# Девочка и цунами

Джулиан Седжвик, Тиэ Куцувада

Когда пятнадцатилетняя Юки Хара Джонс и ее любимый дедушка Дзиро оказываются в эпицентре сильнейшего в истории японии землетрясения и последовавшего за ним цунами, их жизнь меняется навсегда. Со временем Юки понимает: между словами «выжить» и «жить» лежит пропасть, преодолеть которую невозможно в одиночку. Вместе с другом детства Таки и Мальчиком-Волной, героем комикса, к созданию которого Юки вернулась после череды ужасных событий, девочке предстоит отправиться на место катастрофы и вновь обрести смысл жизни…

С этой вдохновляющей историей взросления, дополненной мангой, вы в буквальном смысле забудете, как дышать.

Впервые на русском!

В формате PDF A4 сохранён издательский дизайн.

Julian Sedgwick and Chie Kutsuwada

TSUNAMI GIRL


Text copyright © Julian Sedgwick

Illustrations © Chie Kutsuwada

© О. В. Воробьева, перевод, 2025

© Издание на русском языке. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

Издательство Азбука®

* * *

小高（福島県南相馬市）の方々に心から敬意を表します。この物語の 小(お)相馬（Osōma）は小高ではなく、2011年3月11日とそれ以降の 地震、津波、放射線の三つの災害に見舞われた様々な町や村が混ざり合った場所です。『津波少女』は、これらの町の人々と、彼らの思い 出や語りに触発された上で書かれました。しかし、全ての登場人物、 物語の設定、出来事は著者の想像によるものです。


С глубоким почтением я посвящаю книгу жителям Одаки, Минамосимы, Японии.

Город Осома, о котором рассказывается в этой истории, – ни в коем случае не Одака. Это собирательный образ разных городков и деревенек, которые 11 марта 2011 года (и позже) пережили сразу три страшные катастрофы: землетрясение, цунами и радиационное загрязнение.

На создание «Девочки и цунами» меня вдохновили люди, жившие в том регионе, их воспоминания и истории.

Тем не менее все персонажи и события в данной книге вымышленные.


Моя книга – история девочки по имени Юки (勇希).

Первый слог в нем, «ю», можно записать разными кандзи. В имени моей героини используется иероглиф 勇 – «храбрость».

Но этот слог можно записать и с помощью кандзи 幽, как в слове «юрэй» 幽霊 – «призрак».

## Часть первая. Волна


### 1. Вечность

За час до того, как накатила волна, всего за каких-то десять минут, как землетрясение перевернуло жизнь Юки с ног на голову, к ней вернулось желание улыбаться.

Сначала изгиб ее губ едва заметен. Но столь настоящая, а оттого дорогая сердцу улыбка сразу бросается в глаза сидящему за столом напротив Юки дедушке. Уголки его губ сами собой ползут вверх, а глубокие складки на лбу разглаживаются.

«Ох, – думает он, – может, все будет хорошо: я верну в твою жизнь радость, Юки-тян, огражу тебя от печалей, и ты снова станешь той девчушкой, которая рвалась запускать воздушных змеев-карпов на берегу Японского моря, каким бы суровым ни оказывался ветер, налетающий со стороны океана. Ты снова станешь Юки, рвущейся поджигать фитили теплыми летними вечерами, когда мы устраивали фейерверки на холме».

Стоит старику увидеть улыбку внучки, и воспоминания о вчерашнем ночном кошмаре тают как дым. Юки изо всех сил старается казаться серьезной, взрослой – это так важно подросткам, – но у нее не получается. И вот она уже не может совладать с улыбкой, а глаза начинают искриться, будто снег на зимнем солнце. Дедушка Дзиро ждет; наблюдает, как внучка, зарывшись пальцами в волосы (не совсем каштановые, но и не совсем вороные), пристально всматривается в разложенные перед ней рисунки.

Кухонные часы громко отмеряют ход минут, а под столиком-котацу[1] мурчит печка.

Наконец дедушка прочищает горло:

– Ну как, Ю-тян? Что думаешь?

Та склоняет голову в сторону, размышляет. За стенами старого семейного дома стонут на холодном мартовском ветру сосны, да привычно перекаркиваются во́роны. Но под одеялом, наброшенным на низенький столик-котацу, тепло и уютно – Юки рада, что вернулась.

Она отвлекается от набросков и встречается взглядом с дедушкой: старик выжидающе приподнял редкие седые брови.

– Черт возьми, Ю-тян, да ты точно улыбаешься! Впервые с тех пор, как приехала.

– Деда, я же вчера два раза улыбалась…

– Да-а-а? И когда же?

– В ресторане. Ну и на вокзале?

– Что-то такое припоминаю. – Старик тяжело постукивает по столешнице указательным пальцем. – Но ты же понимаешь, о чем я? Твои ранние рисунки прекрасны, Юки!

Она морщится:

– Все дети такое калякают.

– Нет. Ты неправа. В них есть душа! Ви́дение! Я знаю, о чем говорю! Ты только посмотри на композицию!

– Мне казалось, они были больше.

Дедушка смеется:

– Ты рисовала огроменные морские пейзажи и покрикивала: «Деда, давай еще бумаги!» – и мне приходилось приклеивать листы по краям. Ю-тян но кайта уми га афурэтэта ё!

– Море… чего?

– Я сказал, – медленно повторяет он по-японски, – что раньше твои моря разливались во все стороны. Чем больше я добавлял листов, тем больше волн ты рисовала.

– Прости, совсем забыла японский… Мама все время поправляет с глаголами, чтобы не звучало грубо.

– Да мне все равно, вежливо ли ты говоришь, главное, что ты со мной общаешься. К тому же, как только ты приезжаешь, быстро все вспоминаешь. Все с твоим японским в порядке.

Дедушка тычет в сторону черной коробки из-под печенья, в ней стопкой сложены скетчбуки с яркими тканевыми обложками – охра, индиго, изумрудно-зеленый.

– Вообще-то, мы обсуждали, как прекрасны твои творения. Обычные дети так много не рисуют, да и получается у них гораздо хуже. Я это тебе говорю как обладатель ПРЕМИИ ТЕДЗУКА! – выпячивает он грудь, грозно поджав губы, отчего становится похож на сурового японского огра.

– Крутой парень!

– Точно! – смеется дед. – Ох, только ты знаешь, как найти ко мне подход. Я скучал по нашим прикольчикам.

– Поставил бы ты свою награду на полку…

– Да ну, – отмахивается он. – Совсем я забыл о Мальчике-Волне. Раньше ты о нем болтала без умолку… будто у меня был еще внук…

Голос его чуть подрагивает, а потом дедушка громко прочищает горло:

– Ты рисовала, как настоящий профи, Юки! Посмотри!

Та наблюдает, как он разворачивает страницы темно-голубого скетчбука-гармошки. Они плотные, чуть пожелтели от времени, а вот штрихи цветных карандашей все такие же яркие. Такие же уверенные и наивные – будто это все рисовала не Юки. Но стоит ей посмотреть на картинки, и те мгновенно всплывают в памяти.

Вот каппа-водяной среди камышей; из пруда торчит только его голова: на лысом темечке, обрамленном волосами, каким-то образом умостился огромный огурец, а зубы у монстра такие острые, что того и гляди прогрызут рисунок.

Вот круглый холм на фоне темного неба, окруженный огненно-яркими фонариками, проплывающими мимо ухмыляющейся луны. «ПРИВЕТ МИРТВИЦЫ. ВАМ ТУТ ПАНРАВИЦА», – говорит светило на рисунке.

Вот маленькая пагода с загнутой крышей – бумага, которой обтянуты раздвижные двери-сёдзи, смотрит на наблюдателя десятками живых глаз; рядом с ними зависло зловещее японское МУКАСИ-МУКАСИ, а еще ниже теснится другая надпись, но уже на английском: «ДАВНЫМ-ДАВНО, В ДАЛЕКОЙ СТРАНЕ, БЫЛО АДНО О-О-ОЧЕНЬ ПРОКЛЯТОЕ МЕСТО…»

И на каждом листе появляется простой, но уверенно нарисованный герой – мальчик с ярко-голубыми волнистыми волосами: вот он бежит по крыше храма, ныряет сквозь стайки рыб к затонувшему кораблю, лавирует в клубке из запутанных японских иероглифов, надписей – звуковых эффектов и полуграмотных фраз на английском.

«МАЛЬЧИК-ВОЛНА СПЕШИТ НА ПОМОЩЬ…»

«ПРЫЖОК – И ОН ПИРИПРЫГНУЛ ВУЛКАН! Вжу-у-ух!»

«КАППА УЛЫБНУЛСЯ И УСНУЛ, И ДЕРЕВНЯ СПАСЛАСЬ. КАНЕЦ!!! おわり»

Дедушка отодвигается, а Юки машинально наклоняется и переворачивает страницу – перед девочкой предстает исполинская волна. В ней сплелись, казалось бы, все оттенки синего и голубого, или, по крайней мере, все, какие были в огромных наборах карандашей, подаренных Дзиро внучке на дни рождения.

А на волне стоит, будто на серфе, конечно же, он – мальчишка в традиционной японской летней одежде, с всклокоченными волосами и улыбкой до ушей. К его рту, как в комиксах, тянется облачко с речью: «Хан Нами дэсу![2] Я – Мальчик-Волна! Я никогда не сдаюсь!»

– Когда ты радуешься, – раздается тихий голос дедушки, – сияние твоей улыбки может прогнать тьму откуда угодно. Что бы ни случилось.

Юки все еще смотрит на Мальчика-Волну.

– Сколько мне было, когда я это нарисовала?

– Лет шесть. Может, семь. Помнишь, как ты всегда требовала, чтобы я дал тебе свою профессиональную ручку от «Ротринг»? Заявляла мне: «Хочу быть как деда!»

– Я тогда испортила перо, да? А потом ты на меня накричал!

– Не припомню такого! Я всегда тебя поддерживал. – Дедушка скованно встает из-за котацу. – Талант всегда передается через поколение. Надеюсь, ты хоть немного рисуешь?

– Не особо.

– Не особо?

– Фигня получается.

– Все так думают. Главное – найти свой стиль. Заимствуй приемы у других и пробуй новое, пока не поймешь, что‘ тебе по душе. Веселись, и, быть может, – тут он подается вперед, – может, ты снова воспрянешь духом, взбодришься. Как когда тебе за шиворот падает снег с крыши. Как думаешь?

– Деда… – страдальчески тянет Юки. – И ты туда же?

Тот вздрагивает и машет руками, будто отгоняет от себя обвинения.

– Прости. Не бери в голову. Я не буду нудеть, как все остальные. Честное слово.

– Мне просто нужно от всего отдохнуть.

– Понимаю. Обещаю, я помогу тебе отвлечься.

Она кивает и поднимает взгляд к окну под потолком. С пола ей видно не много: только полоску возвышающегося за домом крутого склона, заросшего деревьями, – в детстве она звала его Маленькой горой. Во́роны все суетятся в ветвях, слетаются к дому, кричат громче.

– Я стараюсь изо всех сил. Папа с мамой так не считают, но я правда стараюсь.

– Знаю, милая. Все будет хорошо. Я в этом уверен.

Тут во́роны, будто сговорившись, разом замолкают, поднимаются в воздух и растворяются в белом небе где-то за окном. Юки провожает последнюю птицу взглядом, а потом ворон сам соскальзывает к вздымающейся волне и оседлавшему ее мальчишке с лазурными волосами.

Словно сквозь время, Юки до сих пор ощущает, как пальцы сдавливают карандаш, слышит, как пахнет графит, когда она пытается сделать каждый штрих таким же гармоничным и легким, как у Дзиро, когда его ну очень хорошо попросишь.

– Деда, а нарисуй мне КАРАКАСУ – дух-зонтик! Как думаешь, сколько глаз должно быть на двери, чтобы она превратилась в мокумокурэн?

– Чем больше, тем лучше, – бормотал в ответ Дзиро. – Но мне интересно, что придумаешь ты.

А сейчас дедушка-не-из-воспоминаний вздыхает:

– У меня целая коробка твоих альбомов. И даже пару твоих морских пейзажей я свернул и оставил в студии. Призна́юсь, мне всегда было его немного жаль…

– Кого жаль?

– Мальчика-Волну, кого же еще. Ему бы спутника… Знаешь, кого-нибудь особенного, чтобы не приходилось сражаться в одиночку. Да даже петь скучно, когда нет слушателей. Хочешь еще посмотреть рисунки?

– Может, попозже. Покажи мне наброски твоих работ. Ты обещал, что в этот раз покажешь.

Юки хвасталась маститым дедушкой-мангакой перед Джоэлом, вроде-как-другом из Кембриджа, и теперь ей не терпится раздобыть и привезти домой фото как подтверждение своей истории. Вышел бы прекрасный повод завести разговор.

– Главное, чтобы твоя мама не устроила скандал. Меня самого мои старые работы пугают. Рисовал секс, насилие и прочие такие штуки, особенно пока жил в Токио. – Он чешет затылок. – Пил я тогда слишком много, да и волновался попусту!

– Мне почти шестнадцать, – напоминает Юки. – Я о таких вещах знаю.

Она чуть отодвигает темно-синий скетчбук.

Потом, когда Юки вспомнит о тех драгоценных моментах наедине с дедушкой, то так и не сможет понять, почудилось ли ей, или от простого прикосновения ее и правда будто ударило током, причем настолько сильно, что дыхание перехватило, а рука сама отдернулась. Может, тогда Юки устала после перелета? Да, иногда в первый день в Японии она прямо подпрыгивала от волнения. Или тут дело было в чем-то еще?

– Все в порядке?

– Я просто рада, что приехала, – кивает Юки.

– Мы с тобой – команда. Кстати, – оживляется дедушка, – я тебе задолжал подарок на день рождения.

Преподносит он его совсем не по-японски, никаких там «ох, это просто милая мелочевка, извини, если не угодил». Вместо этого Дзиро говорит:

– Это особая вещь. Я хочу, чтобы она досталась именно тебе.

– Что-то уж очень твой подарок запоздал. На целых восемь месяцев!

– Или это ранний подарок. С шестнадцатилетием!

– Ой, точно! – снова улыбается Юки. – Я тоже кое-что для тебя прихватила. Погоди, принесу из комнаты.

Дедушка смотрит внучке вслед – Юки взбегает по лакированным ступенькам – и начинает мысленно составлять письмо к своей дочери, матери Юки: «Привет, Каори! Твое замечательное чадо, на мой взгляд, поживает прекрасно… Некоторым просто нужно больше времени, чтобы найти свое место в жизни. Не наседай на нее, хорошо? Просто советую…»

* * *

Давным-давно, мукаси-мукаси, под водой жил-был мальчик, который мог стоять на гребне волны, как серфер на доске, и любил петь, а голос его повелевал всеми морями Мирового океана. Дитя воды, он любил сушу и людей, что ее населяли; сердце мальчика было добрым, а глаза – зоркими. Он мог успокоить сомов, спасти моряков из беды и преодолеть любые напасти: и злых духов, и хитрых водяных-капп, и лис-кицунэ, и вулканы.

Может, и цунами.

Песни Мальчика-Волны разливались над ночным морем, и он кружил по водным гребням, и все было просто замечательно. Он явился к малышке Юки оттуда, откуда приходят все герои детства, и оставил глубокий след в душе. Но потом волшебный мальчишка ускользнул в глубины памяти, затерялся в суматохе переходного возраста, как волна, которая разбилась о водную гладь и растворилась в океане.

* * *

Дзиро поднимает взгляд на внучку, запыхавшуюся, сжимающую в руках коробку дорогого печенья.

– Это от Казуко с мамой. Твое любимое.

– Вот сами бы его и привезли. – Дед мельком смотрит на цепочку букв и иероглифов на тыльной стороне ее пальца и берет подарок. – Знаешь, этим утром я спрашивал бабушку, как тебе помочь. Мы все еще говорим каждый день, и она всегда дает дельные советы.

Юки кивает, стараясь не выдавать скептицизма, но от Дзиро ничего не утаишь. Как, впрочем, и всегда.

– Как жаль, что ты такая юная, а уже такая циничная, – качает головой он. – Это все происки твоего отца. Он сюда не приезжает. А у нас ведь духи и храмы на каждом углу. У каждого дерева и камня есть свой КАМИ, понимаешь? Воители, волны, ветер – все духи. Такое же чувствуется! Твоя бабушка это понимала, а ведь она была англичанкой, так что дело точно не в происхождении.

– Она была валлийкой, деда.

– Ох, она всегда сердилась, когда люди не видели разницы, – тут Дзиро кланяется и неловко произносит на английском: «Прости, Анна», а потом продолжает: – Не верю я тебе. Все ты чувствуешь! Меня! Просто! Так! Не! Проведешь!

Юки упрямо смотрит на логотип солнца, нарисованный на жестянке со скетчбуками.

– Послушай, Юки-тян. Пожалуйста, – серьезнеет Дзиро, и она переводит взгляд на деда, едва успевая заметить, как его лицо на мгновение мрачнеет. Но лишь на мгновение.

– Деда, все хорошо?

– Конечно! Мы о тебе говорим. Твои корни здесь. Физически – японка всего на четверть, но на самом деле… – Дзиро прикладывает ладонь к груди. – …Куда больше. Ты как-то пыталась нас убедить, что видела дзасики-вараси, малыша-духа, который помогал нам приглядывать за домом.

Юки мотает головой:

– Это ребячество, просто глупая игра воображения…

– Да что ж такое! – Дзиро стукнул кулаком по столу. – Никогда! Никогда! Никогда не ставь слова «воображение» и «просто» рядом. Никогда. В воображении – жизнь и сила. Если бы человечество не мечтало о полетах, кто бы изобрел самолет? И не было бы никаких Астробоя, Годзиллы и Лапуты[3]. Не хотел бы я жить в таком мире! Не надо недооценивать силу воображения. Вот сейчас я могу представить, как взлетаю над нашим домом, оглядываюсь и…

Дедушка возводит взгляд к потолку.

– Представь, что ты супергероиня, – и сможешь взмыть в небо! Вообрази, что влюблена, – и полюбишь. Только наше воображение способно запечатлеть вечность, понимаешь? Юки, я так любил ходить с тобой праздновать Обон, потому что только ты и я действительно могли представить, как покойники навещают мир живых. Для всех остальных это просто формальность, традиция, но мы-то делали все как надо. Чествовали их. Без всяких «но».

– Да, хорошее было время, – бормочет Юки.

Она тоже поднимает взгляд, вспоминает, как длинным летним вечером под стрекот цикад и кваканье лягушек они с дедом поднимались на Маленькую гору, зажигали там фонарики и дожидались сумерек, чтобы поприветствовать души усопших, пусть и ненадолго. Тогда ей казалось, что эти ночи будут длиться вечность.

– Хорошее было время.

Дедушка собирается что-то взять – резко встает, насвистывая отрывок любимой мелодии – семь нот, снова и снова, – а потом он перетекает в полноценную песню, и голос Дзиро срывается на высоких нотах:

– Забыть не могу, как слезы застили глаза, забыть не могу, как счастье дарили мне небеса…

Девочка чувствует, как уголки губ сами ползут вверх.

«Дедушка, – думает она, – прекрасно со мной справляется. Если не считать того раза, когда он заговорил о моих печалях, да вчерашней вспышки раздражения. Он не нудит, как папа с мамой, не донимает глупостями, как тетушка Казуко – любительница потрещать об абсолютно никчемных кавалерах и раскладах Таро. Дедушка – это просто дедушка: стойкий, иногда сварливый, но предсказуемый. Надежный, как дом, в котором он живет».


Одним пальчиком Юки придвигает темно-синий скетчбук поближе, размышляет, может ли книга вообще ударить кого-нибудь статическим электричеством.

И тут ее указательный палец начинает жутко трястись.

Но трясется не только он, но и запястье, да и вся рука, и книги на столе, и жестянка, на которой выгравировано солнце, и стол, и стены. И сковородки, и тарелки, и двери, и оконные рамы ритмично грохочут – та-да, та-да, та-да, та-да, – и этот гул нарастает, а потом дом вздрагивает, и книжный шкаф валится на пол, и десятки томов манги выплескиваются на пол горой белоснежной бумаги и черных чернил.

Юки в панике смотрит на дедушку, а звук становится все громче, и громче, и громче,

…и весь мир содрогается,

кренится,

рушится…

### 2. Самурай проходит регистрацию

Всего лишь позапозавчера папа с мамой махали ей вслед, стоя у входа на посадку в аэропорте Хитроу: у отца глаза слезились (хоть он и делал вид, что это совсем не так), а мама растянула губы в суперсчастливой улыбке – как делала всякий раз, когда собиралась бежать полумарфон. В последние два года Юки часто видела родителей такими: на лицах – надежда, сплетшаяся с отчаянием, что с их дочерью все будет хорошо и она снова начнет «жить нормально», заведет «реальных друзей». Иногда у Юки создавалось ощущение, будто она смотрит в странное зеркало, а там – ее тревога отражается в наполовину японских чертах мамы и английских – папы. В таких ситуациях быстро забываешь, кто и что почувствовал первым, а когда все, раздраженные и недоуменные, пытаются распутать клубок эмоций, дело заканчивается нервной суматохой или ссорой.

– Береги себя, милая. Ки о цукэтэ[4]. Не нервируй дедушку, – наставляла мама, перескакивая с английского на японский и обратно, пока поправляла лямку ее рюкзака.

Юки стряхнула с себя мамину руку:

– Мам, ты сама предложила.

– Нет, Ю-тян, по-моему, ты первая об этом заговорила. Ладно, не важно. Вы с ним не разлей вода. Вроде как в выходные будет пикет, и дедушка хотел прихватить тебя с собой. Что-то по поводу третьей атомной станции. Нет ему в жизни счастья, если не с чем бороться.

Папа глубоко вздохнул:

– Он бы и против родной матери устроил забастовку… Может, отправишь оттуда открытку своему другу Джоэлу?

– Пап, я его почти не знаю. И у меня нет его адреса.

Тем не менее в ее воображении всплыл образ Джоэла: в прошлый раз, когда они виделись в школьной библиотеке, Юки мечтала, чтобы земля под ней разверзлась и поглотила ее заживо. Пока другие ребята таращились на одноклассницу, свернувшуюся на полу в позе младенца, Джоэлу как будто было не все равно. Он тепло посмотрел на нее из-под челки и бросился позвать помощь до того, как Юки отвели в медпункт.

– Держу пари, мы сможем о нем разузнать. Важно быть на связи с друзьями, ведь правда?

Мама пихнула его локтем в бок.

– Ай! Я всего лишь пытаюсь помочь.

Мама снова повернулась к Юки и взяла ее за руку, задержав ладонь дочери в своей чуть дольше, чем положено.

– Повеселись от души. Надеемся, это поможет, ну, чуть-чуть разобраться…

– А теперь ты делаешь то же самое! – возмущенно пробормотал папа. – Просто радуйся жизни. Помни: мы тебя любим, но тебе, наверное, хочется от нас отдохнуть, да?

– Ки о цукэтэ, – повторила мама.

– Мам, Осома, наверное, самое безопасное место в мире.

– Я знаю. Но даже там как-то раз случилось преступление! Пока, милая. Не забывай, что делать, если, знаешь… если начинается приступ…

– Помню, помню. Пока… Мата[5].

– Пока! Мы тебя любим, – повторил папа и отвернулся, неловко потянувшись к залысине: так он делал каждый раз, когда смущался, что расчувствовался.

– Все со мной будет в порядке. Мата нэ…[6]

* * *

Юки вздохнула, ступая вслед за сопровождающей из авиакомпании по зеркальному полу терминала номер 5. Девочка глянула на свое отражение: под ногами, будто по глади озера, шла рябь облаков, проплывающих за огромными окнами аэропорта. Знакомая хватка тревоги начала обвиваться вокруг горла, но Юки попыталась сохранять внешнее спокойствие.

– Так ты Юки? Произносится как «Ю-у-уки», верно?

– Да, примерно так.

– У тебя в школе каникулы? Еще же не Пасха.

– Я на домашнем обучении.

Под слоем тональника на лице женщины проступило плохо скрываемое неодобрение.

– Да?

– Потому что одну половину предметов я учу на японском, а другую – на английском, – выдала привычную отговорку Юки.

Отчасти это было правдой, пусть и не всей. Ее терапевт – Анджела – настаивала, что с посторонними иногда проще говорить о чувствах, но как она это себе представляла? «Привет, я Юки. Я вроде как отказалась ходить в школу, и у меня нет нормальных друзей, и я не справляюсь с нагрузкой в старших классах, и из-за этого у меня жуткие панические атаки, поэтому теперь, когда становится совсем тошно, я практически не выхожу из комнаты, но вообще это все – скучная история, так что не придавайте ей большого значения… А, да, еще я немножко японка, но в основном – англичанка. Я выросла здесь, но там мне нравится больше. Хотя там все считают меня ненастоящей японкой. А кое о чем я даже говорить не буду, потому что это совсем глупости. Простите. Извините. Гомен нэ»?[7]

– А как же друзья? – продолжила щебетать сопровождающая, наградив Юки тем самым взглядом: пыталась понять, с кем имеет дело.

– Все хорошо, – заверила она и обернулась к выходу. Мама обвила себя руками, а папа поднял руку вверх, будто хотел поймать мяч, но не был уверен, что тот вообще ему кинут. Юки украдкой махнула ладонью, не поднимая руки.

Спутница посмотрела на девочку сквозь чрезмерно длинные ресницы:

– Эх, родители! Они справятся. Ты же не в первый раз летишь в Японию?

– Она для меня как второй дом.

– А одна летишь впервые?

Юки кивнула.

– Ну, не волнуйся.

Юки почувствовала всплеск раздражения: «Хара не нервничают! Мы – гвозди, которые просто так не забить! В шестидесятые дедушка выступал против головорезов из правых, а еще он ходит плавать в ОБОН! НИКТО не плавает в Обон, разве нет?»

Вместо этого она промямлила:

– У нас в семье были самураи!

– Ох, тогда буду следить за своим поведением. – Сопровождающая похлопала Юки по руке. – Давай ставь рюкзак в этот лоток, а куртку складывай во второй. И катаны тоже выложи. Твоя мама говорила, что ты немного беспокоишься…

– Я люблю летать. Все в порядке.

Это была неправда: Юки и правда была взволнована. Она месяцами сидела дома, и теперь шум и суматоха аэропорта воспринимались остро, но девочка надеялась, что идущая рядом мисс Штукатурка не заметит, как под синей толстовкой колотится – доки-доки[8] – сердце – сильно, заметно. Юки оглядывается и краем глаза видит: мама осела в папиных объятиях.

Девочка чувствует знакомый укол вины, сглатывает подступающую нервозность и решительно шагает сквозь рамку металлоискателя, мимо бесконечных рядов с парфюмерией и сладостями (дедушка бы назвал такое обычной потребительской шушерой), а потом – к зоне у выхода с волшебной надписью «Токио», стараясь держаться так, будто делает это каждый день, так, чтобы было видно, что в ее венах и правда течет кровь самураев Хара.

Когда самолет поворачивает, примеряясь к посадочной полосе аэропорта в Нарите, Юки достает из рюкзака капиллярную ручку и обводит буквы и символы на тыльной стороне левого большого пальца. Y – «Юки», японские кандзи – «мама» и «папа», J – «Дзиро», иероглиф «Хара» (ведь эта фамилия нравится ей больше английской), потом – знак бесконечности (для здоровья и долголетия) и еще кандзи – «смех». Ее постоянно спрашивают, куда делась лучезарная улыбка, которой Юки одаривала всех и вся. А ведь ничего не изменилось: вот эта улыбка, запечатанная черными чернилами в конце самодельного заклинания на удачу. Единственная брешь в доспехе скептика.

> Y J原母父∞笑

Самолет выпускает шасси, колеса тарахтят по полосе, разнося вибрацию по всему самолету, а всполох света врывается в кабину, падая на заклинание на пальце Юки, – все это время пассажирка рядом за ней наблюдает.


– Девушка, вы в порядке?

– Хай, дзэндзэн дайдзёбу[9]. Все хорошо, – говорит она и тут же спешит исправиться, отвечает вежливее: – Дайдзёбу дэсу[10].

– Ох, вы японка? – удивляется незнакомка. – Прошу прощения.

– Японка. В каком-то смысле.

– Ну что же. Постарайтесь не переживать по пустякам. По своему опыту говорю: это ничего не изменит.

– Простите. Я постараюсь. Гамбаримасу.

Но и в хорошие дни это было сделать сложно; вот и сейчас сердце Юки продолжало лихорадочно колотиться, пока самолет несся по полю, оставляя на плитах черный росчерк от шасси.

### 3. Призрак в такси

Сквозь окна аэроэкспресса, направлявшегося из аэропорта к городу, лился яркий свет; тетя Казуко в стотысячный раз достала телефон, посмотрела на время и пропустила сквозь пальцы челку – на волосах молнией белела обесцвеченная прядь. Звук на новеньком айфоне женщина отключила, но телефон все равно вибрировал, будто свежевылупившаяся цикада. Юки улыбнулась, нежась в лучах солнца, и ткнула пальцем в сторону мобильного.

– Ничего страшного, тетя, можете ответить. А вдруг это суженый вам пишет?

– А ты, смотрю, не растеряла чувство юмора, – рассмеялась Казуко. – Это хорошо. Со слов сестрицы я уж было решила, что ты полна вселенской печали.

– Мама говорит, что я всегда была серьезной, с рождения.

– Ну а меня ты всегда веселила, – парировала тетя, глянула на экран и поморщилась.

– Что-то случилось?

– Ну, это точно не принц на белом коне, а какой-то идиот из агентства. Ох, не работал он еще с женщинами клана Хара, бедолага!

Она что-то быстро напечатала и ткнула кнопку отправки.

– Что вы ему ответили?

– А, не важно!

Казуко сует телефон в сумочку и окидывает племянницу взглядом: длинные волосы – ни каштановые, ни черные, – овальное лицо, круглые очки, мягкий свитшот, черные легинсы.

– Взрослеешь, Ю-тян.

– А мама так не считает.

– Ну, ты у нее каждый день перед глазами. А для меня это как монтаж в фильме: вижу тебя от силы раз в полгода, понимаешь? Ты правда выросла… Становишься женщиной! – Казуко картинно приложила руки к груди и приподняла брови. – Со-зре-ва-ешь!

– Тё-о-оть…

В общественных местах Казуко вечно вела себя ну слишком вызывающе. И говорила чересчур громко.

– Ты как? Хочешь зайти в тот магазинчик с мангой? Или познакомиться с моими крутыми приятелями? Они играют какой-то мудреный нойз. Один из них носит платья! Мы даже ходили с ним на свидание, но не срослось… А можем пройтись по магазинам, купить тебе что-нибудь симпатичное.

– Я всегда выгляжу тухло.

– Ты выглядишь восхитительно. Всегда. А может, поужинаем где-нибудь?

– А мы не можем поесть у вас?

Казуко нахмурилась:

– Ладно. Но давай как-нибудь развеемся! Хочешь, покажу, как краситься? Мальчишки шеи посворачивают!

– М-мне не интересно.

Тетя легонько шлепнула Юки по колену:

– Я знаю, что школа – отстой, но ты же не превращаешься в хикикомори?[11] Ну, которые запираются у себя в комнате, никогда не выходят…

– Если им так хорошо, то почему бы не оставить их в покое?

– Резонно, но мне кажется, это не для тебя. Тебе бы… нырнуть в жизнь с головой.

– Просто сейчас мне не нравится, когда вокруг шумно, много людей и всякое такое. Понимаете? Провоцирует панические атаки.

– Тогда Осома для тебя – самое то. Тихо, как на кладбище! Потому я оттуда и смылась.

– А мне она до сих пор нравится.

– Ну и славно. – В сумочке Казуко снова зажужжал телефон. – Ох, выйдем в вестибюль, и все этому парню выскажу. Есть у меня для него пара изобретательных выражений об анатомии человека, так что не хочу, чтобы ты слышала.

– Дозо[12], – кивнула Юки, разрешительно махнув рукой. – Развлекайтесь.

– Не волнуйся, развлекусь… Да-да, моси-моси, Танака-сан, послушайте, сейчас я кое-что скажу, и вам понадобится карандаш, чтобы записать… и хорошие познания в анатомии, строении человеческого тела. Простите, что так многословна, но…

Юки улыбнулась заговорщически подмигнувшей ей Казуко, а потом та вышла в тамбур между вагонами, и ее голос стих.

Девочка откинулась на спинку кресла, устраиваясь поудобнее в теплом прямоугольнике солнечного света, и попыталась забыть о совете тети. Вот в огромном окне скоростного «Скайлайнера» мелькают дома с голубыми черепичными крышами и побуревшие за зиму поля. Цапля, тяжело и медленно взмахивая крыльями, поднимается в небо. Большая современная статуя Будды – мелькнула и исчезла, – такая, с забавным выражением лица, скорее озорным, чем мудрым. Будто Будда знает какой-то секрет, про который тебе пока неизвестно (но, может, только пока).

Поезд подобрался к Ниппори и бетонным просторам Токио, но тети все не было видно. В вагон зашли три школьницы, смеющиеся и весело щебечущие, странно посмотрели на Юки – сердце тут же быстро застучало. Тут, как и в школе, после взрыва смеха хочется узнать, чем он вызван, но и не хочется тоже: вдруг его причина – ты?

Юки посмотрела на экран телефона, притворилась, что пишет кому-то сообщение, раздумывая, каково это – быть одной из них, частью толпы, а не одиноким наблюдателем. Да проще представить, как ощущал себя тот Будда за окном.

* * *

В холле кондо, где жила Казуко, Юки показалось, что на секунду под ее ногами по полу пробежала дрожь, взбираясь выше от ступней к лодыжке. В груди заворочалась паника. Анджела рассказывала Юки о дыхательных упражнениях, и теперь в тесном, покачивающемся лифте девочка выполняла их как могла, вполуха слушая, как тетя без умолку болтает, лавируя между темами, которые сестра ее, очевидно, просила не затрагивать: друзья, школа, тревожность.

И все равно в парочку Казуко вляпалась – в своей неповторимой манере.

– Ну, знаешь, с парнями спешить не надо. Но у тебя есть мальчик, который тебе нравится?

– Да нет…

– Меня не проведешь!

Юки дунула на челку, чтобы не лезла в глаза. Иногда в общении с тетей лучшей защитой было нападение.

– Конечно, я только этим и занимаюсь.

– Фу какая… Я же просто пытаюсь помочь, Ю-тян. Ладно, если захочешь о чем-нибудь поболтать, например об «этих днях» и всяком таком, только свистни!

– Все со мной хорошо, – твердо сказала Юки. – Скажите… А разве, когда мы заходили, это был не толчок? После такого можно ехать в лифте?

– Ха! У этого здания прекрасная сейсмостойкость, так что даже и не думай волноваться. Это все пустяки.

– Я не волнуюсь.

В прошлом месяце папа, протирая очки (он так делал каждый раз, когда пускался в долгие объяснения), рассказал о сейсмических процессах, которые происходят под земной поверхностью в Токио: три тектонические плиты нахлестываются друг на друга, а между ними застрял обломок четвертой – будто гигант чем-то подавился за обедом.

– Однажды он прокашляется и все выплюнет, – произнес тогда папа. – Не хотел бы я в тот момент оказаться в Токио. Даже если бы мне заплатили триллион иен. Знаешь, как называется третья глава Руководства по подготовке к стихийным бедствиям, выпущенного мэрией Токио? «Принятие смерти»! Ну, по крайней мере, они честные, этого у них не отнимешь!

– Спасибо, Стив, – сказала мама. – Очень помог.

* * *

Дожидаясь, пока привезут доставку, Юки смотрела на море небоскребов, разливавшееся до самого Синдзюку, на красные мигающие огоньки самолетов в облаках над головой, на сверкающую, пульсирующую подсветку внизу. Внезапно грудь ни с того ни с сего сковало сталью, и город перед глазами покачнулся.

Дыши. Дыши. Дыши.

Дышшшшшши.

– Юки-тян, как ты себя чувствуешь? Какая-то ты бледная.

– Ага, да, в порядке, – выдавила она. – А как дедуля?

– Как всегда!

– Я про то, что… В прошлый раз он постоянно был какой-то хмурый. Знаете, на него иногда находит.

– Только не с тобой, – рассмеялась Казуко. – Просто дочери быстро ему надоедают! Да иногда и весь мир… Ума не приложу, почему он вообще забросил работу; люди отдают баснословные суммы за старые выпуски «Гаро»[13] с его мангой. Бешеные деньги. А он просто варится в своем соку дни напролет, вязнет в прошлом, кручинится. И все такое. Ему бы избавиться от груза, но…

– Кручинится?

Юки не знала такого слова на японском, и Казуко забила его в телефон, чтобы перевести на английский.

– Слишком много навоображал. Это же у нас семейное, правда? Вот ты всегда…

Казуко резко отстранилась.

– Что-то не так?

– Любишь истории про призраков?

– Не особо. Не верю в такое.

Тетя комично прищурилась:

– То-о-о-о-о-очно?

– Ну, не знаю. Всегда есть какое-то рациональное объяснение.

– Хм! – Казуко плеснула себе вина в бокал. – Знаешь старое кладбище неподалеку? Аояма?

Юки кивнула, вспоминая о могилах под елями, гинкго и заполонивших небо во́ронах.

– Так вот, с тех пор как под ним проложили линию Тиёда, в народе ходят байки о пассажирах, которые возвращаются на метро поздно ночью. Они поднимают глаза – и видят на сиденьях напротив людей в старомодной, истрепанной одежде времен Эдо, представляешь? А потом эти люди просто исчезают! – Казуко, сверкая глазами, сделала глоток вина. – Как будто мертвецы не знают, что умерли, а потом по ошибке попадают в подземку. И им приходится снова искать свой «дом» – кладбище. Потому глубокой ночью они останавливают такси и просят подвезти к Аояме, а когда по прибытии машина останавливается, водитель поворачивается, чтобы взять плату, – вот только на заднем-то сиденье пусто!

Юки неловко поежилась.

– Но…

– А вот моя любимая, – продолжила тараторить тетя, размахивая свободной рукой. – Ее рассказал мне барабанщик одной из музыкальных групп, которую мы продвигаем. Я всегда доверяю ребятам на ударных, а он услышал эту байку от таксиста. Так что это точно правда! Как-то в прошлом марте вечером таксист оказался рядом с Аоямой и увидел, как девушка пытается укрыться от дождя, растянув над головой куртку. Без зонтика, промокшая до нитки. Ну, он подобрал бедняжку, а та – максимум подросток – назвала ему адрес какого-то полузаброшенного здания в нескольких километрах. Таксисту это подозрительным не показалось, а когда они подъехали, пассажирка говорит ему: «Можем подождать тут несколько минут?» «Ладно, – ответил ей водитель. – Но счетчик я выключать не буду». Девушка сказала, что согласна, и уставилась в окно второго этажа. Там появился силуэт мужчины. Незнакомец смотрел вниз, на машину, да не двигался. Они с девушкой просто глядели друг на друга, и глядели, и не шевелились.

Юки вздрогнула, а Казуко закивала, отчего молния на ее челке пустилась в пляс.

– Жуть, да?

– Я просто устала.

– Нет, ты погоди! Таксист говорит: «Ну, куда поедем дальше?» А она ему: «Отвезите меня домой», – и называет адрес в суперпрестижном месте в Сибуе. «Ладно», – соглашается водитель, и под ливнем они добираются до ее дома. Когда таксист припарковался, повернулся, чтобы взять с нее плату за проезд, – и угадай что?

– На сиденье никого не было.

– Точно. Но тут еще круче: там была просто лужица дождевой воды. Так вот, таксист выходит из машины – ему стало не по себе – и идет к двери дома. И хотя уже очень поздно, ему тут же открывает старушка и, не спрашивая, что случилось, протягивает ему точную сумму поездки, даже с учетом остановки у того, первого дома. ТОЧНУЮ.

По спине Юки пробежали мурашки.

– Да, но…

– А потом таксист удивленно смотрит на старушку, и она говорит: «Мою дочь сбила машина в дождливый день. Она переходила улицу, когда шла на свидание, и умерла там, на мостовой, мгновенно. Теперь, когда идет дождь, она ловит такси у Аоямы, пару минут ждет у дома своего возлюбленного, а потом едет сюда. Возвращается домой. Нам всем нужен дом, ведь правда?» Вау! – Казуко делает паузу, отпивает еще вина. – Вот это деталька, да? Точную сумму…

По спине Юки вверх-вниз бегают мурашки.

– Мне кажется, люди склонны преувеличивать и додумывать такие истории.

– Как по мне, это все вполне реальные случаи. Ты только погляди, как дешево продаются дома, в которых кто-то умер. Если какой-нибудь токийский толстосум готов избавиться от собственности по дешевке, значит что-то правдивое в этих байках есть, разве нет? Ну же! Что случилось с девчонкой, которую мы все знали? Ну, той, которая…

Юки мотает головой. Только не это!

– Как же я хочу, чтобы все перестали так говорить. Я всегда была веселой, или серьезной, или всегда верила в призраков. Или дедушка вечно вспоминает о том идиотском тотеме…

Казуко надула щеки:

– Прости, прости. Мы просто хотим, чтобы все снова стало как раньше.

– Все вечно об этом нудят.

Тетя улыбнулась и заговорила мягче:

– Ну, ты же не можешь нас за это винить… Представь, каково твоей маме. Ты знаешь, что она долго не могла забеременеть, что сильно переживала после смерти нашей мамы, а потом наконец у нее появилась ты…

Юки кивнула, ощущая, как ее обволакивает семейная легенда. «Ты – наше сокровище», – всегда говорила мама. А как-то раз, в приступе искренности, она добавила: «Другие, до тебя, до появления на свет не дожили».

– Почему вы с мамой такие разные?

– Ты о чем?

– Вы такая… Такая…

– Ку-ку? – рассмеялась Казуко.

– Наверное.

– Пока твоя бабушка еще была жива, твоя мама была оторвой. Как дикая кобыла на конном фестивале! Не знаю, может, она сердится на себя. Ее укротили. – Тетя подалась вперед. – Но ты только не рассказывай ей, что я так говорила!

Глаза Юки округлились:

– Мама? Как дикая кобыла?!

– Местные мальчишки дразнили нас за то, что мы – хафу, понимаешь? Ненастоящие японки, полукровки и все такое. Они всё наседали и наседали, пока однажды она не врезала одному из них прямо в рожу! Твоя мама занималась карате, поэтому он так и свалился, весь в крови. Эх, она была настоящим ниндзя!

– Мама ударила мальчика?!

– Нокаутировала! – рассмеялась Казуко. – Меня никогда не беспокоили их слова про хафу – мы с этими мальчишками просто целовались до умопомрачения. Ладно, иди поспи. Каждый день – шанс начать все с чистого листа, ага? Давай так и сделаем. В гороскопе написали, что сегодня убывающая луна в Близнецах. А это – самое время для спонтанных поступков и перемен!

– Папа говорит, что астрология – пустая трата времени.

– Что ж. К счастью, в мире есть место для самых разных людей. Все могут найти свой путь.

* * *

Несмотря на усталость после перелета, Юки пролежала без сна еще час: думала о маме и Казуко, росших в сельском Тохоку, ввязывавшихся в драки, целовавшихся с мальчиками… Мама совсем не похожа на себя в юности, а тетя, судя по всему, все та же. Как так вышло? Как понять, куда ведет тебя жизнь? А в один день, может, ты будешь перебегать дорогу и думать о том, что тебя ждет, и – БАМ! – всё. Смерть.

Юки выключила свет, завернулась в одеяло и попыталась убедить себя уснуть, но почему-то, стоило закрыть глаза, в воображении всплывала та несчастная девушка, промокшая под дождем, и лужа на сиденье такси, и силуэт парня в окне. Тоска разлилась по мыслям Юки потоками ливня, всё собой пропитав.

Поезд загремел по линии Яманотэ, а девочка слушала, как он приехал и отбыл, потом попыталась сосчитать вагоны, стучавшие по рельсам, и рассчитала так шесть, может, семь составов, катившихся сквозь беспокойный город, – пока дыхание не выровнялось и не успокоилось.

И тогда, на самой грани сна, она услышала далекий шум прибоя.


### 4. Кикбоксер

Десятого марта, когда забрезжил рассвет, на душе у Юки, еще стряхивавшей с себя полузабывшиеся сны, полегчало. Ей грезилось что-то о море, о дожде – о воде. И кажется, что-то о мальчике. Поцелуи? Но не с Джоэлом… «Приятный был сон», – подумала Юки, ощутив, как к щекам приливает жар.

Казуко провела племянницу сквозь утренние толпы, спешившие на линию Яманотэ, к станции Уэно и в безопасное нутро поезда, напоследок снабдив контейнером с бэнто и подарком для дедушки, а потом вывалила на нее гору совместных планов, которые предстояло осуществить после возвращения Юки в Токио.

Тетя смахнула молнию-челку со лба и крепко обняла девочку:

– Просто порадуйся компании этого старого негодника. Подыши за меня свежим морским воздухом! И уговори деда выкинуть хотя бы пару вещей! А еще помни, что ты Хара. Что бы остальные ни говорили. Род воителей, помнишь?

– Что-то я не чувствую себя воином…

– Это пока. Наверное, и гусеница не может вообразить себя бабочкой. Или может?..

Юки, прищурившись, посмотрела на крышу станции:

– Так я что, бабочка-самурай или что-то типа того?

– Шутница! Будь осторожна, Юки-тян. Увидимся на выходных.

* * *

Мимо Юки промчались бетонные полотна и пересекающиеся железнодорожные пути Токио, потихоньку уступив место каналам, лоскутным одеялам полей и далеким бледным горам. Вот поезд проехал станцию Мито, и в окне наконец показался вид, в детстве приводивший девочку в восторг: мелькнул Тихий океан, каждый раз оказывавшийся куда больше, чем ей помнилось, – серебристо-голубой проблеск между деревьями, который затем, как по волшебству, превращался в огромную водную гладь.

А потом, когда море появилось перед Юки, она умиротворенно посмотрела на белые барашки волн, ощущая, как вдох медленно сменился выдохом, а внутри что-то чуть расслабилось. Девочка устроилась на сиденье поудобнее. Никаких ожиданий, никакого давления, только время и пространство, простирающиеся перед ней, пока она скользит на север в ворчащем полупустом вагоне, – все хорошо. Юки открыла купленные на вокзале суши, выдавила на первое из них темный соевый соус из пластикового пакетика-рыбки и, смакуя легкое уксусно-пряное после-вкусие, повернулась снова полюбоваться ярким морем, сверкающим солнечными бликами – кира-кира![14] – до самого горизонта.

* * *

В Иваки, пока она вытирала пальцы влажной салфеткой из набора бэнто, в вагон зашли двое парнишек и плюхнулись на сиденья по диагонали, лицом к ней.

# Примечания

1

Здесь и далее значение слов, набранных капителью, смотрите в словаре на с. 398.

2

Хан Нами – половинка волны (яп.). Мальчик-Волна полукровка, как и главная героиня. Он получеловек-полуволна.

3

«Астробой» (в Японии – название «Атом с железным вооружением») – японская манга, автор-мангака Осама Тэдзука. С 1952 по 1968 год публиковалась в журнале «Сёнэн». Годзилла – монстр-ящер из фильма Томоюки Танаки (1953). Лапута – огромный замок, парящий на острове в небе, из полнометражного аниме-фильма «Небесный замок Лапута» (1986), режиссер Хаяо Миядзаки.

4

Будь осторожна, береги себя (яп.).

5

До встречи (яп.).

6

Еще увидимся (яп).

7

Извините (яп.).

8

Тук-тук (о биении сердца) (яп.).

9

Да, все хорошо (яп.).

10

Все хорошо (вежливая форма) (яп.).

11

Хикикомори (яп.) – так в Японии называют, как правило, молодых людей и девушек, сознательно запирающихся дома или у себя в комнате, чтобы не контактировать с другими людьми. Иногда хикикомори не выходят из дома годами.

12

Хорошо (яп.).

13

«Гаро» – ежемесячный журнал манги, созданный японским предпринимателем Кацуити Нагаи в 1964 году. Там публиковалась альтернативная и авангардная манга. Последний выпуск вышел в 2002 году.

14

Звук, которым на японском обозначают яркое сияние.