Никита Чирков
Вновь: хроники Бэккера – часть первая.

День 1

Кем бы ты ни был, здравствуй. Мое имя Бэккер. Если ты меня знаешь, то, думаю, ненавидишь. И я заслужил это. А если не знаешь, то тоже будешь ненавидеть. Важно другое: я не знаю тебя. Это помогает быть честным, а это важно. Текст тем и хорош, что есть лишь ты и бумага, один на один с собой. Перед каждым словом приходится думать, взвешивать, что я хочу написать и что нужно написать. Это большой вопрос для меня, потому что, с одной стороны, я знаю очень много, а с другой – хочется очень малого. Точнее, не малого, а простого. Вот, видишь, надо думать, что писать, чтобы без уточнений. Я уже пытался составить хроники, но не получилось. Тогда я думал о том, как рассказать читателю, что стало с его миром. Думал о наследии, как правильно донести будущим поколениям правду. Подходил слишком схематично, получался отстой. А потом женщина, которую я полюбил, сказала, что надо просто быть честным. Честным с собой – только так получится сделать что-то настоящее. Я поверил: у нее опыта сполна, сам читал ее письма, был шокирован качеством. Интересно, знала ли она, где я в итоге окажусь и когда? Этот вопрос был нужен мне. Пойми, я одинок, больше никого нет. И сейчас я так тоскую по ней, что цепляюсь за каждое воспоминание. Просто как-то уже было, что она знала про меня, а я не знал про это. Жуткая мысль, что она знала об этом всем, вот и готовила меня к этому письму. Я не хочу думать об этом. Я не буду думать об этом. А ты не думай о ней плохо. Даже если она знала, но не предупредила или не пресекла, то я понимаю: она либо верила, что так надо, либо не могла это изменить. Я не буду винить ее в том, где я сейчас и в каком состоянии. Не хочу тратить на это время. Ей и так досталось. Она была сильней меня, заслуживала больше, чем я. Вот она – любовь. Это когда уважаешь человека больше, чем себя, любишь за потенциал, стремление и жертву. И я так хочу сказать ей простое спасибо. Прощальное спасибо, чтобы она точно знала: я не держу зла, лишь благодарен за шанс, который она мне дала. Это странная любовь, но она настоящая, честная. Она сделала для меня больше, чем кто-либо в этом мире. Спасибо. Спасибо. Если у тебя есть в жизни кто-то, кто делает эту жизнь лучше, то скажи ему или ей спасибо. Я все хочу извиниться, но не могу. Не буду. Не подумай плохо, мне есть за что, и вроде даже должен бы, но это уже норма. Мы с ней привыкли к бардаку, чтобы выделять стандарт. Мне так не хватает ее сейчас, просто чтобы держать за руку, знать, что я не одинок. Думаю, все это заслуживают. Но с другой стороны, она знает, что я не совсем размяк, просто бы не смог. Это тоже важно – знать, что тебя знают. Другие люди, те, кто тебя понимают, дарят силу. Может быть, это мне и нужно сейчас? Вот почему я так хочу это писать. Текст идет тяжело. С трудом держу карандаш. Дышать еще тяжелей. В целом состояние говно. Пытаюсь посмотреть на себя ее глазами. Наверное, от этого я и не хочу акцентировать внимание на ее имени, боюсь испортить память о ней. Испачкать тем, где я сейчас и как я здесь оказался. Я виноват. Я просто виноват. Мне больно, но я заслужил эту боль. Эта сложная история, может, она и заслужила. Но она не заслужила этого от меня. Вот она, правда: я плохой человек. Когда ты один против мира, то всегда находишь оправдание злу. Но когда есть дом, любимая, друзья, то все иначе. Начинаешь больше бояться за других, чем за себя. Это учит искать и беречь добро, потому что сохранить его важней, чем спасти себя. Мне важно это написать. Важно оставаться честным. Трезвость в моем состоянии – удача. Пока могу, буду писать. Ты меня не знаешь. Рад познакомиться. Мое имя Бэккер. И я умираю.

1

Здесь, на планете Кома, по ночам лишь угольный мрак, уютный и привычный. Простой и понятный настолько, насколько чуждой ему казалась мечта многих увидеть звезды так, как в теории происходит где-то там далеко. И сейчас, в этот крайне непростой день, он как никогда рад наблюдать знакомую тьму, а не какие-то точки на небе, чье еле заметное волнение указывало бы на течение времени. Времени, что в кромешной тьме будто бы замирало, и пусть и ненадолго, но даровало ему передышку в независимости от контекста. День и ночь, тьма и свет, добро и зло – он любил эту понятную простоту, оттого и ценил то ли изоляцию, то ли потерянность их солнечной системы ИМБ во Вселенной. Но было еще кое-что, столь же личное, сколь более важное, чем всякая переусложненная и бесформенная философия запутавшегося ума, и это – дом. В памяти обитал удивительный момент: на его пятый день рожденья дедушка показал редкие фотографии возведения Монолита – индустриальной колонии, ставшей городом для сотен тысяч человек за какие-то сто последних лет. На снимках были поразительные космолеты, транспортирующие не только монструозные строительные машины удивительных форм, но и колонистов, ставших первым поколением в освоении самой большой планеты ИМБ, куда они прибыли с Опуса – столицы по другую сторону солнца. Сначала построили здание больницы в десять этажей. Большое, простое и надежное, оно было названо в честь Перната – основателя и лидера, прожившего почти до ста лет. А потом началось возведение того, что называли блоками: по две сотни этажей каждый, на равном расстоянии от четырех сторон больницы возвышались квадратные массивные здания жилого многофункционального профиля. И вот посреди пустыни, на твердой и надежной поверхности, Монолит пустил корни. Ныне, спустя десятилетия после знакомства с этой историей из уст деда, он смиренно ждет. Ждет, когда привычная тьма начнет медленно рассеиваться, позволив ему узреть родной Монолит.

Прохладный ветер ударил в лицо, боль промчалась по всем мышцам, а зловонье лишь подтвердило скорое начало нового дня. Восход плавно обрисовывал пейзаж, раскрывая вид Монолита с позиции, которую он занял по собственному решению, что, в свою очередь, символично, потому что он находился тут в последний раз именно в тот день, когда город пал. Четыре блока символизировали человеческое величие над необузданной природой ровно до момента, когда западный был отдан в жертву для отчаянной попытки победить врага… С того дня вместо двух сотен этажей торчит уродливый обрубок этажей в тридцать от силы. Северный и восточный блоки уже давно заняты той животной стихией, что стала естественным врагом для всех людей на этой планете. Южный блок, который был правительственным, занят лишь смертью, постепенно разваливаясь на куски, выгоревший изнутри, почему-то все еще тлеющий, словно медленный таймер, ведущий обратный отсчет…

Вглядываясь в ту далекую груду бетона и железа, накрывшего собой одну часть города и перемешавшегося с другой, он вновь вспоминает те фотографии и видео, сопоставляя начало и конец, поддаваясь чудовищной боли в сердце от чувства вины перед потомками… Вины, что сдавливает все органы, подталкивая обратиться к давно усопшим… к памяти тех, кого он подвел и перед кем виновен. Обратиться в отчаянной мольбе о прощении за слабость. Но этого не происходит. Злость всегда была ему лучшим другом, чем отчаяние, так что сейчас, вцепившись глазами в руины Монолита, он готов на все, чтобы обезопасить свой народ и дом от врага – уже не только внешнего, но и внутреннего.

Рядом с ним встал мужчина в старой, но чистой рясе, пряча под ней свои руки. Мертвецкая худоба лишь оттеняла почти просвечивающий сквозь кожу череп безволосой головы. Медленные движения будто бы направлялись самим воздухом, но взгляд и голос пестрили неконтролируемым восхищением самой жизни:

– Прекрасный обзор, не правда ли? – Он смотрел вдаль, немного качаясь на месте. – Умирающее прошлое уступает место цветущему будущему. Человек построил такой удивительный город: крепкий и сильный, но и скромный, без изяществ. Строгость его отражала высоту прагматичного ума. Но этот ум не принял эволюцию. Не принял то, что было заложено его создателем в Наставлении. Интересно получается, не находишь: боги разрушили Аврору, после чего наши с тобой потомки возвели Монолит, сделав его надежней и крепче. Думали, так получится избежать возвращения власти стихий. Но они не учли веру, которую так оберегал Пернат. Ум без веры стремится лишь обуздать неизвестное, чтобы стать выше Матери и Отца. Монолит самоуверенно решил, что сам кует… кует себя, вопреки, никак не ради.

Этот почти измученный человек встал перед ним на коленях, внимательно и с особым сочувствием вглядываясь своим иссохшим лицом, будто бы видит перед собой немощное создание. Хотя сам был почти мертвецом – череп выделялся столь пугающе, сколь казалось, что уже нет никакого лица. Но все же узнать этого болтуна было несложно – Первый Покорный. Перекрыв собой далекий Монолит, он продолжил с едкой злобой:

– Пусть ты и считаешь меня злом во плоти, но та кровь, что окропила мои руки, ровно та же, что окропила и твои. Изменник собственного народа, как ты можешь сгубить столько людей, но винить во всем меня?! Я покорно служу Наставлению Матери и Отца, чьи дары ты стремишься разрушить! Что ты молчишь?! Один в один с Игорем! Упрямо отстаиваешь свою лживую власть! Ты думаешь, он бы гордился тобой? Война за его наследие само наследие и разрушает. Как ты посмел появиться после того, что сотворил с южным блоком? Или тебе оказалось мало? Отвечай!

Тяжело дыша, непривычно раздраженный Первый Покорный потоптался на месте, вновь взглянул на Монолит, после чего возобновил обращение уже с внезапной уверенностью в словах, даже легкая скорбь проскользнула между строк:

– Я понимаю, почему ты пришел без оружия… ночью… один. Безбожник Менард наконец-то устал от крови на своих руках. Раз ты не хочешь ни исповедаться, ни помолиться, то значит, к суду ты уже готов. Жаль, твоей семьи нет с нами… Все заслуживают получить прощение от любимых перед тем, как познают смерть.

Первый Покорный ушел, не одарив его и взглядом, вновь оставив одного. Привязанный к стулу на крыше Авроры, с тряпкой вокруг рта, в черном плотном скафандре, Менард был лысым, с обожженной левой стороной лица и шеей, так что сохранилась лишь часть небольшой светлой бороды. К счастью, зрение и слух не пострадали, но морщины стали более заметны, чем легкая седина на сантиметровой длине неровно подстриженных волос. Менард продолжал жадно вглядываться в далекие развалины своего дома, вспоминая потомков, отпуская налет вины, ведь в одном этот безумец был прав – Менард сегодня познает смерть. Но это та цена, которую он без сомнения готов заплатить, дабы этот день стал тем, когда Война Свобод наконец-то закончится.

2

Первый Покорный подошел к другой стороне крыши от Менарда, аккуратно встав у самого края внутри двора кольцевого здания, где снизу вверх на его фигуру смотрели люди. Все пятьдесят три человека только-только подошли, следуя объявлению о срочном сборе.

– Сегодня сто тридцатый день того, что для нас стало новой жизнью. Но для них это время Войны Свобод. Ужасное название того, что они же и продолжают навязывать силой. Сторонники мертвого мира, не принявшие новой ступени жизни, отринувшие любую веру в искренность естества эволюции. Сто тридцатый день… день, который я встретил новым испытанием…

Первый Покорный снял свою рясу, вызвав у людей скорбь и ужас. На нем были обычные старые штаны, как и у многих, кто также брал с него пример и все время ходил босиком. Но вместо привычной толстой однотонной рубашки белого цвета он был оголен, раскрывая всем не только болезненно исхудалое тело, но и отсутствующую левую руку по плечо.

– Меня пытались отравить! И чтобы не дать этому ядру распространиться, мне пришлось отрезать часть себя, точно так же, как мы отрезали Дикарей от плодов Матери, дабы те не отравили и ее дар. От них и раньше были проблемы, наши братья и сестры погибали, травмировались, страдали. Но то было там, при свете дня, честно и прямо. Но подлое покушение случилось ночью… Ночью! Священное время! Питомцы охраняют нас от Дикарей, защищая плодородную землю, ту самую, что даровала нам Мать за нашу покорность пред ее Наставлением! Но Дикарь, ведомый ненавистью, смог обмануть священных Питомцев… Или не смог?!

Толпа взревела, гнев в адрес тех, кого Первый Покорный давно уже окрестил Дикарями, начал подпитывать его нужной силой. Это вылилось в улыбку на лице и слезы на глазах. Дальше он заговорил уверенней, даже упиваясь своей правотой:

– Сто тридцать дней назад человек, которого вы знаете, стремился поставить себя выше нашей Матери и Отца. Я противился ему, но он не услышал ни мои молитвы, ни предсказания. Но я верил в него, в Игоря Козырева. Верил, что человек, достигший такой власти над Монолитом и людьми… что он не может не образумиться. В тот день он отправил меня в еще один инструмент покорения жизни – Тишь. И эта тюрьма спасла меня! Моя вера оправдала себя, потому что одной рукой он спас меня, а другой разрушил город, чтобы отступить от осквернения богов, отчистив нас от старой, циничной и тщеславной идеологии. Некоторые из вас со мной с того дня, когда мы покинули тюрьму. За это время мы окрепли! За это время не было ни одного космического транспорта! За это время мы доказали, что самостоятельны! Опус не принял Мать и Отца – вот и сгинул, что случилось бы и с Дикарями, если бы не наши молитвы! Не просто так сама Мать снизошла до меня! Я покорился ей так же, как делал это в молитвах… и вот она снизошла и до вас. Наша покорность указала нам путь на Аврору, одарив нас не только новыми жизненными силами, но и едой, и водой, и знаниями.

Под повторяющуюся молитву в благодарность Матери и Отцу двое самых приближенных Первому Покорному притащили стул с Менардом. Тот не противился, просто сидел с завязанным ртом и руками за спиной. Те двое приближенных были совершенно изувеченного вида: плоские макушки голов из-за операции по внедрению контакта для подключения к системе, глубоко посаженные глаза спрятаны за просвечивающей повязкой черного цвета, а сами их тела усилены тоненькими трубками экзоскелета, без которого слабая физиология давно бы сровняла их с землей. Первый Покорный не смотрел на Менарда, лишь распорядился, чтобы того подвинули к краю. Люди замолчали в ожидании.

– Ведомый злым умыслом… нес он лишь смерть. Но я предоставил ему выбор! Выбор, который заслуживает любой из нас, – покаяться, принять нашу веру и пройти процесс очищения. – Толпа поддержала лидера одобрительными возгласами. – Но он отказался. Раз сеет он смерть, смертью мы его и одарим.

Толпа взревела поддержкой, требуя совершить акт наказания, все повторяя и повторяя одно слово: «одарим».

– Посмотрите на это. – Первый Покорный держал на вытянутой руке маленькую прямоугольную коробочку черного цвета. – Здесь он хранит яд, что ослабляет эволюцию. Нам нужно решить честно и открыто, как поступить с этим дикарем. Его гнев мы знаем слишком хорошо, много раз прощали его, протягивали руку и одобряли молитву! Но он отказывался. Отказался и вновь.

Первый Покорный все же посмотрел на Менарда, но тот не подавал виду – лишь посматривал на разгневанную толпу внизу.

– А должны ли мы брать пример с них?! – Оскорбленный отрешенностью Менарда, он завопил яростно. Толпа удивилась, в ожидании молчала, казалось, само время чуть замерло. – Мы всегда лишь отвечали на угрозы, смерть, боль. Всегда лишь защищались, даже когда это требовало пролить кровь. Разве не будет оскорблением эволюции совершить смерть того, кто сам выбрал эту смерть? Ведь он пришел один, сквозь тьму, ведомый такой злобой. Посмотрите сами, он не противится, не кричит, не сбегает! Эти инъекции…. Эти инъекции яда ослепляют. И, лишь узрев Матерь и Отца, покорно приняв их мудрость и волю, он, как и каждый из нас, обретет мир. Не стоит терять еще одну жизнь. Отсюда я спрашиваю у вас, что мы должны сделать с ним? Повесить прямо здесь и сейчас, а значит, сделать то, чего он сам и хочет… или же не мешать эволюции, дабы он прозрел, став одним из нас?

3

Все то время, пока Первый Покорный изрыгал разного уровня эмоции, Менард смотрел на тех самых, ради кого и устраивается это представление. Он насчитал сорок восемь человек: одна половина – чуть ли не подростки, другая – делится на заметно более взрослых мужчин и женщин и бывших заключенных с Тиши, последние выделяются искаженными от механических вмешательств головами. Только вот, как он и ожидал, людьми назвать их уже не совсем корректно – во всяком случае, пока живы все те, ради кого он здесь и находится… кто, к его спокойствию, не увидит отвратные искажения плоти, соревнующиеся по отклонению от нормы с разумом. Не так и трудно списать дефекты в виде корост, язв и нарывов на последствия отравления едой и водой, добываемыми из непригодной для людей территории Топи, в отличие от заметной деградации интеллекта, что ранее особо заметно при аналогичных испытаниях не было. Во всяком случае таковыми знаниями Менард обладает из достаточно надежных источников, что лишь усложняет необходимую оценку дееспособности этих заблудших умов. Заблудших настолько, что он еле-еле узнает в некоторых знакомые лица… которые уже точно не узнают его самого. Из их уст с трудом можно было услышать полноценное предложение, что хотелось бы объяснить повреждением органов. Стонущие, кривляющиеся, с трудом поддерживающие зрительный контакт друг с другом, словно потерянные в пространстве и времени дети в чужом для них мире. У многих нет конечностей, лысые, с подгнивающей кожей и заметными жировыми оттеками на животе, как если бы там все сгнивало, а не переваривалось. Теперь он понимает, откуда здесь такое отвратное зловонье, – где спят, там и испражняются, постепенно поедая самих себя, оставляя гнить то, чему места не нашлось. По сравнению с ними, с грустью признает Менард, Покорный – это и правда высшая ступень эволюции.

– Я вижу ваши сомнения и слышу смятение! – внезапно прервал шумную гущу звуков Первый Покорный. – Мною овладела неясность ни поступка, ни моей реакции на этот поступок, оттого я и оставил решение до утра, с целью обдумать и взвесить разницу между необходимым и желанным. И сейчас, здесь с вами, мною было открыто решение даровать ему его желанное. Я понимаю, мы могли бы навязать ему нашу веру… могли бы подтолкнуть к эволюции… Могли бы даже отомстить за его противостояние нашей покорности! Но мы выше этого. Мы не вправе решать за него, как и за любое живое существо. Раз он хочет смерти, то он ее получит, уступая место новой жизни – не старой. Он отдал нам свою жизнь, не брать ее – оскорбление свобод воли. Посмотрите сами, разве он не покорен этому исходу?

Еще мгновение назад Менард был готов к быстрой смерти, принимая ее за доблестную жертву во время службы. Но сейчас, после услышанного бреда, узрев обезумевшие лица обезображенных Покорных, он хочет иного – задушить их лидера своими руками, отомстив за многих тех, чья кровь на руках этого психопата. Может быть, он успеет, если начнет бунтовать против лживого суда, подумывает спешно Менард, осматриваясь вокруг, подмечая возможности и варианты. Или же попробовать развеять навязанную мудрость этого лжеца грамотными парированиями! А что толку? Внизу уже не мыслящие организмы – лишь их тени, ближе к животным, нежели к тем, кем они когда-то были. И этот печальный вывод с новой силой подстегивает к свершению праведной мести, находя все больше причин забрать с собой их безумного лидера. Счет идет на минуты, каждая секунда промедления лишь накручивает страх перед потерей возможности оборвать жизнь его главного врага, прожившего уже больше необходимого.

Первый Покорный подозвал Менарда к петле, показательно держа ее повыше, провоцируя толпу на еще большее изрыгание того, что отвечает у них за речь. Три шага направо, вдоль края, откуда его вот-вот свесят, стали для него испытанием с крайне неожиданной стороны. На первом шагу Менард только и думал, как изящно избавит мир от зла, просто столкнув Первого Покорного с крыши. Но вот стоило лишь взглянуть вниз, подмечая ожидаемое место падения с образом жестокой смерти, как украдкой, совершенно случайно он заметил беременную молодую женщину со шрамом на щеке в стороне от толпы. Ее сдержанное внимание изменило второй шаг. Потому что лишь теперь, здесь и сейчас, он все же ощутил на себе то самое отравление, именуемое Первым Покорным ярким словом «эволюция»; если тухлый привкус во рту, спазмы в легких и зуд по всему телу еще оправдывались десятидневными скитаниями, то самовлюбленная жажда мести стала важным симптомом именно сейчас, когда образ жены вернул ему утерянную ясность. Так вот как это бывает, изумился Менард, признавая, как легко теряется самообладание, утопая в жадном, циничном и эгоистичном стремлении тупо отомстить врагу… отомстить предателю, веруя в праведность этой мести. Третий шаг знаменовал доказательство искупления, потому что в этот раз он все сделает так, как задумано, строго следуя плану, не допуская новых переменных ни в каком-либо контексте. И вопреки всей той боли, которую он сам пережил и которую принес людям, Менард позволяет себе знать, что когда-то в будущем его все же вспомнят героем, ставя в пример молодежи.

Менард поднял голову, дабы видеть лишь прекрасное чистое небо, а не уродство, где он окажется уже вот-вот… И как же ему повезло, что он не захотел закрывать глаза, ведь именно это невинное желание доказало состоятельность того самого знания. Справа над его головой пролетели несколько колб с густым зеленым газом, распыляемым уже в воздухе, падая прямо в толпу.

Вопли разнеслись по округе столь же быстро, сколь грохот от бегства начал сотрясать старое здание, чьи два единственных выхода оказались заблокированы, создав новый виток паники с истерией. И пока все четыре капсулы с газом заполоняли еще и внутренние помещения Авроры, Первый Покорный попытался совершить побег без намека на довершение казни. Он до того испугался такой неожиданной и согласованной атаки, что забыл о Менарде, чья шея уже была в петле. Но почему-то Менард не стал ни бросаться в преследование, ни освобождать себя от веревки – лишь наблюдал за густым дымом, прячущим от него все вокруг так, будто бы ничего более и нет. Потому что сразу же после принятия искупления через смерть он увидел свершение того самого знания, которое отныне пережил… но теперь столкнулся с неожиданным страхом испортить начатую диверсию. Он не просто так был готов умереть, чтобы все получилось! Принял это честно и бескорыстно, да он сам и был тем, кто предложил такой план и не разрешил никому другому занять эту роль! Менард начинает ненавидеть себя за сам факт выживания, ведь каждое его следующее решение будет вновь нести последствия…

– Эй, ты там в порядке?! – бодро крикнул ему подбежавший Айзек, сразу сняв петлю с шеи друга, и, оглядев его, емко заключил: – Понятно. Держи, здесь двойная доза, авось поможет, и сразу шлем цепляй, а то у нас мало времени.

Немного промедлив, Менард все же закинул пару инъекционных капсул из черной коробочки. Приходя в себя, он надел цельный шлем с двумя фильтрами для воздуха, подключая контроль жизнеобеспечения через напульсник, который также дал Айзек. Такой же шлем с круглыми небольшими фильтрами у рта носил и сам Айзек, скрывая глаза и лицо, вместе с броней от оставшихся военных скафандров.

– Если ты не скинул мразоту вниз, то у нас проблема – поднимаясь сюда, я его так и не встретил, – уже через внутреннюю связь сказал Айзек.

– С ним были Близнецы, они могли стащить его вниз с другого края, – энергично заговорил Менард, дыша более чистым воздухом, ощущая прилив адреналина от действия медикаментов. Айзек сразу же протянул ему автомат, сказав ободряюще:

– Значит, осталось чуть-чуть.

Менард взял оружие, проверил боезапас и сорвался с места вдоль крыши налево, пробираясь сквозь густой дым. Айзек бежал следом, крича бодрым тоном:

– Менард со мной, но Наставник скрылся с Близнецами, идет по западной стороне, мы по пятам!

Гул толпы почти стих, остались лишь редкие вскрикивания то там, то здесь. И эта тишина была соизмерима с немыслимым напряжением, будто бы каждая секунда проникает через тело натянутой струной. Верность знанию себя оправдала, осталось довершить эту переломную операцию для окончания Войны Свобод отныне разрешенным последним убийством.

Звуки стрельбы смешались с отчетом Локка:

– Я засек их на западной стороне, на краю Авроры.

Менард и Айзек быстро добежали до проходившей стычки, частично скрываемой постепенно растворяющимся дымом, вынуждая их действовать без промедления. Один из Близнецов схватил Локка со спины, выйдя из дыма, когда тот только поднялся на крышу. Айзек сделал несколько точных выстрелов по спине противника, отчего тот отпустил Локка. Менард в это время успел сделать пару смертельных выстрелов по второму Близнецу, который прикрывал Наставника, когда услышал крик Рима через приемник:

– Наставник нужен живым! Повторяю, Наставник нужен живым.

Менард кипел злобой, сверля глазами испуганного Наставника, который свисал половиной тела вниз на внешней стороне Авроры, придавленный мертвым телом Близнеца.

– Принято, – произнес он с трудом. – Локк?

– Я в порядке.

– Отлично.

Айзек помог Локку подняться. Локк был тоже в шлеме и также облачен в части брони поверх одежды для мобильности. Ключевая разница между ним и Айзеком была в росте и поведении: Локк был ниже на полголовы, более собран и спокоен, в отличие от шабутного, под метр восемьдесят товарища. Наставник обратился ко всем так, как если бы они пришли к нему на исповедь:

– Я прощаю вас. Ведомые страхом, познаете лишь гнев, отрекая простую молитву. Но я докажу вам, сердце мое и слово мое будут услышаны. И покоритесь вы на ответную мольбу Отца и Матери, ибо в нас они видят себя, прощая заблудшему уму тягу к бунтарству.

Но не успели все трое схватить его, как тот внезапно вывалился с крыши, оставив им напоследок уродливую улыбку. Подбежав к краю, ругаясь и гневаясь на собственную неосмотрительность, они увидели, что полагался тот явно не на молитву, а на технологию скалолазания, которую, судя по всему, успел закрепить на поясе для бегства с Авроры.

– Вот же хитрая сволочь. – Айзек взял того на прицел. – Пока он близко, принимаю заказы.

– Отставить, – заговорил Менард чуть спокойней. – Рим, прием, уродец жив, пытается сбежать, можем хоть руку ему отстрелить, чтобы замедлился, но…

– Ни в коем случае! Он нужен целым, а то еще от потери крови помрет!

– Вообще он прав, – подметил Айзек, когда собрался выстрелить рядом со спотыкающимся Первым Покорным, чтобы припугнуть его, но не успел – тот внезапно остановился в метрах ста от Авроры, упав на колени и начав молитву. – Ну хоть какая-то польза от тупизны.

– Прикрывай, а мы с Локком за ним.

Немного выдохнув, с трудом веря в окончание непростой диверсии и операции по устранению, Менард и Локк начали цепляться к веревке, используя заранее взятые карабины, но тут случилось нечто неописуемое. В двадцати метрах от стен Авроры появился некто в массивной черной броне, прогнув своим весом камни под ногами.

4

Громоздкая фигура не просто стояла на месте – она возвышалась над самой жизнью, изрыгая физическое превосходство каким-то неведомым образом, поглощая любую надежду, отравляя все вокруг страхом. Никаких признаков дыхательной системы, смятения или же анализа окружения – лишь непреклонная ни перед чем воля достигать ту цель, неведомость которой спасает своей непричастностью к этому существу. Все его тело было угольно-черным, будто бы неспособным принять и толику света, отчего он выделялся инородной дырой на фоне красноватых оттенков окружения. Трехметровой высоты, широкоплечий, с толстыми руками по четыре пальца на каждой, ногами и широким корпусом. Голова не имела лица или черт человека: собранная из пластин, выделялась лишь зона рта – углубленные внутрь верхняя и нижняя пластины составляли странную улыбку.

Айзек спросил у Менарда почти шепотом:

– Это то, о чем ты рассказывал?

– Да.

– Мы можем ему навредить? – А вот Локк спросил спокойно.

– Нет.

Менард смотрел на это создание с особым предвзятым отношением. С одной стороны, его тянула первобытная ярость, с другой – бессилие пред этим существом, которое было той первой искрой, разжегшей Войну Свобод.

– Я тупо отказываюсь верить, что этот говнюк реально вызвал его молитвой. – Айзек поддавался непередаваемому смятению.

Стоило чужаку сделать первый шаг, как общая конструкция раскрыла новые грани: кое-как свет все же сталкивался с теми краями пластин, что нахлестом перекрывали другие, совсем слегка плавая. Причем как бы эффектно ни трескались камни под каждым тяжелым шагом, соотносить вес и гибкость совершенно не получалось, будто бы на него действуют другие законы физики. Некоторые пластины были большими, как на груди, плечах, спине и торсе, другие были меньше, заполоняли разные части тела и те, что требуют лучшей моторики, по типу пальцев рук или шеи. Он величественно шагал прямо к Авроре, не издавая ни звука, не выражая ничего, кроме желания следовать по конкретному пути, игнорируя даже продолжающего молитвы Первого Покорного, попросту пройдя мимо того.

– Что делаем? – Локк все так же был непреклонен неестественному.

Вопрос был важным, ведь тот шел почти в их сторону, а противопоставить ему нечего, не говоря уже о важности вытащить Наставника живым.

– Ровно то, ради чего мы здесь. – Еще не отошедший от утреннего «суда», Менард как никогда желал вернуть контроль, а ничего лучше, чем следовать плану, он не видит, да и не то чтобы у него были варианты.

– И как мы вытащим говнюка? Здоровяк идет прямо на нас!

– То, как ты любишь, Айзек, – пинками. Идем.

– А как же люди в Авроре?

Менард развернулся к Айзеку.

– Людей там больше нет! – Сразу за этим строгим заключением Менард обратился к Риму по связи: – У нас затруднение, скорее выводи транспорт, мы за Наставником!

– Но без него я не смогу его завести, так что он нужен, иначе все было зря!

Никто не успел среагировать на слова Рима, даже до ругательства не дошло, потому что совершенно внезапно с неба упал штырь. Толщиной с футбольный мяч, цельный кусок железа торчал из каменистой породы на пять метров в высоту, толком даже не колеблясь, вызвав легко сотрясение почвы. Он расположился в паре метров за спиной здоровяка, который не просто замер, а впервые посмотрел наверх. Там в небе, на такой высоте, что поначалу и не видно, начали появляться новые. Длиной в десять метров, примерно в одном месте, они незамедлительно следовали гравитации. Все пять упали по какой-то осмысленной траектории, замкнув круг вокруг недвижимой фигуры примерно на расстоянии десяти метров от нее. Гнетущее затишье перед бурей особенно отчетливо ощутили именно Менард и Наставник, как осведомленные о чуждых явлениях для Монолита более, чем все те, кто остался в живых. Наученные страшным опытом, враги доверились инстинктам. Менард строго повел за собой команду вниз, а Наставник спешно покинул выделенную штырями область. Он в панике устремился направо, как раз туда, где была разрушенная железная дорога до Монолита.

Все это произошло параллельно тому, что Менард не мог интерпретировать никак иначе, чем казнь. Сначала тот штырь, который появился первым и был за спиной чужака, выстрелил тросом из центральной части, моментально обмотав шею цели. Следом и остальные попытались смотать его по рукам и ногам, начав натягиваться с каким-то пугающим скрипом и гулом в попытке разорвать его на части… Ставший добычей охотник пытался противиться в несколько этапов: сначала умудрился увернуться от одного, потом специально дал двум другим захватить лишь правую руку, желая разыграть некую тактику перераспределения сил. Но тросы были не в единственном количестве, на каждую неудачу механизм либо скручивал его обратно, либо откреплял, выстреливая новым. Это было в какой-то степени красиво, украдкой подмечал Менард, отбежав уже на метров пятьдесят вдоль Авроры, попутно выискивая Наставника, который, внезапно сменив траекторию, умчался обратно в сторону чужака.

– Ну и что этот псих опять творит?! – ничего уже не понимая, прокричал Айзек, целясь в Наставника.

– Раз сам Рим требует его живым, значит, это важно, – реагировал Локк в ответ.

– Да я просто по ногам, чтобы не рыпался.

– В нем килограмм сорок от силы, он помрет в мгновение.

К этому моменту чужак стал проигрывать в скорости и гибкости, решив, судя по всему, перенять инициативу своеобразным образом: он перестал бороться, зафиксировался на месте, уловив ту грань, когда может сопротивляться. И это все Менард наблюдал уже своими глазами, сняв шлем, забыв про все вокруг.

Пластины брони стали открепляться от соседних на миллиметры, дабы при легком сдвиге замкнуть между ними трос, перекусывая его с пугающей легкостью. За секунд десять точными и резкими движениями он перерезал почти все обвивающие тело тросы. И как раз в этот момент Наставник оказался на границе их расположения, крикнув во все горло предостережение о новой атаке. Чужак успел поднять голову и быстро изогнуться, чтобы падающий штырь воткнулся в камни под ногами, минуя его голову в считанных миллиметрах. Как следует дернув за последний, обвивающий руку трос, смог сломать штырь. Наконец освободившись, он незамедлительно начал движение к Авроре. Но упал еще один, за ним второй, там и третий, потом четвертый – и вот уже с десяток не просто вонзились в плиту по его следам, а смогли задеть, вынудив почти упасть, выиграв время, дабы создать уродливую клетку уже подоспевшим десятком. Каждое падение разбивало камни под ногами, вздымая песок, проигрывая большому весу чужака, чья броня вообще не получала урона даже при точном попадании в плечо или руку.

Все вокруг стало трещать, напоминая легкое землетрясение. Пока пленник выискивал новую стратегию, Менард с остальными со всех ног бежали за Наставником. Сами не заметив, они оказались рядом с эпицентром событий, откуда штыри выглядели еще внушительней. Чужак, став заложником своих размеров, кое-как пытался выкрутиться из плотно посаженных преград, разбивших камни под ногами, куда он из-за веса стал проваливаться и застревать. Айзек и Локк без особых проблем схватили слабого, фанатично кричащего молитвы о спасении Наставника, сразу же начав отступать к вокзалу.

Но Менард не последовал за ними – внутри закипело желание узнать владельца этой брони, что было продиктовано исключительно заражением, пробуждающим слепые и глупые эмоции. К счастью, очередная тряска полотна под ногами немного вернула его к реальности. Только он устремился к товарищам, как те, ожидая его, указали наверх, крикнув: «Ложись!» Менард не стал задирать голову – доверившись, он упал в ближайшей нише среди камней. А вот Локк и Айзек видели, как чуть ли не из космоса вниз неслись несколько раскаленных до красна объектов, близких по форме к штырям, исполняющих уже более основательную роль разрушителей. Под благодарственные богам возгласы Наставника случилось точное попадание в чужака, который так и не смог покинуть клетку.

5

Вцепившись пальцами в железную раковину умывальника, Изабелла всматривается в свое отражение под единственной лапой маленькой уборной, утыкаясь лбом в зеркало. Злобный вопль оглушил ее саму, помутнив рассудок настолько, что боль от разбития зеркала лбом не оказала никакого влияния на отрезвление. Маленький кусочек все же остался висеть в раме, как раз на уровне глаз, куда она взглянула уже после наступления тишины, выдохшись от потери самообладания. Чтобы хоть как-то отвлечься и успокоиться, она открыла ставни небольшого окна, впустив колющий морозом ветер, покрывающий ее снегом за следующие минут десять. Все стоя перед окном в легком комбинезоне, Изабелла ощутила плавное затухание ярости под властвованием морозной корки по всему ее телу.

Она сползла по стене на пол, вытянула ноги, с силой схватила кусок битого зеркала, так, что аж порезала руку, и, взглянув на себя еще раз, подметила причину легкого кровотечения, пачкающего ее рыжие длинные волосы. Кривая царапина на лбу была неглубокой, даже аккуратной, не требующей особого ухода, – было ясно, скоро сама заживет. Да и не об этом стоит думать. Время уходит, Буревестник надо покинуть уже через шесть часов, в противном случае Первые Сыны узнают о ее местоположении, обрушив всю свою силу на устранение бунтарки. Это особое место было стратегическим запасом технологий, ресурсов и информации, укомплектованных и зафиксированных не только для потомков, но и для той работы, которая продолжалась тут, несмотря ни на что. Удивительный научный комплекс, небольшой, уютный, крепкий, а главное – спрятанный от лишних глаз, он стал важным элементом в исполнении их с Алви похода. До сегодняшнего дня все шло по плану: строгая вера в себя и только в себя являлась лучшей опорой в том хаосе, который наступил после свершения Материнского Пламени над Опусом, ознаменовав гибель цивилизации. Тем они и едины с Алви – видением лжи, которую враг принимает за истину. Но сейчас, здесь, сегодня… Изабелла столкнулась с чем-то невозможным, рушащим всю ее веру. Вот и приходится собирать мысли в кучу, отсекая лишнее, перебирая варианты, блуждая между оживившимся страхом и прагматичным анализом.

Может ли само место быть провокатором появления того, что она характеризует доказательством? Будь дело в Буревестнике, все случилось бы значительно раньше. Может, и не в этом Буревестнике, а любом другом… Но других больше нет, остался лишь этот! Изабелла и Алви постарались лишить Сынов резерва, присвоив незаменимые ресурсы. Только вот дело не совсем в Буревестнике: Доказательство было обнаружено вне могучих стен, там, в заснеженной равнине, где лишь она могла заметить и что-то предпринять к этому… Нет! Нельзя давать имя, нельзя оформлять образ, достаточно определения – Доказательство! Доказательство чего? Вот это вопрос. Но что-то это доказывает, не может не доказывать. Переменная, ворвавшаяся в идеальную систему борьбы, провоцирующая… Вот оно! Изабелла подскочила, взглянула на руки, осмотрелась вокруг себя в перехватывающем дыхание открытии – она стала этой переменной! Мысли о причине и следствии Доказательства, нарушение контроля эмоций и сомнение в собственной компетентности стали той переменной, что пусть и чуть-чуть, но идет на руку врагу, внесшему разрастающееся зерно смятения. Молодцы! Она даже впечатлена. Но если это так, то разве должна она была это распознать… разве ее определение проблемы не аннулирует все труды врага… разве не может быть так, что Сыны таким образом хотят пустить ее по ложному следу?

Сыны знали, что Алви отсутствует на Буревестнике, не могли не знать. Поиск Зеркального металла пока не завершен. Внешние задачи еще в процессе исполнения. Предполагать ее одинокое присутствие на Буревестнике вполне ожидаемо, как минимум не допустить такое они точно не могут. Следовательно, раз стратегические запасы технологий и информации заслоняют ее от физического устранения, разумно действовать аккуратно, хирургически точно засылать провокации, рассчитывая пошатнуть ее волю. Вроде бы все просто и понятно… но это ее и напрягает, даже раздражает. Выигрывать время пока незачем, разумно с их стороны допустить, что она не позволит Доказательству слишком сильно на нее повлиять, уж не настолько же они считают ее глупой? Нет, точно не настолько. Вот она и на распутье… считать ли Доказательство делом рук Сынов – или все же некоей третьей стороны? Может быть, в этом хитрость – вынудить ее посчитать Сынов неспособными к такой примитивности, сменив ракурс внимания на поиск этакой третьей силы или стороны, вмешавшейся в ее планы специально… или случайно? Изабелла снова ударила кулаком по бетонной стене, радуясь физической боли: все же этот простой причинно-следственный процесс напоминает о реальности лучше некуда.

С Алви связываться опасно, такой вариант напрашивается на предсказуемую реакцию в ее незавидной позиции. Да и не стоит пока его отвлекать, пусть запущенный им маневр избежит влияния Доказательства. Вот и получается, что Изабелла одна среди сотни ходов с нестабильными в своей сути фигурами. Как же ей сейчас не хватает Адамы рядом. Дело даже не в единственной любви ее жизни – просто он был тем, кто умел насладиться моментом, трезво выставляя оценку тому или иному событию, не просчитывая сразу сотню ходов, а просто делая дело. Оттого он стал лучшим специалистом в робототехнике погибшего мира, в котором таких трудолюбивых, честных и в каком-то смысле простых умов крайне не хватало, что было некоторым побочным эффектом – не то чтобы его можно было назвать компанейским человеком. Уж здесь она видела в нем незаменимого мужчину, способного быть с ней в тишине и покое, мирно выстраивать семейную жизнь. Этакие немного затворники, просто умеющие наслаждаться… наслаждаться простотой. Как же ей не хватает этой простоты. С ним-то она еще встретится, тут сомнений нет – но, к сожалению или нет, пока это недоступно ни в каком виде. Но хотя бы при мыслях о нем сердце наполнилось теплом, а ум немного расслабился.

Изабелла взвесила все еще раз, прошлась по фактам, провела аудит возможностей обеих сторон конфликта и пришла к простому выводу: Сынам слишком рискованно вот так отправлять Доказательство. Уж чем-чем, а непредсказуемостью и бесстрашием Изабелла и Алви себя зарекомендовали с лихвой, что для желавших править мертвецами Сынов опасней некуда. Так что раздражать их терпение они вряд ли будут за неимением инструмента контроля реакции на провокацию. И с этим трезвым, многократно перепроверенным выводом Изабелла вернулась в камеру содержания Доказательства, дабы взглянуть в глаза этого… этого человека.

Чтобы выяснить истину вокруг этой чуждой данному месту и времени персоны, Изабелла уже собралась провести допрос, но не успела начать, как услышала имя… имя того, кто не просто ключ или сама загадка, нет: за этим именем кроется такая паутина причин и следствий, что связь с Сынами еще больше покрывается сомнениями. И отсюда Изабелла нащупывает возможность наладить контакт с врагом, предавшим Клендата в борьбе за цивилизацию, но не успевшим окончательно вступить на сторону Сынов. И, все думая об этой открывшейся возможности, она формирует хитрый план использования Доказательства так, чтобы это не только шло тонкой нитью между строк грядущих перепалок с Сынами, но и помогло Алви достичь своей личной цели без ущерба всему миру. Изабелла пока не уверена, ведь хитрость столь непростая, что как минимум нужно обсудить с Алви, а как максимум – привести к ней Бэккера, раз его имя многократно звучит из уст Доказательства.

Вновь невозможно не подумать о простой манипуляции, может быть, и вовсе для чего-то иного, как бы достигая некоей цели руками и возможностями Изабеллы, особенно в контексте Буревестника. Эти мысли слишком хорошо застолбили свое место. Что-то точно не сходится, как будто бы есть некто или нечто более сложное в своей системе мышления, нежели Изабелла и Алви… Может быть, это связано с еще одной персоной, которую Изабелла встретила на Буревестнике, ныне запертой на содержании в лаборатории Альфа?

6

Менард поднялся из-под песка так, будто бы восставал из могилы, ощущая неестественность этого процесса. Голова гудит, в ушах звон, казалось, болезненное тело вот-вот откажет – но все же иного он не мог, надо было двигаться, пока есть возможность. Пальцы держали оружие мертвой хваткой. Опираясь на него, чтобы выпрямиться, Менард с трудом взглянул на небо, вдыхая лишь частично свежий воздух.

Ландшафт оказался изуродован, его словно тряханули, высвободив от песка и почвы кучу камней, взъерошив всю поверхность. Хорошо, что не было дождя, поймал себя на мысли Менард, иначе бы зверье тотчас же повылезало бы из Монолита. Они любят валяться в грязи, чистить шкуру, дышать влажным воздухом. К счастью, везет не только с погодой, но и со сменой поведения хищников, которые по неизвестной причине все больше спят, все меньше бодрствуя, да и покидают Монолит все реже.

Впереди Менард заметил выживших. Локк и Айзек были вроде целы, пока в шлемах, значит, здоровы. Но его они не видели – все внимание отнимал Наставник. Айзек почти уже начал избивать еле живого пленника, но ему мешал Локк, пытающийся успокоить взбешенного медика. После падения Монолита Война Свобод закалила одних ценой слома других, внеся в жизнь людей слишком много крайностей, но были и те, кто лишь укрепился в сохранении идеалов. Как раз таким и был Локк, молчаливым, справедливым, исполнительным, без злобы или отчаяния – порой казалось, что он все еще живет обычную жизнь. За это его Менард и ценил – этакий баланс, напоминание о стандарте. Локк схватил Айзека и толкнул его в сторону от лежащего Наставника, чтобы тот успокоился. В этот момент и подошел Менард.

– Выглядишь ужасно. – Сказал спокойно Локк.

– Чувствую себя еще хуже. Сами в порядке?

– В порядке. Пытался связаться с Римом, но что-то барахлит, отклика нет. – Локк выглядел и вел себя так, словно ничего уникального не случилось. – Да успокойся же ты, мельтешишь так, словно по углям ходишь.

Айзек встал рядом с ними, замкнув треугольник.

– Я рад, что для вас, братва, это все норма! Жаль, сам не разделяю… эм, как бы сказать красиво – естества впечатления!

Менард схватил того за куртку, чуть притянул к себе:

– Если ссыкло, то так и скажи! А если нет, то службу служить, потому что времени размусоливать у нас нет! Все уже случилось, живем дальше, нам не впервой.

– Ну, – заговорил Локк, – уточнение не помешало бы.

– И что ты предлагаешь – вниз навернуться, спросить, как он там?! – Менард отпустил Айзека, обращаясь уже к обоим. – Я не уверен, что это был Петя. Другое поведение, другая броня, похож, базару нет, но что с того?

– Ты говорил, что Техгруппа должна была…

– А еще я сказал службу служить, но что-то ты не спешишь с этим.

– С этим я согласен. – Закрепил Локк. – Но вот тот факт, что Наставник вызвал его…

– Пока идем к Риму, тащишь и расспрашиваешь вдоволь. Я его бреда столько наслушался там наверху, что мне пока хватит, уступаю вам двоим, – по-свойски нагловато и дерзко заключил Менард, вновь напоминая им самого себя, что в контексте отравления является хорошим знаком.

– Мать дарует нам мудрость и знание, Отец – силу и стойкость. – заговорил Наставник улыбаясь, словно находясь не здесь, а где-то в своих глубоких мыслях. Локк толкал это жидкое тело идти прямо, пока Менард удалился на пару метров вперед, а Айзек копался в данных своего напульсника. – Богов не остановить.

– Ага, че ж тогда они не здесь сейчас? – язвительно проронил Айзек.

– Они наши создатели, родители, верующие в нас вопреки, даря шанс на искупление, ведя нас так же, как я вел тех, кого вы заклеймили больными.

– Уже не поведешь, – твердо заключил Локк.

– Ждем здесь! – крикнул Менард, когда они подошли к железнодорожной платформе, соединяющей Аврору и Монолит. Открытая, простая, она была рассчитана на один состав, который ныне можно было наблюдать свалившимся с путей где-то на середине между точками прибытия и отбытия. Для Менарда это было не простое место: вспоминать тот далекий первый день войны получается лишь с болью от потери друзей и сослуживцев, последний из которых был съеден захватчиком прямо здесь…

Локк толкнул Наставника вперед, чтобы тот скорее дошел сам, освободив немного пространства, позволив шепотом задать Айзеку вопрос:

– Какие результаты?

– Выше референсных значений на два пункта, – ответил он с горечью. – Но это не значит, что Менард неизлечим. Я дал ему двойную дозу вместе с газом, шансы успеть пресечь развитие Чумы велики. Вообще он крепыш, на нем как на собаке все заживает – вон, ожоги за десять дней почти зажили.

– Вы с ним друзья, и я надеюсь, ты скажешь, когда увидишь в нем изменения.

– Он готов был умереть, лишь бы все сработало. Это многого стоит, прояви уважение.

– Уже проявил, – заявил Локк. – Но это новый день. И я не дам ему вновь своевольничать. Уже насвоевольничался.

– Я не буду судить, пока война не окончена. А то она окончится не на наших условиях. – Айзек завершил неприятный разговор в паре метров от Менарда, который как раз усадил Наставника на песок, держа того за шкирку.

– По ходу мой шлем по пути так и не нашли, – немного язвительно проворчал Менард, осматривая подошедших.

– Тебе без шлема лучше, лысой башкой будешь отсвечивать солнце, чтобы мы тебя не потеряли. – Сказал Айзек, встав перед ним, специально посматривая на зрачки, искренне радуясь, что его друг жив. – Хотя солнце нам не особо предвидится.

Они осмотрели затягивающееся тучами небо, что позволило более четко разглядеть возвышающуюся столетнюю Аврору, чьи двери были заперты снаружи на цепь и замок, а окна шести этажей из десяти как раз наоборот – перекрыты изнутри.

– Посмотрите, деяния ваши несут не спасение – гибель! – внезапно покричал Наставник, устремив взгляд к подножию Авроры, где внизу на камнях лежали тела выпрыгнувших из окна седьмого этажа, спасаясь от газовой атаки.

– Они умерли на свободе, под открытым небом, – с личным восхищением констатировал Айзек специально назло Наставнику. – Им повезло, успели поверить, что после смерти от них что-то останется.

– Невежа, быть съеденным – честь!

– Слушай ты, псих и дебил, нет никакой чести кормить зверя! Хотя тебе сделаем исключение, чтобы ни могилы, ни монумента, ни даже сраной таблички! Никто тебя не вспомнит, уж это я обещаю!

Менард и Локк не мешали Айзеку, потому что знали, как ему важно быть не только похороненным под открытым небом, но и в целом предаться почве. Почему-то у того это был единственный настоящий страх – исчезнуть, словно его никогда и не было. За два месяца с момента знакомства Менард так и не узнал ни про родителей Айзека, ни про свою семью, ни даже про то, о чем он мечтал еще до войны. Умелый снайпер, разбирается в медицине, позитивный, себе на уме… все. Но это было нормально, все уважали границы друг друга, многие только так и могли пережить боль утраты – просто живя моментом.

Менард заметил пылевое облако, указав всем, растопив напряжение. Там за грузовиком оказался прикреплен еще один, но уже более простой и старый, а за ним на лебедке был двухместный вездеходный джип. Молодой и нервозный Рим выскочил из кабины, не дождавшись оседания песка. Он был ниже всех, худой, но бодрый.

– Я вижу, ты время не терял, все разом зацепил.

– Ключи внутри, все работает – умели делать на совесть, запустилось без проблем, нашел их там, где ты и говорил, так что… Мне кажется или там дырень вдалеке?

– Не кажется, – ответил Менард. – Ты почему без шлема?

– Пришлось снять, чтобы решить проблему, которая требовала забрать Наставника живым, и, как вы все видите, я ее решил. Но тащили вы его не зря. В процессе вскрытия очень хитрого замка, который требует не только пароль, но и сетчатку глаза, я нашел другую проблему… хотя, может, и не проблему. – Молодой и бойкий Рим кинул Айзеку небольшую коробочку, внутри которой тот увидел маленькие таблетки. Рим же продолжил: – Пока я искал способ обойти замок, нашел спрятанный под полом контейнер, внутри которого было три десятка таких вот коробочек. Вроде бы фигня, но еще там был список из десяти человек с нормировкой доз, роста, веса и разных показателей, причем даты старые. Но есть еще кое-что, там же я нашел запас самой обычной еды, точнее, часть, которая осталась. И это не наша еда.

– Вот и ответ… – проронил Менард, складывая картинку в голове, посматривая на Наставника с презрением. – Какая же лицемерная тварь.

– Так он жрал лекарство от заражения? – Локк подошел ближе.

– Да, – ответил Айзек. – Как же это все… Знаете, а я даже немного разочарован. Вот почему остальные уроды и тупые, а он нет. Хотя последнее под вопросом. Я думаю, он и руку себе отрубил, потому что пошло заражение. Заодно поднял себе статус, обвинив во всем Менарда. Ты же не пытался его отравить?

– Нет.

– Ну вот, теперь все ясно. Мразота всех обдурила. Пока остальные ели отравленную еду из Топи, да и самих себя в придачу, говнарь скромно растягивал здоровый провиант.

Менард схватил Наставника за горло, крепкой рукой и жестким хватом вынудил того подняться, прорычав во все горло:

– Откуда у тебя лекарство?!

– Ты все равно не поверишь. Никто из вас не поверит. – Менард уже замахнулся кулаком, но сам себя осек, прекрасно видя, что сила здесь не поможет, так что просто швырнул того перед собой. – Ты был готов умереть, искупив вину за гибель меньших, тех, кто был спасен моей ложью.

– Что ты имеешь в виду насчет «не поверишь»? – злясь спросил Рим.

– Молитва. Он имел в виду молитву, – ответил Менард, немного топчась на месте, борясь с гневом, что не могли не подметить Айзек и Локк.

– Эй, – Рим присел к Наставнику, – этот список – это те, кому ты давал лекарство? – Рим показал сложенный вчетверо лист бумаги. – Здесь нет имен, только номера и даты, что они значат? Или это ты делал для себя? Что ты молчишь, отвечай?! – Рим повалил того на спину.

– Все, хватит. – Подошел Локк, стремясь навести порядок. – Встань с него, видишь же, что он неадекватен. – Но Рим не послушался, тогда Локк сам отодвинул его, вынудив выпрямиться, наладив зрительный контакт. – Ты делаешь то, что он хочет, – тратишь свое время и силы, теряешь контроль, доказываешь, что мы и правда дикари.

Как самый молодой, Рим все же поддавался авторитету старших.

– Если это список людей, то у нас двенадцать человек, которые, с большой вероятностью, деградировали не так сильно, как остальные. Примерно месяц они получали таблетки – может, тогда и газ на них подействовал лучше, чем на остальных.

– В его словах есть логика, – задумчиво произнес Айзек, начав раскручивать эту мысль еще и для себя. – Если таблетки аналогичны нашим, что вполне реально, то часть людей еще можно спасти. Как минимум есть смысл изучить этот вариант. А путь у нас неблизкий.

– Неплохо звучит. Именно так, как нужно этому уроду.

– Что ты такое говоришь? Менард, мы же ожидали подобного, для этого запросили экспериментальный газ у Ков…

– Нет. Ожидали мы другого. Забыли?! Я был там, наверху, видел их своими глазами достаточно подробно, пока ждал петлю. Они уже разучились говорить, где жрут, там и срут, санитария – забытое слово. Они жрали тела друг друга! Если там и есть остатки разума, то сколько времени нам надо будет, чтобы вернуть его в общество? А?! Готовы рискнуть нашими людьми, приведя к ним не только зараженного, но и больного на всю башку? Я где-то семь часов был без лекарства, был среди них! И я уже заметил в себе изменения, как и вы сами успели их заметить. И даже не отнекивайтесь, засранцы, думали, я не знаю, о чем вы там трепались? А они тут, взаперти, целый месяц, если не больше!

Это были сильные, обоснованные и лидерские слова того, кто уже принял решение.

– А если бы там была твоя семья?

– Но она не там, Рим. А были бы – говорил бы иначе. Но догадки – не наш метод, и ты это знаешь. А если у кого-то проблемы с моралью, то срите ей прямо тут!

– Тогда скажи честно, ты видел ее? – Рим продолжал давить. – Мою жену, ты ее видел?

– Да. Как ты и говорил, шрам на щеке.

– А ребенок?

– Живот точно был.

Рим чуть ли не заплакал: молодой парень, толком не успел пожить нормально, как столкнулся с войной, отнявшей не только его родителей, но и беременную жену. Она поддалась слову Наставления, найдя там ответы о причинах падения Монолита, чем воспользовалась пропаганда Наставника, взявшего новое имя Первого Покорного. Все это знали, отчасти из-за этого Менард и взял пацана в команду – умелый техник жаждал мести.

– Минут через десять газ окончательно выветрится. – Айзек говорил с уже принятым решением. – Они начнут просыпаться, и мы навсегда упустим шанс спасти хоть кого-то. Нас и так осталось мало.

Локк подошел к Менарду, снял шлем, чтобы сказать следующее:

– Я никого не брошу. Рим бережет технику, мы идем внутрь. Десять минут.

Все знали, какую претензию и укор скрывал за этим словами Локк, готовый упрямиться до конца. Потрепанный, уставший взгляд Менарда окрасился нежеланным смирением, пока чистое, коренастое лицо Локка напоминало фанатичное стремление исполнить решение. Доминирование было очевидным. Менард хотел ударить его, приструнить, руки так и чесались. Но дальше дело не ушло. Локк не ждал от Менарда поддержки – наоборот, ему нужно было знать, что тот не будет мешать. И когда он направился с Айзеком к дверям, то знал, что его все поддерживают.

Менард подошел к Риму, говоря вразумительно, взывая к пониманию:

– Я мог солгать о ней. Мог упростить этот день. Но я помню наш разговор и то, какой договор мы с тобой заключили. Помни и ты.

– Если это она… сделай это без боли… пожалуйста.

– Договорились.

Рим с трудом держался, его почти трясло, ведь никто из них не ожидал того состояния людей, до которого их довел Наставник.

– Если с нами что-то случится – не возвращайся. Самый ценный груз теперь в твоих руках. Я знаю, ты не подведешь.

Менард ощущал себя этаким старшим братом, а то и вовсе родителем, что в целом было недалеко от правды, ибо многим из тех, кто выжил, он и правда годился в отцы. Хлопнув как следует Рима по плечу, он последовал за Локком и Айзеком. Все прекрасно понимали всю тяжесть истории Рима не меньше, чем грядущую чистку, готовясь морально и эмоционально к ролям палачей над некогда собственным народом.

Менард взял с земли цепь и замок, швырнул Риму:

– Закуй эту мразь и в багажник, думаю, нам еще будет о чем поболтать.

И только он собрался это сделать, как лишь один взгляд на серое небо отбросил всю эмоциональную боль от уже свершившегося и только грядущего. Там, прямо со стороны Монолита, строго в их направлении летел небольшой космолет.

День 5

Прошло пять дней. Было время все обдумать. Когда-то я был в аналогичном положении. Только в этот раз мне некого хоронить. Тогда меня это спасало. Аккуратное, трепетное погребение людей. Тот кошмар теперь кажется мечтой. Потому что я даже этого не могу. Все уже сделано, мне лишь доживать дни. Я обещал быть честным, вот и пишу честно. Пишу, что мне одиноко. Мне очень одиноко. Письма помогают облегчить тоску. Легко представить, как их будут читать. Читать и знать, что был такой вот Бэккер. Этот образ читателя уже скрашивает одиночество. Странно, понимаю, но в моем состоянии полезно думать о будущем. Точнее сказать, это единственный способ думать о нем с надеждой. Прошлое делает больно. И, по сути, для тебя я сейчас в прошлом. И это как-то приятно. Хотя прошлое – странная штука. В любой момент оно может настигнуть, чтобы взыскать долги. Чтобы ты понял, как любая мелочь может принести смерть, я кое-что расскажу. Была одна женщина, беременная, которую я обозначу как М. Она выжила среди немногих, мы хотели дать ей новый дом, но в итоге она умерла, так и не ступив на остров. Чума убила ее, как и остальных. Я не знал ее, но когда была сделана общая могила, то запомнил ее имя. Точнее, запомнил то, как неизвестный человек остается в памяти. Есть в этом что-то человеческое, особенное. Может, и ты меня также запомнишь, прочтя лишь одну страницу. Кто ж знает, вдруг остальные будут утеряны. Есть в этом свой азарт, интерес, интрига. Но все это я к тому, что женщина с именем М оказалась причиной, почему все умерли. И это странно, потому что я был тем, кто виновен в том, что у ее мужа оказалось оружие для этой мести. А еще странно, что муж и жена оказались в том положении, где если бы они умерли оба, то остальные бы остались жить. Чудовищная несправедливость. А я тот, кто поставил их в это положение. Знание – странная штука. Знание провоцирует к действию. Вот тебе урок – не будь заложником знания. Ты не обязан что-то делать, если можешь. Это и есть сила – не быть заложником знания. Так что никаких имен, кроме моего. Осталось мне самому этому научиться. Это почти как разговор, я прям представляю, как ты читаешь это. Что бы ты сказал мне? Как бы помог? Каким словом? Думаешь, я сошел с ума? Но ничего, кроме слова, ты бы мне не дал. Моя болезнь неизлечима. А знай ты мою историю – может, и слова бы не дал. Сейчас, здесь, на пятый день, мне честно интересно, какие страницы ты прочтешь дальше. Я их еще не написал, но мне уже интересно, как это будет. Да, вот так я развлекаюсь. Но лучше так, чем думать о том… Хорошо, я расскажу. Может, и самому полезно будет. Должно быть полезно. Так вот. Моя болезнь проявилась через пару недель, как я обрел дом. Кое в чем я ошибся. Сейчас вспоминаю, что тогда был долгий траур. Мы прибыли из города в деревню, и в ней были свои жители. У них и был траур. Хотя и мы горевали: смерть – штука такая, касается всех. Многие погибли в пожаре, нам пришлось быть голосом разума, чтобы боль не отняла то, что осталось. Они искали виновных в пожаре, но все было впустую. Это были трудные дни, но каждый следующий давал надежду. Мы были оптимистами. После всего того, что мы с любимой пережили, впереди все должно было быть хорошо. Как минимум к этому мы упрямо стремились, не сгибаясь ни перед чем. И я так благодарен ей за это, ты даже не представляешь. А ведь любовь была не тупо романтической или юношеской, нет. Это было что-то человеческое, взрослое, уважительное. Любовь к человеку! Спасибо ей за это. Вот мы и держались за веру в будущее. Ты уже догадался, что все было не так и просто, со своими заковырками, тайнами и ложью. Но это было по мелочи, общее благо того стоило. Это был наш ориентир – думать о других больше, чем о себе. И это правильный ориентир. Вот тебе простая мудрость: когда живешь только ради себя, то ты одинок. Причем одинок всегда, даже если оказался прав. Это простая мысль, но очень важная. Сейчас, когда я это пишу, я одинок как никогда. И поверь, это мучает меня больше, чем моя болезнь. Когда я заразился, то не был одинок. Когда я лечился, в изоляции я все равно не был одинок. Когда есть ради кого жить, то даже смерть может создать нечто хорошее и правильное, потому что меня будут помнить. А смерть лишь подчеркнет лучшее, может, и изменит худшее. Я умирал, видя, как другие живут. Смерть была запоздалым наказанием, но шанс увидеть, что жизнь других людей после меня продолжится, – это большой дар. Умирать последним – это настоящий ужас, потому что с тобой умрет и память о любимых и хороших людях. Но в этот раз мне все же повезло. К сути! Если кратко, то я получил радиационное облучение. Это когда идет распад клеток организма, причем всех. Жизненная сила мучительно покидает меня, я чувствую это в каждом вздохе. Писать трудно, руки трясутся, зрение подводит, все тело болит, короче, полный отстой. Лечения нет. Забавно то, что облучился радиацией я еще давно. Оказалось, что в открытом космосе есть солнечная радиация. О как. Везение столкнулось с глупостью и проиграло. Хотя немного повезло: если бы не ряд удачных событий, умер бы куда раньше. А так смог дотянуть до того, чтобы попрощаться со всеми. И вот тут самое печальное – я не смог ни с кем попрощаться. Не успел сказать спасибо. Не успел извиниться. Но успел понять, что такое шутка судьбы. Ну или ирония, а может, и просто месть. Понимаешь, я бы мог просто принять смерть в одиночестве, опыт уже есть, но все это не случайность. Будь случайность, было бы круто. Но то, где я сейчас, в каком статусе и с какими возможностями, – это жуткая пародия. Реально пародия! Как-то я начал поход, у меня был настоящий враг. Я желал его убить, и я почти смог. И вот он как раз был в подобном положении, что и я сейчас. Честно, я бы сам не придумал такого. Суть в том, что он, как и я, заперт под землей. Мы не можем далеко или надолго уйти. Мы оба зависим от того, что можно назвать саркофагом. И мы оба сами виноваты в своем положении. Если бы не мой поход, меня бы тут не было. Все было бы иначе. Но я смирился с этим. Еще мудрость: не все в этой жизни зависит лишь от нас. Знать это и принять это – не одно и то же. Единственное, чего я пока боюсь, – что вдруг меня забудут. Вот и думай о прошлом, одна тоска. Лучше думать о будущем. Пока что я один, может, и нет больше никого. Но представлять, как кто-то будет читать эти письма, визуализировать меня и мою жизнь, – это дает силы продолжать. Для тебя я уже история. Там, где я сейчас, тепло, сухо, тихо, вроде никаких насекомых. Выход лишь один: железные двери шлюза в камне. Есть вентиляция и всякое разное. Хочу написать об этом, потому что не знаю почему. Нельзя все держать в себе. Хочу, чтобы ты знал, что я умираю на острове, который стал мне домом. У меня отличный вид на океан прямо из скалы. Я вижу и робота в воде. Он стал памятником, тут своя история, интересная и в меру грустная. Но она была нам примером, частью истории, которой мы стали. Так что если в твоем мире еще есть этот робот, он стоит лицом к океану, спиной к двум горам, то знай: я к нему причастен. Здесь здорово, я смотрю в ту сторону, откуда сам и приплыл на корабле. Это было давно. Помню, как будто бы это было вчера. Мне нравится это чувство, ностальгия. Я будто бы между далеким прошлым и далеким будущим. Так много хочется рассказать. Но в этом и проблема. Я не знаю, как ее решить. От меня зависит, какую историю своего мира ты получишь. Я могу наврать о чем угодно, ты вряд ли опровергнешь. А если буду писать только правду, то плохое никуда не исчезнет. Просто я слишком много знаю. Может, лучше этим знаниям умереть со мной, чтобы все началось с чистого листа?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.