Петля ужаса
Элиас Гримм

© Элиас Гримм, 2025

ISBN 978-5-0068-4841-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

В Тени Зелёных Крон

Утро щедрою ладонью рассыпало по земле золотую пыльцу солнечных лучей, пронизывая стылую прохладу раннего часа. Воздух, еще не оскверненный дневным смогом, был свеж и прозрачен, словно драгоценный камень, только что извлеченный из глубин земных недр. Четверо стояли на краю мира, где владения человека уступали место дикому, первозданному царству деревьев. Лес, казалось, дышал, медленно и могуче, обещая приключения тем, кто осмелится войти в его зеленую, сумрачную обитель.

Стюарт, истинный зачинщик этого предприятия, стоял на полголовы выше остальных, словно возведенный на пьедестал собственным самодовольством. Его новенькое снаряжение, блестящее и безупречное, казалось продолжением его собственной амбициозной натуры. Высококачественный рюкзак, походные ботинки, испачканные лишь городской пылью, и палка с навороченным компасом – все свидетельствовало о его стремлении к совершенству, к господству над стихиями, или, по крайней мере, над окружающими. Сегодня он был генералом, готовящим свою армию к покорению неведомых вершин, и не терпел никаких сомнений или возражений.

«Ну что, готовы, покорители?» – его голос, уверенный и звонкий, как удар по натянутому барабану, перебил тишину. Он обвел взглядом своих спутников, словно оценивая боевой дух.

Рядом с ним стоял Донован, чья внешность скорее напоминала молодого профессора, чем заядлого туриста. Его извечная склонность к меланхолии и легкая ирония были его броней против этого мира, который он часто воспринимал как слишком шумный и суетливый. Он лениво зевнул, прикрывая рот тыльной стороной ладони. «Стюарт, мне кажется, мир, куда ты нас ведешь, не нуждается в покорении. Ему, возможно, просто хочется, чтобы его оставили в покое», – пробурчал он, и в его глазах мелькнула тень усталости, предчувствуя неизбежные приключения, организованные его другом. Он был другом Стюарта, но в глубине души таилось едва уловимое раздражение на эту бесконечную демонстрацию превосходства.

Кэтлин, чья природная грация сочеталась с острым, практичным умом, в этот момент была поглощена картой. Ее пальцы, тонкие и ловкие, скользили по линиям, прокладывая маршрут, который, как она надеялась, окажется более безопасным и логичным, чем тот, что рисовал в своем воображении Стюарт. Она была опытнее их двоих, повидавшая больше дорог, чем эти городские джунгли, и именно ее здравомыслие чаще всего пыталось усмирить буйный поток Стюартовых идей. В ее отношениях со Стюартом витало нечто большее, чем простая дружба – зарождающаяся симпатия, которую он, в своем самовлюбленном угаре, либо не замечал, либо игнорировал.

Ребекка, младшая сестра Кэтлин, была воплощением юной любознательности. Ее глаза, широко распахнутые, впитывали каждый блик солнца, каждую складку коры. Она была словно губка, готовая впитать все краски и звуки этого нового мира. Ее неопытность была очевидна, но в ней же крылась та наивная открытость, которая могла либо принести ей неприятности, либо, наоборот, позволить увидеть нечто, скрытое от более прагматичных глаз. Она восхищалась Стюартом, его уверенностью и отвагой, но в то же время побаивалась его резкости, его способности одним словом растоптать чужие чувства.

«Скептицизм – это признак слабости, Донован», – парировал Стюарт, бросив на него взгляд, полный снисходительности. «Мы идем туда, куда не ступала нога городского жителя. К озеру, о котором говорят только шепотом. Это будет наша победа над обыденностью».

Пока они обменивались репликами, их ноги уже начинали путь. Лес встретил их не шумом приветствий, а внезапной, поглощающей тишиной. Стоило сделать несколько шагов, как звуки города – гудки машин, человеческая речь – мгновенно стихли, словно их стерли невидимым ластиком. Деревья, могучие и древние, смыкались над головой, образуя зеленый свод, сквозь который лишь изредка пробивались тонкие, золотистые лучи. Воздух стал гуще, наполнился запахами влажной земли, прелой листвы, смолы и чего-то неуловимого, дикого.

Ребекка, идущая впереди, замерла, пораженная. «Посмотрите! – воскликнула она, ее голос звучал приглушенно в этой новой акустике. – Какое небо из листьев!» Она достала телефон, но затем опустила его, словно поняла, что никакая цифровая копия не сможет передать этого ощущения.

Кэтлин, идя следом, тоже заметила эту внезапную перемену. «Похоже, лес умеет хранить свои секреты, – пробормотала она, более себе, чем другим. – Здесь даже воздух другой». Она чувствовала, как ее легкие наполняются этой тишиной, и в то же время – как нарастает необъяснимое, тихое напряжение.

Стюарт, как всегда, шел впереди, прокладывая путь. Он уверенно держал компас, направляя их вглубь, туда, где, по его словам, лежала цель их похода. «Просто идем прямо, – командовал он. – Ничего сложного».

Донован, в свою очередь, ощущал, как его скептицизм уступает место более первобытному чувству – легкой тревоге. Каждый шорох в кустах, каждая игра тени казались ему подозрительными. Он нервно оглядывался, словно ожидая увидеть что-то, выпрыгивающее из-за ствола дерева. «Не думаю, что это так уж просто, Стюарт», – бросил он через плечо. – «Здесь все выглядит… иначе».

«Иначе – это значит, интересно, Донован. Не будь как всегда», – отмахнулся Стюарт, но в его голосе прозвучала нотка раздражения. Он не любил, когда его планы ставились под сомнение.

Они углублялись. Тропа, если ее можно было так назвать, становилась все более нечеткой. Солнечный свет, прежде проникавший сквозь кроны, теперь лишь редкими, мерцающими пятнами достигал земли. Плотность деревьев росла, и воздух становился холоднее. Природа здесь не ласкала взгляд, она скорее давила, обволакивала, намекая на свое могущество. Стюарт, однако, продолжал двигаться вперед, его уверенность непоколебима, словно он сам был частью этой дикой природы, ведомой лишь внутренним компасом. Но Кэтлин, идущая позади, начинала замечать то, что ускользало от их глаза. Неестественную тишину. Отсутствие пения птиц. По странным, неестественным образом сломанным веткам, словно их сломала не стихия, а что-то более целенаправленное.

С каждым шагом лес раскрывал свои объятия шире, но не с обещанием гостеприимства, а с приглушенным, настороженным дыханием. Солнечные блики, прежде служившие ориентирами, теперь становились редкими, робкими гостями в этом вечном сумраке, пробиваясь сквозь плотную завесу листьев лишь в виде обрывков золотистого света, дрожащих на влажной земле. Деревья, чьи стволы, покрытые мхом и лишайником, напоминали древних стражей, сжимались плотнее, заставляя воздух становиться гуще и прохладнее. Путь, если его можно было так назвать, превратился в извилистый проход, где ноги тонули в мягком, упругом ковре из опавшей хвои и прошлогодней листвы.

Ребекка, чья юная энергия обычно не знала усталости, начала замедляться. Ее дыхание стало чуть более частым, а восхищенные возгласы сменились тихим, сосредоточенным наблюдением. Каждый цветок, каждая причудливая форма мха теперь вызывали у нее лишь мимолетный взгляд, прежде чем она снова пыталась удержать ритм. Лес, поначалу казавшийся ей волшебным королевством, теперь начинал внушать ей робкий трепет.

Донован, напротив, ощущал, как нарастает его беспокойство. Незнакомые деревья, одинаковые на первый взгляд, сливались в единую, монотонную массу, лишая его привычных ориентиров. Он пытался поймать взгляд Стюарта, который, как всегда, шел впереди, но тот, казалось, был погружен в свой собственный, внутренний мир, полностью уверенный в правильности выбранного направления. «Ты уверен, что мы идем туда, куда нужно?» – спросил Донован, стараясь, чтобы его голос звучал как можно спокойнее. – «Мне кажется, мы уже какое-то время идем… по кругу».

Стюарт остановился, обернулся. В его глазах мелькнуло раздражение, но он постарался скрыть его за нарочитой улыбкой. «Донован, расслабься. Я знаю, что делаю. Мы на правильном пути. Лес большой, он не обязан быть похожим на твою любимую парковую аллею». Он вновь двинулся вперед, игнорируя явное недовольство друга.

Кэтлин, шагавшая между ними, наблюдала за происходящим с нарастающей тревогой. Ее опытный взгляд цеплялся за детали, которые другие, более поглощенные своими мыслями, упускали. Тишина, которая сначала показалась ей умиротворяющей, теперь звучала неестественно. Где были птицы? Где обычное жужжание насекомых, наполняющее лес жизнью? Казалось, будто сам лес затаил дыхание, ожидая чего-то. На земле, среди упавших веток, она заметила несколько следов, которые выглядели странно. Не как следы диких животных, а скорее как отпечатки чего-то огромного, сломанные ветки, лежащие не так, как их могли бы сломать ветер или упавшее дерево.

«Стюарт, ты видел эти сломанные ветки?» – спросила она, указывая на одну из них. – «Они выглядят… неестественно».

Стюарт лишь мельком взглянул. «Наверное, медведь прошёл. Или какой-нибудь крупный лось. Не стоит так переживать из-за каждой мелочи, Кэтлин». Его тон был dismissive, словно он пытался отмахнуться не только от ее замечаний, но и от самой возможности чего-либо, что могло бы поставить под сомнение его компетентность.

«Но… они слишком ровно сломаны, – настаивала Кэтлин, чувствуя, как холодок пробегает по спине. – И следы… они очень крупные. И их много».

«Ты слишком много думаешь, – ответил Стюарт, но его уверенность чуть дрогнула. – Мы же не в сказке, где деревья оживают. Это просто лес».

Ребекка, услышав их разговор, вздрогнула. Она вспомнила старые истории, которые ее бабушка рассказывала ей в детстве – о духах леса, о существах, что охраняют свои владения от чужаков. Она всегда списывала это на выдумки, но сейчас, в этой густой, молчаливой темноте, эти истории казались ей пугающе реальными.

Они продолжали свой путь, и лес становился все более плотным, все более замкнутым. Деревья стояли так близко друг к другу, что их кроны почти полностью смыкались, оставляя на земле лишь клочки скудного света. Воздух стал влажным и тяжелым, наполненным запахом прелой земли и чего-то еще – терпкого, дикого, неприятного. Казалось, они идут не просто по лесу, а через какое-то живое, пульсирующее существо, которое медленно, но верно, поглощает их.

«Я чувствую себя так, будто мы идем против течения», – прошептала Кэтлин, когда они остановились на небольшой, мрачной полянке, где единственным признаком жизни был старый, упавший ствол дерева. – «Этот лес… он не похож на те, где я бывала раньше».

Донован согласно кивнул, его лицо было бледным. «Да, здесь что-то не так. Даже звуков природы нет. Это… жутко».

Стюарт, однако, казалось, не замечал нарастающего напряжения. Он указал на поляну. «Вот здесь и поставим лагерь. Рядом с источником воды. Идеальное место».

Кэтлин посмотрела на поляну, затем на густые, непроходимые заросли, окружающие ее. «Стюарт, может, стоит поискать что-то более открытое? Здесь деревья стоят слишком близко».

«Не выдумывай, Кэтлин. Это лучший вариант», – отрезал Стюарт, уже доставая из рюкзака палатки. Он не хотел слушать никаких возражений, его уверенность граничила с упрямством.

Пока они разбивали лагерь, на поляне установилась гнетущая тишина. Палатки, яркие пятна цивилизации, казались здесь неуместными, словно приглашенными на чужой, враждебный пир. Ветер, который до этого лишь слабо шелестел в верхних кронах, теперь, казалось, затих совсем, оставив их наедине с давящей тишиной леса. Небо над ними было скрыто, и даже первые звезды, обычно предвещавшие спокойную ночь, не могли пробиться сквозь плотную зеленую завесу.

Стиснутый кольцом деревьев, лагерь походил на крошечный островок цивилизации, затерянный в океане дикой, равнодушной природы. В свете заходящего солнца, проникавшего сквозь редкие просветы в листве, палатки казались яркими, почти вызывающими пятнами, словно бросающими вызов сумрачному великолепию леса. Однако, несмотря на кажущееся удобство, атмосфера здесь была пропитана нарастающим чувством тревоги, словно каждый шорох листвы, каждая треснувшая ветка – это не просто звук, а предупреждение, шепот леса, предостерегающий от вторжения.

Стюарт, казалось, не замечал сгущающегося напряжения. Он с энтузиазмом распаковывал еду, готовясь к вечернему костру, который, как он надеялся, разгонит гнетущую темноту и вернет ощущение контроля. Его движения были резкими и уверенными, словно он пытался силой воли подчинить себе этот враждебный мир. «Ну же, ребята, давайте поужинаем, – бодро произнес он, – А потом можно будет послушать байки у костра. У кого какие истории есть?»

Донован, в свою очередь, не проявлял никакого энтузиазма. Он сидел на поваленном дереве, уставившись в землю с отсутствующим видом. Его обычная ирония словно испарилась, оставив лишь усталость и мрачное предчувствие. «Боюсь, у меня в голове только мысли о том, как бы поскорее отсюда выбраться, – пробормотал он, не поднимая головы. – Этот лес… он давит на меня».

Кэтлин, чувствуя нарастающее напряжение, попыталась сгладить углы. «Ну же, Донован, не надо так. Мы же только приехали. И потом, истории у костра – это всегда весело». Она посмотрела на Ребекку, надеясь на ее поддержку.

Ребекка, однако, была слишком поглощена своими мыслями, чтобы заметить их разговор. Она стояла у края поляны, всматриваясь в темнеющие заросли. Ей казалось, что она видит там какие-то движения, какие-то тени, скользящие между деревьями. «Мне кажется, за нами кто-то наблюдает, – прошептала она, ее голос дрожал от страха. – Я чувствую чей-то взгляд».

Стюарт, услышав ее слова, рассмеялся. «Да брось, Ребекка! Это просто лес. Там полно всяких животных. Наверняка какие-нибудь олени или лисы просто интересуются, кто тут у них в гостях».

Но смех его прозвучал натянуто, словно даже он сам не до конца верил в свои слова. Он знал, что лес – это не просто скопление деревьев и животных. Это живое существо, с собственными законами и собственной волей. И они, вторгнувшиеся в его владения, должны были заплатить за свою дерзость.

Вскоре был разведен костер, и языки пламени, жадные и живые, начали пожирать сухие ветки, отбрасывая пляшущие тени на окружающие деревья. Тепло и свет костра немного успокоили их, но тревога не отступала. Каждый шорох, каждый треск сучка казался им сейчас зловещим предзнаменованием.

Когда они ели, разговор не клеился. Стюарт рассказывал какие-то истории из своей жизни, но они звучали фальшиво, словно он пытался доказать всем, и прежде всего себе, что он по-прежнему контролирует ситуацию. Донован молчал, мрачно глядя на огонь. Кэтлин старалась поддерживать разговор, но ее вопросы звучали натянуто и неестественно. Ребекка же вообще почти не ела, лишь нервно оглядывалась по сторонам, словно ожидая увидеть что-то ужасное, выскакивающее из темноты.

После ужина, когда костер начал угасать, Кэтлин предложила рассказать какую-нибудь страшную историю. «Это поможет нам отвлечься», – сказала она, стараясь придать своему голосу уверенность.

Стюарт, скривившись, закатил глаза. «Ну уж нет. Мне хватило Ребеккиных страшилок про духов леса».

«Да, а у бабушки есть куча страшных историй» – подтвердила Ребекка.

Ребекка, неожиданно для всех, поддержала эту идею. «Я знаю одну историю, – тихо произнесла она, – Которую мне рассказала моя бабушка. Она о… о существе, которое живет в этом лесу. Оно охраняет его от чужаков».

Все посмотрели на нее с удивлением. Даже Стюарт замолчал, заинтригованный.

Ребекка немного помолчала, собираясь с духом. Затем, тихим, дрожащим голосом, она начала свой рассказ.

«Давным-давно, когда леса были еще гуще и темнее, здесь жило существо, которое местные жители называли Панто. Это не был зверь, и не был человек. Это было нечто иное. Панто охранял лес от тех, кто приходил сюда с дурными намерениями. От тех, кто рубил деревья, убивал животных и осквернял землю. Говорили, что он питается заблудшими, теми, кто теряет дорогу и забывает о правилах леса. Те, кто проявляли неуважение к лесу, обязательно встречались с ним.»

Когда она закончила, воцарилась тишина. Даже костер, казалось, затих, словно внимательно слушал ее рассказ. В воздухе висело какое-то тяжелое, гнетущее чувство, словно лес сам откликнулся на ее слова.

Стюарт попытался рассмеяться, но его смех прозвучал неестественно. «Ну и ну, Ребекка. Ты меня прямо напугала. Не знал, что у тебя такая богатая фантазия».

Но, несмотря на его слова, все чувствовали, что в этой истории есть какая-то доля правды. Лес казался живым, дышащим, и кто знает, какие тайны он скрывает в своей темной, непроходимой глубине.

Ночь опустилась на лагерь плотной, черной завесой. Звезды, если они и были, не могли пробиться сквозь плотные кроны деревьев. Воздух стал холодным и влажным, наполненным запахом прелой листвы и чего-то еще – дикого, первобытного, пугающего. Звуки ночи, обычно успокаивающие, здесь казались преувеличенными и зловещими. Каждый шорох, каждый треск сучка заставлял их вздрагивать.

Когда они забрались в палатки, тишина стала еще более гнетущей. Стюарт уснул почти сразу, уверенный в своей безопасности. Донован долго ворочался, не в силах успокоиться. Кэтлин лежала, уставившись в потолок палатки, слушая, как лес вокруг них живет своей собственной, таинственной жизнью. А Ребекка, прижавшись к своей сестре, молилась, чтобы ночь поскорее закончилась.

Часы тянулись мучительно медленно. Лес, прежде лишь сумрачный и молчаливый, теперь казался ожившим, пульсирующим организмом, чей каждый вдох был наполнен угрозой. Тишина, которая так тревожила их днем, теперь стала невыносимой, словно преддверие бури. Даже звуки их собственных сердец, колотящихся в груди, казались слишком громкими в этом неестественном затишье.

Стюарт, погруженный в глубокий сон, не замечал нарастающего напряжения. Его дыхание было ровным, дыханием человека, уверенного в своей безопасности. Впрочем, даже он, в глубине души, ощущал подспудную тревогу, но привычка к самоуспокоению и вера в собственную непогрешимость гасили ее, как слабый уголек.

Донован, напротив, был в состоянии поверхностного, беспокойного сна. Каждый шорох, каждый легкий ветерок, коснувшийся полога палатки, заставлял его вздрагивать. Его сознание, словно натянутая струна, было готово порваться от малейшего напряжения. Он мечтал о городе, о ярких огнях, о шумных улицах, о всем том, что так далеко отсюда, в этой первобытной, безмолвной тьме.

Кэтлин, как всегда, была самым бдительным стражем. Она лежала, не смыкая глаз, вслушиваясь в пульс ночи. Необъяснимое предчувствие, которое начало закрадываться в ее душу еще днем, теперь превратилось в холодный, липкий страх. Что-то было не так. Не просто страшно, а фундаментально неправильно. Этот лес не был просто диким; он был… хищным.

Вдруг, посреди этой мертвой тишины, раздался звук. Негромкий, но отчетливый. Треск. Словно кто-то наступил на сухую ветку. Но это был не тот звук, который издает случайное животное, наткнувшееся на препятствие. Это был звук намеренный, уверенный, словно кто-то, знающий, куда идет, осторожно прокладывал себе путь.

Стюарт вздрогнул во сне, но не проснулся. Донован распахнул глаза, сердце его забилось в бешеном ритме. Кэтлин замерла, прислушиваясь.

За треском последовало другое. Медленное, тяжелое движение. Звук, похожий на переползание чего-то массивного по земле, сквозь густую траву и подлесок. Это было не похоже ни на шаг животного, ни на звук ветра. Это было… медленное, целенаправленное движение.

«Что это?» – прошептал Донован, его голос звучал хрипло и испуганно.

«Тихо», – шикнула Кэтлин, ее голос был напряжен. Она почувствовала, как волосы на ее затылке встают дыбом.

И тут раздался крик.

Это был крик Донована. Короткий, пронзительный, наполненный таким первобытным ужасом, что он, казалось, заставил замолчать сам лес. Крик оборвался так же внезапно, как и начался, словно его вырвали из горла грубой, невидимой силой.

Поляна, еще мгновение назад окутанная тишиной, взорвалась паникой.

Стюарт, разбуженный криком, вскочил с койки. «Что происходит?!» – прорычал он, его самоуверенность мгновенно испарилась, уступив место шоку и недоумению.

Кэтлин, еще не до конца осознав происходящее, уже распахивала молнию своей палатки. Она увидела, как из палатки Донована, которая стояла чуть поодаль, что-то вытаскивало его тело. Нечто огромное, темное, сливающееся с тенями. Оно двигалось быстро, неуклюже, но с пугающей мощью. Это не было похоже ни на одного известного ей зверя. Оно было слишком крупным, слишком… странным.

Ребекка, крича от ужаса, выскочила из своей палатки, ее глаза были широко распахнуты, полные непонимания и страха.

«Бежим!» – выкрикнула Кэтлин, ее голос дрожал, но был полон решимости. Это была единственная мысль, которая могла возникнуть в ее голове. Инстинкт выживания взял верх над любыми рациональными рассуждениями.

Стюарт, ошеломленный, но повинуясь ее крику, бросился следом. Они не оглядывались. Они просто бежали. Спотыкаясь о корни деревьев, продираясь сквозь кусты, они неслись прочь от ужаса, который только что поглотил их друга.

Ребекка, как самая младшая и, возможно, самая испуганная, бежала позади всех. Ее маленькие ножки не успевали за быстрыми шагами Стюарта и Кэтлин. Ее крики, сначала полные ужаса, затем стали смешиваться с болью и отчаянием.

Кэтлин, несмотря на свой собственный страх, обернулась. В свете луны, пробивавшемся сквозь ветви, она увидела, как нечто огромное, покрытое густой черной шерстью, нависает над Ребеккой. В следующее мгновение Ребекка упала. А затем… наступила тишина. Мертвая, абсолютная тишина, которая была страшнее любого крика.

Ужас, который до этого гнал их вперед, теперь сменился ледяным отчаянием. Они были одни. Стюарт и Кэтлин. А позади них, в темноте, таилось нечто, что только что поглотило их друзей. Они не знали, что это было, но одно они знали точно: оно охотилось на них. И оно было гораздо ближе, чем они могли себе представить.

Когда последние отзвуки крика Ребекки утонули в густой, враждебной тишине леса, Стюарт и Кэтлин почувствовали, как реальность сжимается до одной-единственной, животной цели: бежать. Инстинкт, первобытный и неумолимый, взял верх над разумом, над скорбью, над всем. Их тела, подчиняясь неведомой силе, неслись сквозь заросли, словно напуганные звери, загнанные в угол.

Лес, который днем казался им лишь величественным, теперь превратился в лабиринт из теней и препятствий. Ветви хлестали по лицу, корни деревьев, коварно спрятанные в опавшей листве, стремились подловить их ноги. Каждый удар сердца отдавался в ушах глухим, набатным звоном, смешиваясь с их собственным, прерывистым дыханием. Фонарики, зажатые в дрожащих руках, выхватывали из тьмы лишь обрывки образов: стволы деревьев, похожие на уродливые фигуры, изломанные ветви, напоминающие костлявые пальцы, и густую, непроницаемую тьму, скрывающую в себе ужас.

Стюарт, чей обычный лидерский тон сменился хриплым, отчаянным криком, бежал впереди, но его движения были уже не столь уверенными, как раньше. Его некогда безупречное снаряжение теперь цеплялось за кусты, оставляя на нем клочья ткани. Самоуверенность, как и его друзья, осталась где-то позади, в той проклятой палатке. Он бежал не потому, что знал куда, а потому, что боялся остановиться. Боялся обернуться.

Кэтлин, следуя за ним, чувствовала, как ее тело протестует, как мышцы горят от напряжения, но страх был сильнее боли. В глазах стояли слезы, но они не могли остановить ее. Она бежала, оглядываясь через плечо, словно ожидая увидеть преследователя, хотя разум подсказывал ей, что смотреть назад – значит терять драгоценные секунды. Образ Ребекки, падающей под натиском чудовищной тени, был выжжен на сетчатке ее глаз. Этот образ был ее кошмаром, ее реальностью, ее мотивацией.

«Быстрее, Стюарт!» – крикнула она, ее голос едва слышен в шуме их собственного бега. – «Мы не можем… мы не можем позволить ему…»

Стюарт ничего не ответил. Он просто бежал, его единственной целью было выбраться из этого проклятого места, из этой ловушки, которую расставил лес. Он не думал о том, как они выберутся, где найдут помощь. Все его мысли были сосредоточены на том, чтобы унести ноги как можно дальше отсюда, от того, что случилось с Донованом и Ребеккой.

Лес, казалось, издевался над ними. Тропа, если ее можно было так назвать, петляла, уводя их все глубже в чащу. Каждый поворот, казалось, открывал лишь новую, еще более мрачную перспективу. Деревья росли так плотно, что солнечный свет, если бы он и попытался пробиться, был бы мгновенно поглощен. Только редкие, зловещие пятна лунного света пробивались сквозь листву, создавая призрачные, движущиеся тени, которые только усиливали их страх.

Лес ненадолго отступил, предоставив им утешение в виде охотничьего домика. Он стоял на небольшой, поросшей травой поляне, словно забытое кем-то строение, брошенное на милость времени и стихии. Скрипнула облупившаяся дверь, пропуская их внутрь, в царство пыли, паутины и затхлого воздуха. Внутри царил полумрак, лишь кое-где пробивавшийся сквозь грязные, затянутые паутиной окна. Старая, покосившаяся мебель, покрытая толстым слоем пыли, напоминала призраков былой жизни. Это было убогое убежище, но в этот момент оно казалось им крепостью, последним бастионом против ужаса, что скрывался снаружи.

«Быстрее! Запри дверь!» – выдохнул Стюарт, его голос был хриплым от усталости и страха. Он бросился к массивной деревянной двери, судорожно пытаясь привести в движение ржавый засов, который, казалось, застыл десятилетия назад. Кэтлин, с трудом переводя дыхание, присоединилась к нему, их общие усилия, наконец, позволили задвижке медленно, со скрипом, опуститься, запирая их внутри.

Они прижались друг к другу, пытаясь унять дрожь, сотрясавшую их тела. Внутренняя комната, освещенная лишь слабым светом, пробивающимся сквозь окна, не несла никакого утешения. Они были в ловушке, запертые в этом ветхом строении, и знали, что снаружи их ждет неизвестность.

«Что это было, Кэтлин?» – прошептал Стюарт, его голос был полон растерянности и страха, совершенно иного, чем его обычная бравада. Он опустился на пол, прислонившись спиной к стене, его глаза метались по темным углам. – «Я… я никогда ничего подобного не видел».

Кэтлин, тоже прислонившись к стене, пыталась собраться с мыслями. «Я не знаю, Стюарт. Но оно… оно было не похоже ни на одно животное. И оно… оно убило Донована. И Ребекку». Ее голос сорвался. Образ ее младшей сестры, исчезающей в темноте, был невыносимым.

«Мы должны были послушать тебя, – прошептал Стюарт, его голос был полон горького раскаяния. – Я… я был так глуп. Я думал, что все знаю…»

В этот момент тишина, которая до этого казалась почти успокаивающей, внезапно оборвалась. Сначала это был едва уловимый звук. Что-то легкое, словно царапанье, по крыше. Затем – более отчетливый, тяжелый удар. И еще один.

Они вздрогнули. Их взгляды устремились вверх.

«Что это?» – испуганно спросила Кэтлин, ее пальцы сжали руку Стюарта.

«Оно… оно наверху», – прохрипел Стюарт.

Звуки стали громче, интенсивнее. Удары по крыше приобрели ритм, словно кто-то пытался пробить ее. Поскребывания становились все более агрессивными, словно существо пыталось найти слабое место. Затем последовал ужасный звук. Громкий треск. Крыша прогнулась.

Стюарт и Кэтлин вскрикнули. Частицы пыли и древесной крошки посыпались вниз. Они видели, как деревянные балки трещат под натиском невидимой силы. Казалось, еще немного, и монстр ворвется внутрь.

«Мы не можем оставаться здесь!» – крикнул Стюарт, пытаясь подняться.

«Куда мы пойдем?» – в отчаянии спросила Кэтлин. – «Оно снаружи. Оно ждет».

Но атака продолжалась. Существо, казалось, билось в истерике, пытаясь проломить их укрытие. Звук напоминал борьбу гигантского животного, пытающегося выбраться из клетки. Скрип, треск, глухие удары. Полотно крыши поддавалось, но, казалось, держалось чудом.

Часы, проведенные под этой атакой, казались вечностью. Они сидели, прижавшись друг к другу, вслушиваясь в ужасающие звуки, не смея пошевелиться. Каждое мгновение ожидания было мучительным. Они слышали, как существо рычит, тяжело дышит, словно изматывая себя в бесплодных попытках прорваться.

Постепенно, с наступлением рассвета, атака стихла. Звуки стали реже, затем прекратились совсем. Оставшиеся лишь отдаленные шорохи, словно существо, уставшее от своей ярости, отступило.

Наступила рассветная тишина, пронизанная напряжением. Они сидели, не двигаясь, боясь спугнуть то хрупкое перемирие, которое, как они надеялись, установилось. Сквозь окна пробивался слабый, серый свет.

«Оно ушло?» – прошептал Стюарт, его голос звучал осипшим.

«Я не знаю», – ответила Кэтлин, ее взгляд был прикован к двери. – «Но мы не можем оставаться здесь. Нам нужно выбраться из этого леса».

Утренняя роса пропитывала воздух, а лес, казалось, замер, затаив дыхание. Птицы, которые так и не запели накануне, теперь молчали. Полное отсутствие звуков природы было самым тревожным признаком.

«Дорога», – произнесла Кэтлин, ее голос обрел новую, решительную нотку. – «Мы должны добраться до дороги. Это наш единственный шанс».

Стюарт кивнул, поднимаясь. Его тело болело, но страх и желание выжить давали ему силы. Они осторожно подошли к двери. На внешней стороне, прямо под дверным косяком, виднелись глубокие царапины, словно кто-то пытался пробраться внутрь, царапая дерево своими огромными когтями.

Они выглянули наружу. Лес был тих. Но чувствовалось, что он наблюдает. Враждебно, напряженно.

«Давай», – прошептал Стюарт, открывая дверь.

И они вышли, готовые сделать свой последний, отчаянный шаг к спасению.

Рассвет, пробиваясь сквозь густые кроны деревьев, не принес облегчения. Наоборот, призрачный свет лишь подчеркнул унылую, враждебную красоту леса, который, казалось, затаил дыхание, наблюдая за ними. Воздух, влажный и прохладный, казалось, обволакивал их, словно мокрое одеяло, отягощая каждый шаг. Несмотря на ужас, пережитый ночью, и измотанность, которая сковала их тела, в сердцах Стюарта и Кэтлин теплилась отчаянная надежда – надежда на спасение.

«Дорога», – прошептала Кэтлин, ее голос звучал сухо и надтреснуто. – «Мы должны добраться до дороги».

Стюарт, чье лицо было бледным и осунувшимся, кивнул. Его некогда уверенная осанка сменилась сгорбленной позой человека, несущего непосильную ношу. «Да. Только дорога. Там… там нас могут увидеть».

Они осторожно покинули охотничий домик, который, казалось, едва выдержал натиск ночи. Оглянувшись, они увидели, что земля вокруг него была иссечена глубокими, неестественными следами. Не следами животных, а отпечатками огромных, трехпалых лап, словно кто-то могучий и неуклюжий пытался проломиться сквозь камень. Эти следы только укрепили их решимость.

Их движение было осторожным, но быстрым. Они шли, прислушиваясь к каждому шороху, напрягая слух, чтобы уловить малейший звук, который мог бы указывать на присутствие преследователя. Лес по-прежнему был пугающе тих. Ни пения птиц, ни стрекота насекомых. Только их собственные шаги, глухо отдававшиеся в мягкой лесной подстилке, и их собственное, учащенное дыхание.

С каждым шагом надежда росла. Они чувствовали, что приближаются к краю леса. Солнечный свет стал пробиваться сквозь деревья более уверенно, создавая на земле полосы света и тени, которые раньше казались недостижимыми. И вот, сквозь густые заросли, они увидели его – просвет. Небольшая полоса кустарников и молодых деревьев, которая, казалось, отделяла их от внешнего мира. А за ней – слабый, далекий гул. Звук, который они так жаждали услышать. Звук машин.

«Дорога!» – выдохнула Кэтлин, в ее голосе прозвучала смесь облегчения и ликования.

Стюарт, увидев просвет, почувствовал, как в нем пробуждается прежняя сила. «Быстрее, Кэтлин! Скорее!»

Они бросились вперед, преодолевая последние метры, продираясь сквозь колючие ветви кустарников, которые цеплялись за их одежду и кожу, оставляя болезненные ссадины. Надежда придавала им сил, заглушая боль и усталость. Каждый шаг приближал их к спасению, к миру, где нет чудовищ, пожирающих людей.

В тот момент, когда они уже почти достигли края зарослей, когда в их глазах мелькнула возможность спасения, когда звук приближающейся машины становился отчетливее, лес словно замер.

Прямо перед ними, спрыгнув с ветвей самого большого дерева, спрыгнуло Оно.

Панто.

Существо было еще более устрашающим, чем в их кошмарах. Оно было выше и массивнее человека, его темная шерсть казалось, сливалась с тенями даже при свете. Его тело, вытянутое и мускулистое, стояло на мощных задних лапах, которые, казалось, могли раздавить камень. Передние лапы, длинные и гибкие, заканчивались чудовищными когтями, которые блестели, как лезвия.

Но самое ужасное были его глаза. Огромные, темно-синие, они смотрели на них с холодной, безжизненной тягой. В них не было ни страха, ни злобы, ни какой-либо эмоции, которую могли бы понять люди. Только бездонная пустота, голод и древняя, первобытная сила.

Время замедлило свой ход. Стюарт и Кэтлин замерли, их последние секунды свободы, казалось, растянулись в вечность. Они видели, как существо медленно, но неумолимо, наклоняется вперед.

«Стюарт…» – прошептала Кэтлин, ее голос был едва слышен.

Но Стюарт уже не слушал. В момент, когда Панто начало движение, инстинкт вернулся. Он не мог спасти себя, но он мог попытаться спасти Кэтлин. Он рванул вперед, загораживая ее собой, словно пытаясь стать щитом между ней и чудовищем.

Панто двигалось с невероятной скоростью. Его передняя лапа взметнулась вверх. Ужасный хруст, звук разрываемой плоти и ломающихся костей, разнесся по лесу. Стюарт издал короткий, сдавленный стон, а затем упал. Его тело, безвольное, обвисло на чудовищных когтях.

Кэтлин, увидев это, закричала. Ее крик был наполнен болью, ужасом и яростью. Она видела приближающуюся машину впереди. Видела дорогу.

Она бросилась вперед, продираясь сквозь последние кусты, ее ноги скользили по мокрой земле. Звук приближающегося автомобиля становился громче, отчетливее.

Оглянувшись через плечо, она увидела его. Панто, не торопясь, как хищник, наслаждающийся своей добычей, медленно опускало тело Стюарта на землю. Оно смотрело на него, затем его взгляд обратился к ней, к бегущей Кэтлин.

Кэтлин бросилась вперёд, на дорогу. Она видела, как автомобиль приближается. В отчаянии она выбросила руки вперед, подавая знак водителю остановиться.

Мир вокруг нее на мгновение исчез. Боль пронзила ее тело, словно тысячи раскаленных игл. Она почувствовала, как ее отбросило высоко в воздух, и затем – жесткое, беспощадное приземление на асфальт.

Машина, проехав десяток метров, резко остановилась. Секундное замешательство. Затем, так же внезапно, как и остановился, автомобиль продолжил свой путь, оставляя Кэтлин лежать на асфальте, с переломанными костями и повреждёнными внутренними органами.

Она смотрела, как автомобиль удаляется вдаль, уносящий надежду на спасение прочь, в другой мир, где нет Панто, нет леса, нет ужаса. Она не могла пошевелиться. Ее тело было сломано. Каждая кость, казалось, была раздроблена. Боль была невыносимой.

И тут она почувствовала это.

Что-то. Тянуло ее. Медленно, но неумолимо. В сторону густых, колючих зарослей, которые она только что преодолела.

Она попыталась пошевелить пальцами, но ничего не произошло. Ее тело не слушалось. Она видела, как из тени кустарников торчала она. Длинная, мохнатая лапа. Словно в замедленной съемке, она притягивала её обратно.

Кэтлин подняла глаза выше и увидела среди засрослей ужасающие, бездонные сине-черные глаза.

Время Умирать

Фил Робинс был человеком, чья жизнь текла по предсказуемому руслу, подобно реке, чье русло проложено десятилетиями. Ему было сорок два, и его дни проходили в размеренном ритме, сотканном из пробуждений под назойливый трезвон будильника, запаха крепкого кофе, неизменной рутины офисной работы и тихих вечеров в своей небольшой, но уютной квартире на окраине города. Он не искал славы, не жаждал приключений, довольствуясь простым, но стабильным существованием. Его мир был миром цифр, отчетов и планов, где каждый шаг был просчитан, а любая неопределенность – тщательно избегаема.

В тот злополучный вечер, когда последние лучи заходящего солнца окрашивали небо в багряные и золотистые тона, Фил, как всегда, вернулся домой. Усталость после долгого дня в офисе окутала его мягким, но настойчивым покровом. Он бросил портфель у порога, снял пиджак, ощущая, как напряжение дня постепенно покидает его плечи. Мысли были заняты завтрашними задачами, списком покупок, мелочами, которые составляли ткань его бытия.

Приняв решение смыть дневную пыль, он отправился в ванную комнату. Вода, обжигающая, но успокаивающая, струилась по его телу, смывая заботы и усталость. Пар начал наполнять пространство, делая воздух густым и влажным, конденсируясь на холодных поверхностях. Фил стоял под душем, закрыв глаза, позволяя себе на несколько минут забыть обо всем, погрузиться в ощущения.

Когда он, наконец, протянул руку, чтобы выключить воду, его взгляд упал на зеркало над раковиной. Оно было покрыто плотным слоем конденсата, делая отражения нечеткими, расплывчатыми. Обычная картина после горячего душа. Но что-то в этой расплывчатости было не так. Среди молочной пелены пара, словно вырезанные из тумана, проступали четкие, словно выжженные, буквы.

Фил моргнул, пытаясь сфокусировать зрение. Буквы были словно живые, пульсирующие в влажном воздухе. Он наклонился ближе, сердце его начало биться в неровном, тревожном ритме. Его собственный, туманный образ смотрел на него из зеркала, а над ним, с пугающей ясностью, читалось:

5 ДНЕЙ

На мгновение Фил застыл, не в силах осознать увиденное. Он протер глаза, затем потянулся к зеркалу, чтобы стереть надпись. Его пальцы скользнули по холодной, влажной поверхности, но буквы не исчезли. Они были там, неразрывно вплетенные в узор конденсата, словно сама материя зеркала обрела свой собственный, зловещий язык.

«Что за чертовщина?» – пробормотал он, его голос дрожал от неожиданности и зарождающегося страха. Кто мог это сделать? Неужели кто-то проник в квартиру, пока он был под душем? Но как? Дверь была заперта, окна тоже. Фил всегда был осторожен.

Он снова посмотрел на зеркало. Надпись оставалась. Невероятная, абсурдная, немыслимая. Он попытался стряхнуть с себя этот странный сон, эту галлюцинацию, но холодный пот, покрывший его тело, был вполне реален. Он выключил воду, вышел из душа, обернувшись полотенцем. В тусклом свете ванной комнаты, несмотря на попытки стереть, буквы продолжали маячить на зеркале, словно зловещий шепот, доносящийся из другого мира.

«Это просто шутка, – убеждал себя Фил, – Чья-то глупая, злая шутка». Но где-то в глубине души, где обитала та самая неопределенность, которую он так презирал, зародилось зерно сомнения. Зерно, которое, казалось, пустило корни в его сознании, предвещая бурю, которая вот-вот обрушится на его упорядоченный мир.

Прошла ночь. Неспокойная, прерываемая кошмарами, в которых запотевшие зеркала отражали лишь пустоту и предчувствие конца. Фил проснулся до рассвета, его сердце колотилось, словно пойманная птица. Каждое утро было для него привычным ритуалом, но сегодня все изменилось. Мысль о ванной комнате, о зеркале, вызывала у него дрожь.

Собрав всю свою волю, Фил встал с кровати. Он чувствовал себя так, словно идет на казнь. Проходя по коридору, он старался не смотреть на двери, ведущие в ванную. Но зов был слишком силен, слишком притягателен в своей ужасающей мощи. Он остановился у двери, глубоко вдохнул, пытаясь успокоить бешеное биение сердца.

«Это просто розыгрыш, – повторял он, – Ты найдешь способ это разоблачить».

Он вошел в ванную. Свет казался слишком ярким, пар – слишком густым. Фил медленно, словно в замедленной съемке, включил душ. Горячая вода обжигала кожу, но не могла заглушить внутренний холод. Он стоял, ожидая, пока пар затянет зеркало. Каждая секунда тянулась вечно.

Когда зеркало стало непроницаемым, Фил протянул дрожащую руку. Он был почти уверен, что увидит те же буквы, но надежда, даже самая хрупкая, всегда держится до последнего.

И тогда он увидел.

Среди облаков пара, буквы мерцали, пульсировали, словно живые. Теперь они были четче, но не менее пугающими.

4 ДНЯ

Мир Фили Робинса треснул. Это был не розыгрыш. Это была реальность, жестокая и бескомпромиссная. Он отшатнулся от зеркала, споткнувшись о коврик. Облегчение, которое он испытывал накануне, сменилось волной ледяного ужаса. Он чувствовал, как его разум начинает ускользать, как реальность становится иллюзорной, а иллюзия – пугающе реальной.

«Кто? Зачем?» – эти вопросы бились в его голове, не находя ответов. Он попытался вызвать полицию, но, описав ситуацию, услышал лишь снисходительное: «Мистер Робинс, вы уверены, что вам не требуется медицинская помощь?» Их скептицизм лишь подстегивал его отчаяние. Он звонил своему единственному близкому другу, Марку, но тот, выслушав его, мягко посоветовал отдохнуть, возможно, взять отпуск. «Тебе кажется, Фил. Ты переутомился».

Фил понял, что он один. Один на один с неведомой силой, которая, казалось, играла с его жизнью, как кошка с мышью. Он провел остаток дня в лихорадочном поиске. Он обследовал свою квартиру, пытаясь найти хоть малейший след постороннего, хоть какую-то зацепку. Ничего. Двери и окна были надежно заперты. Никаких подозрительных шумов, никаких странных посетителей.

Вечером, когда сумерки начали окутывать город, Фил сидел в гостиной, окруженный плотно задернутыми шторами. Каждый шорох, каждый скрип половицы заставлял его вздрагивать. Он пытался заглушить страх, включая телевизор, но шум лишь усиливал его тревогу. Он видел свое отражение в темном экране – бледное, испуганное лицо.

Он понял, что не может больше ждать. Нужно было действовать. Но что мог сделать обычный человек против чего-то, что может так легко манипулировать реальностью? Что могло быть более ужасным, чем осознание того, что твое время неумолимо истекает, и ты совершенно бессилен что-либо изменить?

Свет новой зари, пробиваясь сквозь щели в плотных шторах, казался Филу враждебным, напоминанием о том, что его дни сочтены. Он провел ночь, как и предыдущую, в напряжении, на грани нервного срыва. Сон не приносил облегчения, лишь череду смутных, пугающих видений.

Сегодня утром он уже не мог откладывать. Словно на автопилоте, он отправился в ванную. Сердце билось где-то в горле, каждый шаг отдавался глухим стуком в ушах. Он включил душ, и пар начал медленно заполнять пространство, затягивая зеркало. Фил стоял, почти не дыша, глядя на плотную пелену.

Он протер зеркало.

3 ДНЯ

Слова были не просто начертаны – они словно горели в тумане, оставляя после себя ощущение незримого жара. На этот раз Фил не отшатнулся. Он подошел вплотную, его лицо было всего в нескольких сантиметрах от отражения. Он видел свои расширенные зрачки, бледную, испуганную кожу, дрожащие губы. Он был заперт в этой иллюзии, в этом кошмаре.

«Это не может быть правдой», – прошептал он, но его голос звучал слабо и неуверенно. Он начал действовать более решительно. Он снял все зеркала в квартире – из прихожей, из спальни, даже маленькое зеркальце, которое он держал в ящике стола. Он завернул их в старые газеты и запер в кладовке, словно хороня доказательства своего немыслимого проклятия.

Но даже без зеркал, ощущение присутствия таймера не покидало его. Он чувствовал его, словно невидимый пульс, отсчитывающий секунды его жизни. Каждый звук, каждый шорох казался ему предвестником чего-то страшного. Он перестал выходить из квартиры. Запасы еды и воды были достаточными, чтобы продержаться несколько дней. Он изолировался от мира, потому что мир не мог понять, не мог помочь.