# Дочь алхимика. Том 1. Дочь алхимика

Елизавета Берестова

В старой столице Артанского королевства, городе Аратаку, что на западе острова, вместе с дедушкой живёт потомственная травница Нэко́ми Мо́ри. Каприз судьбы приводит в их дом известного чтеца ракуго Хо́тару Э́йдзи. Неожиданное убийство, имеющее прямое отношение к лавке травника с улицы Одуванчиков, заставляет Кошечку-Нэко и Светлячка Хотару объединить усилия и найти настоящего преступника. Увлечение алхимией Нэкоми тоже не станет лишним и сыграет свою партию в расследовании.

## Глава 1 Кошечка и Светлячок

Утро первого дня лета выдалось как по заказу: ясное, чистое, только где-то на горизонте кучковались пышные, голубоватые облака. Нэкоми всегда жалела, что окна её спальни выходят на запад, и она лишена возможности наслаждаться восходом солнца.

Дедушка уже встал, пожилые люди часто просыпаются ни свет ни заря. Вот и сейчас Нэко нашла его на кухне, где дед Широ́ варил кофе.

– Соня! – поприветствовал он внучку, – изволила проснуться, наконец. Между прочим, время почти восемь, я уже сам собирался лавку открывать. Совсем забыла о нашем уговоре? Я же вчера говорил тебе, что на утро у меня намечена парочка экспериментов в лаборатории.

Они владели лавкой с травами, чем-то вроде аптеки, где торговали целебными отварами, порошками и настойками, одним словом – лекарствами своего собственного приготовления. Лавка занимала первый, полуподвальный этаж их добротного двухэтажного дома, жилые комнаты, лаборатория и помещения для слуг, коих у них не было, находились на втором этаже.

– Не думаю, что у нас прямо-таки нет отбоя от покупателей, – заметила девушка, зацепляя волосы в хвост, – на минувшей неделе дела шли не ахти.

Дед Широ – невысокий, живой и ещё вполне крепкий старичок с седыми волосами, обрамлявшими полысевшую макушку, улыбнулся и разлил кофе по чашкам, – торговля, моя дорогая девочка, такое дело, никогда не знаешь, когда будет наплыв покупателей, а когда – полный штиль. Особенно в нашем деле.

Широ считался лучшим травником в Аратаку (ну, по крайней мере, в районе, примыкавшем к Сенному базару и речке Ара́ке с деревянным мостом, связывающим город с Холмами – новым районом на той стороне реки) и имел за спиной сорокалетний опыт, так что к его мнению стоило прислушаться.

Нэко сжевала рисовый колобок с начинкой из вчерашней тушёной курицы, отхлебнула кофе и взялась за газету. Дед всегда выписывал «Вечерний Кленфилд», говорил, что так лучше ощущает себя причастным к самым важным событиям в сердце Кленового королевства.

– То, что мы живём в старой столице, не повод не следить за событиями в новой, – говаривал он, – пускай с Эпохи Воюющих кланов прошло немало времени, Аратаку по-прежнему остаётся культурным сердцем Артании. Кленфилд – город нуворишей, ему ещё очень долго догонять нас!

Большая часть материалов газеты была, естественно, посвящена бракосочетанию его величества Элиаса. Магографии запечатлели представительного мужчину с надменным выражением лица в национальном артанском костюме и свадебном головном уборе. Рядом с ним потупила глаза (так уж полагалось невесте) красивая молодая женщина в белоснежном свадебном наряде и шапочке-цунокакуси.

– Да, госпоже Самирэ явно есть, что скрывать под шапочкой невесты, – засмеялась Нэкоми, – достаточно взглянуть на физиономию его величества, чтобы понять, что у неё не могут быть не только «рожки невесты», но и, как супругу, её ждут самые настоящие рога! Почему-то мне кажется, что наш Кленовый монарх – ходок по чужим спальням.

Нэ́ко зимой сравнялось девятнадцать лет, и эта красивая, жизнерадостная девушка полагала себя большим знатоком человеческих отношений, хотя львиная доля её знаний проистекала из дамских романов, газетных статей и сплетен с подругой.

– Нэкочка, – покачал головой дед, – не стоит судить о людях по одному внешнему виду, особенно, когда впечатление это проистекает из магографической карточки в газете. Внешность не всегда соответствует характеру и склонностям человека.

– Ни за что не соглашусь, деда, – горячо возразила она, – я уверена, что и характер человека вкупе с его склонностями находят отражение во внешности. Поэтому опытный физиогномист способен с большой точностью судить о настоящем, прошлом и будущем любого, кто попался в его поле зрения.

– Хочешь, дорогая, я не оставлю от твоего мнения камня на камне? – хитро прищурился старик, – и сделаю сие за пару минут?

– Попробуй! – широкая улыбка должна была продемонстрировать, что Нэкоми уверена в своей правоте, как никогда, – а, если не получится, ты отпустишь меня из лавки на весь день сразу после обеда, Та́йко просила помочь ей с выбором летних нарядов. Так что мы собираемся пройтись по магазинам.

Дедушка допил свой кофе, поболтал гущу на дне чашки, поглядел на неё, словно собирался гадать, потом отставил в сторону.

– Итак, – начал он, – что приходит в голову, если поглядеть на тебя, Нэкочка? Симпатичная, даже можно сказать, красивая молодая девица. Хрупкого телосложения, бледная, с большими выразительными глазами редчайшего золотистого цвета. Черты лица тонкие, одухотворённые, немного аскетичные.

Нэко кинула. Она, по правде сказать, не считала себя особо уж красивой (о чём немало сокрушалась, глядя в зеркало в своей спальне. Особенно её раздражали неуместные веснушки, что в изобилии усыпали лицо).

– Первое, что придёт в голову, если исходить из твоих же собственных принципов, что перед нами возвышенная особа, тонко чувствующая, ранимая и нежная, чурающаяся всего низменного и всё время проводящая в медитациях и грёзах, холодная и недоступная, будто лунная принцесса.

Нэко кивнула, она была вовсе не прочь производить впечатление возвышенной красавицы.

– На деле же мы имеем весьма рациональную особу с отменным аппетитом (не в коня корм!), вовсе не склонную к пустым умствованиям, на мой взгляд – в чём-то даже приземлённую, хваткую, привыкшую совать свой нос во всё, до чего этот самый нос в состоянии дотянуться, – Широ рассмеялся, увидев растерянное выражение лица внучки, – добавь сюда физическую силу и выносливость, вопреки кажущейся внешней хрупкости, въедливый и вредный до мстительности характер, и мы получаем совершенно иную Нэкоми. И если какой-то мужчина (да уберегут боги кого-либо от подобной оплошности) воспользуется услугами физиогномиста и посватается к холодной лунной принцессе из замка, сложенного из мечтаний и иллюзий, он будет оченно разочарован! Да, что там, я ему просто не завидую! – он рассмеялся, – ну как? Убедил?

– Просто собрал воедино все мои недостатки и подал их, словно изысканное блюдо, красиво приправленное чертами характера, кои тебе отличнейшим образом известны, – обиженно проговорила девушка, – да ещё всё это эпитетами обидными приукрасил. Так что подача была безукоризненной.

– Ладно, ладно, упрямица, – махнул старик рукой, – не хочешь верить мне, пускай жизнь тебя сама научит. А после обеда можешь уйти, сам справлюсь. Заказов на лекарства совсем немного. Так что ступай, развлекайся. Да, чуть не забыл, завтра к нам жилец въедет.

– Жилец? – переспросила девушка, – с чего это ты вдруг вздумал комнату сдавать?

– С того, что меня об этом дядя И́то попросил. Сама понимаешь, не могу другу в любезности отказать, да и деньги за съём лишними не будут. Как вернёшься, приберись в комнате управляющего. А футон лучше с самого утра повесить проветриваться.

– Ладно, сделаю, – пообещала девушка.

Их дом, вернее дом отца Нэко, располагался в некогда хорошем районе: до рынка и Торгового квартала рукой подать, причал с баржами и лодками опять же под боком. Дом старинный, добротный, ему лет двести будет. Изюминкой, своеобразной отличительной чертой дома оказалось то, что улица Одуванчиков огибала высокий холм, и дом, выходивший фасадом на улицу, задней частью упирался в холм. На первом, практически полуподвальном этаже, расположилась лавка травника, а под жилые помещения господ и слуг оставались комнаты на втором этаже. Задняя часть дома твёрдо стояла на земле, и из-за этого второй этаж оказывался как бы половинным. За последнюю сотню лет город принялся расти к западу и перебрался за реку, осваивая новые районы. Из-за этого район дома Нэкоми захряс, вокруг образовались кварталы Красных фонарей, таверн и рестораций. Спасала лишь вымощенная в эпоху Расцветания и Увядания широкая улица, по ней возили грузы на рынок и пристань. Но грохотание телег по мостовой порой мешали спать, особенно, когда кому-то приходило в голову перевезти грузы ни свет, ни заря или же на ночь глядя.

Травница вытащила футоны из комнаты управляющего, усмехнулась про себя: комната есть, а никакого управляющего нет и в помине. Да и вообще они с дедом Широ обходились без слуг, своими собственными силами. Пару раз в неделю захаживала соседка и за небольшое вознаграждение помогала с уборкой и готовкой. В комнате жильца Нэко успеет убраться и после возвращения, сейчас пора в лавку.

Лавка вызывала у Нэко восторг с самого детства, лет пяти. Именно тогда умер отец, а дедушка перебрался в Аратаку и переделал переднюю дома, доставшегося внучке в наследство, под лавку. Бо́льшую часть мебели либо расставили по второму этажу, либо вообще снесли в сарай. Так место диванчиков, мягких кресел и круглого стола на одной резной ноге из драгоценного чёрного дерева (Нэко отлично помнила каждую завитушку среди похожих на змей цветов, потому как любила сиживать под свисающей бахромой бархатной скатерти) занял место прилавок, да множество шкафов разного вида и конфигурации. Все они были приобретены по случаю, поэтому отличались цветом, формой и устройством, а за минувшие четырнадцать лет у деда руки так и не дошли их перекрасить. Магические светильники давали приглушённый свет, из-за небольших окон вровень с улицей в лавке всегда царил полумрак; лишь на закате, ближе к вечеру, туда заглядывало красное, утомившееся дневными трудами солнце. Запах сушёных трав смешивался с дымом ароматических палочек домашнего алтаря, там в окружении сухих цветов бессмертника стояли магографии бабушки и мамы.

Нэко раньше частенько пыталась представить себе маму. С магографического портрета ей печально улыбалась молодая женщина с большими выразительными глазами, коротким носом и по-детски пухлыми губами. Она умерла молодой, и травница её совершенно не помнила. Но не единожды, разглядывая своё отражение в зеркале, Нэко огорчалась, что лицом она пошла в отца: резкие скулы, нос с благородной горбинкой. Глаза хоть и большие, но узковатые, вытянутые к вискам, да ещё и с приподнятыми внешними уголками. Кошачьи, одним словом. Мамина внешность куда более мягкая и нежная. К тому же волосы у неё вились элегантными, крупными волнами, а у Нэко волосы мало того цвета рыжеватого молодого каштана, так ещё и совсем прямые. Выбьется прядь и висит, что твоя верёвка!

Пока она предавалась размышлениям и воспоминаниям звякнул колокольчик у входа, и в лавку зашла озабоченная женщина в недорогом платье.

– Госпожа травница, – поклонилась она, и её тяжёлая коса упала вперёд, – помогите ради всех богов, сынок мой захворал, – женщина попыталась незаметно смахнуть слезинку.

Нэкоми привычно расспросила покупательницу о возрасте мальчика и проявлениях недуга. Оказалось, что больному от роду пять годов, он очень шустрый и непослушный ребёнок. Накануне вечером вместе с мамой они ходили проведать старенькую прабабушку. Она живёт на другом конце города в доме с большим садом. Малыш бегал по саду и, как предполагает мать, успел наесться зелёных ягод крыжовника.

– Я уж ему объясняла, объясняла, что нельзя незрелые ягоды кушать, даже сказку про упрямого петушка рассказывала! – восклицала взволнованная женщина, – всё мимо. Притаился за кустом и давай рот крыжовником набивать. Даже не представляю, сколько он её съесть ухитрился. Да ещё и «вкусные, кисленькие», – говорит!

Последовал тяжёлый вздох и ругательства вполголоса в адрес глупого ребёнка, который совершенно не желает слушать увещевания взрослых.

– Глупо было ожидать, что пятилека сделает правильные выводы из сказки, – как бы сама себе заметила Нэко, – надобно было следить за сыном.

– Как бы я сделала это, коли баба Са́йя чаепитие в саду устроила? – женщина без особого дружелюбия глядела на травницу, – я вообще-то к вам не за советами по воспитанию детей пришла. Не к чему мне это, Эка́й у меня седьмой, и не дело незамужней девице мои методы обращения с моими же собственными детьми критиковать. Вы лучше бы про хворь побольше разузнали и микстуру какую продали.

Нэкоми на язык просилась язвительная резкость, но она напомнила себе о бесполезности продолжения полемики с огорчённой необразованной женщиной, собралась, напустила на себя неприступный вид и потребовала описать в деталях все симптомы.

– Давно бы так, – пробормотала покупательница как бы себе под нос, но с таким расчётом, чтобы травница могла расслышать её, – господин Мо́ри никогда со своим мнением не лезет, а жизненного опыта и знаний у него, поди-кось, поболее будет, чем у некоторых.

Удовлетворившись тем, что сумела высказать своё мнение, она поведала, как у «бедненького Экайчика» началась рвота, живот прихватило так сильно, что «он не успел до горшка добежать». Потом и вовсе парню худо сделалось, «горячий весь, ни пить, ни кушать не может, съест что – враз несёт верхом и низом».

Нэко предположила сильное пищевое отравление, возможно, осложнённое кишечной заразой. Ведь ягоды мальчик ел прямо с куста, немытыми, да ещё и руки грязными были. Коробочка узкокопытника остановит понос, а отвар из листьев и цветов овражника поможет справиться с заразой. Девушка подробнейшим образом расписала на листке бумаги рекомендации по лечению, поставила личную печать, упаковала пузырёк с пилюлями, коробочку трав в бумажный пакет и передала женщине. Недовольство покупательницы испарилось столь же быстро, как и возникло, она заплатила, с поклоном благодарности взяла пакет и поспешно покинула лавку.

Заглянул дед Широ, убедился, что всё в порядке и сообщил, что до обеда он пробудет в мастерской, а потом подменит внучку тут. Задняя комната с окнами, выходящими в узкую половину двора, едва превышающую пару расставленных рук, дед приспособил под некое подобие лаборатории и мастерской. Там он готовил лекарства, экспериментировал с травяными смесями и различными природными добавками, стараясь создать более действенные лекарства.

Время пролетело быстро; покупателей в это утро было немного, да и требовались им самые заурядные препараты. Бабушка-соседка закупилась валериановой настойкой, жаловалась на плохой, беспокойный сон с кошмарными сновидениями. Владелец овощной лавки купил порошки от головной боли, а незнакомая женщина, отчаянно смущаясь, шёпотом попросила «чего-нибудь действенного от женских недомоганий». Нэко порекомендовала травяной сбор из имбиря, фенхеля и ромашки.

Колокольчики на входной двери зазвенели по-особенному громко и радостно, так входил в лавку только один человек – Та́йко Ака́да, лучшая подруга травницы. Они учились вместе в школе с первого класса до самого выпуска, а дружить начали и того раньше. Тайко была легкомысленной, жизнерадостной и оптимистичной девушкой. И вполне естественно, что именно в первый день лета ей срочно понадобились новые наряды, покупку коих она не мыслила без подруги.

– Ты ещё не готова?! – вместо приветствия воскликнула она с притворным возмущением, – на часах двенадцать, а она скучает в лавке и даже не думает собираться. Бессмертные боги, на что это похоже?

– Мне не нужно собираться, – пожала плечами травница, – добрый день, Тайко, – продолжила она назидательным тоном, точь-в-точь так здоровалась их учительница в начальной школе, когда хотела поставить на место невежду, – сейчас дедушка закончит свои дела в лаборатории, и я освобожусь.

– Ну, – протянула подруга, – скучно как! Сидеть здесь – скука, лавка твоя – скука, а уж травки-муравки и твои ненаглядные жучки-паучки, в коих ты души не чаешь, – вообще, – гадость и смертная скука!

– Видишь ли, дорогуша, – Нэкоми дёрнула ровной, словно нарисованной художником, бровью, – не всем везёт родиться старшей дочерью богатого купца. Некоторым приходится работать и самим зарабатывать себе на хлеб насущный.

– Нэкочка, – капризно надула губки Тайко. Она была весьма хорошенькой, преотлично знала это и осознанно пользовалась своим очарованием, – не будь такой занудой! Я ведь не выбирала, в какой семье мне появиться на свет, и в том, что мне не нужно зарабатывать себе на хлеб насущный, нет никакой моей вины.

– Что же это у вас, девы, за разговор такой странный в столь чудный летний денёк? – послышался голос деда, – в чём чья вина? Разве ж дело на пустые выяснения драгоценную юность тратить. Госпожа Акадо, моё искреннее и нижайшее почтение, – Широ поклонился с шутливой галантностью, – не желаете ли наливочки испить?

– Что вы такое говорите, господин Широ, – жеманно передёрнула плечами подруга, – предлагать порядочной девице алкоголь?! Где ваши манеры?

– Я предлагаю порядочным девицам не алкоголь, – назидательно проговорил старик, занимая место за прилавком, – а ни что иное, как сделать глоток настоящего здоровья: чистейший яблочный дистиллят, настоянный на лимонных корочках, имбире, плодах редкого в нашей местности растения касатка и корне женьшеня, является прекрасным тонизирующим, а также общеукрепляющим средством. У меня и в мыслях не было спаивать молодёжь! Капелька оздоравливающего бальзама никому ещё не вредила!

Широ был травником в третьем поколении, а особым его увлечением было изготовление вин и наливок. Нэкоми порой прикидывала, может она припомнить какой-нибудь фрукт или ягоду, из который её дедушка не попытался сделать вина? И единственным проколом оказался дуриан. Дед отвалил кучу денег за ящик заграничных экзотических плодов, завонял всю лабораторию и пустил золотистую сочную мякоть на вино. Их чёрный кот Шкода среагировал на незнакомые плоды очень оригинально: тщательно обнюхал сваленные на полу очистки, повернулся и окропил кучку выразительной струёй, провёл для порядка пару раз лапой, делая вид, будто закапывает свои грехи, потом повернулся и чувством выполненного долга покинул лабораторию.

Вина из дуриана всё одно не получилось. Туалетный запах, что был опознан Шкодой с удручающей однозначностью, передался напитку. Дед не сдался, не раз и не два пытался напоить знакомых золотистым вином, исходящем искристыми пузырьками, но сложности начинались с момента открытия бутылки. Гости принимались принюхиваться, кривиться и категорически отказывались пригубить вино с явственным ароматом прорвавшейся канализации. Один только И́то Данрё – давний дедов друг и нынешний председатель Восточной Ассоциации чтецов ракуго, рискнул осушить свой бокал. Правда, Нэкоми подозревала, что сделать это ему позволил хронически насморк, из-за которого дядя Ито стал очень редко выходить на сцену. Но даже он пробормотал нечто невразумительное и попросил впредь наливать ему напитки попроще. Печальным итогом эпопеи с дурианом стала перегонка последнего в спирт. И, хотя из всех алхимических законов выходило, что материал полуфабриката не влияет на вкус продукта, травнице даже в спирте чудился незабываемый дурианистый аромат.

Тайко отказалась даже от чая, любезно предложенного дедом, и девушки вышли на улицу.

– Давай обойдём Квартал красных фонарей, – попросила Тайко, вытаскивая из сумочки веер и принимаясь гонять им вокруг себя жаркий полуденный воздух.

– Так далеко ж обходить, – удивилась Нэкоми, – не очень охота по жаре таскаться. С чего это в тебе целомудрие взыграло? Или такой красоткой себя возомнила, что боишься, как бы на работу в публичный дом не забрали?

– Нет, дело в другом, – Тайко оглянулась, будто боялась, что кто-то незаметно подойдёт сзади и подслушает её слова, – жутко не хочется Кому́су встретить. Противно видеть, как эта девка нос задирает и орёт через улицу, мол, мы её в школе презирали, а она в принцессы «Полуночного рая» выбилась, от клиентов отбоя нет, а о таких драгоценностях, как у неё, нам, простым смертным, только мечтать и остаётся. Уж кого-кого, а из всех своих одноклассников встретить Ко́му хочу меньше всего. В этом весь мой сказ!

Нэко кивнула. Она прекрасно знала, если подруга вбила что-нибудь себе в голову, то надо очень-очень постараться, чтобы сдвинуть её с этой мысли. Прикладывать старания в такой дивный летний день не хотелось вовсе, особенно когда речь шла о каких-то жалких тридцати лишних минутах ходьбы.

– Пошли, – кивнула травница, развернулась на месте и пошла в противоположном направлении.

Поход по Торговому кварталу, апогеем коего стал заход в двухэтажный магазин Картленов, затянулся практически до вечера. Тайко сначала прикупила себе новомодные серёжки из турмалина, сделанные в форме ягодок с серебряными листиками. Потом к серёжкам потребовалось платье, и не какое-нибудь артанское, а настоящее, западное, по последней моде. Таковым оказалось розовое платье из плотного глянцевого шёлка с серебристо-серой отделкой.

– Я знаю, что весь свет Кленфилда этой весной облачился в масляно-жёлтые оттенки. «Ведь они так к лицу нашей светловолосой королеве!», – дурашливым голосом Тайко повторила то, что наперебой писали во всех газетах, – не хочу артанского. Не хочу! Достало уже носить бесформенные шёлковые мешки с вышивкой. Пусть моя талия будет подчёркнутой и изящной.

К платью потребовались туфли, сумочка, шаль и гребень для волос. Найти гребень, украшенный турмалинами, никак не получалось, и огорчённой подруге пришлось довольствоваться безделушкой с розовым кварцем. Охам, вздохам и сожалениям не было конца, а уж критике – тем более. Досталось от Тайко как нерасторопным купцам, так и страдающим от атрофии вкуса продавцам вкупе с беспечными ювелирами, коим не приходила в голову мысль о желании юных дев украсить себя в этом сезоне серебряным гребнем с драгоценными камешками!

Ещё часа полтора убили на кафе «Милый кролик». Сначала пришлось ждать, пока за столиками с кружевными скатертями освободятся два места, затем Тайко придирчиво выбирала заказ, постоянно уточняя у девушки-официантки в ободке с кроличьими ушками свежее ли то или иное блюдо. Нэко усмехалась, в кафе подавали лишь чай, кофе и разнообразную выпечку, а подруга вела себя так, словно собиралась заказывать полный обед, да ещё и рыбную тарелку в придачу.

Одним словом, дома травница объявилась лишь в начале седьмого. Её встретил недовольный дед.

– И это называется «прогуляться до магазина с подругой», – его густые седые брови сердито топорщились, – ты знаешь, который теперь час?

– Точно сказать не могу, но по положению солнца, которое успело перебраться на ту сторону нашей улицы, предполагаю, около семи, – ответила Нэко, разгружая свою сумку.

Она купила пузырёк чистейшего рыбьего жира, вяленую чреву овцы и три камня из петушиного желудка. У деда Широ свои эксперименты, у неё – свои.

– Вот так и получается, – покачал дед головой, мгновенно меняя воинственный тон на ноюще-жалостливый, – растишь дитя, воспитываешь, не покладая рук, и что в ответ? Чёрствая неблагодарность и пренебрежительное бесчувствие.

Нэко принюхалась. Даже через плотно прикрытую дверь у лестницы на жилой этаж ощущался едва уловимый, но такой знакомый запах перегонного аппарата. Всё ясно. Недовольство родича имело вполне себе приземлённые корни.

– А если отбросить все эти рассуждения о душевной чёрствости неблагодарных потомков, – прищурилась девушка, – не придём ли мы к банальному недовольству пребыванием в лавке вместо того, чтобы предаваться наблюдению за волшебным процессом превращения очередной бутыли браги в чистейший самогон? Ты раскочегарил свой аппарат, а я задержалась. Ну, извини, я же не знала о твоих планах.

– Незачем называть высокие процессы ферментации, дистилляции столь низменными терминами, как «самогон» и «перегонка», – мгновенно вскинулся Широ, – ты ещё не начинала уборку в комнате жильца! А господин Э́йдзи, между прочим, прислал телеграмму, – дед помахал перед носом Нэкоми сложенным листком желтоватой бумаги, – в силу обстоятельств он приезжает завтра утром, а не вечером, как было условлено ранее. Так что, будь любезна, девочка, пойди и начни, наконец, уборку. Да не мешкай, откладывать ужин я не собираюсь!

– Ты сказал, господин Эйдзи? – Нэкоми замерла на месте.

– Да, – кивнул дед, словно речь шла о само собой разумеющемся.

– Тот самый, Хота́ру Эйдзи? – голос девушки почти сорвался.

– Ну да, наш Светлячок, – мотнул головой Широ, – а чему ты так удивляешься? Он решил возвратиться в родной город, я же тебе ещё утром говорил, что Ито (как глава Ассоциации ракуго) попросил приютить блудного сына Аратаку и сдать ему комнату.

– Но ты не говорил КОМУ сдаёшь жильё!

– А ты не спрашивала, – пожал дед плечами, – полагаешь, у меня нет иных мыслей и забот, кроме как подробнейшим образом вводить внучку в курс всех дел и событий? Не спрашиваешь, выходит – неинтересно. Ну, ступай, до ужина у тебя всего час времени.

Нэкоми машинально кивнула и пошла наверх. Из головы никак не выходило имя Хотару Эйдзи. Сердце колотилось так сильно, что становилось трудно дышать. Неужели, неужели они, наконец-то, встретятся? Девушка похлопала себя по щекам, чтобы убедиться, что это – не сон.

Началось всё восемь лет назад, когда двенадцатилетнюю девочку Нэко дедушка взял на представление ракуго. Аратаку считался чуть ли не родиной этого искусства, и до сих пор Восточная Ассоциация ракуго гремела по всей Артании. Здесь родились и прожили свой век многие классики: и литераторы, и чтецы.

И вот под переборы сямисэ́нов на сцену начали выходить ракугоко. Нэко знала, что дед Широ увлекается ракуго и даже читает изящные, ироничные миниатюры в узком кругу друзей, особенно после возлияний. Он дружит с многими ракугистами, посещает Ассоциацию и не пропускает ни одного концерта. Поэтому Нэко вежливо слушала поучительные, а местами смешные истории, которые со сцены рассказывали уже немолодые мужчины с хорошо поставленными голосами.

В конце концерта, когда публика уже начала уставать (в зале было довольно душно) ведущий объявил:

– Сейчас перед вами выступит молодой, многообещающий артист, защищающий свои претензии на звание дзе́ндза – второстепенного исполнителя. Встречайте, Аратаксий Светлячок – Хотару Эйдзи!

Тогда ещё Нэкоми не разбиралась во всех тонкостях «искусства падающих слов» и не знала о строгих правилах и законах, кои соблюдаются в этом виде искусства с завидной неизменностью. Она зевнула и прикинула, сколько ещё времени ей предстоит просидеть в неудобной позе с подогнутыми под себя ногами.

Сямисэны за ширмой изменили ритм и тональность, а из правой кулисы на сцену вышел прекрасный юноша. С этой минуты девочка не могла оторвать взгляда от стройной, высокой фигуры в густо-синих старинных одеждах. Удобные места, которые Широ занимал, как человек, близкий к Ассоциации, позволяли во всех подробностях разглядеть лицо чтеца: чуть удлинённое, с изящными чертами, обрамлённое чёрными, от природы вьющимися волосами. Светлячок был прекрасен. Нэко даже показалось, будто от него исходит едва заметное сияние.

Артист опустился на подушки, вежливо поклонился публике и стукнул веером по доскам сцены. Музыка смолкла, и зазвучал чарующий голос, который навсегда запал в душу травницы. Конечно, тогда она не запомнила рассказ о незадачливом охотнике, который решил возвыситься и войти в круг знати посредством покупки чрезвычайно дорогого ружья. Нэко потом нашла и выучила миниатюру наизусть, а тогда она вместе с залом хохотала над тем, как Хотару, прищурив большие красивые глаза, изображал придирчивого покупателя в оружейной лавке, коего интересовал лишь внешний вид оружия, стоимость инкрустации, а главное – фирменный футляр. А то, как он отмахнулся от предупреждения о сильной отдаче, было настолько органично сыграно, что на мгновение все, включая замершую от восторга девочку с коротко остриженными волосами, увидели на сцене страдающего отдышкой мужчину средних лет, с въедливой настойчивостью заставляющего продавца отвечать на свои глупые вопросы.

Нэкоми вполуха слушала о том, как незадачливый соискатель влиятельных друзей разузнал, какая дичь наиболее востребована в ресторациях, и отправился на охоту в надежде покрыть хотя бы часть расходов на ружьё, которое ему было не по карману. Девочка с восторгом смотрела на красивое, одухотворённое лицо артиста, на его чуть пухлые губы, заметила, что от длинных ресниц ложатся тени, а на бледных щеках от возбуждения появились пятна румянца. Пальцы, сжимавшие веер были длинными и тонкими. Нэкоми подумала, что, наверное, так и выглядят кицунэ́ – духи лисиц-оборотней, сопровождающих богиню плодородия. За этими размышлениями она пропустила мимо ушей финал истории, что читалась со сцены. Лишь потом она узнала, что охотник, поскольку ему не хватило денег приобрести собаку, решил отправиться на охоту на лодке и при первом же выстреле отдача (а о ней его предупреждал продавец) вышвырнула его из лодки вместе с ружьём, которое выскользнуло из рук и нашло свой вечный покой на дне реки в густых зарослях тростника.

Дед Широ дал ей белую хризантему и подтолкнул к сцене. Нэко на дрожащих ногах приблизилась к сидящему кумиру и вся пунцовая от смущения протянула ему цветок. Светлячок вежливо поблагодарил и даже улыбнулся, от чего на его щеках появились ямочки.

С представления Нэко уходила притихшая. Она не посмела поднять глаза на Светлячка, когда дед Широ подошёл поздравить артиста с удачным дебютом. Она подумала лишь, что Хотару Эдзи высокий, а ботинки у него сравнительно небольшого размера. Потому как она весь разговор смотрела на ноги и жутко боялась ещё раз встретиться с взглядом прекрасных серых, как пыль дорог, глаз.

Уснуть она смогла лишь перед самым рассветом. Девочка решила, что Хотару Эйдзи и есть тот единственный, особенный мужчина, которого она будет любить всю жизнь. Спустя несколько лет Хотару шумно разругался с Восточной Ассоциацией ракуго и отбыл в столицу. Но это не помешало Светлячку занимать всё сердце девушки, не оставив более места ни для одного другого парня. Нэко решила, твёрдо и безоговорочно решила, стать знаменитой травницей, добиться успехов в своём ремесле. И однажды, когда она станет взрослой (и, как она надеялась, красивой) женщиной, она придёт на концерт Хотару Эйдзи с огромным букетом белоснежных хризантем. И после представления точно также, как когда-то подойдёт к сцене и протянет ему букет. Возможно, он не вспомнит о своём первом выступлении и уж точно не проассоциирует нынешнюю Нэко с той конопатой тощей девчонкой, что не сводила с него восхищённого взгляда. У них всё будет заново. После представления он пригласит травницу поужинать, и тогда, при свете свечей и под красивую приглушённую музыку, которая непременно должна играть в столичном ресторане, Нэко расскажет Светлячку о своей любви. Что произойдёт дальше, представлять было стыдно даже наедине с собой. Поэтому травница старалась в своих мечтах не заходить далее ужина.

Только однажды, лет в пятнадцать, она обмолвилась о своих чувствах подруге. Тайко принялась расспрашивать, и по ходу откровений её лицо принимало всё более и более скептическое выражение. Когда же травница поведала о своём плане завоевания сердца Светлячка, подруга побарабанила пальцами по ручке кресла (они коротали время у неё в спальне), потом проговорила:

– Глупости всё это, Нэкочка. Детская влюблённость никогда, слышишь, никогда ни ничем хорошим не заканчивается. Из-за незрелости личности она бесперспективна, – на этих словах Тайко покачала головой совсем как взрослая, – к тому же, папенька сказывали, что все артисты – ветреники с дурными привычками и склонностями. Посему любовь такого индивида малоценна. В его руках вечно будет бокал вина, а его глаза вечно будут обращены к прелестям посторонних женщин, и проститутки среди них – не из последних! Я же хочу, чтобы в мечтах моего супруга безраздельно царила одна я!

Нэко смолчала, и твёрдо решила никогда более не посвящать посторонних в свою любовь.

И вот теперь Хотру Эйдзи не просто возвращается в родной город, а ещё и собирается поселиться у них. Нэко мотнула головой, нет времени предаваться мечтам, нужно как можно лучше подготовить комнату. Стоп. А почему дед решил поселить дорогого гостя не в комнате её родителей, а где-то на половине слуг? Не будет ли сие проявлением неуважения и не обидит ли известного артиста?

С этими мыслями она возвратилась в лавку.

– Потому что проживание вместе с нами может доставить определённые неудобства как нам, так и господину Эйдзи, – отрезал дед, недовольный тем, что внучка задала вопрос в присутствии покупательницы, да ещё и славившейся на всю их улицу любовью к сплетням, кои неизменно обогащала подробностями и деталями собственного сочинения.

Нэко открыла рот, чтобы возразить, но дед сделал выразительный жест, предписывающий уйти и заниматься своими делами. Травница послушалась, со всей мыслимой тщательностью навела порядок в комнате жильца. Не поленилась поставить в вазу цветы, благо в саду расцвёл водосбор, и выбрала новое постельное бельё. Проверив, что в платяном шкафу достаточное количество вешалок, она разложила на полках саше с лавандой, ещё разок оглядела комнату и пошла ужинать, озаботившись по дороге поставить у входной двери дополнительную пару мужских домашних тапочек.

За столом к ним присоединился друг деда Широ – Ито Данрё. Он принёс вяленую рыбу. Помимо ракуго старик страстно увлекался рыбалкой, да и готовить выловленную рыбу умел отменно. Широ обрадовался и достал из холодильного шкафа припасённое пиво. Ужин грозился перерасти в посиделки за кружкой. Нужно сказать, что дед пил пиво исключительно из кружек. В буфете у него стояла целая коллекция этой посуды: от переливающегося заморского хрусталя до глиняных обливных исполинов империи Алого лотоса.

Нэко, переполненная душевными волнениями пропускала мимо ушей неизменные вопросы: «Как скоро старикам выпадет возможность поплясать на свадьбе младшенькой Мори?» и «Не появился ли на горизонте мужчина, способный растопить и зажечь огонь в ледяном сердце нашей красавицы?».

Нэкоми отвечала какую-то приличествующую случаю ерунду, а сама думала о том, что её-то сердечко уже восемь лет ярко-ярко горит любовью к самому лучшему и самому красивому мужчине на свете. Перед мысленным взором снова встало лицо, словно сошедшее с картины художника минувших эпох: одухотворённое, нервное, выразительно-прекрасное в обрамлении отливающих в синеву кудрей.

– Ты присмотри за ним, Ширчик, – проговорил гость, берясь за отделанное нефритом кисэру, – он у нас на испытательном сроке.

Обычно чтецы ракуго берегли голос и избегали табака, но Ито являлся исключением. Особенно после того, как обзавёлся хроническим насморком, придававшим в моменты обострения его голосу непередаваемые гнусавые нотки.

– Присмотришь за таким, – засомневался дед, присоединяясь к другу, – постараюсь, конечно. Завтрак, обед, ужин, чистую постель и доступ в банную комнату я ему обеспечу. А вот за остальное, – он развёл руками, – как получится. Я ведь ему даже не родственник. С какой-такой стати взрослый мужчина меня слушаться станет?

– Станет, станет, – пообещал Ито, – для него это условие оговорено. Если что выкинет – оглянуться не успеет, как назад в свой Кленфилд отправится, – ему после скандала в Западной Ассоциации следует быть тише воды, ниже травы.

Он хотел было ещё что-то добавить, но дед сделал строгое лицо и многозначительно указал глазами на Нэко. Ито закивал, выпустив струйку дыма.

Естественно, травница поняла, что разговор идёт о Светлячке, но вот про скандал в Кленфилде ей ничего было неизвестно. К сожалению, столичные газеты практически ничего не писали ни о ракуго, ни об артистах, её читающих. Понятное дело, развлечение старое, на любителя, но всё же досадно. Про какую-нибудь примадонну из Королевской оперы статьи одну за одной строчат: как выступает, с кем встречается, даже какую еду предпочитает. А вот о её драгоценном Хотару написали за восемь лет всего пару абзацев, да и те в материалах, посвящённых фестивалю ракуго. Разговор стариков переключился на тему рыбалки, а Нэко пошла к себе.

Там вытащила из тайной своей шкатулки газетную вырезку с магографией Хотару и в который раз принялась смотреть в глаза своему кумиру. Потом вдруг встрепенулась, что же ей лучше надеть, чтобы сразу произвести на Светлячка нужное впечатление? Волосы она отрастила до плеч ещё в старшей школе, а коробка с баночками пудры, помадой для губ, румянами и краской для бровей и ресниц регулярно пополнялась стараниями Тайко. Подруга имела привычку скупать все новинки без разбора, а потом сплавляла ненужное подруге. Травница почти ничего из этого не употребляла, но ради приезда своего любимого решила попробовать. Чтобы потренироваться, девушка достала модный журнал, оказавшийся в её комнате благодаря трудам всё той же подруги, внимательно изучила статью о том, каким образом надлежит украшать себя моднице нынешним летом, и попробовала повторить.

Тут она поняла, что её скептические ухмылки и презрительное фырканье, когда речь заходила об искусстве макияжа, были абсолютно безосновательными. Превратиться из обыкновенной двадцатилетней артанки, которая пользовалась лишь тоном для лица (да и то по причине изобильной россыпи веснушек, норовивших при наступлении весны поярчеть и собраться в группы, вызывающие ассоциации с кошачьими усами) в первого раза не вышло. Брови окрасились неровно и чересчур густо, а краска для ресниц почему-то не желала зацепляться за сами ресницы, зато отличнейшим образом ложилась рядом. С румянами и помадой для губ была также сущая беда. Вместо «натурального макияжа, лишь подчёркивающего природную красоту и совершенство юного лица», как обещал журнал, на травницу из зеркала смотрело кривобровое чучело с вишнёво-алыми губами и пятнами румянца, которые никак не желали сходить за «признаки здоровья и благоденствия». В таком виде впору в традиционном артанском театре злодеек играть! Отшвырнув журнал с бесполезными советами в сторону, она принялась остервенело тереть лицо снадобьем из корня мыльнянки, который запасала каждое лето, решив про себя больше не прикасаться ко всем этим краскам.

Спалось Нэкоми плохо. Сначала не давала покоя луна, бесстыдно заглядывавшая в спальню через два окна: окно комнаты и окно террасы, находились как раз друг против друга. Когда же травнице удалось забыться сном, сновидения её были отрывочными, тревожными и какими-то противными. В итоге вместо юной, пышущей здоровьем девы утром она наблюдала в зеркале усталую особу с синяками под глазами. Обидно, до слёз обидно, появиться первый раз в жизни перед любимым мужчиной в столь плачевном виде! Хорошо ещё, что пробудилась пораньше. В холодильном шкафу Нэко всегда хранила баночки с замороженным молоком. Пара минут протирания кожи молочной льдинкой, и стало гораздо лучше. Стакан воды из местных минеральных источников – это как раз то, что сейчас нужно. Теперь вытяжка из листьев петрушки (надо же сделать веснушки хотя бы чуточку побледнее, пока загар не спрячет их совсем), расчесать волосы, надеть в меру нарядное платье и вниз.

Дед Широ хлопотал у плиты с яйцами. Его свёрнутый омлет не имел себе равных.

Дождавшись чая, Нэкоми, словно бы невзначай, поинтересовалась, к которому часу прибудет их жилец? Старик пожал плечами и ответил, что точного времени телеграмма не содержала, господин Эйдзи сообщил лишь, что приедет утром.

«Утро – понятие растяжимое, – подумала про себя девушка, – и пять часов – утро, и одиннадцать – утро тоже», – вздохнула, поправила перед зеркалом волосы и отправилась в лавку.

Утро выдалось скучное. Покупателей не было вовсе. Соседскую девчонку, забежавшую за пакетиком травяной смеси от кашля для своей старенькой бабушки, можно вообще не считать. Смесь из душицы и материнского золотистого цветка стоила всего полтора десятка сэнов, и выручки сделать никак не могла. Нэко от волнения места себе не находила: натёрла до блеска прилавок, разобрала остатки, которые они с дедом складывали в ящик, а Хотару Эйдзи так и не появлялся. Девушка старалась не принимать всерьёз мысль о том, что артист передумал или нашёл квартиру попрезентабельнее, объясняя задержку незнанием его точного времени приезда. Последним средством успокоить бедные нервы стал справочник лекарственных растений Артанского королевства. Нэко достала его и попыталась погрузиться в своё любимое занятие – изучение внешнего вида и целебных свойств трав. Это сработало, но частично: она постоянно скашивала глаза на часы, мерно тикающие на стене.

К половине одиннадцатого напряжение достигло апогея, и травница поняла, что ей просто жизненно необходимо выпить чаю. Захлопнув книгу, она кликнула деда и уже собиралась пойти на кухню, как звякнул дверной колокольчик. Да какое там звякнул! Так зазвенел, что чуть не оторвался. Возмущённая Нэкоми остановилась за прилавком.

В лавку ввалился рослый, широкоплечий мужик, утирая пот наброшенным на шею полотенцем.

– Вы, видимо, горите желанием оплатить нашей лавке новый дверной колокольчик? – ядовито поинтересовалась она, одарив посетителя недобрым взглядом.

– Вообще-то, я ожидал иного приёма, – пробормотал вошедший, оказавшийся небритым брюнетом с небрежно зацепленными в хвост волосами, – я не ошибся, это ведь дом господина Широ Мори? На улице Одуванчиков только одна лавка, торгующая травами, – он окинул взглядом помещение и раздражённую Нэкоми.

Его неожиданно глубокий голос привлёк внимания деда, и Широ поспешил появиться на пороге.

– Хотару! – воскликнул он, вытирая руки фартуком, – хорош, бродяга! – дед радостно жал руку незнакомцу и с силой хлопал по плечу, – возмужал, ничего не скажешь.

– Да, дядя Широ, – согласился вошедший, – в конще лета двадцать восемь стукнет, тут уж ничего не поделать! Теперь вширь расту, а не ввысь.

Нэко замерла на месте. Этот небритый, мужчина в сдвинутой на затылок чуточку помятой летней шляпе и есть её вечная и единственная любовь? Разум отказывался в это верить! Куда делся прекрасный стройный юноша, который, казалось, светился изнутри лунным светом? Откуда взялся пивной животик, несвежая, потная подмышками рубашка и стариковское полотенце на шее?

– Вы – Хотару Эйдзи? – вырвалось у неё.

– Представьте себе! – последовал ответ, сопровождаемый выразительным прищуром, серых глаз, – дядька Широ, у тебя работница слабоумная? Ну, что ж, дело богоугодное, благое, понимаю.

Дед Широ закашлялся, чтобы скрыть смешок, потом ответил:

– Не работница это, а внучка моя – Нэкоми Мори. Она девчонкой на твоей премьере была, ты и не помнишь, небось.

– Извиняй, Кошечка, – развёл артист руками, – не признал.

– Я вам никакая не Кошечка! – воскликнула Нэкоми, – к вашем сведению, имя моё к кошкам вообще отношения никакого не имеет. В первом иероглифе, хоть и слышится созвучие с «нэко», но он пишется иначе и означает вовсе не «кошка», а «утренняя заря». Второй иероглиф вкупе с первым читается, как «прекрасная утренняя заря». Это просто так, к сведению, господин Насекомое.

Девушка злилась на артиста за то, что он в жизни оказался совершенно не таким, каким она его помнила с той знаменательной встречи: злилась и до жути, до слёз жалела себя, потому что в этот самый момент, когда обросшее чёрной щетиной лицо Хотару Эйдзи расплылось в широкой улыбке, умерла её ВЕЛИКАЯ И ЕДИНСТВЕННАЯ ЛЮБОВЬ. Восхищаться, преклоняться и с замиранием сердца обожать этого потного мужчину с серыми глазами было поистине невозможно!

## Глава 2 Арест

«Как такое вообще возможно? – продолжала спрашивать себя Нэкоми, пока ставила на стол закуски, – какие жизненные перипетии превратили прекрасного молодого человека в ЭТО?»

Её взгляд в который раз за сегодняшнее злосчастное утро споткнулся о ставшим шире лицо с прямыми бровями, гриву, забывших о парикмахерской волос; а покрасневшие глаза совершенно не походили на глаза, о которых, казалось, и были написаны любимые строчки из сборника классической поэзии. Трёхстишье Мураса́ки травница повторяла про себя множество раз, когда вспоминала любимого.

Холодные звёзды глаз надо мною в ночи сверкают,

В то время, как жаркие губы

Мне о страсти сердечной шепчут.

«Нет уж, спасибо, – ответила сама себе на непрошенное воспоминание травница, – ни эти глаза, ни эти губы мне уж точно не нужны. Пускай о страсти шепчут кому-нибудь другому!»

Естественно, дед Широ просто не мог не угостить гостя вином собственного изготовления, и тот, как и следовало ожидать, с энтузиазмом принял предложение. Хватило пяти минут, чтобы на кухонном столе почётное место заняли разнокалиберные бутылки и графинчики, а дед, не скупясь на пояснения и уточнения деталей рецептуры, наполнял маленькие рюмочки. При этом он с завидной точностью рассказывал о происхождении сырья для напитка и его особых, нередко полезных, свойствах. Хотару опрокидывал в рот очередную рюмку ежевичного, мангового или персикового вина, крякал от удовольствия и не уставал отмечать все тонкости оттенков вкуса предложенных вин.

Нэко злилась. Злилась на Светлячка за то, что тот оказался человеком, совершенно не похожим на её воспоминания. Злилась на деда, который устроил свои любимые посиделки с дегустацией, да ещё и обрёл в лице жильца благодарного слушателя и ценителя. Злилась и на себя, потому что всё равно продолжала время от времени вглядываться в лицо артиста и видеть в нём тень прежних, таких прекрасных, обожаемых ею черт.

– Нет, дядька Широ, – вывел девушку из задумчивости голос артиста, – это для меня будет уже чересчур.

Широ решил перейти к коньяку собственного изготовления. Коньяком он угощал далеко не всех, приберегая его для особых случаев и особых гостей.

– Давай оставим до вечера крепкие напитки, – Хотару ловко ухватил палочками кусок ветчины с тарелки, положил на него маринованную редьку, завернул и отправил в рот, – мне сегодня ещё пред ясные очи этих старых ху…, – он покосился на Нэко, – перечников из Ассоциации показаться надо. Явить, так сказать, свою добрую волю. Продемонстрировать, насколько я осознал свои прежние ошибки и как успел проработать «отвратительные черты» своей «упрямой, несдержанной и трудно управляемой» личности.

– Плевать в лицо господина Эдомару́ было в высшей степени неосмотрительно, – словно бы невзначай, заметил дед, – семь лет минуло, а твой демарш всё ещё на слуху. Ты уж, мальчик мой, постарайся, докажи им, что годы не прошли для тебя даром. Ведь у тебя талантище!

Хотару расхохотался, но смех этот показался горьким.

– Талантище! Почему-то покойный господин председатель Восточной ассоциации ракуго не больно-то в это верил, – парень подумал и плеснул себе ещё вина из черёмухи, – читать по канону, которому двести лет сравнялось! Ни моги ни интонацией, ни ударением отойти хотя бы шаг. Скука, глупость, косность и нежелание смотреть дальше собственного носа. Это старичьё хотя бы мозгами пораскинуло: ведь современному артанцу многие слова из столь милых их сердцу рассказов вообще не знакомы, поскольку успели выйти из употребления давным-давно. И предполагать, будто зритель озаботится прихватить с собой на представление «Толковый словарь живого артанского языка» было бы более, чем наивно.

– И всё это ты не побоялся высказать старику Эдомару?! – не поверил своим ушам дед, – я выпивал с ним, и знаю, насколько он был нетерпим к любой, даже самой деликатной, критике. Да сделают боги его посмертие приятным, – Широ благоговейно осенил себя соответствующим жестом, – представляю, как он взвился.

– Взвился ещё как, я никогда не забуду его физиономии, – ухмыльнулся Светлячок, и Нэкоми обратила внимание, что ямочки на щеках у него всё те же, только прячутся в отросшей щетине, – пытался на место меня поставить, обзывал щенком безмозглым. Видать, для этого апологета классического ракуго сие являлось высшей октавой оскорбительности. А уж, когда я заикнулся, что в наши дни Восточной ассоциации пора бы отойти от набивших оскомину эсонда́ев о контрактах с богами, незадачливых грабителях и покупках дорогостоящих ружей, а взять на вооружение более интересные и актуальные темы. Темы любви, измены, оказий с проститутками и случаи из жизни самураев вызовут больше отклика в сердцах у публики, а, как следствие, принесут больше выручки.

– Представляю себе лицо покойного председателя, когда ты предложил тему жриц любви, – сощурился дед Широ, – я однажды прочёл на вечеринке «Неудавшееся самоубийство». От этого рассказа Эдомару аж перекосило, после чего он со мной недели три не здоровался и шарахался, как от зачумлённого.

– Ага, – тон собеседника был довольным, – знакомо, ещё как знакомо, – Нэко готова была поклясться, что Хотару ни на сэн не сожалеет о том приснопамятном скандале, – старик много всякого тогда мне наговорил.

– Мы тут всю голову сломали, всё пытались сообразить, за что ты ему в рожу плюнул?

– За мать. Этот стервец принялся все мои грехи на неё списывать. Пока он рассуждал, мол, откуда во мне взяться пониманию ситуации и тонкости чувств, когда матушка моя в простой горничной в гостинице «Зелёная радость» служила, я терпел, – мотнул головой Хотару, отчего ему на лоб упала вьющаяся прядь, – но ведь старый хрен дальше пошёл, сказал, что, мол, неудивительно, какие у меня интересы и склонности при всём том, что мать моя незнамо от какого посетителя меня прижила, про яблони и яблоки ещё добавил. Хотел я ему по роже дать, но подумал, что не годиться стариков бить. Не удержался и плюнул прямо в его наглую харю с дурацкими подусниками!

Дед Широ, успевший угоститься ещё и коньячком, рассмеялся.

– Представляю, каково было Эдомару. Он же чванливцем был страшным. Везде и всюду любил подчёркивать своё происхождение. Говаривал, что нам, простым горожанам, за счастье с ним за одним столом посидеть и из одной бутылки вина испить.

– Ага, – подтвердил артист, – в первый момент он буквально дар речи потерял, не знал, что сказать и сделать. Потом залепетал что-то угрожающее, мол, ещё лет пятьдесят назад за такие паскудные выходки на дуэль вызывали! А мне кровь в голову ударила, и я ему в ответ: за чем же дело стало? К барьеру! Ты ведь знаешь, как я стреляю.

– Знаю, как же! Все знают! Муху на лету сбиваешь, – восхищённо подтвердил Широ.

– Муху, не муху, а яйца, не целясь, отстрелить запросто смогу, – буднично, по-деловому заявил Светлячок, – только Эдомару стреляться со мной не стал. Заявил, раз неизвестно, кем был мой много неуважаемый папенька, посему он, урождённый дворянин, не может быть уверен в моём равном ему происхождении. А драться незнамо с кем Дуэльный кодекс строжайше запрещает. Зато из Ассоциации меня вышвырнуть – запросто! Сие Дуэльным кодексом и кодексом чести не регламентируется. Взял, да и выпер меня из Ассоциации на следующий же день.

– Ясно, ясно. Помню, Ито тебя с ним помирить пытался.

– Господин Данрё старался, очень даже старался, отрицать не стану, – Хотару повернулся к Нэко, как пришитой, стоявшей поодаль, – ты бы, Кошечка, не стояла столбом, а кофейку сварила что ли.

– Если вы снимаете в нашем доме комнату, то не значит, что я обязана вам прислуживать! – огрызнулась травница, – с женой будете подобным тоном разговаривать. У меня и поважнее дела найдутся. Лавка без присмотра осталась.

– Нэ́кочка, детка, – обезаруживающей улыбкой престарелого дамского угодника улыбнулся дед, – не гоже нашего дорогого гостя обижать. Я тебя попрошу за себя и за него: свари-ка нам по чашечке того самого, из синей коробки, – он многозначительно, по-заговорщицки подмигнул.

В синей жестяной коробке когда-то лежали маленькие зефиринки, облитые тёмным горьковатым шоколадом. Это была последняя сладость, которую отец купил для маленькой Нэкоми. И вот уже много лет красивая коробка с изображением божественной змеи (тогда как раз наступал год змеи) использовалась для хранения очень дорогого кофе, который готовили в особых случаях.

Хотя травница и не считала сегодняшний день особенным, а Хотрау Эйдзи достойным кофе из папиной коробки, она послушалась деда. Отсчитала нужное количество мерных ложек, долила подходящее количество воды и водрузила кофейник на плиту, на маленький огонь. Оставалось лишь следить и не позволить напитку закипеть.

Доварить кофе её помешал требовательный звонок дверного колокольчика.

– Детка, пойди, взгляни, кто пришёл, – велел дед, – обслужи. Мы уж тут сами управимся.

Нэкоми испытала даже облегчение. Смотреть на предмет своих нежных мечтаний, когда он изменился до неузнаваемости, было почти физически больно. По лавке с деловым видом прохаживались трое мужчин в летней форме Королевской службы дневной безопасности и ночного покоя. Не успела девушка с усмешкой подумать, что стражи порядка, должно быть, зашли за средством от похмелья, как старший из них в звании сержанта, козырнул и вопросил строгим официальным голосом:

– Гражданин Артанского королевства Широ Мори дома?

– Дома, – пожала плечами Нэко, – но он занят, я охотно обслужу вас вместо него. Чего изволите пожелать? – тон её был немножко ироничным, и уже в следующее мгновенье она пожалела об этом.

– Позови господина Мори, – потребовал сержант, – мне необходимо его видеть. Так что быстро: ноги-в-руки, и позвала деда! – он помахал перед лицом травницы листом бумаги с тиснением из королевских кленовых листьев.

Ошарашенная Нэко поспешила на кухню и передала деду его слова. Тот пожал плечами и, предположив, что дело опять в несоответствии устройства лавки требованиям торговли, велел Светлячку не тушеваться, а от души насладиться драгоценным напитком, аромат которого уже наполнял кухню.

– Они со своими дурацкими требованиями уже во где! – старик выразительно провёл ребром ладони по горлу, – но ничего, ман – полтора решат дело. Не в первый раз!

В лавке сержант, махавший перед носом Нэко какой-то бумагой, стоял возле прилавка со скрещенными на груди руками, а двое его товарищей заняли позицию у входной двери.

– Господин Мори? – осведомился он.

– Не делайте вида, будто вы меня не знаете, – брюзгливо ответил Широ, – на прошлой неделе покупали у меня средство от вздутия живота, а теперь запамятовали. А вскоре после нового года захаживали сюда из-за входной двери, которая открывается не в ту сторону. Да, перед вами Широ Мори, владелец аптечной лавки на улице Одуваничиков, собственной персоной. Что не так на сей раз? Число ступенек парадного крыльца не то, или дверной колокольчик звучит в неподходящей тональности?

– Господин Широ Мори, вы арестованы за убийство господина Ре́нзи Ити́ндо из Тисового клана. Ваша лавка будет закрыта, а, в случае признания судом вас виновным, конфискована и продана с молотка.

– Постойте, господин хороший, – воскликнул ошарашенный Широ, – явно произошла некая фатальная ошибка. абсурдно предполагать, что такой немолодой и уважаемый гражданин Артанского королевства, как я, мог.., – но договорить до конца он не успел, его перебил офицер:

– Никакой я вам не «господин хороший», – его лицо исказила гримаса отвращения, – я – сержант Кленовой короны Са́ндерс. А по поводу фатальной ошибки, – он осклабился, демонстрируя отсутствие зуба с левой стороны, – если бы ты, старик, только знал, какое количество раз мне приходилось слышать эти вот самые слова. «Я невиновен! Это – ошибка! Я не имею к случившемуся совершенно никакого отношения!» – гнусавый, дурашливый голос должен был показать, насколько глупы подобные оправдания и отговорки, – собирайся, пошли.

– Куда пошли? – всё ещё, не веря своим ушам, переспросил дед.

– Ясное дело, куда, – развёл руками сержант Сандерс и ткнул прямо в лицо ему ордером с печатями и подписями, – в тюрьму, конечно. Точнее, в камеру предварительного заключения. Потом следственный действия и суд. Тебе, как мещанину за убийство древесно-рождённого светит ни много – ни мало – петля. Ибо человек простого происхождения недостоин благородной казни через отсечение головы. Ритуальное самоубийство с целью смывания позора также для таких, как ты, не предусмотрено. Так что молись всем богам, чтобы палач оказался умелым и не пожалел мыла.

Дед Широ вытащил из кармана очки и внимательно прочитал бумагу, которую столь упорно совал ему в лицо сержант. Там чёрным по белому было расписано и про обвинение в убийстве, и про меру пресечения.

– Я, конечно, знавал господина Итиндо, – проговорил ошарашенный травник, – он пару раз закупался у нас в лавке лекарствами, – последнее слово он произнёс приглушённым голосом, словно проглатывая название, – на прошлой неделе, например, приходил. С тех самых пор я его не видел и убить его никоим образом не мог. Мне ведь даже не известно, где господин Итиндо живёт…

– Все эти объяснения ни к чему не приведут, – сержант вытер вспотевший под форменным клетчатым беретом лоб, – объясняться со следователем будешь. Так что не трать силы понапрасну, они тебе ещё понадобятся.

– Могу я что-то с собой взять? – спросил приунывший старик.

– Советую надеть куртку. У нас в подвале холодина стоит и зимой, и летом. Бельишко какое-никакое прихвати, ещё мыло, полотенце, – сержант загибал пальцы, – снадобья брать ни-ни, не думай, даже коли хвораешь. Запрещено.

– Курево можно, – подал голос тот, что стоял возле двери справа, – и жрачки какой-нибудь попроще: сухари там, яйца варёные, сало – в самый раз будут.

– Лучше, пускай внучка твоя всё соберёт, – остановил Сандерс шагнувшего к двери Широ, – не охота с тобой по всему дому таскаться, а глаз с тебя спускать не положено. А ты, девушка, не стой столбом, берись за дело. Мы не собираемся в вашей лавчонке до вечера торчать!

Нэкоми взяла себя в руки, хотя сердце колотилось вовсю. Она отправилась в комнату деда Широ и собрала всё необходимое с ледяным, каким-то отстранённым спокойствием. Зубы сцеплены, глаза абсолютно сухие. Затем спустилась на кухню: сухарей в доме не оказалось, они ели больше риса, нежели хлеба.

– Что там у вас? – лениво поинтересовался Светлячок, успевший вылить в свою чашку остатки кофе.

– Вас сие никоим образом не касается, господин Эйдзи, – травница постаралась, чтобы её голос звучал официально. Она слишком хорошо понимала: одно слово, капля просочившихся эмоций, и слёзы из глаз польются ручьём.

– Ну-ну, – кивнул парень, вытряхивая пепел из своей кисэру в пепельницу.

Девушка собрала кое-какую еду, добавила пачку бумажных салфеток – новшество появившееся в Аратаку месяцев пять назад и, вылив остатки вина из бутылки, наполнила её водой. После чего возвратилась в лавку.

– Тебя хорошо за смертью посылать, – прокомментировал приход Нэко сержант, – в свой час, буду иметь ввиду.

Дед Широ стоял с растерянным видом. У него на запястьях красовались металлические наручники с магическим запором. Магия из них отчётливо кольнула её где-то в районе солнечного сплетения.

Нэкоми с детства (по крайней мере она помнила за собой это лет с четырёх) начала чувствовать магию и видеть то, чего другие люди видеть не способны. Девочка попыталась рассказать отцу о привидении, которое вышло ночью из стены её спальни и качало её на руках, но натолкнулась на стену холодного непонимания, а полученная суровая выволочка за глупые бредни, которые неразумное дитя вздумало обнародовать, навсегда отбила охоту пытаться сделать нечто подобное.

Уже потом, после того как отец умер, травница пережила безумную обиду того момента и поняла, что он хотел защитить её от негатива окружающих. Духовидцев люди не любили и боялись, а ощущение магии почиталось подозрительным само по себе, и было не по чину кому-либо, кроме чародеев.

– Шевелись, – сержант Сандерс проверил узелок, собранный травницей, и бросил его в деда, – у арестантов слуг нет. Никто твоё барахлишко таскать не станет. Теперь ты, – он в упор поглядел на девушку, – веди меня в вашу лабораторию. И даже не думай заявить, будто у простых аптекарей подобного не водится! Знаю я, что у вас водится, а что нет.

Девушка кивнула и повела по коридору в дальнюю комнату на половине прислуги, что они с Широ использовали для приготовления снадобий, а тёмный коридор – для сушки трав.

Офицер заглянул в комнату, убедился, что перед ним именно то, что нужно, и прилепил на дверь бумагу с печатью Королевской службы дневной безопасности и ночного покоя, мазнув косяк и дверь липкой субстанцией из маленькой баночки, подозрительно смахивающую на жестянку от ваксы для ботинок. В нос ударил резкий кислый запах, показавшийся Нэкоми знакомым.

– Сюда ни ногой! – строгим голосом запретил сержант, – вот придёт подполковник Сая́до обыск производить, он печать сымет и решать станет, что со всем этим барахлом делать.

После этого деда Широ увели. И как ни спрашивала травница блюстителей порядка, почему именно её дедушку обвиняют в убийстве какого-то древесно-рождённого по фамилии Итиндо, ничего вразумительного ей услышать так и не довелось. Сержант важно хмурил брови и отвечал что-то вроде: «Не бабьего ума это дело» или «Тайна следствия».

Абсолютно подавленная девушка вернулась на кухню.

– Может, соизволишь-таки объяснить, что за представление разыгралось в этих стенах, и куда девался дядька Широ? – спросил жилец, успевший не только выпить весь кофе, но и доесть рисовое печенье с вкраплениями начинки из сладких, красных бобов.

Расстроенная вконец девушка выложила Хотару всё: и про арест, и про обвинение в убийстве, и про опечатанную лабораторию не позабыла упомянуть.

– Да, – потёр лоб артист, – плохо дело. С Королевской службой дневной безопасности шутки плохи. Кому-кому, а уж мне-то сие преотлично известно. Так что теперь делать? – он подпёр щёку рукой, – обвинение в убийстве – это не просто плохо, это сверхплохо, ужасно просто. Деда посадят, потом и вовсе казнят, – продолжал рассуждать Светлячок, – дом, само собой, конфискуют. А ты как думала? – проговорил он в ответ на удивлённый взгляд, сверкнувших янтарём, повлажневших глаз, – конфискуют, продадут, а деньги пойдут на оплату судебных издержек и покрытие морального ущерба семье убитого. Так в Артанском королевстве принято. Мне придётся жильё искать. Вот морока!

– Вас только это волнует? – с горьким возмущением воскликнула девушка.

– Ну, дядька Широ – мужик, конечно, не плохой, – ответил Светлячок, – так, на первый взгляд. Я ведь до сегодняшнего дня с ним всего парой фраз обменялся. Убийцы, знаешь ли, тоже порой милейшими людьми оказываются. Вот в прошлом годе в Кленфилде одного урода поймали. Он девочек двенадцатилетних в заброшенные дома заманивал, насиловал, а после убивал. Так вот, маменька его на суде утверждала, будто более внимательного и добросердечного сына ещё поискать…

– Вы, Светляк, видно совсем с ума сошли? – вопросила травница, – вздумали уважаемого в Аратаку фармацевта и травника сравнивать с маньяком-убийцей! Да дед в жизни никого пальцем не тронет! Он даже ос, что в августе в дом залетают, не мухобойкой бьёт, а тряпочкой ловит и на улицу выдворяет. Какое уж тут убийство!

– Не скажи, – покачал головой артист, – одно другому не помеха. Фармацевту ведь ни к чему ножом или пистолетом орудовать, он легко может не то лекарство продать или в безвредное средство от запора яду положить.

– Не знаю даже, что мне теперь делать, – Нэкоми едва сдерживалась, чтобы позорно, по-девчоночьи, не разреветься прямо в присутствии своего бывшего кумира.

Тот повертел в руке изящную серебряную ложечку – остатки маминого приданого, и сказал:

– Единственный способ спасти Широ от виселицы – это найти настоящего убийцу. Но будь осторожна, – он покачал головой, – чтобы не вышло, как в знаменитом романе госпожи Чито́сэ. Там старший брат пытался доказать невиновность младшего, которому заменил отца, а вместо этого накопал доказательств, что его драгоценный младшенький виновен ещё в парочке убийств. Таким вот образом собственный брат оправил на плаху преступника, против которого не было почти ничего. Ежели ты уверена, что дед чист, – вперёд и с песней. Если же нет, всяко лучше подождать результатов расследования и экспертизы.

– Экспертизы?! – как эхо повторила ошарашенная девушка, – они неспроста опечатали его лабораторию. Я думаю, убитый покупал у нас какие-то снадобья, а затем умер. Родня заявила, будто случилось это по нашей вине. Да ещё по правилам мы на рекомендациях по применению свою личную печать ставим… Сержант опечатал дедову лабораторию, чтобы отыскать доказательства вины. Тогда всё пропало, – Нэко обхватила голову руками.

– Занятная реакция, – криво усмехнулся её собеседник, – прямо жаль, что блюстители закона её не видели. Вы там что, наркотики готовили или запрещённые зелья варили? Из-за самогона, – он кивнул на бутылку с самодельным коньяком, – можно не беспокоиться.

– С наркотиками ни я, ни дед Широ дел не имели, – сглотнула Нэко подступившие к горлу слёзы, – там гораздо хуже. Алхимия.

– Алхимия?! – присвистнул Хотару, – ну, вы даёте!

– А что такого? – ощетинилась девушка, совсем как кошка, которой наступили на хвост, – мой отец, между прочим, был придворным алхимиком нашего наместника.

– Ну, отец-то, может и был, а у вас с дедом явно никаких лицензий на право заниматься подобной деятельностью не наблюдается?

– Нет, – глухо проговорила травница. Найдут следы, и получим отягчающее обстоятельство. Внимательно посмотрят, могут и до трансмутации докопаться, особенно, если следователь попадётся толковый. Или эксперта позовут. Деда надо спасать, – твёрдо проговорила она.

– Спасай, – развёл руками артист, – я-то тут каким боком? И нечего, девушка, так на меня глядеть. Я – вообще, никто, жилец, который даже в комнату заселиться не успел. Зови своего парня, и вперёд!

– Нет у меня никого, – глухо проговорила Нэко.

– Иди ж ты! – не поверил Хотару, – а что так? Вроде на мордашку симпатичная, фигура в порядке. Неужто ни один мужик не клюнул?

Нэкоми покачала головой, она хотела дать понять, что дело совсем в другом, и артист понял, только совершенно не так, как надо.

– Не говори только, что ты из этих! – скривился Светлячок.

– Из каких, этих? – удивилась гримасе отвращения травница.

– Из тех, что предпочитают нормальным мужчинам всякое… – он замялся, – всякое разное, включая животных или свой пол.

– Дурак! Насекомое! Извращуга! – как у вас язык повернулся сказать такое малознакомой порядочной девушке, которая не желает иметь добрачных связей и хочет отдать свою любовь одному единственному мужчине!

– Извиняй, извиняй! – поднял обе руки Хотару, – я в столице всякого навидался, вот и лезет в голову.

– Сразу вспоминается пословица про свинью и грязь, – насупилась травница, – про собственный опыт и всё такое подобное. Сами-то вы тоже без жены!

– Я – принципиальный противник брачных союзов, – веско заявил артист, – вечно ноющая баба, норовящая регламентировать каждый мой шаг, требующая возвращения домой до полуночи и мучающая приступами обоснованной и беспочвенной ревности, мне совершенно ни к чему, – он покачал головой, – как и выводок орущих ребятишек, коим она непременно обзаведётся при первой же возможности. Для истинного ракуго́ко подобный образ жизни абсолютно неприемлем.

– Давайте отложим откровения до более удобного случая, – покусывая губу, проговорила Нэко, – а сейчас, господин Хотару, я очень прошу помочь мне пробраться в лабораторию Широ и убрать оттуда все следы занятий ядами и алхимией, – девушка поклонилась вежливым поклоном, хотя в душе считала, что артист недостоин этого.

– Чего ж с тобой делать, пошли. Глядишь, не придётся новую квартиру искать.

Нэко с благодарностью поглядела в насмешливые серые глаза и показала Светлячку дорогу к запечатанной двери.

– Чувствуете запах? – спросила она, наклоняясь к бумажной полоске, приклеенной одним концом на косяк, а вторым – собственно, к двери.

Хотару из чистого интереса наклонился следом, но кроме запаха пыли и бумаги не ощутил ничего.

– Ещё когда сержант мазал клеем треклятую бумажку, я ощутила характерный запах смолы. Даже сейчас я чувствую его отголосок. Это означает, что Королевская служба дневной безопасности и ночного покоя пользуется распространённым клеем из смолы артанской пихты, камеди и какого-то наполнителя. Возможно, это – бобовая мука.

– Отлично, – с иронией воскликнул Светлячок, – и что нам даёт сей полноценный анализ? Бумажка приклеена на совесть: вон, даже пропиталась насквозь. Отклеить незаметно не получится. Слыхал я, что запечатанный конверт можно подержать над паром, и он расклеится. Не представляю способа доставить сюда достаточное количество пара. Да и клей тут явно иной. Может в окно залезем?

– В лаборатории окон нет, – ответила девушка, – раньше, при отце, тут кладовая была. Дед вытяжку устроил, но вытяжка узкая, разве что Шкода пролезет.

– Шкода – это кто?

– Кот наш, – вздохнула Нэкоми, – его вообще-то я Алкаге́стом назвала. Только имя это оказалось слишком длинным и неудобным для нашего любителя похулиганить. Оттого и сменили на соответствующее. Но кое-что я попробовать могу, точнее – должна, – поправила себя она, – растворение не подойдёт, поскольку на глютина́цию клея потребуется много времени, а вот обратную путрефа́кцию я бы попробовала.

– Если мне не изменяет мой слух, – вскинул бровь артист, – то термины «глютинация» и «путрефакция» происходят вовсе не от древнего народного врачевания, кое люди именуют травничеством, а относятся к высокому искусству алхимии? – профессиональная память чтеца ракуго позволила ему безошибочно воспроизвести незнакомые термины.

– Так и есть, – ответила девушка, – мы с дедом пытаемся объединить две эти науки для пользы дела. Я тоже кое-что умею.

– Насколько я понимаю, – прищурился Хотару, – для алхимии нужны материалы, инструменты и всё такое прочее. И всё это в данный момент сокрыто за запертой дверью, которую мы и хотим открыть. Я ничего не упускаю? Теперь последний вопрос: как? Каким образом ты доберёшься до того, что внутри, чтобы открыть то, что снаружи?

Нэкоми по привычке закусила губу, потом поглядела во всё ещё чертовски красивые серые глаза, осенённые густыми ресницами, и сказала:

– Я отвечу, но прошу вас держать язык за зубами, даже от деда, – опустив глаза проговорила травница, – у меня тоже имеется своя тайная лаборатория. Потом объясню, где и как я туда попадаю. Там и возьму всё необходимое.

– Лады, я только за трубкой схожу. Надо же каким-то образом красить время ожидания.

Хотару вернулся на кухню за куревом, а травница вышла через чёрный ход в южную – бо́льшую половину двора, вошла в сарай и без усилия сдвинула с места полки с садовым инвентарём. За полками оказалась дверь, запертая на хитрый замок. Отец не жаловал чародейство и магию, посему озаботился приобрести надёжный замок – стальной с двойным набором штырей механизма открытия.

Этот тайный ход Нэко обнаружила совсем случайно, когда ей было лет пятнадцать-шестнадцать. Просто пыталась дотянуться до стоявшего на самой верхней полке цветочного горшка, а колченогий табурет покачнулся, и она машинально уцепилась за стеллаж. Тот сдвинулся с места и, когда травница зажмурилась, ожидая падения на себя всех полок разом вместе с содержимым, стеллаж неожиданно отъехал в сторону, открывая потайную дверь. Нэко догадалась, что там располагается вход в алхимическую лабораторию отца. После трагических событий, приведших у смерти придворного алхимика, никто никогда не вспоминал и не говорил об отце травницы, даже фамилию ей дали Мори – это была фамилия деда. Про отцовскую лабораторию Широ рассуждал лишь приглушённым шёпотом, да и то, когда крепко выпьет, в компании самых-самых близких друзей. Предполагалось, что господин Ю́мэн Киори (это имя фамилию она повторяла про себя с детства, чтобы не забыть имени высокого рыжеволосого человека с янтарными глазами, высокими скулами и горбатым носом – её отца) помимо официальной лаборатории, предоставленной наместником, он должен был иметь и свою собственную. Но отыскать её не удавалось до тех самых пор, пока Нэко не понадобился глиняный цветочный горшок с верхней полки в сарае. Отпереть запор не смогла даже редчайшая трава – белкин хвост. Её испокон веков использовали воры и искатели кладов. Около месяца девушка попробовала все ключи, которые только могла отыскать в различных уголках дома, но ни один из них даже близко не подошёл. Наконец, она додумалась поискать в ящиках старого письменного стола, который выволокли на террасу. На нём круглый год стояли батареи банок, бутылок и прочих полезных вещей, которые могут понадобиться в любой момент. Ключ со странной бородкой обнаружился внешней стороны дна последнего выдвижного ящика. Там имелся специальный замшевый кармашек. Так для Нэкоми Киори, дочери скандального алхимика Юмэна Киори, отрылась дверь в целый мир, скрывающий в своём чреве книги, трактаты, рукописи, алхимические элементы и самое лучшее в Артании оборудование.

Там-то травница и вооружилась всем необходимым, чтобы сначала убрать печать, открыть дверь, а затем воссоздать всё в первоначальном виде.

– Даже магия, коли особо дотошному следователю взбредёт в голову провести знаменитый тест на зеркале, окажется бессильной, – усмехнулась она, задвигая стеллаж на прежнее место, – для алхимических преобразований магия не нужна, тут задействованы одни только честные законы природы. Проверяй, сколь душе потребно.

– Видимо, ты успела в Кленфилд на метле слетать, – прокомментировал её появление Хотару, – я чуть не уснул.

Он уже потрудился притащить из кухни табурет и сидел, прислонившись к стене, с кисэру в руках.

– Извините, – дежурно извинилась травница, – мне потребовалось немного времени на подготовку. В нашем деле тщательная подготовка – пятьдесят процентов успеха.

Она вытащила из корзинки припасённый драгоценный препарат измельчённого в пыль знаменитого белкиного хвоста, смочила спиртом клеевую нашлёпку, прибавила крошку негашёной извести, затем, соблюдая все возможные предосторожности, пером ласточки напылила на клей полученный состав. После этого сделала глубокий вдох, задержала на минуту дыхание, сосредоточилось и медленно выдохнула на печать углекислый газ. Должно сработать. Девушка мысленно пробежалась по процессу диссоциации: всё верно, ничего, вроде не забыла. Она подставила листок бумаги, на него осыплись составные части печати: мутно-белая камедь, получаемая из плодов рогатого дерева с южных островов, невзрачные комочки пихтовой смолы и высушенный костный мозг барана. Эту субстанцию Нэко ни с чем спутать не могла. Баранину она не терпела, но разные вытяжки и сублиматы из неё были не такими редкими в её работе.

Бумажка, более ничем не удерживаемая, безжизненно повисла на косяке двери.

– Готово! – Нэко победно поглядела на артиста.

Но тот, к великому её сожалению, догадался прихватить из кухни номер «Вечернего Кленфилда» и вообще не смотрел на её блистательные манипуляции с запечатанной дверью, а погрузился в изучение страницы светской хроники.

– Молодец, – отмахнулся он, – иди, давай, ищи, что тебе нужно, а я тут посижу на всякий пожарный случай. Вдруг следователь, о котором упоминал сержант, объявится. Отсюда я дверной колокольчик услышу, а внутри мы с тобой будем заняты, прошляпим его приезд, а нарушение государственной печати – дело подсудное.

Нэко уже собиралась заявить, что подобная «забота» имеет под собой банальную причину: желание с комфортом посидеть в коридоре с газетой, но жест артиста напомнил ей о малом отрезке времени, что было в её распоряжении, и девушка поспешила в лабораторию.

Перегонный куб закончил свою работу, банка почти до верху была наполнена чистым, как слеза младенца спиртом. В этом никакого криминала нет, в Артании каждый мог делать любое спиртное без ограничений. Вот для продажи нужна была лицензия, а производить для собственных нужд – сколько хочешь!

– Конечно, – горько воскликнула Нэкоми, – Широ в своём репертуаре!

Целый шкаф алхимического оборудования и материалов. Если заспиртованные ящерицы и змеи ещё можно худо-бедно отнести к травничеству, но вот минералы, соли, кислоты и прочие, говорящие сами за себя вещества, нет. К тому же журнал, вернее тетрадь в клеёнчатой обложке, вся в пятнах от кислот, лежала на видном месте. Там дед скрупулёзно фиксировал результаты своих опытов, причём опыты эти нередко оказывались весьма и весьма успешными. Эликсир от нежелательной беременности составлял изрядную часть их доходов, да и дедово средство от похмелья снискало немало слов благодарности и тоже привнесло свою денежную лепту. Вроде всего-ничего, подумаешь, пара пилюль снимали все негативные ощущения от вчерашнего перепоя, а востребовано. Нужно поскорее забрать журнал, и освободить шкаф. Она схватила пустую коробку (дед всегда решительно протестовал против выбрасывания даже самых ненужных вещей и устраивал целые баталии, когда травница бралась за наведение порядка в доме) и стала туда складывать пузырьки, баночки, коробочки с откровенно алхимическим содержимым. Реторты, спиртовки и колбы могли пригодиться и фармацевту.

Вдруг девушка замерла. А готовые снадобья? Стоит сделать подробный анализ, как алхимия вынырнет сама собой. Она поставила коробку на пол и подошла к запертому на ключ шкафчику. Там ровными рядами стояли пузырьки притёртыми или пробковыми крышками, снабжённые этикетками, подписанными её собственным аккуратным почерком. Были тут и средства от мигрени, гастрита, бессонницы, кашля и много ещё от чего.

Обычные травяные настойки, вытяжки и эликсиры они держали в лавке, а тут – улучшенные, очищенные, с усиленным действием, одним словом, как раз то, что Королевской службе дневной безопасности и ночного покоя видеть не нужно. Оставалось сущая мелочь: вытащить и перепрятать содержимое двух шкафов, не позабыв проверить остальные полки и заваленный реактивами верстак. Но тут в голове возникла тревожная мысль: даже самый недалёкий следователь непременно заинтересуется, по какой такой причине в доме аптекаря с улицы Одуванчиков целых два шкафа пустуют? И куда девалось их содержимое? Значит, нужно успеть не только вытащить и спрятать дедовы грешки, а ещё и заполнить образовавшуюся пустоту чем-то, не вызывающим подозрений.

Нервы были на пределе. Нэко метнулась к не до конца опустошённому шкафу и без разбору покидала в коробку его содержимое. Её взгляд скользнул по верстаку, где на каменной столешнице (они там обычно работали с опасными составляющими) красовалось то, что уж никакая фантазия не могла связать со скромным травничеством: стеклянная банка с ртутью, тигель, а также медные и свинцовые стержни.

– Боги, – смятенно подумала девушка, – да тут до вечера не привести всё в порядок! За что ни возьмись, куда ни глянь, везде сплошная алхимия.

В голове мелькнула мысль, как это раньше она не замечала, насколько дед погружён в эту область познания. Усилием воли Нэко удалось подавить приступ обессиливающей паники, и она решила, раз невозможно уничтожить все следы, нужно выбрать хотя бы самое главное, здраво рассудив, что тигли и дистилляторы можно попробовать объяснить инновационными методами обработки природного сырья.

– Господин Хотару, – позвала она, – не могли бы вы мне помочь? Надо за один раз вытащить кое-что из лаборатории.

В коридоре раздалось приглушённое ворчание о том, что, когда человек снимает жильё, он как-то не рассчитывает, что его станут использовать как гужевую силу. Жалобно скрипнул табурет, и артист появился на пороге.

– Давай, что ты отсюда желаешь унести?

– Возьмите вот ту коробку, а я пока попытаюсь хоть как-то изобразить заполненность шкафов.

Светлячок вдруг замер, словно прислушиваясь, потом проговорил:

– Поздновато давать лекарства умершему пациенту. Только что у нашего дома остановился магомобиль. Боюсь, приехали коллеги вашего сержанта делать обыск.

Словно в подтверждение его слов Нэко тоже услышала явственный звук захлопывающейся дверцы, затем ещё один.

– Вот что, – Хотару подтолкнул девушку к двери, – ты по-быстрому возвращаешь печать в первоначальное состояние, а я постараюсь задержать стражей порядка минутки на три-четыре. Успеешь?

– Должна, – севшим от волнения голосом подтвердила травница, – а что с этим? – кивок в сторону коробок с дедовым алхимическим добром.

– Ничего не сделаешь, оставь, как есть.

И, подхватив табурет и газету, артист поспешил в лавку, где уже вовсю надрывался дверной колокольчик.

– Ну разве ж добропорядочные граждане Артанского королевства так трезвонят? – вопросил он отлично поставленным сочным баритоном, – так недолго лавку без звонка оставить.

Табурет он тихонько оставил в коридоре.

– Иду, иду, обождите всего одну секунду. Что за нетерпеливцы!

Хотару глубоко вздохнул, придал лицу озабоченное выражение, и толкнул дверь.

Там, прислонясь к прилавку, стоял мужчина в картузе на голове и летней форме Королевской службы дневной безопасности и ночного покоя. Он жевал зубочистку.

– Ты, здесь? – воскликнул ошарашенный Светлячок и отпустил длинное непечатное ругательство.

Мужчина, оказавшийся смуглым брюнетом с коротко остриженными волосами, осклабился в недоброй улыбке:

– Могу сказать о тебе то же самое!

## Глава 3 Заклятые друзья – лучшие враги

– Дэ́йв Сая́до, Дэ́ва! – я просто не верю своим глазам, – Хотару прищурился, – какими судьбами? Так вот куда тебя забросила судьба. Да, она явно не лишена чувства юмора.

– Хо́тти! – ответно осклабился офицер с глазами настолько тёмными, что не было видно зрачков. От этого взгляд его казался неприятно странным, с неуловимым выражением, – бывший принц ракуго, ныне разжалованный, изгнанный и всеми позабытый. Ваше высочество надумали возвратиться к истокам?

– Твоими усилиями и твоими молитвами, Дэва. Но боги справедливы. Твоё служебное рвение в отношении скромного ракуго́ко не осталось без соответствующей награды: столичный следак осел в коррехидории заштатного Аратаку. Великолепно! Я посочувствовал бы тебе, Дэва, да никак не получается.

– Себе лучше посочувствуй, – огрызнулся тот, – гляжу, ты снова на острие событий. Неужто, вляпался по самые помидоры в историю с убийством, от которого идёт оч-ч-ченно нехороший запашок.

– Увы, Дэ́вчик, я жутко, буквально чудовищно, сожалею о том, насколько мне придётся тебя разочаровать, – Хотату придал своему лицу аристократически-холодное выражение, которое несколько портила трёхдневная небритость, – я прибыл у старую столицу Артанского королевства лишь нынешним утром, и быть замешанным в какие-либо убийства просто физически не могу. И мне без разницы, чем там они у вас пахнут. Зная твою бульдожью въедливость, с почтением предъявляю железнодорожный именной билет.

Подполковник Саядо с недовольным видом взял и со всех сторон оглядел использованный билет, удостоверяющий, что Хотару Эйдзи действительно прибыл из Кленфилда сегодня, первого июня, в десять часов тридцать пять минут по Кленфидскому времени.

– Кучерявые замашки у бывших артистов, – процедил он, покусывая зубочистку, – купе на «Альбатосе». Что б я так жил!

– Артистов бывших не бывает, – заявил Светячок, демонстративно забирая назад свой билет, – а завидовать скверно. Если бы, один сволочной брюнет не променял приятельские отношения на служебное рвение и воображаемый карьерный рост, – он покачал головой, – тогда слово «бывший» никто не посмел бы употреблять в отношении Хотару Эйдзи.

– Мило. Очень мило, – уже даже не осклабился, а злобно оскалился Дэва, – кто-то, не будем уточнять кто, совершенно забыл про приятельские отношения, когда за покером нагло обобрал меня на шесть ма́нов с гаком! И добро б ещё при этом играл честно!

– Во-первых, – прямая бровь артиста иронично дёрнулась, – ни ты, никто другой ни разу меня за зелёным сукном за руку не схватил. Посему обвинять меня в шулерстве у тебя, Дэва, нет никаких моральных оснований. Во-вторых, повторю то, что ни раз, и ни два говорил тебе ещё в Кленфилде: коли ты уселся играть со мной, значит, разеваешь рот на мои честно заработанные деньги. Это даёт мне полное право, в свою очередь, попытаться воспрепятствовать тебе осуществить своё намерение. Всё честно.

– Честно! – воскликнул Саядо, – слова «Светлячок» и «честная игра» могут употребляться в одном предложении только в качестве глубочайшей иронии или шутки юмора!

– Нарываешься на дуэль?

– Ещё чего! С тобой стреляться станет только сумасшедший. Поскольку я таковым себя не отношу, максимум, что я могу предпринять, так это спровоцировать тебя на мордобой, а потом упечь в кутузку на пару недель за оскорбление офицера при исполнении.

– В этом ты весь! – Хотару стоял в расслабленной позе, – грозишь тем, что осуществить не сможешь, потому как прекрасно понимаешь, насколько у меня связаны руки тут, в Аратаку теперь, когда моей главной единственной целью стала попытка восстановиться в Восточной Ассоциации ракуго. А по поводу покера, – он широко улыбнулся, демонстрируя крупные белые зубы, – открою тебе свою тайну, кою ты мог бы и сам разгадать, если бы в Кленфилде меньше пьянствовал, а мозги включал не только согласно служебной надобности. Серьёзно я занимаюсь ракуго с тринадцати лет, у меня тренированная память. Причём не только слуховая, но и зрительная тоже. Для меня запомнить какие карты вышли, а какие нет – раз плюнуть. Прибавь к этому привычку фиксировать реакцию противников на набор карт и их попытки блефа, то никакая ловкость рук или краплёные колоды не нужны. Вот так.

– Врёшь! – даже с нотками обиды воскликнул Дэва, – опять голову морочишь по своему обыкновению.

– На этот раз нет: чистая, голая правда. Кстати, мне тут недавно на твоей родине побывать довелось. Милейшее местечко.

– Это где, позволю себе уточнить? – Дэва поискал глазами, куда бы отправить изжёванную вконец зубочистку, заглянул за прилавок, обнаружил там мусорную корзину и прицельно плюнул, – всем, кто меня знает, известно, что я вырос в окрестностях столицы, – выразительное пожимание плечами, – не мудрено там побывать.

– Нет, – сладким голосом протянул Светлячок, – я об Игоси́ме. Прелестное местечко на Южном архипелаге. Захолустье, понятное дело, но вулкан, природа, минеральные источники, Совиная скала…

– Даже отдалённо не представляю, о чём ты говоришь, артист, видать, слишком много принял на грудь вчера вечером. В вагоне-ресторане засиделся? На этой твоей какой-то там Симе не бывал, не знаю.

– Ага, ага, – с победным видом воскликнул Хотару, – как же, как же! Я столько лет не понимал, почему у тебя в минуты душевного волнения или, когда ты сильно злишься, словечки любопытсвенные проскальзывает? Вроде бы я – парень начитанный и образованный не хуже многих, а вот «кушенькать» ни от кого, кроме тебя, не слышал. Зато за последние три месяца наслушался от души. Враз понял, что местный – игосимский говор мне одного заклятого дружка до страсти напоминает.

– Ладно, лингвист доморощенный, – перешёл на официальный тон офицер, – я тут не лясы поточить пришёл, мне дело делать надобно. Где, к ёкаем собачьим, хозяйка дома, вернее, внучка хозяина? Почему жилец, – он прищурился, – ведь не полюбовник же?

– Жилец, жилец. Только комнату снимаю, – с подняв руки в примирительном жесте, подтвердил Хотару.

– Так вот, почему жилец встречает Королевскую службу дневной безопасности и ночного покоя?

– Так ведь это, – Светлячок сокрушённо вздохнул, – девица молодая, чувствительная. Когда твои подчинённые мужланы произвели арест, и, замечу, весьма грубый, ей совершенно плохо сделалось. Заходит она, значит, на кухню вся бледная, за грудь хватается.

– Как так? – усмехнулся Дэва, – обычно таковское – твоя прерогатива. И что дальше произошло?

– Ничего особенного, – пропустил колкость мимо ушей артист, – я усадил её, воды дал, потом посоветовал принять чего-нибудь успокоительного из их же собственного арсенала и отправиться полежать, а лучше – заснуть. Заспит стресс, и враз полегчает.

– Пойду разбужу, – сдвинул картуз на затылок Дэва.

– Э, нет. Не дело, молодую, стеснительную девицу незнакомому мужчине будить. Я сам её приведу. Меня она уже знает, не забоится.

Хоть артист и выглядел корпулентным мужчиной, он был на удивление ловким и гибким. Сделав несколько нарочито громких шагов по лестнице, он проскользнул в коридор и поспешил к двери в лабораторию. Опечатывающая вход бумажка с печатями оказалась на месте, а вот Нэкоми не было нигде.

– Твою мать! – выругался он себе под нос, – не хватало ещё, чтобы эта дурёха сбежала от Королевской службы дневной безопасности и ночного покоя! Дэва в таком случае дом закроет и опечатает, с гарантией, на сто процентов, а я окажусь на улице Одуванчиков со всеми своими манатками.

Дом был довольно большой, незнакомый, поэтому искать девушку просто не имело смысла. Светлячок заглянул на всякий случай на кухню – совершенно пустую и осиротевшую, вздохнул и решил уже было вернуться в лавку, как в тёмном коридоре столкнулся с травницей.

– Тебя где носило? – сурово вопросил он, – там следователь уже копытом бьёт.

– Я в сарай самое опасное снесла, – оправдываясь, ответила Нэко, – услыхала, как вы там былое вспоминаете, и подумала: успею. Выходит, верно подумала.

– Ладно, пошли. Главное, чтобы Дэва в сарай носа не сунул. Сделай вид, будто жутко расстроена, подавлена и буквально не знаешь, что делать. Поняла? – он заглянул ей в лицо и вдруг совершенно не к месту и не ко времени обнаружил, что лицо это очень даже выразительное с красивыми, чуточку раскосыми глазами и высокими скулами.

Травница отвернулась от этого пристального взгляда и ответила:

– Не маленькая, сама понимаю, что нагличать перед представителем власти себе дороже.

Дэйв Саядо еле сдерживался, чтобы не выйти из себя. Вроде бы с начала всё складывалось великолепно: убийство древесно-рождённого, пускай даже худородного, это как раз то, чего он ждал и на что надеялся весь минувший год. Блестящее раскрытие такого преступления могло стать отличным подспорьем для возвращения в столицу. Хотя, – он подавил желание закурить, крепко сжав зубами бамбуковую спинку зубочистки, – для упёртого его величества, пожалуй, одного триумфа будет недостаточно. Если ещё незаконную алхимию присовокупить… Травник – отличная кандидатура, он даже не пытался отрицать, что неоднократно продавал убитому лекарства. Всё шло хорошо, пока некстати Светлячок нарисовался. Ой, как некстати! Только его не доставало. На душе сразу стало муторно. Нет, видать крепко успел нагрешить Дэва в прошлой жизни. Так влететь в опалу не у каждого получается. Его мето́ду работы со знающими людьми недруги сумели преподнести Кленовой короне как самую наибанальнейшую связь с организованной преступностью. Им было отлично известно, что само имя Расписного башмака вызывает у короля идиосинкразию. Хорошо рассчитали, правильно!

– Изволили проснуться, – скривился он при виде растерянной девушки, которую фамильярно подтолкнул вперёд Светлячок, – позволю себе представиться: Подполковник Саядо – старший следователь коррехидории Аратаку. А вы, как я понимаю, госпожа Нэкоми Мори, внучка нашего главного подозреваемого?

– Да, – потупилась Нэко, – чего изволите?

– Изволю произвести обыск в вашей лаборатории, – последовал раздражённый ответ, – но вместо этого битый час своего бесценного времени потратил на препирательства с господином Хотару, после чего дожидался, пока вы соблаговолите вспрянуть ото сна и удостоите аудиенции скромно служителя закона, – он с шутовской вежливостью поклонился.

– Простите, – извинилась девушка, – внезапный арест деда произвёл на меня столь сильное впечатление, что мои бедные нервы просто не выдержали.

– Нервы осудим как-нибудь в другой раз, – Дэва шагнул к ней, – веди. А вы, господин жилец, – это слово он произнёс с какой-то особой, угрожающей интонацией, – потрудитесь остаться тут.

– Если ты позабыл, Дэва, – приподнял бровь артист, – Артания – свободное королевство. И я, как законопослушный гражданин, имею полнейшее право находиться в любом месте, где мне взбредёт в голову. К тому же, поправь меня, коли я заблуждаюсь, при обыске требуется присутствие понятых. И эти самые понятые не должны принадлежать к твоему ведомству, а таковых в доме господина Мори не наблюдаются. Вещественные доказательства, изъятые приватно, не примет ни один суд, сочтя такое изъятие нарушением артанского законодательства. А доказательства, лишёнными состоятельности, не имеют юридической силы. Так что смело можешь считать, что меня тебе послали сами бессмертные боги.

Офицер ничего не ответил, кивнул и велел травнице показывать дорогу. У двери он придирчиво оглядел бумагу с печатями (разве что не обнюхал!), резким движением сорвал её и распахнул дверь.

– Для тебя, девонька, будет лучше, если ты сама покажешь, где, что и как химичил твой дед, – проговорил он, окидывая взглядом помещение, в котором сами собой загорелись магические светильники под потолком, – облегчи участь преступника.

– Преступника? – не выдержала Нэкоми, – Широ – не преступник! Какие у вас основания утверждать подобное? Я так и не услышала ни официального обвинения, ни того, как ваш департамент пришёл к подобному выводу.

– Рэнзи Итиндо, принадлежащий к младшей ветви Тисовго клана, вам известен? – вопросом на вопрос ответил следователь.

– Известен, – подтвердила девушка, – господин Итиндо числился в наших клиентах.

– Конечно, он числился, – недобро скривился Дэва, – мы обнаружили у убитого коробочку с порошками из вашей лавки. Именно ЭТОТ порошок, вернее, один из них, дал очен-но неожиданный результат: сердце господина Итиндо обратилось в камень. Да, да. И не надо делать такие удивлённые глаза. Все эти ваши тигли, реторты, затёртые чертежи на полу, – он презрительно пошоркал носком сапога по небрежно стёртой пентаграмме в углу, – указуют, что проживающие тут граждане практикуют алхимию. Собственно, не нужно быть каким-то особым специалистом, чтобы понять: просто так сердце человека камнем не оборачиваются. Без магии или алхимии никак не обошлось. На магию наш коронер сразу проверил, ею там и не пахнет, следовательно, алхимия вырисовывается сама собой.

– Но почему мы? – спросила ошарашенная травница, – наши снадобья никак не могли дать такого результата.

– Вы в курсе дела, какие именно порошки пользовал убитый?

– Нет, – покачала головой Нэко, – боюсь, я даже лица его не припомню. У нас бывали клиенты, которые предпочитали избирательно покупать снадобья. Одних обслуживала я, других – дед Широ. Например, чай от менструальных болей в подавляющем большинстве случаев продавала я.

– Итиндо приобретал у вас средство от похмелья, особенное, легендарное, которое известно многим жителям Аратаку.

– Но почему-то ни у одного другого жителя Аратаку сердце от него камнем не сделалось, – словно бы невзначай заметил Хотару, – может Королевская служба дневной безопасности и ночного покоя ищет не там, где следует? Вы выяснили, что ещё принимал погибший, с кем общался, какие ритуалы проводил сам? Банальная мысль, что в городе не один дядька Широ пробавляется алхимическими опытами, тебе в голову не приходила?

– Только из-за того, что я на службе, и у меня нет времени вышвыривать мерзкое насекомое вон, – Дэйв умудрился свысока поглядеть на бывшего приятеля, хотя был заметно ниже ростом, – отвечу, а девица, что предпочитает либо грубить безо всякого повода, либо стоять с потерянным видом, подтвердит мои слова. Алхимия тоже оставляет следы, следы иного рода, нежели магия, но вполне себе материальные, уловимые следы. Так вот, господа хорошие, такие вот следы наш эксперт и обнаружил на коробочке порошков, – он победно поглядел сначала на артиста, потом на травницу, – и, предвосхищая возможный вопрос, скажу, что все остальные порошки также несли на себе отпечаток алхимии.

– Не мудрено, – подала голос Нэко, – для увеличения эффективности наших препаратов мы применяем некоторые алхимические технологии, это не запрещено. Их следы и показала экспертиза. Работаем мы с природным сырьём, опираясь на знания свойств лекарственных растений и минералов. В создании снадобий огромную роль играют знания о работе человеческого организма и опыт предшествующих поколений. Всем известно, что после обильных возлияний человек может выпить рассола от маринованной редьки или заварить себе ромашкового чаю. И это без сомнений поможет. Наше же средство значительно более эффективно. Однако добиться подобной эффективности нам помогает сублимация травяных смесей. А кремний, который используется в нашем препарате в качестве вещества, поглощающего вредные продукты распада спирта из желудка, получить без растворения и последующего разделения вообще невозможно. Что вы инкриминируете Широ? Новаторское применение известных методов?

– Я не знаю, да и знать не хочу, вашей тарабарщины про растворение, поглощение и всё остальное, – отрезал следователь, – человек, причём не простой, а древесно-рождённый, принимал порошки, приготовленные в этой вот самой лаборатории с применением алхимии. Конечно – конечно, – он взмахнул руками, как бы демонстрируя полное согласие, которое совсем не вязалось с издевательскими нотками в голосе, – всё чинно-благородно, только капельку, исключительно на благо общества. Но вот незадаченька нарисовалась: эта самая капелька то ли сработала как-то кривобоко, то ли господин травник не доглядел в чём – человек в почтенном возрасте, память подвела, внимания не достало. Но результат у нас в прозекторской: сердце мужика каменным сделалось. Я видал, теперь не знаю, когда сей жутенький объект мне в страшных снах видеться перестанет. Только представьте себе: лежит на мраморном столе сердце. Хорошее такое сердце, правильное. Но не из плоти человеческой, а из камня: холодное, блестящее, гладкое. И места, в которых артерии и сосуды всякие из обыкновенных в каменные оборотились, словно пеплом припорошены. А так всё на месте: человеческое сердце в натуральную величину со всеми мельчайшими подробностями. Впору как учебное пособие для студиозусов медицинского факультета использовать.

– А как и кто обнаружил это? – включился Хотару.

– Обнаружил сие наш коронер при вскрытии, – с невинным видом ответил Дэва, – как разрезал, распилил грудину, так сразу и увидал камня кусок с артериями и венами, что пепел трасмутировавших тканей усыпал.

– Не о сердце речь, а о пострадавшем, – скривился Хотару, – а ты, Дэва, как и прежде любишь дурачком прикидываться.

– Я-то хоть прикидываюсь, а некоторым по жизни таковскими быть выпало, – огрызнулся следователь, снявший с головы картуз, – убиенного нашла его супруга. Люди они в годах, спальни раздельные. Господин Итиндо накануне выходил, вернулся поздно. В котором часу и в каком виде, жена не ведает. К завтраку не вышел. Слуга постучался в спальню, не получил ответа, отворил дверь и увидал, как хозяин лицом вниз на кровати одетый лежит. Сперва он и не испугался даже. Видать, всяко бывало. Подошёл, потряс за плечо. У того голова откинулась, лицо синее, перекошенное, будто от сильнейшей боли, и был он совершенно бездыханен. Кисти рук, а точнее пальцы, тоже посинели, особливо ногти. Слуга в крик, вызвали нас.

– Сам видел? – поинтересовался Светлячок.

– Делать мне больше нечего, как ездить на покойников смотреть! Дежурная группа выезжала.

– Какой я забывчивый! – драматично воскликнул Хотару, выразительно ударив себя рукой по лбу, – совсем запамятовал. Наш господин старший следователь Саядо до страсти боится покойников, – он преобразился, словно на сцене делится секретом с несуществующим собеседником, – да и чему тут удивляться! На Игосиме до сих пор верят, будто душа усопшего завладеет твоим телом, если ты станешь смотреть в глаза покойнику. Не повезло тебе, Дэвчик, надо же, насколько не повезло в выборе профессии. Королевской службе дневной безопасности и ночного покоя частенько приходится с трупами сталкиваться, – артист в притворном сочувствии покачал головой.

– Смешно, – процедил Дэва, – очень смешно. Но, боюсь, не свезло ТЕБЕ, Светляк. Не свезло в том, что мы с тобой тут пересеклись. И предупреждаю, один раз предупреждаю. Ты меня знаешь, – он прищурился недобрым прищуром, – не вздумай перейти мне дорогу.

– А то что? – испуганным театральным шёпотом вопросил Хотару, – не пугай меня так, а то от испуга моё симпатичное лицо тоже синюшным сделается. Как тогда выступать, ума не приложу!

– Пугать не собираюсь, но предупреждаю. Полезешь своими грязными лапами в расследование, я тебя уничтожу, раздавлю, словно мелкое, мерзкое, надоедливое насекомое.

– Ой, страх какой!

– Страх, не страх, а с Ассоциацией своей можешь распрощаться. Это и ничего. Ты – мужик здоровый, видный, работу себе всегда найдёшь. Например, у дамочек средних лет такие, как ты, в цене.

– Понимаю, чувствуется опыт и глубокое разочарование. Что делать! – пожал плечами Хотару, – дамочки, как средних лет, так, впрочем, и молодые, не особо жалуют плюгавых, чернявых в нечищенных сапогах и позавчерашней рубахе.

– Я сказал, – злобно зыркнул чёрными глазами Дэва, – попадёшься мне под руку, и всё. Карьеру я твою прикрою раз и навсегда. Так что пораскинь мозгами, сделай правильные выводы и благоразумно уйди в сторону. В дела Королевской службы не лезь.

– Понял я, понял, – смиренно проговорил Светлячок, – расслышал с первого раза и повторять не нужно. Отлично понял, что ты, Дэвчик, жутко скучаешь в этой провинциальной глуши. Его величество Элиас знал, куда сослать тебя, преотлично знал и просчитал всё до последней мелочи, – он улыбнулся, словно от всего сердца восхищался прозорливостью артанского монарха, – в Аратаку уже полтысячи лет Храмовая стража планомерно изничтожает организованную преступность. Вроде бы в те стародавние времена ещё император выдал нашим жрецам особые полномочия. Так что с организованной преступностью у нас туго. Точнее, её нет вовсе. У господина старшего следователя Саядо имеются свои методы, – он замялся, словно затрудняется подобрать нужное слово, – работы с контингентом. И злые языки совершенно напрасно используют для их определения такие грубые слова, как «коррупция» или «связи с баракуда́ном». Кто лучше всех знает своих людей? Естественно, тот, кто имеет с ними дело постоянно, то бишь, начальник. Поскольку данная доктрина не может вызвать возражений, Дэйв Саядо двинулся дальше. Заимел приятельские отношения с главами преступных группировок, именуемых в просторечье бандами, и предложил им держаться в неких рамках, чтобы не иметь проблем.

– Из твоих уст звучит оскорбительно, похоже, будто бы я – коррупционер какой!

– Только похоже?

– Естественно! Да, я считаю контакты с представителями организованной части преступного мира полезными.

– Для кармана?

– Ты, сволочь, меня за руку не ловил! – рассвирепел Дэва, – да при мне в Кленфилде уличная преступность сошла на нет!

– Возможно, твои приятели из «уважаемых граждан» и поприжали мелких карманников, форточников, торговцев дурью в разнос и уличных же девок, – согласился Хотару.

И согласился он как-то слишком уж легко, что позволило предположить, что он выложил далеко ещё не все свои козырные доводы.

– Женщины могли спокойно ходить по темноте, не боясь при этом быть ограбленными или изнасилованными, – горячо начал перечислять его оппонент, – в карете можно было оставить золотой портсигар, и найти его по возвращении в целости и сохранности. Даже в доках сократилось число драк и поножовщин.

– Зато порасплодились подпольные игорные дома, проституточные, бои без правил и заказные убийства. Конечно, мне можно возразить, мол, одни преступные элементы избавляются от других преступных элементов, и всё это идёт на благо обществу. Дэва называл это «контролируемым неизбежным злом». Однако его величество рассудил иначе. Когда всплыли связи этого насупленного брюнета с Расписным башмаком (есть у нас в Кленфилде такая фигура, весьма примечательных достоинств), король был вне себя.

– Скромно сказано: «вне себя», – почесал бритую до синевы щёку следователь, – разозлился он, даже разгневался.

– Возможно, тебе лучше знать. Но в газетах писали про «вне себя», и господин бывший заместитель коррехидора, подполковник Саядо очутился тут. Вот такая печальная история. Посчастливилось, что звания не лишили.

Саядо прошёлся по комнате, задал пару вопросов о пустующих полках, усмехнулся объяснению Нэкоми о «генеральной уборке и выбрасывании прошлогоднего сырья», после чего изъял всю партию порошков от похмелья, запретил всяческую деятельность по изготовлению лекарств при помощи алхимии, опечатал лабораторию и к вящей радости всех присутствующих отбыл восвояси.

– Каков гусь! – воскликнул Хотару, едва успела закрыться дверь за незваным гостем, – с чего это вы вдруг, господин старший следователь, решили, будто можете мне указывать, что я могу делать, а чего не могу? Зарубите себе на носу, я всегда делал и делаю то, что сочту нужным, и ни в чьих советах не нуждаюсь!

– Похоже, ваш приятель настроен серьёзно, – заметила Нэкоми.

Её обуревали противоречивые чувства: облегчение от того, что раздражающий Саядо ушёл, и обыск закончился простым предупреждением; и возрастающее беспокойство за деда. Обвинение прозвучало более чем угрожающе. Конечно, девушка ни на секунду не допускала мысли, будто бы её дед мог специально или по халатности создать эликсир, превращающий сердце человека в камень, но следователь был убеждён в противном.

– Я поставлю тебя на место, чванливый ублюдок, – бормотал артист, – ты всегда был слабоват по части дедукции. Пришла пора встретиться лицом к лицу в честной схватке двух интеллектов. Кошечка, – обратился он к травнице, – будь спокойна. Мы не позволим отправить на виселицу твоего деда.

– Хорошо бы, коли так, – вздохнула Нэкоми, пропустив мимо ушей прозвище, на возражения сил просто не осталось, – только вот каким образом? Связей, по крайней мере таких, чтобы вывести его из-под удара, у меня нет. Боюсь, дядя Ито просто уйдёт в сторону вкупе со всей вашей Ассоциацией. В лучшем случае посочувствует, посетовав на несправедливость судьбы, а в худшем, – она снова вздохнула, – в худшем заявит, что не имеет дел с преступным элементом. Не думаю, что и у вас в Аратаку найдутся влиятельные друзья.

– Влиятельные друзья – это, конечно, чертовски здорово. Но в нашем случае они – не выход.

– Вы говорите так, будто у вас в запасе множество вариантов «выхода», – сыронизировала Нэко.

– Не нужно иметь семи пядей во лбу, чтобы выстроить эффективную линию поведения, которая приведёт к оправданию дядьки Широ и позору Дэвы, – широко улыбнулся Светлячок.

– Как я понимаю, ваша артистическая пауза сделана, дабы предоставить восхищённым слушателям возможность задать вопрос, как именно?

– Кошечка, – дёрнул бровью артист, – мне не ведома причина, породившая такую стойкую неприязнь по моему адресу, ведь мы знакомы-то меньше суток, только давай договоримся, что на время нашей совместной деятельности ты убираешь в дальний ящик все свои реальные и вымышленные претензии к моей скромной персоне, ибо когда в отсутствуют согласие и лад, любое дело движется назад!

– При условии, что вы отбросите раз и навсегда привычку называть меня кошечкой.

– Впервые в жизни встречаю женщину, которая недовольна, когда мужчина обращается к ней ласковым прозваньем!

– Вы – не мой мужчина, – отрезала Нэко, а в душе кольнуло острое сожаление об утраченной любви, – но сие неважно, давайте к делу. Что вы предлагаете?

– Не догадалась? – блеснул зубами артист, – ладно, спишем это на эмоциональную незрелость, растрёпанность чувств и недавние переживания из-за ареста близкого родственника.

Травница дёрнула плечом, но смолчала. Хотару продолжил:

– Чтобы доказать невиновность твоего деда, мы должны найти настоящего убийцу.

– Так просто?

– Да, просто и так сложно. Или у тебя на примете есть иной вариант?

– И кто из нас двоих эмоционально незрелый? – воскликнула Нэкоми, – услышать от взрослого мужчины предложение поиграть в детективов по меньшей мере несерьёзно! Я бы с удовольствием поддержала такую инициативу лет в четырнадцать, а в двенадцать была бы в полнейшем восторге. Однако, теперь, когда я преотлично понимаю, что у ни у меня, ни у вас нет полномочий проводить какие-либо расследования, что люди не обязаны отвечать на наши вопросы, все попытки отыскать настоящего убийцу, сумевшего столь ловко подставить невиновного человека, обречены на провал.

Хотару прошёлся, провёл пальцем по висящему над прилавком пучку сушёной полыни и сказал:

– Ты про частных детективов когда-нибудь читала?

– В детективных романах эта братия на каждом шагу, – с ядовитой улыбочкой ответила девушка, – они все такие умные, прозорливые, изворотливые. Но вот в реальной жизни пересекаться с этой кастой граждан мне как-то не доводилось, извините. Ах, – она сделала вид, будто её осенила неожиданная мысль, – неужели передо мной один из этих легендарных сыщиков, которые щёлкают самые сложные и запутанные преступления, что орешки? Не знала, что ракугоко в свободное от выступлений время промышляют расследованиями.

– Напрасно ты тратишь свою иронию, – усмехнулся артист, – если вдруг возомнила, будто бы я берусь за расследование ради твоих прекрасных золотистых глаз, не льсти себе! Во-первых, я очень хочу поставить на место этого зазнавшегося чванливого идиота – Дэву, а, во-вторых, не дело оставаться в стороне, когда Королевская служба дневной безопасности и ночного покоя собирается тихо-мирно отправить на виселицу невиновного человека. Да ещё и я сам при этом рискую остаться без квартиры. На мой взгляд каждого из перечисленных факторов довольно, чтобы взяться за дело, а уж все три являются отличным стимулом. А теперь давай-ка для начала поедим. На голодный желудок и думается, и работается плохо. Ты как по части готовки?

– Никто не жаловался.

– Здорово. Пошли, время уже обеденное, а я даже позавтракать не успел. Ваши замечательные печенья не в счёт.

Травница собиралась уже возразить, что ей в подобной ситуации кусок в горло не полезет, но смолчала и отправилась на кухню.

Когда приготовленный на скорую руку обед был съеден (Нэко, к своему удивлению, прекрасно справилась со своей порцией риса с куриными крылышками), а чай разлит по чашкам, Хотару вытащил трубку и начал «обсуждение стратегии».

– Я помню, что во всех книгах частным сыщикам требовалась специальная лицензия, – проговорила травница, – и именно отъёмом этой самой лицензии полиция им всегда угрожает в случае конфликта интересов. Боюсь, лицензии на проведение расследований у нас с вами нет.

– Артанское законодательство запрещает проводить частные расследования, как услугу, за которую берётся оплата в деньгах, товарах либо иных материальных ценностях, – преподавательским голосом проговорил Хотару, – но ведь мы не оказываем услуг за деньги. Посему мы чисты перед законом, ибо действуем из любопытства и обострённого чувства справедливости.

Травница кивнула.

– Раз правовые вопросы нас не беспокоят более, – он выдохнул струйку дыма, – тогда к делу. Начать я думаю с личности убитого.

– Рэнзи Итиндо, младшая ветвь Тисового клана, – отчеканила девушка, у которой была отличная память, тренированная годами травничества и тайных занятий алхимией, – он покупал в нашей лавке средство от похмелья.

– Отличная память, – похвалил Светлячок, – средство от похмелья нам говорит о том, что либо этот человек страдает алкоголической зависимостью и тихо пьянствует дома, либо, – артист поглядел на собеседницу, – он пьёт в компании. А это значит, имеются люди, которым найдётся, что рассказать о нём. Образ жизни человека, привычки, странности поведения – всё сгодится нам для расследования. Но прежде о способе убийства. Превращения сердца в камень говорит о применении алхимии. При этом убийце самому вовсе необязательно быть сведущим по этой части. Алхимические препараты продают и изготавливают на заказ.

– Конечно, – встряла Нэкоми, – продают и делают, только не такие, чтобы трасмутировать внутренние органы человека.

– Да, – кивнул Светлячок, – с этим возможны сложности. Нельзя ли приобрести безобидное средство, а затем путём обогащения его какими-либо реактивами или иным способам превратить его в смертоносное оружие.

– Вообще-то подобная возможность имеется не только в алхимии, – заметила Нэкоми, – известно не мало растений, которые по отдельности никакой опасности в себе не несут, но стоит собрать их вместе, и получишь смертельную комбинацию. Кстати, если бы мой дедушка задумал уморить кого-нибудь из своих клиентов, он точно не стал бы задействовать алхимию, да ещё такую явную, – она горько усмехнулась, – чтобы убить человека, вовсе незачем обращать его сердце в камень. Довольно лавинообразно увеличить частоту сердечных сокращений, и как только ритм превысит определённую величину, сердце не выдержит, и получишь инфаркт. Сделать сие можно при помощи самой обычной наперстянки. Изготовь качественную вытяжку, отмерь необходимую дозу – и готово. Ни один эксперт, даже столичный, не заподозрит неладного, он посчитает причину смерти самой банальной и естественной. Особенно в случае, когда жертва прежде жаловалась на сердце. Чтобы действовать наверняка, отличнейшим образом подойдёт бледная поганка. Знаете, в наших лесах встречается такой гриб отвратительного, мертвенно-белого оттенка.

– Знаю, слыхал. Хотя в живую встречать не доводилось, – подтвердил артист.

– Так вот, отыщите в лесу бледную поганку, а ещё лучше несколько, но не вздумайте сушить её, своеобразный вкус может насторожить вашу предполагаемую жертву. Я советую декокт: измельчение, растворение, фиксация. Хотя для бледного призрака – так называют яд этого гриба, кипячение нипочём. Стойкий, его можно безбоязненно в кислоте растворять. Для верности я бы озаботилась сублимацией. Процесс усиливает заданные наперёд свойства при значительном уменьшении объёма. А вот уже сублимированным призраком можете смело угощать своих врагов. У него масса достоинств: отравление смертельно, противоядия нет, первые симптомы появляются на вторые сутки, когда тело человека успевает уже полностью всосать и переварить яд. От трёх до семи дней, и человек отправляется к праотцам. Не могу не отметить, что желтуха, расстройства пищеварения в компании нарушений свёртываемости крови нередко приписываются самым обычным заболеваниям, как инфекционным, так и хроническим.

– А ты опасная женщина! – воскликнул Хотару, и было непонятно, восхищён он или же совсем наоборот, – непременно посоветую твоему будущему мужу быть поосторожнее и не выводить тебя из себя. Не то угостишься за ужином вкуснейшей грибной похлёбкой, а через неделю – погребальная церемония с паучьими лилиями, грустными речами и поминальным обедом.

– Я говорила чисто теоретически, – оправдываясь, покраснела травница, – не думаю, что у меня поднимется рука отравить неверного супруга.

– Ладно, ладно, я неудачно пошутил, а ты всё за чистую монету принимаешь! – усмехнулся артист, – над тобой даже подтрунивать неинтересно. В целом ты меня убедила, я понял, что травнику для убийства алхимия не нужна. Тогда, получается, убийца был в курсе дела, что Итиндо отоваривался у Широ, и осознанно навёл на него подозрения. Более того, он либо знал, либо подозревал, что твой дед балуется алхимией.

– Да Широ этого особо скрывал, – в сердцах воскликнула девушка, – дед ведь какой? Как выпьет, так язык сразу развязывается, болтает без разбору, хвастается тем, чем надо и не надо!

– И ещё вопрос, – артист почесал кончик носа, – вы свои лекарства каким образом расфасовываете?

– По-разному. Микстуры и эликсиры разливаем в пузырьки и бутылочки, мази в баночках, пилюли, капсулы в самый обыкновенный бумажный пакет кладём. Бывает, и просто порошки продаём.

– Это в таких маленьких бумажных пакетиках? Как те, что Дэва забрал?

– Ага, – кивнула девушка, – мы сначала порошок россыпью продавали, только это оказалось не особо удобным. Один ровно ложку отмерил, другой с горкой, у третьего вообще ложка большая оказалась. И что потом? – она строго посмотрела на Хотару.

– Не знаю, – развёл он руками, – где густо, где пусто получается.

– Именно. После того, как одна ретивая бабуля приняла столовую ложку лекарства от поноса вместо чайной, а потом заявилась с претензиями, что не может в туалет сходить, мы с Широ решили сами порошки развешивать и в бумажные пакетики складывать.

– Пакетики из какой бумаги делали?

– Из самой обычной, дешёвой, которую для упаковки товаров используют.

– Заклеивали? Запечатывали?

– Нет, а зачем? – удивилась травница, – я с детства оригами увлекаюсь, пакетиков наделать для меня не составляет ни малейшего труда. К тому же дозировка точная, просто всыпь в рот и водой запей.

– Ага, – словно бы, отвечая своим собственным мыслям, проговорил Хотару, – выходит, любой, кто видел, каким образом вы расфасовываете свою продукцию, мог купить обёрточную бумагу, свернуть такой же пакетик, положить внутрь алхимический порошок и поместить пакетик в коробку или банку с купленным в вашей лавке лекарством?

– Теоретически, да. Но убийца мог и сам купить у нас какое-нибудь лекарство в порошках, – рассуждала Нэко, – затем высыпать содержимое пакетика, заменив его своим собственным. После чего подкинуть жертве. Жертва в какой-то раз выпивает заряженный пакетик, и готово дело. Ведь лекарство не требовало растворения в воде, а значит, подмену увидеть сложно. Большинство людей предпочитают всыпать порошки на корень языка, дабы уменьшить неприятный вкус снадобий. Вкусовых рецепторов там нет, поэтому и отличить похмельное средство от смертоносного порошка убиенный не мог.

– В таком случае, мы смело можем не принимать в расчёт посторонних лиц, – победно заключил Светлячок, – потому что только родственники и близкие знакомые знали, что, как, когда принимал убитый, и имели возможность подбросить смертельное снадобье.

– Родственники? Друзья? – засомневалась Нэко.

– В Кленфилде бывший коррехидор давал развёрнутое интервью одной столичной газете. Опираясь на многолетний опыт работы, он со всей ответственностью заявлял, что три четверти убитых и убийц не просто были знакомы, а хорошо знали друг друга. А половина из них ещё и сидела в момент убийства за одним столом. Оставшиеся тридцать семь процентов приходятся на родных и знакомых.

– Неужто так много родственников и приятелей рискнули убить ближнего своего? – не поверила своим ушам девушка, – и по какой причине? Разве нельзя решить вопросы каким-нибудь способом без кровопролития! Я думала, это только в детективных романах убивают родных, что это всё для пущей драматизации выдумали.

– Не знаю, – пожал плечами Хотару, я могу лишь судить со слов служителя закона, – хотя, никто не отменял ревность, жадность, смертельную и смертоносную обиду. Посему для нашего расследования я усматриваю два направления: одно – нам нужно узнать у кого из ближнего круга Итиндо могли быть мотив и возможность для подмены порошка; второй – алхимический след. Хорошо бы выяснить, что использовал убийца, и где он мог этим самым веществом разжиться. Я беру на себя первое, ты – второе.

– Вам, значит, достаётся всё самое интересное, а мне – скука? – усмехнулась травница, – вы в Аратаку сколько лет не были?

– Лет семь или шесть с половиной, не считал.

– Какая самоуверенность! – Нэкоми покачала головой, – не жили, не приезжали и полагаете, будто вам с лёгкостью удастся разузнать необходимые сведения? Надеетесь на статус бывшей звезды?

– Рассчитываю на старые знакомства, связи и личное обаяние, – огрызнулся Светлячок, – природная общительность и умение слушать дорогого стоят. Тебе же карты в руки с алхимией, по этой части я полный профан. Приведи меня в библиотеку, полную нужных книг, я не буду знать с какой стороны подступиться и, что смотреть. Помниться, кто-то мне проболтался про отцовскую лабораторию?

– Да, была вынуждена и очень надеюсь на вашу скромность и рассудительность.

– Можешь быть спокойна, – заверил Светлячок, – могила. Твоя задача выяснить, каким образом можно провернуть фокус с окаменением сердца, что для этого требуется, и насколько сложно осуществить такое, – он задумался, – я к тому, нужна ли спецподготовка. Хотя, о чём я! Человеческий орган – в камень, это не рис отварить.

– А можно мне вместе с вами? – спросила травница, – у меня тоже имеются знакомые, одноклассники, подружки. К тому же женщинам будет легче общаться со мной, нежели в вами.

– Ты серьёзно предлагаешь такое? – картинно удивился артист.

– А что не так? Или только мужчинам можно вести расследование?

– Отчего ж, не только мужчинам. Я в целом не против. Но прежде подумай о том, какой непоправимый урон понесёт репутация незамужней девицы в случае, если она станет везде и всюду появляться в обществе постороннего мужчины. Как правило, с жильцами вместе не болтаются по городу. Все решат, что мы – любовники.

– Ещё чего! – вскинулась Нэкоми под искренний смех артиста, – я лучше поработаю в лаборатории.

– Вот и отлично. А я постараюсь разузнать, каким человеком был Рэнзи Итиндо, чем занимался, были ли у него враги, и каким образом он провёл день накануне собственной смерти.

## Глава 4 Барон-пропойца

После всех этих утренних перипетий Светлячок добрался, наконец, до своей комнаты. Комната оказалась просторной, светлой и чистой с выходом в широкий, темноватый коридор для слуг, откуда можно было пройти на половину хозяев или же сразу выйти в соседнюю, южную сторону двора. Мужчина усмехнулся, увидев букет изящных цветов водосбора, собранный и поставленный в вазу заботливыми руками травницы. Он переоделся, собрал волосы в самурайский хвост, потёр щетину на щеке, но решил оставить, как есть, и отправился в город.

Нэкоми слышала, как хлопнула дверь на половине слуг, это означало, что Светлячок ушёл из дому. Тут же навалилась жестокая тоска, щедро сдобренная тревогой за деда. В голову лезли картины одна ужасней другой: Широ в зале суда, осунувшийся, но сохраняющий достоинство, даёт показания, тщетно пытаясь доказать свою невиновность. Судья – важный, полный мужчина (он регулярно покупает у них в лавке средство от аллергии для любимой бесшерстой кошки) нацепляет на нос очки и громогласно зачитывает обвинительный приговор, делая театральные паузы в нужных местах. Потом центральная площадь перед храмом, помост, виселица, палач…

– Стоп! – сама себе приказала девушка, зажмуривая глаза, чтобы сдержать готовые брызнуть слёзы, – возьми себя в руки. Твои страхи и переживания никак не помогут Широ, они лишь отнимут силы от главного дела. Пусть Светлячок занимается своей долей работы, тебе же лучше не предаваться страданиям, а заняться своим делом.

Нэко заперла изнутри парадную дверь, вывесив табличку с извинениями за временно закрытую лавку, и пошла в лабораторию отца. Хотя уже лет пять задняя часть подвала была в полном её распоряжении, травница всё равно продолжала называть лабораторию отцовской.

Надо сказать, что придворный алхимик наместника Кленовой короны оборудовал для себя рабочее место по высшему разряду: освещение, вытяжка, верстак для опасных экспериментов с медными пластинами на полу – всё было превосходным и продолжало служить верой и правдой. Но и сокровищами были стоившее целое состояние алхимическое оборудование и, конечно же, книги. Очень много книг. По скупым оговоркам деда (от терпеть не мог Юмэна – своего зятя, возлагая на него вину за раннюю кончину дочери), Нэко знала, что отец был страстным библиофилом и изрядную часть своего немаленького жалования тратил на книги, которые даже с континента выписывал. И теперь девушка надеялась, что это собрание книг сослужит ей добрую службу.

Лаборатория успокаивала. Сюда не долетали звуки улицы и города, не было слышно шума ветра в кронах двух яблонь, растущих в северной части двора, только тишина и покой. Их чёрный кот Шкода, конечно же, увязался за хозяйкой. Характер он имел независимый и вредный, терпеть не мог фамильярностей, а погладить себя позволял никак уж не более трёх раз подряд. После чего гордо поднимал плюмажный хвост и удалялся, одарив наглеца, что посмел нарушить его приватность, презрительным взглядом таких же жёлтых, как и у хозяйки, глаз. Теперь же кот вольготно развалился на стуле и всем своим видом предлагал Нэко поискать себе иное место для сидения. Но травница пока и не собиралась рассиживаться. Она взялась за книги.

Хотя Нэкоми перед Светлячком и строила из себя специалиста, на деле она преотлично осознавала, что лишь чуть-чуть приоткрыла дверь и практически одним глазком заглянула в сверкающий, таинственный мир алхимии, которую очень почитали в древней столице Артанской империи. Однако ж, в наши дни ведущую роль захватила магия, отодвинув изящное искусство управления силами природы на второй план.

Напрасно девушка пыталась припомнить способ, коим возможно превратить сердце живого человека в камень. Да, что там живого, трансмутация органического материала в минерал или металл считалась в алхимии непаханой целиной. Начала поиски информации она с «Киноварного справочника перемен» – книги, написанной несколько эпох назад делийсиким алхимиком Дин Дзяном. Это был наиболее полный справочник, и, возможно, там найдётся информация по интересующему её вопросу.

Хотя перевод на артанский был совсем неплох, сам первоисточник страдал тяжеловесностью изложения, изобиловавшей красивостями и эвфемизмами, до которых писатели в Делящей небо большие охотники. Посему читать опус было трудновато. Через полчаса продирательств через все эти «кражи небесной пружины», «бессмертных зародышей» на «внутренних киноварных полях» травница поняла, что книга господина Дина более относится к духовной алхимии, где сам человек выступает в роли поля для экспериментов, работая с собственным духом, страстями и эмоциями. Нет, этот трактат для превращения органов в камень не подходит. Девушка отложила в сторону книгу и снова принялась разглядывать корешки со знакомыми и незнакомыми названиями. Многие из тех, что попроще, она успела прочесть, изучить и опробовать содержащиеся в них рецепты и комбинации. Но эти книги были лишь небольшой частью обширного отцовского собрания.

Учебное пособие, написанное её соотечественником под псевдонимом Ртутный демон, содержало множество красочных иллюстраций, таблиц и цитат, но в нём не было даже намёка на трансмутацию чего бы там ни было. Видимо, подобная информация не предназначалась для начинающих алхимиков. Опус Ртутного демона отправился назад на полку. Глаза Нэкоми разбегались, и одновременно в душу начинало закрадываться щемящее беспокойство: как среди всего этого изобилия найти нужную ей книгу? Просто методом тыка, можно искать неделями. «Какое там, неделями! – невесело усмехнулась травница, – чтобы прочитать все отцовские книги десяти лет будет недостаточно».

Но в её распоряжении вряд ли было больше трёх недель. Суд в Артании не затягивали, особенно, если дело касалось древесно-рождённых.

Кот перевернулся на другой бок и недовольно муркнул, видимо привиделся плохой сон. Потом вытянул вперёд лапы и приоткрыл один глаз: проверял, на месте ли хозяйка.

– Спи, спи, – проговорила травница, – дел у меня непочатый край, а посижу на табурете, ваше кошачье величество сгонять не собираюсь.

Нужно было срочно придумать что-то, чтобы, не перелопачивая десятки (а то и сотни!) книг, найти нужную информацию. Тут ей вспомнилось, как по методу контагиона люди ищут подземные источники воды с помощью виноградной лозы. Вода, содержащаяся в лозе, реагирует на воду под землёй. В голове возникла идея поискать необходимую информацию при помощи того же метода контагиона. Трансмутация – это превращение одного элемента в нечто совершенно иное по природе и свойствам. Свинец – в золото или плоть – в камень. Осталось придумать, что в нашей жизни подойдёт для примера трансмутации. Нэко огляделась: покраснение и пожелтение листьев осенью – не то, это трансформация одного и того же объекта. Туда же по зрелом размышлении она отнесла созревание плодов и смерть. Её взгляд бесцельно блуждал по лаборатории, ей таким образом проще думалось. В простенке богатая коллекция бабочек. Травница улыбнулась, вспомнив, как лет в десять с подружкой пыталась поймать во дворе колибри, прилетавшую напиться нектара с садовых цветов. Но, к сожалению, никаких колибри в Артании не водилось, а за экзотическую южную гостью Нэко приняла самого обычного бражника. Дед показал ей картинку в справочнике «Животные и насекомые Артанского архипелага», где при помощи магии картинки оживали, дабы дети могли увидеть движения животных. На одной из картинок над розово-фиолетовыми цветами флоксов зависла крупная бабочка со сложным серовато-коричневым узором, затем бабочка дрогнула, затрепетала крылышками и сделалась удивительно похожей на маленькую птичку.

Бабочка! Ведь бабочка переживает несколько ПОЛНЫХ превращений: гусеница-куколка-взрослое насекомое. Что же это ещё, как не самая настоящая трансмутация! Куколка бабочки – вот то, что ей нужно. Тем же летом дед Широ показал ей крупную, толстенькую и блестящую куколку коричневого цвета, притулившуюся на внутренней стороне листа малины. И сейчас ей до зарезу нужна будет именно такая куколка. Хотя, любая другая тоже подойдёт.

Бражник тем летом настолько захватил воображение девочки, что Нэкоми прочитала всё, что только смогла найти, и сразу вспомнила о двух поколениях этих бабочек за лето. В июне как раз есть шанс отыскать куколку с ещё не успевшей вылупиться бабочкой.

Малина оказалась удручающе пустой. То ли в этом году бражники облюбовали иное место для превращения, или же успели вылупиться и разлететься по округе. Но травнице повезло. Желанный кокон прилепился под карнизом кухонного окна. По причине меньшего количества света и тепла, попадающего на него, или из-за того, что кто-то из гусениц припозднился с переходом в новое состояние, в руках травницы оказалась полноценная куколка: блестящая, густого коричневого цвета с красноватым отливом. Трансмутация, вернее живой её пример, был в руках. Дело оставалось за малостью: заставить заработать закон подобия и определить книгу, где есть интересующая её информация.

Для этого надо было связать воедино два объекта и заставить работать закон подобия. Здраво рассудив, что в куколке на данный момент главным является трансформация, и именно она должна помочь отыскать среди папиных запасов именно ту книгу, которая ей нужна, Нэкоми вернулась в лабораторию. Значит, ей и быть главным действующим лицом. Вскипятить воду не составило никакого труда. Вода была дистиллированная, посему никакими собственными особенностями не обладала. Подумав немного, травница начертила на дне пиалы пентаграмму, соответствующую процессу трансмутации, после чего наполнила пиалу водой. Краска, специально изготовленная из марганцового кислого калия, всплыла на поверхность и заколыхалась, сохраняя все линии целыми. В центр этой багровой фигуры девушка осторожно опустила куколку бражника, проткнутую насквозь серебряной булавкой, и произнесла шёпотом формулу контагиона. Куколка дёрнулась, завертелась вокруг булавки, наматывая вокруг себя нити марганцовки. Вращение длилось до тех пор, пока вода не окрасилась в нежно-розовый цвет. Теперь куколка успокоилась, застыв ровно посередине фарфоровой белоснежной чашки.

Травница взяла пиалку обеими руками и осторожно двинулась вдоль рядов книг. Она подносила свой сосуд к корешкам томов, которые занимали два книжных шкафа, обширный стеллаж в простенке, а то и просто лежали стопками вдоль свободной, западной стены. В первый раз кокон пришёл в волнение возле потрёпанного корешка, сохранившего отчётливые следы золотого тиснения. Куколка бражника ожила, задвигала острым своим концом, будто принюхиваясь, и деловито ткнулась в фарфоровый бортик.

Нэкоми внимательно пролистала книгу. Трансмутация в ней, конечно, описывалась, но это была самая обычная трансмутация, посредством коей автор предлагал трансмутировать неблагородные металлы в золото, пренебрегая их акцидентальными свойствами, затрагивающими лишь внешнюю форму. Он советовал сразу переходить к внутренним – эссенциальным сущностям. Нет, это не то. Тепло уже, достаточно тепло, но всё же, пустота. Про трансмутацию металлов она и без автора с вычурным псевдонимом знала.