Стеклянный шар
Додж Марти

© Додж Марти, 2025

ISBN 978-5-0068-4899-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 1

Всё шло как надо – до того момента, как экзаменационная комиссия вынесла вердикт: «Годен, зачислен в кадеты».

Кадет! Твою ж мать! Я рассчитывал попасть сразу в действующий отряд, а не в эту зелёнуху. Теперь придётся прозябать в казармах неизвестно сколько времени. Мне было невыносимо ждать, и я настроился решительно: любым способом добиться отмены этого приговора.

Иначе придётся терпеть до следующего раза, пока кто-нибудь из разведки не помрёт на задании, уступив место в отряде. А я не хотел ждать. Даже неделю. Быть так близко к заветной цели и сдаться? Нет уж, чёрт возьми! Этот скользкий самодовольный ублюдок обошёл меня на жалкие два балла. Наверняка ему подсобили в жюри. Хитрый гусь. Ну ничего, я что-нибудь придумаю. Он у меня надолго застрянет на острове, будет ковыряться в грязи на ферме и убирать за свиньями! Трупоед безмозглый!

У меня оставалась пара дней до переезда в казарму, и я надеялся, что решу эту проблему. Правда, я пока не знал, как именно, но удача часто была на моей стороне.

Мысли о разведке не давали мне покоя уже который год. Я устал от этой монотонной жизни! Городок осточертел с его однообразной жизнью, а работа на «Яростном» уже сидела в печёнках. Я хотел перемен, стремительных и мощных! Я хотел на материк. Весь остров был изучен мной вдоль и поперёк – я словно находился в клетке, а где-то там лежит земля мертвецов, которых надо истреблять. Нужно испытать свою удачу на полную катушку. И немного приподняться: своя квартира, имя и, конечно, девочки. Именно поэтому я пошёл механиком на флот – чтобы получить опыт в борьбе с пиратством и хотя бы иногда видеть далёкий берег.

Я мечтал побывать в настоящем бою, влиться в команду «истребителей нечисти», стать частью элитного подразделения – хвалёным героем, о котором шепчутся в городе. Любая девушка отдастся мне. Позывной «РАКЕТА», группа крови на жетоне, шеврон с черепом и молнией над островом – всё это теперь отодвигалось на неопределённый срок. Я был близок к провалу и мог надолго застрять в кадетах.

Я намеренно толкнул парня плечом, сделав вид, что случайно, хотя мой взгляд говорил об обратном. Он стоял с девушкой передо мной в очереди у кассы и что-то нудно выспрашивал у кассирши.

Это был один из тех медлительных людей, которые всех выводят из себя, особенно когда куда-то спешишь. Такие, как он, еле волочат ноги, преграждая путь, и их не обойти. Они подолгу стоят у прилавков, делают заказ и задают бесконечные вопросы, заставляя других ждать. Часто они оказываются в узких проходах, будь они неладны. Так и хочется дать им по шапке. Вот как сейчас. Я был зол и не скрывал этого, а он попался мне на пути. Если бы мы оказались не на центральной улице у кинотеатра, а за углом, у мусорки, он бы уже сморкался собственной кровью. Вот насколько он меня бесил!

Парень обернулся и раскрыл рот, но, увидев новенький значок «Кадет», выдавил из себя лишь подобие улыбки и пискнул что-то вроде извинения. На моей груди значок смотрелся убедительно. Он указывал на серьёзные проблемы для тех, у кого такого значка не было. Помимо этого, я был шире его в плечах и на пол головы выше.

Парочка быстро забрала билеты и свалила, а я, довольный, протянул деньги в окошко.

Они встали неподалёку, ожидая начала сеанса, и старательно делали вид, будто ничего не произошло. Но я знал: самолюбие парня пострадало. Улыбаясь, он вёл непринуждённую беседу, избегая смотреть в мою сторону. Я знал, его день был испорчен. А я ликовал, словно кот нассавший в ботинок. А девушка была ничего себе, конфетка: что она только нашла в этом чудике? Если не дура, то бросит. Я бы с ней зажёг.

Я подмигнул ей, когда наши взгляды пересеклись, испытывая чувство удовлетворения. Она быстро отвела глаза и зарделась. Пусть он догадается. Я ликовал. А ещё лучше – пусть боится меня, ведь страх – это форма уважения. Глядишь, и научится чему-нибудь.

На острове меня многие знали и уважали. С достойными я вёл себя на равных, а нытиков и доходяг не жалел – всегда дразнил и задирал, частенько учил жизни.

Знаться с недостойными людьми, а тем более водить с ними дружбу – это не для меня. К тому же большинство адекватных женщин ценят в мужчинах силу, наглость и уверенность, а в таких, как этот прыщ, видят лишь слабость и услужливость. Они им интересны только в одном случае: если у женщины сильно развит материнский инстинкт, и ей хочется кого-нибудь пожалеть и понянчиться. Он словно камень в моём ботинке – популяция человека не возродится на таких, как он. Генетический мусор. На мне держится порядок в поселении, безопасность людей и будущее, а что держится на нём?

Но теперь, по вине того кучерявого здоровяка, который обошёл меня на экзамене, я откатился назад – придётся побыть в новобранцах и носить этот детсадовский значок. Даже недавний судебный процесс, в котором я был присяжным, не дал нужного результата. Видимо, полковник слишком погрузился в своё горе и забыл обо мне. Что ж, спасение мира откладывается? Снова тренироваться и в десятый раз изучать матчасть? Всё это я уже знал и был физически готов. Я рвался в бой и мог рвать мертвецов голыми руками! А теперь это… Несправедливо и пустая трата времени.

Хорошее тоже было – я наконец-то съеду с барака. Но мечтал я о другом: о собственной квартире в центре, куда будет не стыдно привести подруг. Обставлю её по своему вкусу: ништяками с большой земли, повешу на стену огромный телек, а главное – там будет отдельный санузел. Я заслужу всё это героическими подвигами. А пока буду жить, конечно, со всеми в казарме, но это всё равно лучше, чем в бараке с кем попало. У служивых весело и дружно, по-семейному: игры в карты, пьянки и совместные походы в кино. Все на одной волне и друг за друга горой; но на тех, кто ходит на материк, смотрят по-особенному, с почтением – они высшая каста и я хотел быть одним из них.

Я не смог досмотреть фильм. Скучнее я ещё ничего не видел. Зато в голове созрел план, но для его реализации мне понадобится помощь Бо. Покинув кинотеатр, не дожидаясь конца сеанса, я вышел на улицу.

На выходе меня обрызгал водой из лужи пробегающий мимо мальчишка. Оказывается, пока я был в кино, на острове прошёл ливень. Вокруг всё сверкало и ослепляло. Я зажмурился и вдохнул полной грудью. Чувствовался лёгкий солёный бриз, смешанный с запахом водорослей и влажного песка. Ещё пахло сырой травой и влажной землёй, а древесный аромат конкурировал с тонкими нотками сладких фруктов с базара, придавая глубину общему букету. Полуденная жара спала, и казалось, что природа очнулась от сиесты, умылась, расправилась и готова вновь радовать. Деревья и пальмы шумели в набегающих потоках ветра, благодаря стихию, их листья блестели и осыпали почву миллионами ярких брызг.

Полуденное солнце уже выглянуло, освещая всё вокруг мягким, золотистым светом. Я стоял и любовался пейзажем: пыль прибило, и воздух стал кристально чистым, предметы обрели чёткость, краски стали ярче, и даже звуки казались более звонкими. За домиками городка всё ещё были видны широкие и тёмные полосы косого дождя, падающего с неба в океан из угрюмых туч. Я видел редкие вспышки молний. Улица сверкала, будто её отмыли и усыпали бриллиантами. Вдоль мостовых журчали ручейки, по которым плыли листья-кораблики, запущенные детворой выше по течению.

Гроза прошла мимо меня, и я счёл это хорошим знаком.

В небе над городской свалкой кружили жирные чайки, их громкие, пронзительные крики разлетались над городом, смешиваясь с гулом ветра. В порту их тоже бывает много, особенно когда возвращаются траулеры, гружённые рыбой. Но сейчас все они собрались здесь, словно на пиршестве. Они кружили в хаотичном танце, то взмывая вверх, то резко пикируя вниз. Их белоснежные крылья, блестели на солнце. Казалось, они наслаждались этим сытым временем, будто знали, что завтра всё может измениться.

Старики говорят, раньше чайки не досаждали так сильно. Но с эпидемией всё изменилось. Из деревушки с покосившейся пристанью вырос город на тысячи людей. Чайки прилетели следом за кораблями.

Удивительно: захолустье на краю света, где время будто застыло, вмиг стало последним убежищем для остатков человечества. Старый паром, что ходил раз в неделю с материка, теперь курсирует между островами – о большой земле и не вспоминают. Военные корабли патрулируют архипелаг, а ветхую пристань перестроили в настоящий порт.

Город вырос вместе со мной. Я ведь тоже не местный – прибыл сюда ребёнком в потоке беженцев. Как и девяносто девять процентов здешних жителей. Вот мой друг Боб – настоящий абориген. Он помнит эти места до основания города, хоть самому ему тогда было не больше десяти. С первого дня он взял меня под свое крыло, заменив старшего брата.

Рассказывают, мы чудом унесли ноги с большой земли. Будто бы зараженные даже бежали за нашим автобусом. Наверное, это уже страшные байки. Хотя… Военные, бывавшие на материке, описывают медлительных мертвецов – словно сухие деревья. «Их руки тянутся к тебе с пугающей неторопливостью, челюсти раскрываются будто впервые за долгие месяцы. Слышен хруст. Ты уверен что в безопасности, но стоит пройти мимо – и через час этот „пень“ догоняет тебя превращаясь в стремительного хищника», – говорили они. Ученые шепчутся о трупном окоченении, о том, что трупоеды впадают в своеобразную спячку, сохраняющую остатки жизненной энергии.

Но что действительно происходит внутри этих полуразложившихся тел? Как они живут, чувствуют, охотятся? Это до сих пор загадка. Тем страшнее.

Я почти ничего не помню – ни побега, ни мертвецов. Зато ясно, зачем губернатор свозил сюда столько уцелевших – для генофонда. Этому даже в школе учат. Он смотрел на десятилетия вперёд, словно знал, что поток людей иссякнет. И оказался прав: теперь с материка не привозят никого.

Но теперь мы крепко стоим на ногах и почти всем обеспечены. Есть и школы, и полиция, заводы и фермы. Всё благодаря нашему Губеру. Он грамотный мужик, отличный организатор и предводитель. У нас тут демократия, но все голосуют только за него. Да и не за кого больше.

Молодежь, вышедшая из кинотеатра через несколько минут после меня, расходилась по улочкам. Громкими разговорами они вывели меня из задумчивости. Слышался беззаботный смех. Это была пятница: из молодых уже мало кто работал в это время или учился.

Вспомнив о деле, я направился к другу. Впереди меня шли тот самый парнишка с девушкой. Заметив меня, они перешли на другую сторону улицы. Я был не против. Меня не мучила совесть, и мне было всё равно на его чувства, а уж тем более, что они оба обо мне думают. К тому же увлечённый планом мести, я остыл к нему.

Старая мостовая вела меня в знакомый район – одно- и двухэтажные домики, когда-то бывшие центром сельской жизни, а теперь лишь призраки прошлого. Трава по колено вместо стриженых лужаек, а обветшалые бараки стоят, будто сгорбившись под тяжестью времени. Рабочий квартал. Помойка человеческих судеб. Я живу в таком же и ненавижу его всей душой.

Ржавые мусорные баки, бельё, развешанное на верёвках и забытое под дождём, – всё это сливалось в одну унылую картину. Улица была пустынна. Днём здесь мало кого встретишь – только собаки, неугомонные и злые, лают без устали за сетчатыми заборами. Их звонкий лай разрывал тишину, будто пытаясь напомнить, что жизнь здесь ещё теплится. Почти все взрослые на работе, молодёжь – в центре города, в клубе играют в автоматы или на пляже. А здесь только я, собаки и тишина, которая давит сильнее, чем шум.

Солнце набирало силу и пекло спину. Я перешёл на другую сторону улицы, где раскидистые кроны деревьев давали желанную тень. Там, между двух больших дубов, на почве, усыпанной старыми желудями и пожухлыми листьями, сидела старушка. Её ветхий домик, скрытый за густыми зарослями акации, почти касавшимися крыши, казалось, утопал в зелени. В окнах виднелись ажурные занавески и деревянная мебель, а на крыльце красовались горшки с яркими цветами.

Старушка была местной, прожившей на острове всю свою долгую жизнь и ни разу не покидавшей его. Ей, наверное, было уже под сто лет. Она всегда улыбалась и махала мне, когда я проходил мимо. Целыми днями она сидела здесь на маленькой табуретке, продавая пирожки. Её «прилавок» состоял из пары пластиковых ящиков, а рядом стоял старый зонтик с деревянной загнутой ручкой, который, казалось, был ровесником своей хозяйки. Выпечка у неё была собственного приготовления. В её стеклянной банке всегда лишь несколько монеток на дне. Основными покупателями старушки, наверное, были местные ребятишки, у которых никогда нет денег. Я много раз видел, как она угощала их пирожками просто так.

Подойдя, я, как обычно, поздоровался и положил в банку крупную купюру, скупив всё, что было. Мы поговорили несколько минут. Ведь я не мог просто уйти и лишить её общения – ради этого она здесь и сидела. Деньги для неё ничего не значили, я понимал это прекрасно. Стоило только взглянуть, как она расцветает, рассказывая о местных новостях. Внутри всё сжимается, когда видишь, как она искренне радуется твоему присутствию, каждой минуте общения. Её глаза задорно блестят, как у ребёнка, получившего заветный подарок, а на губах играет улыбка.

Уходя, я всегда оборачиваюсь и вижу, как она машет мне. Я тоже обязательно машу ей в ответ. Щемящее чувство – я стараюсь прогнать его как можно быстрее, считая это слабостью, недостойной настоящего мужчины. Сколько раз я хотел пройти мимо, но так и не смог. Чувство вины, будто я в ответе перед ней за её одиночество. А ведь виноваты её дети, и я бы поговорил с ними, объяснил, как они неправы, бросив её тут одну.

Не знаю, зачем покупаю так много. Мы с Бо ни разу не съедали всё – остатки всегда доставались чайкам. Да и пирожки самые обычные. Но каждый раз, идя этой дорогой, я снова останавливаюсь у её лотка.

Наверное, мне просто жаль. Жаль, что, кроме меня, их никто не возьмёт, а она по доброте душевной раздаст детям, не получив ничего.

Ненавижу эту дорогу. Когда перееду в казармы, буду ходить другой… От этой мысли стало ещё паршивее.

Проходя мимо вольера с собаками, я, по уже традиции, бросаю им парочку пирожков. Тощие псы набрасываются на угощение, радостно виляя хвостами. Хозяева не следят за ними, но это уже не моё дело. Моё дело – зайти по пути в магазинчик и взять пива. Нужно отметить мой успех и переезд. Хотя, знаю, он новостям не обрадуется.

Повернув направо на перекрёстке, я оставил город позади и двинулся к высокому холму. На самой вершине, за живой изгородью и парой вековых дубов, стоял дом – белый, двухэтажный, с кирпичной печной трубой, торчащей из покатой крыши. Рядом притулился дощатый сарай, его стены, выгоревшие под солнцем, стали серо-седыми, с жёлтыми подпалинами, будто кожа старого пса.

Тропка к дому петляла длинными траверсами. Прибитая к земле мокрая трава липла к голым лодыжкам, обвивая их холодными, цепкими прядями. Каждый шаг давался с трудом – трава будто хватала за ноги, пытаясь удержать меня, а шлепки скользили по мокрому грунту, едва держась на ногах. Тропа вилась между колючих кустарников, пожелтевших от зноя, и острых уступов гранита, торчащих из земли, как кости древнего динозавра. Путь вверх будет долгим и утомительным – зигзаги удлиняли его вчетверо, но срезать было невозможно: холм, был крут, как стена.

Запыхавшийся и вспотевший, я наконец добрался до места.

Дом давно нуждался в капитальном ремонте. Белая краска на стенах облупилась и потрескалась, обнажив серую, изъеденную временем доску. Здешние ветра не щадили его, каждый раз испытывая на прочность: дом скрипел и стонал, будто сопротивляясь из последних сил натиску стихии. Он стоял, как последний старый зуб, крепко вросший корнями в гранит, словно поклялся покинуть этот мир только вместе с горой, на которой держался.

Издалека, с моря, дом казался одиноким маяком, неизменно притягивающим взгляд. Местные даже прозвали его так – «Маяк», – и одно время хотели превратить в музей, открыв смотровую площадку, место для романтических встреч. А военные настаивали на сносе, ссылаясь на безопасность. Но мало кто спрашивал Бо, чего хочет он. А он посылал всех куда подальше.

От своих знакомых я слышал, что здесь планировали построить наблюдательный пост. Жители, однако, заступились за достопримечательность, и в итоге дом оставили в покое, решив ждать, пока он не развалится сам, либо не склеит ласты его хозяин.

Но Боб, как всегда, не собирался сдаваться. Каждый понедельник он клятвенно обещал начать реставрацию, хотя я знал, что это лишь слова. Дом продолжал стоять, как памятник упрямству и времени, а Боб – мечтать о том, что однажды отремонтирует его.

Запах травы витал в воздухе – привычный, почти домашний. Пикап моего кореша стоял на месте, а значит, он был тут. Сидит на крыльце, как обычно, любуется видом на бесконечный океан… А какие тут закаты! Казалось, они были специально созданы для этого места. Ветер донёс до меня жалобные звуки гитары – будто это сам дом застонал под пальцами музыканта.

– Алоха, сэнсэй! – крикнул я, поднимая руку в приветственном жесте. – Да посмотрите же, неужто забыл меня?

Боб ответил мне широкой улыбкой, растянув рот до ушей и обнажив пожелтевшие зубы. Он отдал честь, торжественно приложив пятерню к своему высокому лбу, и выпрямился, изображая стойку «смирно», хотя и не встал с любимого кресла-качалки. Это кресло, собранное будто из отполированных веток, было произведением искусства и его троном. Его жидкая рыжая бородка растрепалась на ветру, но Боб, похоже, и не думал о расчёске. Он лишь привычно поглаживал её ладонью, как старый дед, который давно смирился со своей неопрятностью.

– Ракета, братишка! – воскликнул он. – Кто бы мог подумать, что ты сегодня заглянешь!

После этих слов он громко ударил по струнам гитары, и торжественные звуки смешались с его смехом. Кличка «Боб» прилипла к нему давно – всё из-за фанатичной любви к творчеству одного растамана, чьи философские песни он знал наизусть. Диски и кассеты того музыканта валялись по всему дому, как осенние листья. Он не просто подражал ему – он жил в ритме регги, и гитара в его руках наигрывала только эти мотивы, будто другого жанра и не существовало. Я звал его просто Бо, а девушки, которые иногда навещали его, ласково именовали Бобби.

– Думал, ты в бассейне прохлаждаешься, коктейли пьешь, щиплешь цыпочек!

– В этом санном лягушатнике? Ты же знаешь – мне подавай дикие места.

– О да, скалы… Ты ещё тот глубоководный батискаф!

– Что поделать… Девчонки ведь обожают жемчуг.

На Бо были надеты потёртые шорты с пальмами, выцветшая синяя футболка, а на ногах болтались самые простые вьетнамки. Потрёпанная соломенная сомбреро, вся в дырах, прикрывала его преждевременно лысеющую макушку. Шляпа была огромной, с широкими полями и радужной лентой, опоясывавшей подбородок. Если бы не эта лента, ветер давно бы унёс её прочь. Рядом на кофейном столике, тоже деревянном, стояла фаянсовая пепельница в виде старого разношенного башмака, из которого тянулся тонкий дымок. За его спиной, на стене, висел старый потрёпанный солёным ветром радужный флаг. Краски давно поблекли, выцвели под солнцем, но он всё ещё нёс в себе тот самый дух свободы и счастья – будто запечатлённый в ткани шёпот океана и эхо беззаботного смеха всех тех, кто наполнял этот дом радостью и жизнью.

– Садись же, – он лениво махнул на плетёный диванчик, стоявший рядом. – Рассказывай, какими судьбами тебя занесло. Я уж и не надеялся увидеть тебя сегодня, особенно после такого дождя.

Диванчик скрипнул, будто нехотя принимая мой вес. Я достал и откупорил прохладную бутылку и протянул ему. Бо взял пиво и с удовольствием понюхал, прежде чем отпить. Аромат зерна с кислинкой и нотками хмеля наполнил пространство смешавшись с океанским бризом.

– Ну, давай, начинай с самого интересного, – Бо нетерпеливо подался вперёд, его взгляд блеснул любопытством.

Я рассказал о своей проблеме. Друг терпеливо выслушал моё негодование по поводу кучерявого, а потом заметил:

– А может, и к лучшему, что не взяли?

– Бо, ты серьёзно? – я недоверчиво посмотрел на него.

– Ну да! – он развёл руками. – У тебя будет время всё обдумать ещё раз.

Я глотнул пива, демонстративно пожимая плечами:

– Только не начинай про дом и это место!

– Не начну, дурная ты башка, – он усмехнулся.

– Я уже решил. В казарме мне будет лучше, чем здесь.

– Ладно, живи где хочешь, – буркнул Боб. – Но зачем тебе на материк, к мертвецам? Ты хоть понимаешь, о чём я? Вы все там идиоты.

– Ну, это вряд ли.

– Мир погиб!.. – он махнул рукой, как будто отмахиваясь от моих слов.

– Нифига! Я хочу исследовать его. Возможно, там ещё есть кто-то…

– Оставайся здесь, тут полно работы.

– Прикалываешься? – я недоверчиво поднял бровь.

Боб фыркнул и неодобрительно покачал головой:

– Лисе не нравился виноград не потому, что он кислый, а потому, что она не могла его достать. Ты ещё не дорос, чтобы понять ценность жизни. По ту сторону воды – только смерть. Старуха с косой второго шанса не даст.

– Бо, ты же знаешь, твои прибаутки меня не переубедят.

– Был молодой – барахлил с огоньком, – он снова сморозил что-то непонятное.

– Ну так что, поможешь?

– И не подумаю, – он твёрдо посмотрел на меня. – Я слишком сильно люблю тебя, братишка. Пусть лучше кто-то другой отправится и… Заодно послужит тебе уроком.

– Ладно, хрен с тобой, сам придумаю что-нибудь.

– Поедешь на ферму? – Бо сменил тему. – Нужно забрать новый урожай.

– Конечно! Я хоть раз отказывался?

Иногда и ему приходилось работать. Хотя назвать это тяжёлым трудом было сложно. Раз в неделю, обычно по субботам, он ездил на свою плантацию за новой порцией товара, отвозил её в свою аптеку, а потом затаривался едой в супермаркете. Вот и вся его работа. И именно такой жизни он желал для меня.

Старый пикап, что стоял у сарая, был его кормильцем. У него постоянно что-то отваливалось, и бывало, что прямо на ходу. Машина требовала внимания и ухода, и мой кореш следил за ней, как мог. Это была его вторая работа – ремонтировать пикап. Впрочем, от этого зависел весь его богемный образ жизни. Остров не был волшебным, и манна здесь не падала с неба – каждому жителю в этом эдеме приходилось зарабатывать на хлеб. Лодырей и бездельников тут не жаловали.

Как уже понятно, Бо жил на доходы от продажи травы, которая приносила ему неплохие барыши, достаточные для праздного существования. А ещё он мог позволить себе содержать магазинчик-аптеку на центральной улице и нанимать рабочих на плантацию, расположенную в глуши, в джунглях – подальше от местной шпаны. Вот для всего этого пикап и был нужен.

Этот чудак никогда не изменял своим привычкам и строго придерживался расписания. Он бы поехал и без меня, если бы я не пришёл. Но я любил с ним ездить, потому что он всегда давал мне порулить. Бо научил меня управлять машиной, а их на острове было мало – можно было пересчитать по пальцам. Без него у меня не было бы шансов.

Он довольно улыбнулся и потрепал меня по голове. Затем взял гитару:

Бринь, бринь-тринь, трень-брень…

Медленно перебирая струны, он наигрывал грустный мотив. Я знал: что бы я ни решил, он не бросит меня, даже если будет против.

– А где ты был? – спросил Бо, не отрываясь от гитары.

– В суде… присяжным, – ответил я, стараясь звучать нейтрально.

Друг удивлённо поднял глаза:

– На том самом?

– Да. Слышал?

– По радио передавали, – Бо нахмурился и отложил гитару.

– Что не так-то?

– Зачем ты полез туда? – его голос стал резче.

Я демонстративно вздохнул, надув щёки, и закатил глаза:

– Ну, что-о-о?.. Мне это нужно было.

– А как же парень?

– Он виноват, так все решили…

Бо закрыл лицо руками и сидел так минуту. Потом тихо спросил:

– А ты?

– Что, я? – моё терпение начало иссякать.

– Это же была самозащита. Все знали об этом. Парень и мухи не обидит… Как вы могли?

Он допил пиво одним глотком и закурил. Густой дым закружился в лучах солнца, создавая призрачные узоры.

– Бо, ну что не так?

– Вселенная всё видит, – он воздел руки к небу, словно обращаясь к чему-то большему. – Вы сломали ему жизнь.

– Ничего, несколько лет на каторге пойдут ему на пользу…

– Бро! – Бо тряс головой, как старый конь, – Оттуда не возвращаются. Пойми ты уже.

– На суде был отец погибшего, полковник, – я неожиданно для себя признался. – Я думал, он поможет мне поступить в разведку…

Кажется, я начал осознавать, что наделал. Вспомнилась одинокая старушонка, продающая пирожки на обочине дороги.

– Получается, бог на стороне тех, у кого артиллерия получше, – печально развёл руками Бо.

Я промолчал. Его недовольство расстраивало меня. Я и не предполагал, что мой поступок так заденет его. Надо было посоветоваться с ним, а уж потом принимать решение. Да, я поступил опрометчиво, но сделанного не воротишь. Теперь, тем более, отступать нельзя – иначе всё будет зря. Меня вдруг пронзила ужасная мысль: «А что, если мне срезали баллы именно из-за этого? Нет, не может быть…»

Тишина завладела этим местом. Мы открыли по второй бутылке, закусывая пирожками. Бо грустно ухмыльнулся и снова спросил:

– Ну вот, зачем тебе туда?

– Я хочу.

– Ты всё ещё тот большеглазый шалопай, каким тебя привезли на остров, – он покачал головой. – Нельзя просто сказать «хочу» и получить желаемое. Так не бывает. Всегда есть подвох. Всегда нужно что-то отдать взамен, положить равноценное на весы. Так устроен мир.

– Это не обязательно. Ты живёшь в своём выдуманном мире, а реальный мир – он другой!

Бо горько усмехнулся.

– Ты мне как младший брат, – он отвёл взгляд, но я заметил, как его глаза заблестели. – Я не хочу потерять тебя.

Похоже, он и вправду стареет, становится сентиментальным. Или это травка виновата – он слишком много курит её.

– Ты не потеряешь меня и не надейся – как можно непринуждённее ответил я и улыбнулся.

Я видел – он злится. Бо сжал губы и отвернулся. Впервые в жизни у нас был такой серьёзный разговор. Но я не собирался отступать, даже если он вдруг заплачет или встанет на колени. Он, наверное, бесился, что не может повлиять на меня. Надеялся, что в последний момент отговорит.

– Не езжай… – он поставил бутылку и уставился мне в глаза.

– Но я хочу!

– Не передумаешь?

– Нет.

Он окончательно махнул на меня рукой и ударил по струнам. Музыка дала нам необходимую разрядку. Играя, он тихонько напевал одну из своих любимых песен. У него хорошо получалось, и голос был приятным – я всегда любил слушать, как он тихонько поёт.

– У тебя логика беременной девятиклассницы, – вдруг вставил он между строк песни и усмехнулся.

Я улыбнулся, представив это.

У меня появился план, как избавиться от кучерявого.

– Зануда, – начал я. – Сыпнёшь мне травки, по-братски?

– Разве я тебе когда-нибудь отказывал? – он вопросительно поднял бровь. – Мне для тебя ничего не жалко. Но ты же куришь только здесь. Если шериф поймает тебя без рецепта, плакала твоя разведка.

– Не поймает. Это не для меня.

– А-а-ай, бро, – Бо медленно погладил бороду, словно мудрый старец. – Ты всё про это…

– Бо, я уже три года палубу драю и движок ковыряю на «Яростном». Пора двигаться дальше. Понимаешь? Меня тошнит уже от корабельного уклада и грёбанных крыс.

– Зато живой… – он бросил на меня быстрый взгляд.

Я не хотел начинать разговор с начала и просто промолчал. День клонился к вечеру, лёгкий ветерок приятно обдувал тело, пиво ещё не кончилось, а рядом на гитаре играл лучший друг. Казалось, это был самый лучший день. Я постарался запечатлеть его в памяти.

Бринь-бринь, брень-трень, тринь-брень-трень… Жалобно запела гитара.

– Расскажи ещё что-нибудь про город на материке, – попросил я, пытаясь удержать момент эйфории.

– Я уже тебе сто раз рассказывал. В разведке всё сам увидишь.

– Да не про сейчас, а про тогда, до всего этого… Когда по небу летали самолёты.

– Мне же лет восемь было! – Бо усмехнулся, и глаза его вспыхнули, словно поймали отблеск того забытого счастья. Ему точно льстило, что только он один помнит прежнюю жизнь, да ещё и с моими расспросами. Эти воспоминания явно грели ему душу. Каждый раз, когда я задавал вопросы, в его взгляде зажигался тот самый свет – будто он вновь переносился в тот мир, где по небу ревели самолёты, а по улицам неслись машины. Он улыбался в пустоту, видя перед собой те давние, но яркие, как вспышки, моменты.

– Метро помню отлично: мчишься в вагоне глубоко под землёй, точно в брюхе гигантского червя. Всё вокруг грохочет и искрит. Да-а… Теперь там, наверное, особенно жутко. Пусто, темно и ледяной холод… Бр-р! И больницу – вот её я запомнил хорошо! Три часа на пароме… Маман приходилось возить меня туда – вечно я чем-то болел. Громадина серая посреди парка, вся в окнах. Внутри – бесконечные коридоры, каталки, на которых можно было покататься, и лестницы…

Он продолжал говорить а в его глазах вдруг появилось что-то детское – наивное, чистое, словно он на мгновение снова стал тем маленьким озорником, который верил, что мир огромен и полон чудес.

– … Лифтов я боялся, брат, и орал как резаный каждый раз, как маман пыталась затащить меня туда. Я не давал дверям закрыться, падая поперёк; из-за меня там такой шухер поднимался! В итоге приходилось нам подниматься пешком. А мне это и нужно было – встану и смотрю в щель между лестниц, вверх и вниз. Карамба, я тогда не только больным рос, но и капризным – бедная моя маман.

Бо шумно затянулся и заговорщицки осклабился:

– Слуш, у меня новый фильм есть! Один страждущий пациент притащил по бартеру. Говорит, фильм – огонь, про гангстеров, ре-е-едкий. Останешься?

– Ладно, всё равно нам завтра ехать.

– Отлично! – Бо оживился. – А вообще, переезжай на совсем, – он снова завёл свою старую песню. – Вдвоём жить-то веселее, куда мне одному такие хоромы? Крыльцо заодно поможешь поправить.

– А с чего ты вдруг решил крыльцом заняться? – я удивлённо поднял бровь.

– Его сегодня чуть не сдуло, – он пожал плечами. – Сам я не справлюсь, у меня же спина.

– Хорошо, как вернусь с материка, обязательно помогу.

Он радостно хлопнул меня по плечу:

– Я дождусь тебя!

Мы снова сидели в тишине, высматривая птиц среди облаков. Вдруг я вспомнил, зачем ещё пришёл:

– Бо, – я улыбнулся, – отдай мне Винчестер, а? Он же всё равно без дела висит.

– Ракета! – друг покачал головой. – Не могу, ты же знаешь. И не проси даже! – его голос стал твёрдым. – Карабин, этот дом и пикап – всё, что осталось мне от отца. Даже не думай. К тому же, им никогда не убивали, а ты его на бойню потащишь. Пока оно висит здесь на стене – оно сохраняет жизни, а не отнимает их. Словно символ мира, как голубь, ну слышал, птицы такие…

– А если оно спасёт мне жизнь? Ты был бы рад такому!

– Конечно, бро! Ещё как! Но именно поэтому я и против: карабин старый и может дать осечку. Сам знаешь. Ты только представь, как облажаешься с ним в самый неподходящий момент. Да ещё он воду не любит, бро. Прости, но нет.

«Не вышло», – с досадой подумал я. Уже в который раз. С таким винтажным стволом я бы смотрелся эффектно. Единственный на всём острове – мощный, стильный, со скобой Генри. На зависть всем салагам, которым со склада выдают ширпотрёб. Этот винчестер мог бы стать моей визитной карточкой в разведке… Вот зачем он мне.

В синем небе, среди облаков, кружил ястреб. Он появился внезапно, словно из ниоткуда. Я взглянул на Бо – тот тоже следил за птицей, нервно покусывая губу.

Да, Бо любил жизнь и своё место в ней. Любил и меня. Хоть и редко говорил об этом напрямую. Я видел это в его ясном взгляде. Порой казалось, что у него даже есть нимб. Чёрт, меня порой пробирала зависть – насколько он был порядочным. Таких людей – глубоких, что ли – на острове больше не встречалось. И я был рад, что у меня есть такой друг, как он.

Но только люди с прибабахом могли так преисполниться и восторгаться жизнью, сидя на одном месте и смотря на всё сквозь розовые очки. Я это понимал. И относился к нему со снисхождением, терпя его нравоучения.

Мне всегда было хорошо здесь. Но я никогда не признаюсь Бо в этом – из-за врождённого упрямства и бунтарства. Тут я отдыхал от суеты и бренности жизни, от её вечных приколов и проблем. Достаточно было наведаться сюда на выходные, чтобы очистить ауру и перезагрузиться. Вот как сейчас: болтать о всяком, вдыхать ароматный дым и наблюдать за птицами.

На следующий день, провозившись с загрузкой пикапа почти до самого обеда, мы наконец выехали. Нам предстояло преодолеть километров пятнадцать по самым живописным местам острова. Просёлочная дорога петляла через луга и джунгли, местами превращаясь в раскисшую колею после вчерашнего ливня. Машина весело подпрыгивала на кочках, а грязь хлюпала под колёсами. В открытые окна врывался ветер, пропитанный запахом полуденной жары, свежей зелени и цветов, что росли вдоль всего пути. Ветер трепал одежду и наши улыбающиеся лица, мы орали песни и шутили всё время.

Направлялись мы на южную оконечность острова. Там, среди холмов, оврагов и густых зарослей, скрывалось детище моего кореша – его ферма. Это место, как он сам любил говорить, было для него не просто источником дохода, а настоящим колодцем, из которого он черпал мудрость и спокойствие. А начинал он с нескольких кустов много-много лет назад, выращивая их для себя, но когда понял, что беженцам позарез нужен был антидепрессант, быстро расширил производство. Спрос, как всегда, родил предложение.

Мы везли топливо для генератора и провиант для работников, которые жили на ферме неделями. Бо был отличным начальником – не требовательным, заботливым, и платил неплохо. Конфликтов между ними никогда не возникало. Некоторые работали здесь уже не первый год, став почти семьёй Бо и частью этого места. Всё было официально, без намёка на криминал. Власти острова легализовали наркотик сразу, но с одним условием: строгий контроль за распространением и лицензия. То есть отчисления в казну и не больше одного фермера на острове.

Загрузив товар в кузов, мы двинулись в обратный путь. Дорога домой казалась короче, хотя пейзажи вокруг были такими же завораживающими. Джунгли, окутанные лёгкой дымкой, пышущие зноем луга, уходящие за горизонт, и редкие птицы, вспархивающие из-под колёс, – всё это создавало ощущение, будто мы едем сквозь время, где прошлое и настоящее переплетаются в одно целое. Так было неделю назад, месяц, год, десять лет назад. И я был уверен, что так останется и в будущем.

В городе мы расстались у его магазинчика. Пикап, раскалённый и покрытый слоем пыли и грязи, выглядел так, будто только что вернулся из настоящего приключения. Бо махнул мне рукой, улыбаясь, а я пошёл по своим делам, чувствуя, как в душе остаётся лёгкий след от этой поездки – смесь усталости, спокойствия и чего-то неуловимого, что можно назвать счастьем.

В моём кармане лежал свёрток «свежего урожая». Я направлялся в барак, где намеревался подкинуть его кучерявому. План был прост: незаметно положить свёрток в его спортивную сумку, с которой он ходит в спортзал, а затем устроить так, чтобы тренер, а лучше, шериф нашёл это у него по пути.

Конечно, кучерявого не посадят – уж тем более не отправят на каторгу. Это ерунда, мелкая провинность. Он отделается штрафными работами, не больше. Его в городе знают: он отличник, у него положительные характеристики и рекомендации. Про это недоразумение забудут через неделю-другую. Скажут: «Человек оступился – с кем не бывает?» Весь остров употребляет, и у половины жителей нет рецепта. Это будет просто показательная порка. Пожурят немного, чтоб другим не повадно было, да и отпустят.

Делов-то. За его судьбу я не переживал. Для меня же это было архиважно – место в разведке станет моим.

В разведке травка строго под запретом – от этого зависела безопасность в походах.

Я продолжал воспринимать это как соревнование между нами – по хитрости. Он бы поступил так же. Мы были непримиримыми соперниками ещё со школы: оба захотели в разведку мальчишками и с тех пор соревновались. Подумаешь, слегка подмоченная репутация. С его физическими данными и подготовкой он вернётся в строй максимум через месяц. Возможно, к этому времени, даже появится место в ещё одном отряде.

Правда, он захочет при первой же встрече начистить мне рыло. Что ж, я бы поступил точно так же на его месте. Но риск того стоил.

В бараке было немного народу. Никто не проводил субботу в душных комнатах общаги, и большинство моих соседей гуляли в центре, на эспланаде. Я без проблем проник в его комнату – благо двери у нас редко закрывают – и остался незамеченным. Затем я вернулся к себе и стал собирать вещи к переезду. В понедельник я свалю отсюда.

Скоро пришёл кучерявый, и я видел в окно, как он, как обычно, направился на тренировку с сумкой. Довольный собой, я, как ни в чём не бывало, продолжил заниматься делами.

План сработал идеально. Шериф, как и предполагалось, увёл кучерявого в участок на глазах у изумлённой публики. Сам я этого не видел, но мне потом рассказывали. Кучерявый, конечно, всё отрицал и даже устроил скандал, попытавшись вырваться. Он сам усугубил своё положение и шерифу пришлось даже применить силу – недаром его прозвали Батей. Шериф любого скрутит в бараний рог, а уж тем более такого заносчивого воображалу.

Батя у нас – мужик принципиальный. Настоящий законник, который не терпит, когда с властью пререкаются. У него будто аллергия на тех, кто считает себя умнее остальных. Оттого на острове и порядок – его и боятся, и уважают. А тут этот выскочка – права качает, концерт на улице устроил. Нет чтобы тихо в участке разобраться, так нет же, закон дискредитирует.

Полиция у нас что надо – работают чётко, без лишних разговоров. Я и сам когда-то подумывал к ним податься, но потом передумал. Неблагодарное это дело – растаскивать пьянчуг из баров да разнимать драки.

Вечером я уже был у Бо на маяке, чтобы поделиться радостными новостями. Мой рассказ, разумеется, его не впечатлил. В своей привычной отеческой манере он посочувствовал мне, моей карме и будущему.

– Замолю за тебя словечко перед Джа, – пообещал он, закуривая очередной косяк. – Но советую тебе почистить прану. Сделай пару добрых дел, а то карма у тебя, брат, подгуляла.

Я только усмехнулся в ответ. В богов я не верил. Его слова, как всегда, звучали мудро, но я знал, что вряд ли последую его совету. У меня были свои планы, и я не собирался отступать. Оставалось ещё одно – последнее дело.

Мы проговорили на крыльце допоздна. Вино и курево располагали к задушевной беседе. Бо, как обычно, наигрывал на гитаре, создавая ту самую атмосферу, которая всегда делала эти ночи особенными. Его пальцы перебирали струны, и звуки гитары смешивались с тихим шумом прибоя где-то вдалеке.

Ночь подкралась незаметно, опустившись на остров, словно тёплое покрывало, расшитое звёздами. Городок внизу погрузился в тишину, лишь несколько огоньков горели на перекрёстках, отбрасывая желтоватый свет на пустынные улицы. Мы не стали зажигать лампу и сидели в темноте, наслаждаясь покоем. В непроглядной тьме ярко разгорался алым уголёк папиросы, озаряя на мгновение наши лица.

Утром я встал пораньше. Не стал завтракать и, стараясь двигаться как можно тише, побыстрее покинул маяк, захватив с собой Винчестер. В этот момент я ощущал себя вором, но успокоил себя мыслью: «Ничего не происходит просто так». Пока Бо заметит пропажу Винчестера, я уже принесу присягу и отправлюсь на большую землю.

Мой весомый аргумент был прост: это оружие, возможно, спасёт мне жизнь, для чего оно и предназначалось. Бо, с его философией, должен будет согласиться с моими железобетонными выводами. Да он и без меня это поймёт. Винчестер будет защищать меня, как если бы это делал сам Бо. Он поймёт меня и махнёт рукой – на то я и его братишка. Куда ему деваться?

Наше спецподразделение построили на небольшом плацу войсковой части. В отряде было девять человек: командир взвода, медик, снайпер и остальные бойцы, каждый из которых был специалистом в своём деле. У всех были позывные, и мой – «Ракета» – пришёлся им по вкусу. Я светился от счастья, словно последний кусочек головоломки занял своё место, и весь механизм наконец сдвинулся с мёртвой точки.

Те пару недель, что я провёл с ними в казарме, укрепили мою уверенность в правильности выбранного пути. Я был в семье. Ребята приняли меня в коллектив как младшего брата и взялись обучать премудростям жизни в особом статусе. Мы даже успели сходить в бар, где на нас пялились с завистью. Там я прошёл посвящение «бронепоездом», выдув двадцать пять шотов менее чем за пять минут.

Я был почти счастлив и горел желанием доказать им свою преданность, показать, на что способен в бою. Поэтому очень ждал первого задания. И очень хотел, чтобы Бо был рад за меня.

К счастью, следующая миссия должна была начаться совсем скоро – недели через три, так что «мариноваться» в части мне предстояло недолго. Это одновременно радовало и огорчало. Я не успею попрощаться с Бо, и это тяготило меня в минуты одиночества. Вряд ли меня отпустят – предстояло слишком много работы. Да и вообще это служба, нам об отпусках только мечтать.

Я скучал. Наверное, он сейчас сидит на своём крылечке, курит травку и думает обо мне, гадая, где я сейчас нахожусь.

Но я был уверен, что первая миссия окажется короткой. Краем уха я слышал про «туда-обратно» и «одним махом» – те, кто так говорил, имели в виду наше задание. Зато когда вернусь, смогу рассказать Бо всё и сразу: и про ребят, и про полевую жизнь, и про материк. Он будет слушать, разинув рот, даже забыв прикурить папиросу. Вполне вероятно, я даже встречу мертвяка. Тогда мой рассказ будет полным. Надеюсь, мне дадут его прикончить!

И я обязательно привезу ему сувенир с большой земли. Пока не представляю, что именно, но что-нибудь придумаю. Возможно, даже новую шляпу. Или, может, какой-нибудь инструмент для его пикапа.

Как жаль, что на маяке нет рации. Хотя бы пару слов передать, чтобы он знал, что я в порядке. Но, с другой стороны, когда я вернусь, это будет как праздник – внезапное появление из ниоткуда, с историями, которые он будет слушать, затаив дыхание.

А пока я смотрел на медленно плывущие по небу облака, представляя, как он сидит в кресле-качалке с гитарой, и, возможно, тоже смотрит на них. И в этот момент, мы были рядом.

Я отогнал тягостные мысли и сосредоточился на моменте: сегодняшний день был для меня торжественным – день присяги, апофеоз многолетних мытарств и подготовки. Это официальное зачисление в спецотряд, получение нашивок, запись в журналы и всё в таком духе. Весь день я провёл как на иголках. Моё детское прозвище «Ракета» отныне приобрело официальный статус и будет фигурировать во всех документах. На мне новая форма и снаряжение: пистолет, армейский нож, а за спиной гордо висит раритетный «Винчестер 1887», начищенный и смазанный, который был высоко оценён новыми товарищами. Его закрепили за мной и выдали к нему боеприпасы. Если что, меня смогут идентифицировать по нему… Но вряд ли, до такого дойдёт.

Моя мечта сбылась – я стал разведчиком.

Мои новые ботинки – такие есть только в разведке. Их, как и всё обмундирование, выдали из старых запасов, но такого качества сейчас днём с огнём не сыщешь. Форма, цвета лесного камуфляжа, плотная и отлично сидящая, а на голове – чёрный берет. Я побрит и чувствую себя уверенно. После произнесения клятвы верности я поставил свою подпись в документах, навсегда вписав своё имя в историю острова. Теперь я с гордостью понесу знамя нашей вновь зарождающейся цивилизации. Я пылал от переполнявшего меня возбуждения, сердце бешено колотилось, словно я выиграл в лотерею всё и сразу.

Мы стояли в строю, ожидая прибытия губернатора. Военачальники в сторонке обсуждали последние дела, а мы, соблюдая построение, ждали. Ещё одна радостная вещь, которую я с нетерпением предвкушал: Губер выразил желание лично благословить нас на боевое задание и пожелать удачи. Как же мне повезло попасть в ряды как раз вовремя.

Наконец подъехал чёрный внедорожник. Дверь открылась, и губернатор, ещё на ходу, соскочил с подножки, подняв руку в приветственном жесте. Он быстрым шагом направился к нам, излучая дружелюбие и радость. Водитель же – угрюмый лысый здоровяк с бородкой и усами – остался у машины. Бугай внимательно осматривал окружение, вращая головой, словно турель робота. Я подумал, что в машину поменьше он бы просто не влез – настолько он казался огромным. Опасный тип, с таким лучше не связываться. Никогда раньше я не видел его так близко. Телохранитель был одет в жилетку с множеством карманов, а его грудь пересекали коричневые ремни кожаной портупеи. Он явно был вооружён.

Губернатор поздоровался с командирами, и все вместе они подошли к нашему строю.

– Вольно, ребята! – по-свойски отмахнулся он на приветствие нашего командира и схватил его за руку, одарив крепким рукопожатием. – Рад видеть! Хорошо выглядишь.

– Здравия желаю!

Он быстро обошёл наш строй, пожав каждому руку. Его рукопожатие было сильным, мужским. В нём словно работала электростанция – он был энергичен и в отличной форме. От его искрящейся ауры исходили мощные потоки энергии, заряжающие, казалось, и мой дух, и мою плоть. Меня будто примагнитило к нему, и я не мог оторвать взгляда. Улыбка не слезала с моего лица.

Губернатор был человеком, который словно сошёл с киноэкрана, из фильма о Джеймс Бонде. Ему было около шестидесяти, но время, казалось, обошло его стороной. Я бы не дал ему и сорока пяти. Его фигура – поджарая и спортивная – выдавала человека, привыкшего к физической активности. Каждый его шаг был уверенным, каждое движение – точным и энергичным, будто он только что вернулся с теннисного корта. Его осанка, прямая и гордая, говорила о внутренней силе и дисциплине.

Лицо губернатора было гладко выбрито, скулы – чётко очерчены, а кожа – слегка загорелой. Его глаза, яркие и проницательные, словно излучали мудрость и решительность. И в то же время казалось, что они отливают льдом, будто это были глаза считывающей машины, сканирующей тебя до последнего атома, но при этом в них читалось нечто, заставляющее тебя полностью доверять ему.

Его густые волосы, седые с серебристым отливом, были аккуратно уложены, добавляя ему солидности и одновременно молодости. Эта шевелюра, казалось, была символом его жизненной силы – он выглядел как мудрец, который знает всё, но при этом сохраняет энергию и азарт юноши.

Одежда губернатора была простой, но элегантной: светлая рубашка с закатанными рукавами, подчёркивающая его крепкие, тренированные руки, и тёмные брюки, сидящие идеально. На нём не было ничего лишнего, только часы на запястье, подчёркивающие его деловитость.

Когда он говорил или улыбался, его лицо озарялось искренней теплотой, но в то же время в каждом его слове и жесте чувствовалась властность и уверенность. Он был человеком, который знает, чего хочет, и умеет этого добиваться. Его энергия была заразительной – стоило ему появиться, как всё вокруг будто ожило, заряжаясь его энтузиазмом и силой.

– Ну, как вы, бойцы? – обратился он к нам, окинув взглядом строй. – Готовы снова побороться за наше процветание?

– Так точно! – дружно ответили мы, и в голосах чувствовалась решимость.

Он сделал паузу, а затем подошёл ко мне, положив ладонь на плечо.

– Это ты Ракета? – спросил он, слегка наклонившись.

– Так точно, сэр, – ответил я, стараясь держать осанку.

– Так вот ради кого весь сыр-бор? – вокруг послышался одобрительный, лёгкий смех. Губернатор улыбался и смотрел на меня по-отечески – так, как смотрел бы тот, кого я никогда не знал. Его рука сжала моё плечо чуть сильнее.

– Я приехал не только чтобы благословить вас в путь. Ты готов?

Я задыхался от волнения. Голос дрогнул, сорвался в фальцет, и я покраснел до корней волос:

– Да… то есть, конечно… Так точно, сэр! – Боже, что я несу?

– Тогда… – губернатор взял из рук одного из генералов чёрную книжку в золотом тиснении. – Подними одну руку, а вторую положи сюда.

Я не верил в Бога, но традиции есть традиции. Я беспрекословно повиновался.

– Можешь начинать, сынок. Я слушаю.

Запинаясь и путая слова, я произнёс заученную наизусть клятву. Когда я закончил, прозвучали три торжественных залпа – церемония была завершена. Губернатор похлопал меня по плечу, поблагодарил и, уже отходя, вдруг спросил:

– А почему «Ракета»? – в его глазах читалось искреннее любопытство. – Если не секрет, конечно.

– Сэр, это прозвище прилипло ко мне из-за игрушки – единственной вещи, что была со мной при переезде с материка. Я везде таскал её с собой, – бодро отрапортовал я. Мне не хотелось, чтобы мои слова вызывали жалость.

– Забавно… и очень мило, – он одобрительно кивнул. – А родители твои…?

– Я из детдома, сэр, – выпалил я, не дожидаясь конца вопроса. Волнение снова подвело меня.

Он на мгновение задумался, затем кивнул – будто пытаясь передать мне свою поддержку без слов.

– Ты выбрал путь настоящего мужчины и достоин великого уважения! – громко сказал он, чтобы слышали все. – Ты – пример для многих. Мало кто решается на такое. – Он склонил голову в мою сторону, затем обвёл рукой собравшихся товарищей и прижал ладонь к груди. – Мы – твоя новая семья. Это – твои братья. А остров, что приютил тебя, – твоя отчизна. Береги их. Теперь ты один из нас. Уважай старших. А я позабочусь о тебе, как о сыне. – Отныне ты – часть великого целого. Не подведи нас. Будь храбрым. И никогда не отступай, если правда за тобой. С Богом, братья! – он обратился ко всем нам, отступил на шаг и замер по стойке «смирно».

– Ура! Ура! Ура! – рявкнул отряд, и воздух вздрогнул от грохота аплодисментов.

Он ещё раз поблагодарил нас за службу, пожелал благополучного возвращения и направился с командованием к штабу, чтобы обсудить дальнейшие планы. Моя инаугурация завершилась, и я, находясь на седьмом небе от счастья, принимал поздравления от братьев по оружию.

Я так хотел рассказать обо всём Бо, но уже не увижу его. Послезавтра начинаются тренировки.

Вечером мы всем отрядом отправились в знакомый бар. Моя присяга стала поводом, и мы решили отметить это дело. Именно в этот раз случилась неприятность: я перегнул палку и чуть не лишился уважения, а заодно и зубов – если бы не Преподобный.

Бар на краю городка, рядом с казармами, только для военных, гражданские сюда не суются. Здесь отдыхают солдаты в свободное от муштры время. Мы заняли место в центре зала, рядом с танцполом и бильярдными столами. Сделали солидный заказ. Вокруг царили шум и веселье, празднично, почти по-семейному. Все друг друга знали, отчего стоял несмолкаемый гам. Помещение было затянуто табачным дымом – потолочные вентиляторы не справлялись. Мигали неоновые огни, словно в тумане, гремела кантри-музыка. Люди танцевали, играли в бильярд, непринуждённо болтали у стойки, смеялись и звенели бокалами. Вечер перед выходным, все были под хмельком, и бар был забит почти под завязку.

Я пребывал на седьмом небе от счастья и гордости. Сегодня я был здесь во второй раз и, конечно, чувствовал себя намного свободнее и раскованнее и уже кого-то знал.

Наш отряд готовился к вылазке на материк, в руины мегаполиса. Для меня это станет крещением; я ждал этого, как дети ждут подарков к Рождеству. Ко мне подходили ребята из других отрядов, жали руку, трепали по волосам, хлопали по плечу. Желали удачи. Они знали – я шёл туда впервые. Мои глаза горели огнём, я не мог усидеть на месте, жадно слушая истории о другом мире и заливая их «огненной водой». Мысль о том, чтобы впервые увидеть живого – точнее, мёртвого – мертвяка, не давала мне покоя.

В итоге, перебрав с выпивкой от перевозбуждения, я разошёлся не на шутку. Спустя пару часов я уже громко хвастался, как распотрошу первого же мертвеца и как устрою взбучку бандитам, чтобы им мало не показалось. И вообще, всё это ерунда. Я удивлялся, почему до сих пор мы с ними не покончили со всеми. Меня понесло, и казалось, что все слушают мой пьяный бред с восторгом. Короче, мой язык развязался и превратился в настоящее помело.

Преподобный пересел к паре таких же старых волков, как и он сам, оставив нашу шумную компанию. Он предпочитал потягивать пиво в тёмном углу, подальше от суеты. Преподобный был из другого теста – старики всегда держатся особняком. Он лишь наблюдал за нами, особенно за мной, перебрасываясь редкими фразами с такими же бородатыми ветеранами. Я ловил на себе его холодный, осуждающий взгляд, но тогда мне было плевать – эмоции переполняли меня, не давая дышать ровно и контролировать себя.

Внезапно к нашему столу подошёл один из разведчиков из другого отряда – коренастый здоровяк с шрамом через глаз по кличке Зверобой. От него несло перегаром и травкой. Он напролом двинулся ко мне, расталкивая всех на пути. Пьяный, но на ногах стоял твёрдо.

– Хватит трепаться, салага, – просипел он, нависая надо мною. – На материке из-за таких балаболов, как ты, наши гибнут! Ты хоть одного восставшего вживую видел? Даже не представляешь, на что они способны… только языком молоть горазд. Тут каждый кого-то потерял в руинах, и слушать, как ты хорохоришься, никто не хочет.

Я окинул взглядом свою компанию: все театрально замолчали. Кто-то ухмылялся, покручивая стакан, другие отводили глаза, прячась в сигаретном дыму. Все ждали, что будет дальше. Внимание было приковано к нам двоим, точнее – ко мне. Я изо всех сил старался сохранять безразличный вид и не отводить взгляд от Зверобоя.

Наконец Кэп положил руку на плечо здоровяку, но тот даже не дрогнул, лишь бросил сквозь зубы:

– Будь ты с улицы – давно бы уже зубов лишился. Так что заткнись, пока я сам тебе язык не отрезал.

Он ударил кулачищем по столу, не сводя с меня гневного взгляда. Больше никто не попытался вступиться – видимо, хотели посмотреть, как я отреагирую. Зверобой, испепелив меня взглядом, собрался восвояси. Он презрительно хмыкнул и отступил.

В баре повисла тягучая тишина. Я, опьяневший от страха и выпивки, наверное, побледнел, но всё же попытался огрызнуться. Зверобой тут же развернулся и занёс руку, чтобы схватить меня за глотку.

И тут между нами возник Преподобный. Он не делал резких движений, просто встал, будто случайно оказавшись на линии конфликта.

– Зверобой, отстань от пацана, – спокойно сказал Преподобный. – Он свою порцию страха уже получил. Видишь, трясётся. Этого на первый раз хватит.

Здоровяк фыркнул, но руку опустил. Авторитет Преподобного был непререкаем. Плюнув мне под ноги, он отошёл.

Преподобный повернулся ко мне, а я всё ещё сидел в ступоре.

– Собирайся, герой. Провожу.

Никто не возражал. Лишь делали прискорбные лица и кивали. Похоже, я всем надоел. Пора было и правда уходить.

Мы вышли на прохладный ночной воздух. Я, к этому моменту протрезвевший от адреналина, шёл молча, ожидая разноса. Но Преподобный молчал. Только у самой казармы он остановился, достал сигарету.

– Страх – это нормально, – наконец сказал он, прикуривая. – Ненормально – его не чувствовать. Там, на материке, не монстры самое страшное. Там тишина. Такая, что в ушах звенит. И в этой тишине слышен каждый твой шаг, каждый скрип твоего ранца. И мертвецы эту музыку обожают. Твоё хвастовство – это просто попытка заткнуть свой страх. Понятная, но глупая.

Он протянул мне свою флягу. Я сделал глоток.

– Пугать должна не смерть, а то, что придётся долго лежать в земле, – взгляд Преподобного был устремлён к небу.

Я понимающе кивнул.

– Завтра после отбоя жду у тира, – сказал Преподобный. – Буду учить тебя стрелять в темноте на слух. И ходить тихо. Это полезнее, чем языком молоть.

Я только кивнул, не в силах вымолвить слова благодарности.

– И запомни, – Преподобный бросил окурок и раздавил его каблуком. – Там мы либо все выживем, либо все сдохнем. Твоя бравада подведёт не только тебя, но и меня. А я слишком долго живу, чтобы помереть из-за болтливого щенка. Знай своё место и слушай старших.

С этой ночи между нами установилось молчаливое понимание. Я стал тенью Преподобного, впитывая не только тактические навыки, но и его главный принцип: выживание – это не про громкие слова, а про тихие, уверенные действия и ответственность за того, кто идёт с тобой плечом к плечу.

Глава 2

Так далеко от острова мне ещё не приходилось бывать. Корвет «Булава» сбросил наш катер в десяти километрах от суши. Он быстро растворился в темноте предрассветного часа, оставив нас одних.

Я наблюдал, как последний огонёк света на его палубе исчезает в густом тумане, поднимающемся из водной глади, словно призраки погибших пиратов. Вместе с исчезнувшим лучом пропала и моя уверенность. Многочисленная команда корвета осталась в безопасности, в его тёплых каютах, и скоро они вернутся к своим привычным делам. Мы же были брошены в этот промозглый час на произвол судьбы. На душе стало неспокойно, будто кто-то сжал сердце ледяной рукой.

Здесь, вдали от родных берегов, вода казалась другой – холодной, безжалостной, живой. Тишина давила и обезоруживала, она прерывалась лишь редкими всплесками волн, напоминающих, что время всё ещё движется. Не было слышно даже криков чаек, которые всегда следуют за кораблём. Чёрная бездна под килем и серая мгла над головой сливались во едино и пугали своей жуткой тайной, словно закрытый сундук в руках мертвеца. Туман был настолько непроницаемый, что не видно, куда плыть: ни звёзд, ни берега, ни направления, ни надежды. На таком маленьком судёнышке я никогда не бывал в открытом океане, и мне было страшно смотреть за борт: «Что за неведомые чудища могут скрываться в этих глубинах?» Я вспомнил истории из детства о гигантских спрутах и китах-убийцах, которые, как говорили, поднимались с глубин в предрассветные часы чтобы утащить на дно заблудших рыбаков, потерявшихся в тумане. Если бы не шутки и в целом приподнятое настроение команды, и будь я один, то наверное, впал бы в отчаяние и запаниковал.

Командир сверился с компасом, повернул ключ зажигания и двигатели, прочихавшись, замурлыкали. Бойцы, словно по невидимой команде, замолкли в одно мгновение, заняв свои места. Половина укрылась в рубке – там было теплее. Рука командира легла на рычаги, и я почувствовал плавное ускорение. Рокот, сначала тихий, постепенно набирал силу. Нос катера дал крен, а первые волны начали ожесточённо биться о корпус. Раскачиваясь на океанских волнах, катер быстро набирал скорость.

Ветер принёс с собой солёные брызги, они щипали кожу, но это было приятно – будто сама стихия напоминала, что мы ещё живы. Я вздохнул с облегчением. Скорость и слаженный вой пары моторов, словно это были верные псы, давали иллюзию безопасности – казалось, теперь ничто не сможет нас догнать. Ни гигантские спруты, ни киты, ни сама бездна. Мы мчались вперёд, разрезая волны, и я впервые за это утро позволил себе улыбнуться.

Серая мгла, будто бетонная стена, неслась нам навстречу. Её рваные клочья напоминали острые скалы, которые внезапно возникали из ниоткуда и так же внезапно растворялись, едва я успевал содрогнуться. Мы шли на полном ходу, перепрыгивая с одной волны на другую, поднимая снопы брызг, которые, как дождь, обрушивались на палубу. Капитан решил воспользоваться туманом, чтобы пройти как можно большее расстояние, покинуть открытую воду и максимально приблизиться к берегу. Но каждый метр, который мы преодолевали, вызывал у меня сомнения.

Эти последние километры не принадлежали нам. Здесь, в прибрежной зоне, могли поджидать пираты. На своих маленьких, юрких судёнышках они бороздили эти воды, мечтая захватить один из наших кораблей, слишком неосторожно приблизившихся к берегу. Пока им это не удавалось, но нападения были, и я знал, что были жертвы среди наших моряков – обычно от осколков разорвавшейся мины или снайперской пули. Близко к берегу наш флот без особой необходимости не подходил. Пираты не были дикарями – они были хорошо вооружены и опасны. С дальнобойным гранатомётом и каплей везения они могли потопить даже крупный корабль.

Именно поэтому, зная о нас, они бдительно наблюдают за этой частью моря. Маленькую лодку, вроде нашей, они могут не заметить в густом тумане. Звук двигателя не давал точного определения нашего местоположения, и пока пираты сообразят, что к чему, мы уже скроемся в зарослях берега. По крайней мере, так мне объяснили. Но объяснение не принесло уверенности.

Туман постепенно истончался. Над головой светлело небо, и обзор вокруг увеличился на сотни метров. Тёмная вода рябью бежала за кормой, а мы, словно тень отставшая от ночи, пронзали облака поднятой нами водной пыли в поисках укрытия. Но чем больше рассеивался туман, тем сильнее росла моя тревога. Что, если пираты уже заметили нас? Я ловил себя на мысли, что каждый звук – всплеск волны, рёв моторов – стал предвестником беды.

Сомнения грызли меня изнутри, словно черви, подтачивающие уверенность. Остальные же, в отличие от меня, казалось, сохраняли полное спокойствие. Их лица были каменными, а взгляды – устремлёнными вперёд и невозмутимыми. «О чём они думают? Как им удаётся оставаться такими хладнокровными?» – проносилось у меня в голове. Я был неопытен, и, признаться, страх сжимал мне горло.

Мы были так близко к цели, но эти последние километры казались бесконечными. Каждая минута растягивалась в часы, каждая волна – в целую пропасть. Что, если капитан ошибся, и мы движемся прямо в западню? Что, если туман рассеется слишком быстро, и мы окажемся на виду у врага, как лёгкая добыча? Я сильнее сжал леерный трос, чувствуя, как ладони становятся влажными от пота, а пальцы немеют от напряжения. Мысли путались, накатывая одна на другую, но я старался держаться, повторяя про себя, как мантру: «Мы почти у берега. Мы почти у берега».

На горизонте темнела узкая полоска земли. Она постепенно расширялась, становясь всё чётче и плотнее. Как только командир увидел знакомые очертания, он скорректировал курс, направив катер правее – прямо к возвышенности, которая медленно выступала из утреннего сумрака.

– Земля… самое опасное там, – Преподобный по-дружески положил мне руку на плечо и подмигнул. Его голос звучал спокойно, в нём чувствовалась глубокая уверенность. Он был самым опытным в отряде и чаще других проделывал этот путь. Его присутствие действовало на меня успокаивающе. – Ты, главное, делай, что говорят, и вернёшься домой живым.

Команда, затаив дыхание, всматривалась в быстро приближающуюся зелёную массу. Преподобный, подставив лицо свежему ветру, улыбался. Парни шутили, что он знает, когда отдаст Богу душу, поэтому всегда остаётся таким невозмутимым. Ему было за шестьдесят, и за его плечами была долгая служба – сначала в армии в спецназе, а потом на острове в разведке. Он был словно нерушимая скала, и за его спиной я чувствовал себя в безопасности.

От него исходили не только опыт и спокойствие, но и какая-то внутренняя сила. Преподобный не говорил лишнего, но каждое его слово было весомым. Он словно знал что-то, что другим было недоступно, и эта невозмутимость передавалась и мне.

Земля на горизонте постепенно расширялась, пока не достигла таких размеров, что приходилось поворачивать голову, чтобы охватить её взглядом от края до края. Я всматривался в берег, выступающий из утренней дымки: крутые утёсы, густой лес, яркая зелень под чистым синим небом. Но чем ближе мы подходили, тем сильнее во мне росло сомнение. Эти, казалось бы, безмятежные земли простирались на километры вглубь зоны смерти – места, куда ни один здравомыслящий человек не сунулся бы добровольно. Это всё равно что пробраться в вольер к тигру и попытаться украсть его недоеденный завтрак, пока он спит.

Я старался сохранять равнодушный вид, но снова и снова ловил себя на том, что пристально смотрю в одну точку на берегу, словно загипнотизированный. Взгляд самопроизвольно останавливался на самом тёмном месте. Мрачные мысли не отпускали, несмотря на все попытки отогнать их. Даже яркая зелень и безоблачное небо не могли развеять во мне тревогу.

Командир вёл катер к заранее намеченной точке, ориентируясь на высокую пальму, одиноко возвышавшуюся над остальным лесом. В этом месте не было пляжей и заросли подступали к самой воде, а деревья, склонившись с берега, почти касались моря. Капитан сбавил газ и отдал команду приготовиться. Малочисленные шутки и разговоры стихли, все занялись последней проверкой снаряжения.

За полкилометра до берега мы сбавили ход до минимума, почти заглушив рёв двигателей. Катер скользил по воде, сливаясь с ритмом набегающих волн. Отряд, пригнувшись за резиновыми бортами, старался быть как можно незаметнее, сливаясь с зеленоватым оттенком морской воды. Капитан умело держал катер в ложбине между гребнями волн, чтобы минимизировать шум и видимость. Медленно, почти бесшумно, мы приближались к небольшой заводи, где свисающие с берега пальмы образовали естественный навес из листьев, почти невидимый с воды.

Как только нос катера мягко уткнулся в травянистый берег, мы быстро покинули его борт и заняли оборонительную позицию, напряжённо всматриваясь в окружающую местность и прислушиваясь к каждому звуку. Из леса доносилось многоголосое пение птиц, а невдалеке слышно было, как волны с шумом разбиваются о торчащие из воды скалы.

Затем Зима, чистокровный африканец, бросив фразу: «Ненавижу джунгли», скрылся в чаще, взяв с собой в напарники Лося и Французика. Пока они вели наблюдение за периметром, мы выгрузили провиант и тщательно замаскировали катер маскировочной сетью и ветками. Как только с этим было покончено, весь отряд бесшумно отошёл метров на триста в сторону, где устроил небольшой бивак.

Обстановка лишь местами напоминала остров: казалось, здесь та же растительность, но её было гораздо больше, а пение птиц – гораздо разнообразнее. Многие песни я услышал впервые. Самое главное отличие заключалось в том, что суша здесь не заканчивалась океаном с другой стороны. Я не мог представить себе такое, как ни старался. Мой мир всегда был островом посреди океана.

Нет, конечно, я знал, что это не так! Я знал: настоящий мир – огромный шар, покрытый водой, среди которой раскинулись целые континенты. Школьные глобусы дали мне ясное представление об его устройстве. Но когда всю жизнь проживаешь на крохотном клочке суши, привыкаешь ощущать себя в рамках тех границ, в которых живёшь. Ты постоянно слышишь, что за пределами острова жизни нет, что там – только смерть.

Люди снова стали первооткрывателями. Предшествующая цивилизация оставила нам карты, которые очень помогают, но не дают полной картины. Земля – дикое и неисследованное место. Трудно даже представить её реальные размеры без самолётов и спутников, без магистралей и действующих железных дорог, которые, словно артерии, связывали страны, без радиосвязи с другими выжившими в других уголках этой необъятной суши.

Земля – это большое кладбище, где похоронены семь миллиардов человек.

Меня часто занимал вопрос: неужели мы – последние? В это было трудно поверить. Где же все те армии, что некогда были могучей силой и обладали поистине фантастическими технологиями? Неужели все они сгинули?

Наше правительство утверждает, что так оно и есть, и что никого не осталось, за исключением деградировавших, разбросанных по миру малочисленных групп разбойников, которых вскоре ждёт та же участь.

До города – пятнадцать километров. Подплывать ближе было опасно: нас бы непременно заметили местные банды или, что ещё хуже, мертвяки – они кишат в мегаполисах и рыщут по пригороду в поисках пищи. Именно поэтому все наши лесопилки и добывающие предприятия находятся вдали от населённых пунктов – на «вычищенных» островах или в удалённых и хорошо охраняемых зонах на большой земле. Но даже там не безопасно: иногда мертвяки находят их, привлечённые воем бензопил и стуком отбойных молотков.

Мой отряд много раз участвовал в зачистке территорий перед тем, как открыть там очередное производство. Я изучал историю. То было кровавое время, и многие не дожили до нынешних, относительно спокойных дней. Говорят, обращённых стало меньше, они словно попрятались, а разбойники поутихли и занялись своим бытом. Теперь к нам реже суются.

Разведка исследует местность и проверяет объекты на старых картах: заводы, электростанции, склады, бункеры. Они также отслеживают очаги скоплений банд и устраивают диверсии по необходимости, не давая им объединяться в крупные сообщества. Они не только разведчики, но и профессиональные санитары – хладнокровно очищающие территорию от угроз перед экспансией островитян. Гвардия несёт на своих плечах бремя новой цивилизации, продвигая её вглубь материка и расширяя границы нашего государства. Они рисуют карту нового, исследованного мира. И я теперь с ними.

В этот раз миссия была секретной. Командир не раскрыл её конечной цели, лишь обозначил этапы: проникнуть в город, пересечь его и двигаться к точке, известной пока только ему. По словам парней, такие вылазки в крупные города – самые изматывающие и опасные.

Мы прошли основной путь за четыре часа и встали лагерем на краю леса, у высокого обрыва, откуда открывался вид на окрестности.

В паре километров от сюда начинался пригород.

Металлические ангары, покрытые тёмной ржавчиной, и развалившиеся деревянные сараи, погребённые под собственными крышами, стояли в густых зарослях как немые свидетели прошлого. Среди деревьев и кустов виднелись остатки каменных фундаментов с отштукатуренными стенами и редкие уцелевшие фермерские дома, заросшие плющом и другими вьющимися растениями. Их окна, с уцелевшими стёклами, сверкали на солнце, словно глаза призраков. Поля, заросшие репейником, крапивой и дикими злаками, местами уже превратились в густой подлесок.

Широкие магистрали с мостами и эстакадами, их покрытые мхом бетонные основания, стали частью нового природного ландшафта. Дорожное полотно, с едва заметной разметкой, было изрезано трещинами, из которых прорастали лопухи и чертополох. Эти дороги, когда-то заполненные машинами, теперь часто никуда не вели и упирались в размытые половодьем участки, где образовались глубокие рытвины. Природа забирала своё.

В лесной чаще, по пути, мы то и дело натыкались на дорожные знаки, фонарные столбы и даже встретили парочку почтовых ящиков, спрятанных среди зарослей папоротника.

Решено было разбить лагерь под высоковольтной опорой. Французик окрестил её «генералом Шерманом» за её внушительную высоту – опора возвышалась над лесом почти на треть, а её основание, покрытое лианами и вьюном, напоминало ствол древнего дерева-великана. Это укрытие было идеальным местом для отдыха перед утренним походом в город.

– В сумерках по городу не поползаешь, дурында, – сказал мне Лось. Он, самый высокий в отряде блондин, в нём чувствовались скандинавские корни, явно не хотел лазить по руинам в темноте. Говорил он это, потирая лоб. – В сумерках всё сливается в серую муть, контраста нет. Я лично ни черта не вижу. Да и днём мы будем менее заметны.

Я не возражал против отдыха.

В три часа ночи настала моя очередь дежурить, и я отправился в дозор с Преподобным. Пройдя метров двести, мы вышли к оврагу и сменили на посту Раму с Баракой. Устроившись под деревом на краю обрыва, мы начали наблюдать. Днём отсюда открывался потрясающий вид на руины мегаполиса, но сейчас, кроме звёзд над изломанным горизонтом, разглядеть что-либо было почти невозможно. Внизу, под обрывом, темнел лес, лишь тускло поблёскивая листвой. Я подумал тогда о Земле как о булыжнике, несущемся в космосе, с которого словно сдуло всю атмосферу.

Цикады, надоедливо трещавшие весь вечер, наконец смолкли, и наступила тишина, нарушаемая лишь порывами ветра, который иногда внезапно поднимался из оврага.

Я указал на звёзды и спросил:

– Преподобный, а правда, что спутники ещё летают?

– Возможно, малой, – он поднял глаза к небу, засунув в рот соломинку. – Парочка консервных банок ещё может там болтаться. Если внимательно следить за звёздами, увидишь, как одна движется – это и будет он. Раньше их было полно.

– А правда, что некоторые могли лазером оттуда палить?

– Ишь ты, – Преподобный достал тепловизор, наведя его на город. – Где ты такое нахватался? В кино?

Я смущённо кивнул.

– Может, и так, но я о таком не слышал. У военных всякого смертоносного барахла хватало, но всё в тайне держали. Сам понимаешь, почему.

– Эх, хорошо бы нам такую штуку. Сидишь на острове, жмёшь кнопку – и все горят. Мы бы всю Землю зачистили от восставших и разбойников. Прям как супергерои или боги.

– Бог такими глупостями не занимается, – проворчал Преподобный. – И в наши дела больше не лезет. Думаю, он поумнел и дал нам шанс самим во всём разобраться. Что мы и делаем.

– А разве наказывать нечестивых и справедливость восстанавливать не его работа? Не понимаю, зачем он тогда нужен. Слушай, а может, это он наслал на нас вирус, как и великий потоп?

– Дурная ты голова. Бог не лезет, говорю тебе! Одного раза хватило. Всё это мы сами. Человечество в грехах увязло по уши, и мы не успокоимся, пока себя окончательно не угробим.

Я не понял, о чём он: когда Бог пытался вмешаться и почему только раз? Библию я плохо помню; уроки богословия в школе считал ерундой и часто прогуливал. Бог для меня – как далёкий родственник, который работает где-то на нефтяной вышке на другом острове и раз в год присылает открытку: «Со мной всё в порядке, не скучайте».

– А ты много молитв знаешь? – не унимался я.

– Ну, есть немного, а что?

– Прочтёшь? А то скучно тут сидеть.

– Нет! – он резко повернулся ко мне, но в темноте его лицо было не разглядеть. – Молитвы – не для развлечения, они работают иначе.

– Ладно. Как хочешь. А как думаешь, почему оставшиеся люди не объединяются и продолжают резать друг друга?

Он, кажется, устал от моих расспросов, но, вздохнув, ответил:

– Потому что это бессмысленно. Даже если мы сплотимся перед общей угрозой и победим её, рано или поздно снова начнём грызться. Человек человеку волк. Брат идёт на брата. Тщеславие и зависть, малой, – наши главные враги. Мы обречены. Когда-нибудь не останется никого, чтобы начать сначала, и тогда этот порочный круг разорвётся. Наш вид ждёт полное вымирание. Лучше бы оставаться маленьким племенем где-нибудь в изоляции. Тогда был бы шанс. Не понимаю, зачем мы лезем обратно в эти земли.

После паузы он что-то пробормотал о ящике, на дне которого лежит надежда. Я снова не понял, о чём он, и попытался подбодрить:

– Ничего, мы очистим Землю и построим своё государство без войн и болезней! У нас есть Губер – он наведёт порядок на всей планете. Вот увидишь, нужно лишь время!

– Время… – вздрогнул Преподобный и задумался. – Оно ведь придумано Смертью… ты знал? Всё для того, чтобы вырастить тех, кого потом убьёт. В этом вся трагедия, сынок: люди умирают, а на их место приходят новые, забывая напутствия старых. Новые правители совершают ошибки прошлого и наступают на те же грабли.

Я задумался над его словами. Чёрт возьми, так грустно и одиноко, как в эту тихую и безлунную ночь, мне ещё никогда не было. Казалось, я слышал собственные мысли: «Склонитесь, ибо всех нас ждёт Лета». Вспомнилась старая метафора об Армагеддоне; священник, сказавший её, давно уже умер.

Стояла тихая ночь. Позади, в тёмной чаще, кричало какое-то животное, не дававшее мне покоя. На острове я никогда не слышал такого странного и грустного звука: низкий и короткий «У-у-у, У-у-у» разносился по лесу. Я несколько раз оборачивался, встревоженный им – мне казалось, это мог быть тайный сигнал разбойников. Я сильнее сжал прохладное цевьё винчестера и тихо снял его с предохранителя.

– Не бойся, – заметив моё беспокойство, успокоил меня Преподобный. Он сказал, что это всего лишь филин – такая интересная птица, у которой не вращаются глаза, и от этого она кажется очень странной. При этом он – отличный ночной охотник.

– Как это, не вращаются? – я попытался представить, как это вообще возможно.

– Не знаю, вместо этого она крутит головой.

– А вдруг он заражён? – я не хотел, чтобы Преподобный думал, будто я испугался какой-то птицы.

– Да кто ж его знает? – в темноте силуэт напарника казался двухмерным, всего лишь тенью от человека. – Может, и заражён, если кошку поймал и съел. Всех животных в лабу не затащишь проверить.

Я слышал о лаборатории, о том, что она находится где-то на большой земле. По рассказам, там держали заражённых, над которыми ставили опыты в надежде получить антидот. По правде сказать, я мало что знал об этом – только слухи. Место было строго засекреченным.

Наш шёпот внезапно прервал жуткий вой, донёсшийся со стороны города. Он напоминал ленивый лай, но с каким-то зловещим, почти человеческим оттенком – протяжные, гортанные звуки, которые то взмывали вверх, превращаясь в пронзительный визг, то опускались в низкое, гулкое рычание, едва уловимое ухом. Этот вой казался живым, будто сам город, давно покинутый людьми, вдруг застонал от боли и тоски. Звук был настолько жутким, что по спине пробежали мурашки, а в груди заледенело сердце. Я услышал его впервые, но сразу понял – лучше бы никогда этого не слышать.

Преподобный резко приподнялся и замер, устремив взгляд в окуляр ночника в сторону города. Я инстинктивно сжал карабин, чувствуя, как холодное цевьё впивается в ладонь.

– Что это было? – на этот раз я не смог скрыть дрожи в голосе.

– А это, малой, кошки – порождения сатаны, – ответил он, не отрываясь от прибора. – Не бойся, эта орала в городе. Они там сидят и редко выходят в леса, но лучше держись начеку. Чем-то они на наших мангустов похожи, только куда опаснее. На вот, наблюдай, – он протянул мне прибор ночного видения, а сам улёгся поудобнее на мягком насте из мха и старых листьев. – Через час разбуди, и смотри мне – не усни, а то огребёшь по полной!

Когда-то и у нас на острове водились хвостатые – немного, но и тех истребили подчистую. Особо впечатлительные беженцы с материка не могли спать спокойно, пока те свободно жили в паре тройке местных хозяйств. Теперь же коты и кошки стали символом самой смерти. Ими пугают детей в сказках, а хулиганы разрисовывают стены и заборы кошачьей символикой: ушами, глазами, выгнутыми спинами и хвостами трубой.

Я удивлённо покосился на Преподобного и подумал: «Улёгся спать после такого жуткого концерта, как ни в чём не бывало! Вот это стальные яйца у старика». У меня же сна ни в одном глазу не осталось. И филин пропал, а я только начал привыкать к его уханью.

Тишина снова опустилась на лес, и я стал прислушиваться к шорохам. Вот – упала ветка, а это – скрипнуло старое дерево… Кто-то шуршал у корней соседнего дуба, наверное, мышь-полёвка. Снизу, из оврага, доносилось пение дрозда, а может, соловья – эти ребята и у нас водятся, спать мешают. Вскоре пропавшего филина заменил новый, незнакомый мне звук, похожий на тоскливый стон, доносящийся откуда-то издалека.

Стон словно вырывался из темноты, как крик потерянной души, и затихал, оставляя после себя тяжёлое эхо. Звук повторялся снова и снова, то нарастая, то затихая, и был настолько меланхоличным, что казалось, будто сама ночь плачет через него. Он состоял из коротких отрывков – от низких, почти гортанных нот до внезапно взлетающих вверх с переливами, – и был настолько жалобным, что радости мне это совсем не добавляло. Как и кошмарное уханье, он не был похож на пение, а скорее походил на призыв впасть в отчаяние и покрыть голову пеплом.

Я не стал будить напарника: наверняка это была ещё одна редкая птица, и продолжал с нетерпением отсчитывать минуты до пробуждения Преподобного, который мирно посапывал рядом, закутав голову в капюшон, откуда торчала лишь седая борода.

Мне запретили пользоваться фонарём, разрешив включать его только в экстренных случаях. Но можно было использовать красный режим, что я и делал время от времени, направляя луч в сторону подозрительного шороха. Луч окрашивал чащу кровавыми тонами, нагоняя на меня ещё больше жути.

Чтобы успокоиться, я наблюдал за звёздами, пытаясь найти среди них спутники. Где-то ещё должна быть парочка, надеялся я, напрягая глаза. Вдруг я услышал, как неподалёку вспорхнула стайка птиц – их крылья зашуршали, словно тысячи маленьких вертолётов разом поднялись в воздух. Этот звук на мгновение вернул меня к реальности, но постепенно дремота снова начала овладевать мной, убаюкивая и унося в сторону забытья. Веки налились свинцом, а мысли стали вязкими и расплывчатыми, я будто из последних сил цеплялся за сознание. Я то и дело смотрел на часы, мысленно подгоняя секундную стрелку, но время, словно назло, тянулось мучительно медленно.

Кажется, оставалось минут десять до смены вахты, когда до моих ушей донеслись странные звуки, выделяющиеся на фоне ночного шума. Они напоминали бормотание или лопающиеся пузыри в густом вареве. Я различил низкий хрип.

Затем зашумела листва, хотя ветра давно не было, и затрещали ветки, будто кто-то ломал хворост для костра. Сначала я ничего не предпринимал, лишь напряжённо вслушивался, затаившись. Мысли путались: то я думал о болоте, то о напарнике сидящем у костра, то о филине, летящем над крышами города – огромной чёрной птице с размахом крыльев, затмевающим полнеба, и бездонными, немигающими глазами.

Но вдруг громкий треск неподалёку и вибрация земли выдернули меня из дремотного оцепенения! Кто-то ломился сквозь кусты, не разбирая дороги!

– Проснись!

Я рефлекторно толкнул Преподобного и вскочил на ноги. Преподобный мгновенно скинул капюшон и, увидев меня с карабином наперевес, сразу понял, что дело серьёзное. Он быстро встал, схватил оружие, забрал у меня прибор ночного видения и направил его в сторону шума. Он молчал, и в его движениях не было ни тени страха – только холодная расчётливость охотника. Он приложил палец к губам и прошептал:

– Ни звука… За мной.

Мы осторожно вошли в лес. Преподобный поднял руку, и мы замерли. Метрах в пятнадцати, среди шершавых стволов и свисающих лиан, спотыкаясь о корни и ломая плечами сухие ветки и стебли растений, брёл мертвец. Он направлялся в сторону вышки, волоча босые ноги по сухой листве, непрерывно дёргаясь и хрипя. В свете красного фонаря лесная чаща, с идущем по ней полуразложившимся трупом, казалась мне настоящей преисподней, словно мы оказались на изнанке жизни.

– Вижу заражённого… Приём, мертвяк направляется к вам, – прошептал Преподобный в рацию. – Кэп, как принял? Мертвец, идёт с севера. Приём…

Не успел он закончить, как в лесу грянули выстрелы! Сначала одиночный, затем очередь, и ещё одна! Звуки пальбы, один за другим, эхом разносились по лесу.

Стоять на месте и ждать ответа больше не имело смысла. Мы переключили фонари в обычный режим и бросились к своим.

Мертвец остановился и медленно повернул голову. В луч света попало его изуродованное лицо – бледное, покрытое сетью шрамов и вздутых вен. Дыра в щеке зияла, обнажая чёрное крошево из зубов и дёсен, из неё сочилась тёмная пена. Но больше всего меня поразил его взгляд – я никогда не забуду его. Широко раскрытые и не мигающие, пожелтевшие глаза, мутные, словно в них был заточён туман, с ярко отсвечивающими лунным светом зрачками. Взгляд был пустым, механическим, бесстрашным и безразличным, как будто перед нами стояла кукла, собранная из кусков плоти и костей.

Наш путь пролегал прямо через него. Я бежал за Преподобным, а он двигался навстречу этой твари, на ходу взводя затвор винтовки. Прозвучал выстрел, и меня обдало теплом пороховых газов, а яркая вспышка на мгновение ослепила. Я увидел, как голова мертвеца взорвалась, словно гнилой кочан капусты, разметав чёрную слизь и кости во все стороны. Его тощее тело напряглось, сведённое одной судорогой, и рухнуло в траву. Мы перескочили через труп и побежали дальше.

Сквозь густую чащу деревьев скоро замелькали огни. Послышалась громкая речь и отборная ругань, а затем прогремело несколько выстрелов. Когда мы, сжимая оружие, ворвались в лагерь, всё уже было кончено. Поляну окутал сизый дым, висевший в воздухе пластами словно щупальцы таинственности и ужаса. Люди стояли полураздетые, встревоженные. Командир, заметив нас, окликнул и жестом подозвал ближе:

– Вы живы… Ну вы меня и напугали, – в его голосе смешались облегчение и раздражение.

Барака стоял над телом, распластавшимся на земле. У трупа отсутствовала верхняя часть черепа, а половина туловища была разворочена. Мертвец лежал у входа в шалаш. В нескольких метрах валялся ещё один – Лось толкал его ногой, разглядывая истлевшую одежду.

– Кажись, это баба, – сказал он с отвращением и сплюнул на бесформенную груду тряпья и плоти.

Неподалёку лежали ещё два тела. Как позже пояснил Лось, всего их было не меньше десяти – не считая того, что лежало отдельно: то ли ребёнок, то ли карлик, разобрать было сложно. И ещё один – наш.

В лагере находились только Кэп, Лось, Барака и Зима. Преподобный, оглядевшись, спросил с тревогой:

– А где остальные?

– Обследуют местность, – сухо ответил командир, вытирая руки. Его взгляд был тяжёлым, словно он взвешивал каждое слово. – У вас всё в порядке? Чёрт возьми, как они вообще прошли мимо вас?

Вдруг, осознав свою вину, я сделал шаг вперёд и уже раскрыл рот, чтобы признаться: возможно, я заснул на посту и пропустил нападение. Но Преподобный, словно почувствовав мои намерения, незаметно удержал меня за руку. Он мельком взглянул на меня, а затем спокойно, с лёгкой усмешкой, ответил командиру:

– Должно быть, меня вырубило на посту, бос. Сам понимаешь – старею. А малец молодец, быстро сориентировался спросонья.

Я не ожидал такого и лишь благодарно кивнул. Он снова спас меня. Никто не погиб, а если бы погиб – я бы признался. Честно. И принял бы с покорностью любое наказание. Но пока я решил, что портить репутацию на самой первой миссии – неправильно. Я всё ещё стыдился своего поступка в баре. И в очередной раз порадовался, что Преподобный – такой отличный мужик. Мертвяки прошли мимо, пока я спал. Я подвёл команду и чувствовал вину, но раз у меня теперь есть второй шанс – я использую его.

– Ты мог всех нас угробить, старый дурень! Кретин! – зло выругался командир, обращаясь к Преподобному. – Один почти зашёл к нам в шалаш! Если бы не Барака… Похоже, тебе и правда пора на пенсию. По возвращению у нас будет с тобой серьёзный разговор. А теперь, – он резко повернулся ко всем, – собираем шмотки и валим! Давайте, ну же! Пока все стервятники с округи не слетелись сюда!

Мы двинулись в город, не дожидаясь рассвета. Ночь была нашей союзницей, но и врагом одновременно. В густой растительности передвигаться в темноте оказалось не только трудно, но и смертельно опасно. Каждый шаг давался с усилием – мы шли след в след, стараясь не нарушать тишину и почти не пользовались фонарями. Монстры могли находиться повсюду, недвижимо стоять на страже ночи, сливаться с тенью и ждать, как солдаты апокалипсиса. Это знание заставляло сердце биться чаще. Каждые двадцать метров мы делали остановки: садились на корточки, затаив дыхание, и вслушивались в ночь, пытаясь уловить малейший звук. Полкилометра, отделявшие нас от первых улиц, мы преодолели за час. Когда мы наконец подошли к стене одного из домов, небо уже начинало светлеть, окрашивая горизонт бледными оттенками рассвета.

Заросли подобрались к городу вплотную, словно природа пыталась поглотить его. Дома, казалось, выросли прямо из гущи леса, их стены обвивали лианы, а крыши терялись в кронах деревьев. Мы остались незамеченными, и это было маленькой победой: миссия не сорвалась в самом начале. К тому же, к нашему облегчению, никто не был укушен. Хотя командир был уверен, что местные головорезы слышали ночную пальбу и уже обо всём догадались. Вероятность угодить в засаду возросла в разы.

Забравшись в дом через окно, мы словно перенеслись в другой мир. Это было похоже на магический переход: за спиной остались холодная роса, стекающая за шиворот, паутина, липнущая к лицу, и ветки, которые упрямо цеплялись за одежду. Внутри было просторно, сухо и тихо. Пол под ногами стал твёрдым и устойчивым, а воздух – спокойным, без тревожного шепота леса.

Мы затаились здесь на некоторое время, чтобы перевести дух и восстановить силы. Когда первые солнечные лучи пробились сквозь заросшие зеленью окна, мы двинулись дальше, но расслабляться было нельзя. Под ногами хрустело битое стекло, а доски межэтажных перекрытий скрипели так, будто вот-вот рухнут. Каждый шаг требовал предельной осторожности – одно неверное движение, и можно было провалиться в подвал сквозь сгнившие перекрытия. Но это была не единственная опасность. За каждым поворотом, в тёмных углах, под лестничными пролётами нас мог поджидать враг.

Перебегая от одного здания к другому, наш отряд медленно продвигался к плотной застройке жилого района. Мы двигались цепочкой, соблюдая дистанцию и прикрывая друг друга. У каждого был свой сектор наблюдения.

Это были территории разбойников, земли, поделённые между многочисленными бандами. Ловушки и блокпосты могли быть где угодно. О том, что место занято, говорили граффити на стенах и другие косвенные знаки. Это немного успокаивало: значит, головорезы уже обшарили всё вокруг, и риск встретить мертвяков был минимальным. Но это не делало ситуацию безопаснее. Вопрос был в другом: кто опаснее – мертвецы или живые?

Впереди шёл Кэп, его фигура выделялась уверенностью и решимостью. Сразу за ним крался Французик – снайпер. Перед каждым открытым участком он садился на одно колено, тщательно обследуя местность через оптический прицел своей винтовки. Дальше шли по цепочке: Лось, Барака, Рама, я и Преподобный. Шприц, наш врач, и Зима, темнокожий штурмовик, замыкали колонну. Спокойствие и выдержка отряда внушали мне уверенность, но я знал – одно неверное движение, и всё может пойти под откос.

Солнце поднималось всё выше, и температура начала стремительно расти. Воздух становился тяжёлым, душным, словно его можно было резать ножом. Пот струился по спине, заливал глаза, появилась отдышка. Поясница ныла от тяжести рюкзака, а непривычная поза – полусогнутая – добавляла дискомфорта. Постоянные перебежки, остановки, карабканье по завалам и непрерывное психологическое напряжение измотали меня как физически, так и морально. Думаю, я был не единственным, кто чувствовал усталость, но никто не подавал виду. Через несколько часов этого марафона мои мышцы гудели, их начало сводить судорогами, а лямки рюкзака натёрли плечи до боли. Спина отказывалась разгибаться, словно её сковал невидимый корсет.

Наверное, командир заметил это, потому что, переместившись в очередное здание, он дал команду сделать привал.

Эта часть города отличалась от предыдущей. Здания здесь словно приросли дополнительными этажами, а улицы сузились, превратившись в лабиринт из разрушенных павильонов и нагромождений. Автомобили, брошенные повсюду, преграждали путь, словно пороги на бурной реке, заставляя нас петлять и тратить драгоценные силы.

Отдыхая на втором этаже одного из домов, мы вдруг заметили двух вооружённых мужчин в конце улицы. Они неспешно двигались в нашу сторону, обходя завалы и перелезая через машины. Их поведение было расслабленным, будто они просто прогуливаются по своему району. Они вели себя беспечно: смеялись, болтали, и даже оружие держали расслаблено. Один из них нёс ружьё в руке, словно это была обычная палка. На груди у обоих висели рации, а защита ограничивалась лёгкими бронежилетами.

Но это не были простые жители. Чёрные повязки на их рукавах, одинаковые и аккуратно закреплённые, говорили о том, что это патруль. Возможно, они принадлежали к одной из местных банд, контролирующих этот район.

Мы замерли. Командир жестом приказал всем сохранять тишину и не двигаться. Французик внимательно наблюдал за мужчинами через прицел своей винтовки. «C’est la vie», – шептал он. Его палец лежал на спусковом крючке. Шприц и Зима держали оружие, готовые в любой момент открыть огонь, если что-то пойдёт не так.

Мужчины приближались. Их смех и голоса стали слышны чётче. Они явно не подозревали о нашем присутствии, но это не делало ситуацию менее опасной. Один неверный звук, одно неосторожное движение – и всё могло закончиться перестрелкой, которая привлекла бы внимание всей округи.

Больше всего дёргался и крутил головой тот, что был помоложе – безбородый, в кепке и солнечных очках. Он болтал без умолку, поблёскивая стёклами, и ржал, когда второй, более сдержанный, коротко отвечал ему. На вид ему было столько же, сколько и мне, но вёл он себя расхлябанно, в отличии от меня, совершенно не по-военному, словно гулял в парке в воскресенье. Второй, тот, что нёс ружьё в одной руке, был старше, крупнее и шире в плечах. Его украшала пышная чёрная борода, спускавшаяся почти до груди, а на голове красовалась ковбойская шляпа с пером. Ковбойские сапоги довершали образ, делая его похожим на героя из вестерна.

Мужчины двигались с остановками почти у каждого дома. Они заглядывали в окна и двери, а потом старательно делали пометки на стенах.

Барака хрустнул костяшками пальцев. Он улыбнулся в предвкушении и тихо произнёс, обращаясь к командиру:

– Время танцевать. Пожалуй, я готов пригласить одну из тех девиц…

– Одын будет мой, – тут же выступил вперёд Зима, его голос звучал как вызов.

– Эй, черномазый, твоя очередь была в прошлый раз, хитрая ты морда! – огрызнулся Французик, сверкнув глазами. – Эти наши, Кэп. Я и Барака всё сделаем, они и опомниться не успеют. A la guerre comme à la guerre.

Командир лишь кивнул, не вдаваясь в дискуссию. Я же не мог отделаться от тревожной мысли: а что, если они заметят наши следы в пыли на первом этаже и успеют сообщить об этом? После ночной канонады их сородичи, наверное, уже и так на ушах, и если эти двое вдруг пропадут, то поднимут всеобщую тревогу. Хотя по их поведению не скажешь, что они настороже. Но, может, лучше пристрелить их сразу, чтобы наверняка? Я промолчал, не решаясь давать советы командиру.

– Ракета, на вот… – Французик протянул мне свою снайперскую винтовку, – подержи.

Они быстро скрылись в лестничном холле, а мы притаились у окон, сливаясь с тенями. Я, на всякий случай, занял удобную позицию для стрельбы, прильнул к прицелу и задержал дыхание, держа противника на мушке.

Через несколько минут мужчины поравнялись с нашим зданием.

Я видел, как Барака и Французик спрятались за мусорными контейнерами, ожидая подходящего момента. И как только те оказались впереди, обойдя засаду на несколько шагов, разведчики бросились в атаку.

Невысокий и шустрый, Французик действовал молниеносно. Он напрыгнул на здоровяка, схватил его за бороду, запрокинул голову и, не раздумывая, всадил нож в шею, под самый кадык, до рукоятки. Его движения были плавными и точными, словно он и вправду исполнял танец, финалом которого стал хрип умирающего и фонтан алой крови, брызнувший в лучах солнца на несколько метров в сторону. Руки бородача повисли, он опустился на колени и сполз на мостовую. Французик не отпускал его до последнего вздоха, а затем пнул валявшуюся в пыли шляпу.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.