины с удовольствием рассказывали о старинных традициях гостеприимства, которые для них – святое дело: в каждом госте они видели почти родственника, считали, что человек, пришедший в дом, приносит счастье, и потому старались сделать его пребывание максимально приятным. За столом звучали тосты, анекдоты, а иногда даже пели застольные песни, пронизанные тоской по родным горам и солнечному Тбилиси. Атмосфера становилась настолько тёплой и дружеской, что гости забывали о своих заботах и с радостью возвращались к этим людям вновь. Так соседство с грузинской семьёй обогащало наш дом особой щедростью души и учило всех нас видеть в культурных различиях не повод для недоразумений, а источник радости и взаимопонимания.

Среди новых жильцов встречались и такие, кто вырос в степных или горных посёлках и никогда прежде не жил в городе. Им было непривычно существовать в многоэтажных домах, где жильцы располагаются друг над другом, словно в муравейнике. Некоторые удивлялись необходимости пользоваться туалетом внутри квартиры вместо привычного уличного, и сетовали на тонкие стены, из-за которых любой звук разносился по всему подъезду. Других же поражало, что в квартирах нельзя держать домашних животных или забивать, например, кур или баранов, даже на балконе, что вызывало у них искреннее недоумение.

## «Майкудук»

Название «Майкудук» имеет тюркские корни и означает «масляной колодец». С этим названием связана любопытная история: когда-то здесь находили необычные родники, на поверхности которых виднелась маслянистая плёнка, напоминающая нефть. Кочевники считали такие источники очень ценными, и именно из-за них район получил своё имя, отражающее природные черты этой местности.

В конце 60-х годов район Майкудук, было принято делить на три части:

«Старый Майкудук», «Майкудук» и «Новый Майкудук». Каждая из них обладала своим особым прошлым и уникальной атмосферой. «Старый Майкудук» был местом, которые основали переселенцы – будущие шахтеры 35 Шахты; здесь преобладали частные дома с огородами. Центральная часть «Майкудука» отличалась характерной каменной застройкой, возведённой руками военнопленных и заключённых, а также насыщенной культурной жизнью. В свою очередь, «Новый Майкудук» представлял собой типовой район с многоэтажками, куда съезжались люди разных профессий и национальностей, формируя своеобразный сплав традиций и культур.

Старый Майкудук в прошлом – эта небольшая часть окрестности, которая состояла из небольших селений – таких как «Водокачка», «Бабушкина», «Берлин», «Сахалин». Внешне этот район больше напоминал деревню, куда еще до войны переселяли людей из разных уголков Советского Союза.

Большинство жители «Старого Майкудука» составляли шахтеры. Со стабильной и достойной зарплатой их благосостояние постепенно росло. Почти у каждой семьи был крепкий частный дом и свой огород, где выращивали картофель, помидоры, огурцы, а также держали домашнюю птицу и скот – кур, гусей, кроликов, поросят и другую живность. Остальные жители часто с легкой завистью называли их «кержаками», отмечая их хозяйственность и бережливость.

В «Берлине» в основном проживали немцы, в «Сахалине» – славяне и корейцы.

Примечательность района Старого Майкудука – кинотеатр «Маяк», где всегда шли фильмы, а рядом находилась школа для детей с нарушениями зрения.

На окраине Старого Майкудука, вблизи посёлка Зелёная Балка, располагалась воинская часть. На её территории был небольшой сад, куда мы пробирались тайком, чтобы набрать ранеток.

«Центральная часть района Майкудук», как и многие центральные районы Караганды, возводилась преимущественно силами заключённых и военнопленных, среди которых были и японцы.

Эти с характерным видом двух- и трёхэтажные кирпичные дома, с коричневым фасадом вытянувшиеся вдоль главных улиц всегда поражали меня своим необычным архитектурным обликом во время прогулок или визитов к друзьям. Внутри таких домов были просторные помещения с высокими потолками, а прочность и добротность строений внушали уважение.

Культурным центром был Дворец культуры Майкудука, где устраивали концерты, кукольные спектакли для детей, работали кружки танцев и музыки.

Возле Дворца культуры раскинулся сквер, в котором росла джида; её плоды напоминали крошечные финики с мучнистым и терпким вкусом. В домах вдоль главной улицы на нижних этажах находились маленькие магазинчики.

Среди них выделялся книжный магазин «Факел», а рядом располагался музыкальный магазин «Мелодия», где я купил свою первую гитару.

Там же неподалеку находился горный техникум, где обучали специалистов для угольной промышленности, а также несколько ПТУ. В одном из них – номер 16 – я позже начал заниматься классической борьбой.

Также в памяти осталась пару небольших павильонов и кафе, где можно было купить вкусные коржики, пирожные, мороженое и прохладительный молочный шейк. Поблизости находился кинотеатр «Спартак», а молодёжь из этого района называли «спартаковцами».

«Новый Майкудук» начал формироваться

Когда в северной части Караганды, в районе Майкудука, наряду с шахтами стали строиться новые промышленные предприятия – такие как чулочно-носочная фабрика, завод пластмасс, завод металлоконструкций и другие, – сюда стало приезжать всё больше рабочих с семьями, остро нуждавшихся в жилье. Район быстро застраивался и расширялся, получив название «Новый Майкудук».

Здесь будто после летнего дождя появлялись пятиэтажные дома – сначала кирпичные «хрущёвки» с низкими потолками и маленькими кухнями, где под подоконниками размещалась ниша: зимой туда складывали продукты вместо холодильника, а летом – посуду.

Позже стали строить дома из бетонных панелей – их возводили значительно быстрее, а квартиры в них отличались большей площадью и высокими потолками. Такие дома называли «крупнопанельными», а за их строгую форму и одинаковый вид местные жители прозвали их «коробками». Характерной чертой этих зданий была прочность конструкции и наличие балконов.

В «Новом Майкудуке» привычные улицы сменились микрорайонами, которые обозначались порядковыми номерами.

Многоквартирные дома здесь имели несколько подъездов: в длинных пятиэтажках их могло быть до восьми, в коротких – четыре. В каждом подъезде размещалось примерно по пятнадцать квартир, и в результате в одном доме могло проживать до ста шестидесяти семей.

Сегодня, оглядываясь на эти серые панельные хрущёвки, не один молодой человек удивляется: как вообще можно было жить в таких условиях? Но стоит вспомнить прежние реалии – старый город без центрального отопления, газа и удобств, – и становится понятно, что пятиэтажки казались воплощением мечты и настоящей роскошью.

## Жители подъездов нашего большого дома

Если взрослые часто относились к окружающим с опаской – слишком свежи были в памяти «сталинские времена», когда необдуманное слово могло привести к доносу или даже стоить свободы и жизни, – то нам, детям, жилось гораздо легче. Мы быстро привыкали к новому району, легко находили общий язык с ребятами из других семей и заводили друзей. Вместе ездили на трамвае или автобусе в школу, ведь новая школа в микрорайоне еще только строилась, а в погожие дни носились во дворе «коробки», стараясь исследовать каждый уголок.

Почти всех жильцов нашего дома мы знали лично, могли рассказать, кто из какого города приехал и где работает. В самые суровые морозы собирались в тёплом подъезде, где взрослые не ругали нас за шум, и устраивали там игры в жмурки, делились страшилками или забавными историями, коротая долгие зимние вечера.

Постепенно у каждого подъезда складывался свой неповторимый характер, и даже по внешнему виду можно было угадать, представители какой национальности в нём преобладают.

Скажем, в первом подъезде, где на каждом этаже по центру располагались просторные многокомнатные квартиры, обычно селились семьи из окрестных аулов: детей у них было много, между собой они в основном говорили по-казахски. Когда приезжали родственники, устраивали на поляне у дома настоящее застолье: резали барана или коня, расстилали дастархан прямо на траве, угощали соседей и приглашали всех к столу.

В пятом подъезде в основном жили выходцы из Армении – многие квартиры занимали родственники. Старшие собирались с утра до вечера на лавочке у входа, где не смолкали оживлённые разговоры и даже споры.

А в последнем подъезде всегда царила особая атмосфера: здесь на верхних и нижних этажах обосновались многодетные цыганские семьи. Тут было шумно и весело – взрослые и дети смеялись, пели, танцевали, словно будни для них никогда не наступали, а круглый год был праздник.

Меня восхищало, как эти люди, не имея специального образования, могли мастерски играть на разных музыкальных инструментах, а другие тут же начинали отплясывать чечётку или пускаться в пляс. Их баллады и романсы звучали невероятно проникновенно и красиво.

Тетя Надя наш дворник

В нашем подъезде на первом этаже жила женщина лет пятидесяти со своим мужем. Все называли ее тетей Надей. Она была нашей дворничихой, то есть следила за порядком и зимой убирала снег, чтобы люди могли беспрепятственно проходить мимо дома, и большинство жильцов уважали ее. Она следила за тем, чтобы вокруг домов всегда было чисто и аккуратно. Особенно уютно и красиво было в нашем подъезде, где она разбила и ухаживала за прекрасным палисадником. Когда перед домом появлялись незнакомцы, она сразу подходила к ним и спрашивала: «Кто вы и к кому хотите пойти?» Она была очень строга с взрослыми и требовала от них, чтобы все соблюдали правила. Но с нами, детьми, она была очень добра, и когда зимой на улице была плохая погода и очень холодно, она позволяла нам погреться в подъезде или играть в «жмурки», даже с «чужими» детьми, то есть с теми, кто не был из нашего дома. Главное, чтобы мы не шумели, не плевали на лестничные площадки и не рисовали или не царапали стены. Мы были ей за это благодарны, и когда появлялась возможность помочь ей, например, очистить тротуар от льда или летом полить водой из шланга передний двор, мы с удовольствием это делали.

Весна в новом Майкудуке

Как только приходила весна и становилось теплее, на улицу перед домом начинали выбегать детишки из всех подъездов – их всегда было немало.

Если кто-то из детей выбегал на улицу с куском хлеба, посыпанным сахаром и слегка смоченным водой, вокруг тут же собирались приятели. Кто-нибудь обязательно быстро выпаливал: «Сорок восемь половина просим!», а счастливый обладатель лакомства с улыбкой отвечал: «Сорок один ем один!».

Мальчишки гоняли в футбол, если у кого-то был мяч, другие устраивали «турнир» в казахские «асики», а девчонки прыгали через скакалку или рисовали на свежем асфальте квадраты для «классиков» и тут же начинали прыгать.

Наш дом, как и вся Караганда, был настоящим многонациональным уголком, и почти каждую весну кто-то из соседей отмечал свой праздник. Официально в советские годы религию не поддерживали, все считались атеистами. Но когда мусульмане праздновали Наурыз или Ораза айт, евреи – Хануку, христиане – Пасху, а корейцы – Соллаль, эти дни представлялись как культурные события.

Особенно любили такие праздники детвора: когда мы целой гурьбой шли в гости к тем, у кого был праздник, и нас всегда угощали сладостями.

Однажды мы с друзьями решили «прогуляться» подальше от привычных дворов и, сами того не заметив, оказались у железнодорожных путей, по которым с грохотом неслись поезда в разные стороны.

Слева виднелось небольшое здание со станционной табличкой: «Караганда-Новая»,

а за ним прятался маленький посёлок, который тогда называли «Курьяновский».

Пробравшись через рельсы немного в сторону, мы вышли к бескрайней степи, которая уходила за горизонт.

Весна только вступала в свои права: на проталинках уже расцветали подснежники, суетились суслики, а в небе кружили птицы.

Неожиданно один из ребят заметил, как рядом от него зашевелилась трава, он испугался и закричал: «кажется, там змея!» – и отпрыгнул в сторону. Но другой, подошел отодвинул в сторону пучок травы и присмотревшись, засмеялся: «Да это ж ящерица, ничего страшного!» Он аккуратно поймал её, и мы стали разглядывать находку, передавая ящерицу друг другу.

Но стоило кому-то из нас схватить её за хвост – ящерица ловко вывернулась и оставила хвост в руке, который продолжал дёргаться, вызывая у нас и удивление, и отвращение.

Я всё же умудрился наловить с десяток рептилий, сложил их в шапку, а каждый из нас нарвал букет подснежников для своих мам и сестёр, и мы отправились домой.

Подойдя к подъезду, я решил не брать ящериц в квартиру, чтобы не расстраивать маму.

Я нашёл небольшую коробку, проделал в ней дырочки для воздуха, положил свежей травы и посадил туда своих ящериц. В каждом подъезде стояли электрические щитки с отдельными счётчиками для квартир – их дверцы легко открывались, и я часто прятал туда разные свои «сокровища». Туда же я поставил и коробку с ящерицами, а потом про неё забыл.

На нашей лестничной площадке, через стенку, поселилась зубной врач с ребёнком – её муж вскоре куда-то пропал. А напротив, въехали пожилые супруги с взрослым сыном: как я потом узнал, их выслали из Ленинграда по политическим причинам, а сын даже побывал в тюрьме.

Однажды глубокой ночью весь подъезд разбудили крики соседки-зубного врача.

Жильцы в испуге выбежали на лестницу, чтобы выяснить, что происходит. Женщина в ночной рубашке бегала по лестнице, в панике крича: «Змеи! У меня в кровати змеи!»

Кто-то из соседей схватил швабру и веник и первым кинулся к ней домой.

Мы, конечно, тоже выбежали посмотреть. Когда в её квартире включили свет, по полу действительно ползали ящерицы.

И тут я вспомнил о своей коробке с рептилиями, которую несколько дней назад спрятал в щитке.

Взрослые долго не могли понять, как ящерицы попали в квартиру, пока не нашли в щитке коробку, где ещё оставалось несколько пресмыкающихся. Остальные, видимо, уже расползлись по всему подъезду.

Женщина недавно развелась, и однажды бывший муж пытался попасть в квартиру, но она не открыла, и после замены замка в двери осталось отверстие.

Похоже, именно через эту щель ящерицы и проникли в её жильё.

Ветеран Баба Юля

На пятом этаже нашего дома жила одинокая пожилая женщина еврейского происхождения, которую все вокруг звали «баба Юля». В прошлом она служила в армии, и часто её можно было увидеть с папиросой – предпочитала крепкий табак вроде «Север» или «Беломорканал», а если их не находилось, крутила самокрутки из газет и курила махорку. Её появление на лестничной площадке было невозможно не заметить: стойкий шлейф запаха табачного дыма оставался после неё надолго, и мы всегда знали, что это прошла баба Юля.

Детей она очень любила – встречая меня или брата, обязательно находила в кармане пару леденцов и карамелек с повидлом и угощала нас. Иногда мы с братом заглядывали к ней в гости: она всегда радовалась нам, даже если мы не решались постучаться в дверь, а просто топтались у площадки. Тогда баба Юля выглядывала в глазок, узнавая нас, и сама приглашала на кухню, поила чаем и угощала сладостями. Первый раз, попав к ней домой, я был удивлён множеством портретов, развешанных по всей комнате – не просто фотографии или рисунки, а что-то среднее между ними. Заметив наш интерес, баба Юля рассказала и показала, как занимается своим делом: увеличивала фото с помощью специальной линзы, переносила его контуры на другой материал, а затем аккуратно прорисовывала детали лица и доводила портрет до совершенства аэрографом.

Моего брата такое искусство так сильно впечатлило что он увлёкся им на всю жизнь.

Баба Юля рассказывала нам, что во время войны была партизанкой в белорусских лесах – она с гордостью показывала свои награды, делилась воспоминаниями о тех годах. Она обожала Сталина, считала его настоящим героем, а вот современной властью была крайне недовольна: говорила, что старикам не оказывают должного внимания, а пенсий едва хватает на жизнь.

К «американцам» и вообще капиталистам баба Юля относилась резко отрицательно – была уверена, что только советские люди смогут построить справедливое общество и достичь коммунизма.

Хотя ей было известно, что наша мама – немка, мы с братом никогда не сталкивались с предвзятостью или осуждением с её стороны: баба Юля относилась к нам по-настоящему сердечно и тепло.

Мой друг «Муха»

В нашем доме жил мальчишка по прозвищу Муха. Его так называли из-за небольшого роста, на вид он был хилым, но шустрым и заметно шепелявил. Мы подружились с ним, оказалось, что он на два года старше меня, хоть выглядел младше. Жил он с мамой, братом и маленькой сестрой. Мы отлично с ним ладили и часто вместе весело проводили время придумывая разные развлечения.

К тому же Муха отлично играл в «маслы», известную также как «асики» или «асыки» – это казахская народная игра в кости. В тендеме у нас не плохо получалось, он хорошо «подлапывал» и мы почти всегда выигрывали. После очередного выигрыша мы обменивали «кости» с другими мальчишками на мелочь и покупали на них коржики и пирожные.

Когда нам снова удавалось выиграть, мы меняли выигранные «асики» с другими ребятами на «копейки», а затем тратили их на покупку коржиков и сладких пирожных.

Семья «Мухи» жила в крайней бедности. Отец отбывал срок в тюрьме, а мать целыми днями торговала шашлыками возле пивного павильона. Дети были предоставлены самим себе, как, впрочем, и многие из нас – в тех семьях, где родители были заняты работой и рядом не было ни бабушки, ни дедушки, ни кого-то ещё, кто мог бы присмотреть за детьми и позаботится о них.

Мама «Мухи» возвращалась домой поздно вечером, нередко навеселе, иногда в компании мужчин и с остатками непроданного жаренного мяса.

На следующий день, когда их мама уходила, мы снова приходили к ним и с отличным аппетитом доедали холодное мясо.

«Муха» радостно демонстрировал нам «подарки», которые ему приносил каждый раз новый ухажёр мамы, уверяя его в том, что станет ему настоящим батей, как и все остальные до него. Иногда подарком могла быть военная шинель, в которую помещались три «Мухи», кожаный ремень с солдатской бляшкой или резиновые сапоги красного цвета взрослого размера для женщин, но это не имело значения. Главное, чтобы «Мухе» было тепло в шинели, а сапоги были водонепроницаемыми.

Однажды осенним утром мы с «Мухой» шли в школу, и на нашем пути перед небольшим пригорком оказалась колея, которую размыли дожди – теперь, чтобы пройти, нужно было делать большой крюк, обходя это место.

«Муха», обутый в свои резиновые сапоги, предложил мне залезть ему на спину, чтобы перенести меня через грязь.

Сначала я засомневался в этой затее, понимая, что «Мухе» будет нелегко меня удержать, но в итоге согласился. Я забрался ему на спину, и мы осторожно шаг за шагом пошли вперёд. Когда добрались примерно до середины, «Муха» неожиданно споткнулся, и, чтобы совсем не плюхнутся головой в грязь, успел опереться обеими руками о землю.