# Эко-мифы и реальность

Ричард Грант

«Эко-мифы и реальность» – это пять захватывающих рассказов на английском языке с параллельным русским переводом раскрывают экологические мифы и реальность: эко-города будущего, победа над кислотными дождями, правда о переработке, электромобили против бензина, невидимая угроза микропластика.Через судьбы героев – от пустынь Абу-Даби до фьордов Норвегии – автор показывает, как человечество учится жить в гармонии с планетой.Для уровня B2: живой язык, научная точность, никакого морализаторства.

© Ричард Грант, 2025


ISBN 978-5-0068-4760-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

## Эко-города

The wind howled across the empty dunes outside Abu Dhabi, carrying grains of sand that stung like tiny needles.

Ветер выл над пустыми дюнами за пределами Абу-Даби, неся песчинки, которые жалили, как крошечные иглы.


In 2006, those same dunes swallowed the first blueprints of a city that was supposed to swallow nothing at all.

В 2006 году те же дюны поглотили первые чертежи города, который сам не должен был поглощать ничего.


Masdar City was born from a single, almost impossible promise: to build a place where people could live, work, and breathe without leaving a scar on the planet.

Город Масдар родился из одного, почти невозможного обещания – создать место, где люди смогут жить, работать и дышать, не оставляя шрама на планете.


No cars. No smoke. No waste.

Без машин. Без дыма. Без отходов.


Just silence, shade, and the faint hum of solar panels drinking sunlight.

Лишь тишина, тень и слабое гудение солнечных панелей, пьющих солнечный свет.


Long before Masdar, humans had already tried to dance with nature instead of stomping on it.

Задолго до Масдара люди уже пытались танцевать с природой, а не топтать её.


In the 12th century, the cliff-dwelling Anasazi of the American Southwest carved homes into red rock canyons, letting the stone itself cool their rooms in summer and trap warmth in winter.

В XII веке анаасази, жившие в скалах юго-запада Америки, высекали жилища в красных каньонах, позволяя самому камню охлаждать комнаты летом и сохранять тепло зимой.


Centuries later, the floating gardens of Xochimilco in Mexico fed an entire Aztec capital with crops grown on rafts of reeds.

Спустя века плавучие сады Сочимилько в Мексике кормили всю ацтекскую столицу урожаем, выращенным на плотах из тростника.


Cities, it seemed, could be gentle when they remembered they were guests on the earth.

Казалось, города могли быть добрыми, если помнили, что они – гости на Земле.


But the 20th century forgot.

Но XX век забыл об этом.


Steel and concrete rose higher, engines roared louder, and rivers turned the color of rust.

Сталь и бетон поднимались всё выше, двигатели ревели громче, а реки становились цвета ржавчины.


By the time the new millennium arrived, the air in Delhi tasted like metal, and Los Angeles mornings came wrapped in brown haze.

К новому тысячелетию воздух в Дели имел вкус металла, а утро в Лос-Анджелесе приходило, окутанное бурым смогом.


Scientists issued warnings in graphs and footnotes.

Учёные выпускали предупреждения в виде графиков и сносок.


Politicians answered with speeches.

Политики отвечали речами.


Then a prince in the desert decided to answer with a city.

А затем принц в пустыне решил ответить городом.


Masdar’s first residents arrived in 2010, stepping off electric pods that glided on magnetic tracks beneath the streets.

Первые жители Масдара прибыли в 2010 году, выходя из электрических капсул, скользящих по магнитным рельсам под улицами.


The pods looked like silver eggs, silent except for a soft whoosh when doors slid open.

Капсулы выглядели как серебристые яйца, беззвучные, кроме мягкого шороха, когда открывались двери.


Above them, buildings leaned close together, their walls painted the color of wet sand.

Над ними здания стояли близко друг к другу, стены были окрашены в цвет мокрого песка.


Narrow alleys funneled breezes the way a flute channels breath, dropping the temperature by ten degrees without a single air conditioner.

Узкие переулки направляли ветер, как флейта воздух, понижая температуру на десять градусов без единого кондиционера.


Rooftop beams tracked the sun like sunflowers, twisting to catch every ray.

Крыши с подвижными балками следили за солнцем, как подсолнухи, поворачиваясь, чтобы поймать каждый луч.


At night, the city glowed faintly from LEDs powered by the day’s harvest.

Ночью город мягко светился от светодиодов, питавшихся дневным урожаем энергии.


One of the earliest inhabitants was Noor, a young Emirati architect who had grown up watching her father’s diesel generator choke the courtyard of their villa.

Одной из первых жительниц была Нур, молодая эмиратская архитектор, которая с детства видела, как дизельный генератор её отца душит двор их виллы.


She moved into a narrow apartment where the balcony railings were made of recycled airplane aluminum.

Она переехала в узкую квартиру, где перила балкона были сделаны из переработанного самолётного алюминия.


Every morning she walked to the research institute along streets that smelled of wet earth – water recycled from sinks and showers irrigated hidden gardens tucked between walls.

Каждое утро она шла в исследовательский институт по улицам, пахнущим влажной землёй – вода, переработанная из раковин и душей, орошала спрятанные между стен сады.


Noor’s job was to measure how much cooler the city felt than Abu Dhabi ten kilometers away.

Работа Нур заключалась в измерении того, насколько прохладнее город ощущался по сравнению с Абу-Даби, находящимся в десяти километрах.


On her first day, the difference was seven degrees.

В её первый день разница составляла семь градусов.


By the end of the first summer, it was twelve.

К концу первого лета – двенадцать.


Across the planet, another city was learning the same lesson, but with bicycles instead of pods.

На другом конце планеты другой город изучал тот же урок – но с велосипедами вместо капсул.


Copenhagen in the 1970s smelled of car exhaust and wet wool.

Копенгаген 1970-х пах выхлопными газами и мокрой шерстью.


The harbor stank so badly that children held their noses on the ferry to school.

Гавань воняла так сильно, что дети зажимали носы, плывя на пароме в школу.


Then the oil crisis hit, gas prices tripled, and a generation of Danes decided they would rather pedal than pay.

Затем разразился нефтяной кризис, цены на бензин утроились, и целое поколение датчан решило, что лучше крутить педали, чем платить.


They ripped up asphalt and laid down red bike lanes.

Они сняли асфальт и проложили красные велосипедные дорожки.


They planted linden trees along canals and watched swans return.

Они посадили липы вдоль каналов и наблюдали, как возвращаются лебеди.


By 2016, more than half the population cycled to work, rain or shine.

К 2016 году более половины населения добиралось до работы на велосипедах – в дождь или солнце.


The city that once coughed black smoke now breathed.

Город, который когда-то кашлял чёрным дымом, теперь дышал.


In Copenhagen, the change began with a single mother named Birgitte.

В Копенгагене перемены начались с одной матери по имени Биргитте.


She worked as a nurse and lived in a fourth-floor walk-up near the lakes.

Она работала медсестрой и жила в доме без лифта на четвёртом этаже, недалеко от озёр.


Every morning she strapped her toddler into a cargo bike and coasted downhill past bakeries that smelled of cardamom.

Каждое утро она усаживала своего малыша в грузовой велосипед и скатывалась с холма мимо пекарен, пахнущих кардамоном.


The bike had a rain cover the color of lemons.

У велосипеда был дождевик цвета лимона.


When storms came, she tucked the cover tight and sang old sea shanties to keep her daughter calm.

Когда приходили бури, она плотно застёгивала дождевик и пела старые морские песни, чтобы успокоить дочь.


Birgitte became famous in her neighborhood for never owning a car.

Биргитте стала известна в своём районе тем, что никогда не имела автомобиля.


She calculated that over ten years she had saved enough on gas to buy her daughter a violin and lessons.

Она подсчитала, что за десять лет сэкономила на бензине достаточно, чтобы купить дочери скрипку и оплатить уроки.


Back in Masdar, the city hit its first crisis in 2013.

Тем временем в Масдаре город пережил свой первый кризис в 2013 году.


Investors wanted offices, not experiments.

Инвесторы хотели офисы, а не эксперименты.


Construction slowed.

Строительство замедлилось.


Cranes stood idle like metal giraffes.

Краны стояли без движения, словно металлические жирафы.


Noor watched dust collect on solar panels and worried the dream would rust.

Нур наблюдала, как пыль покрывает солнечные панели, и боялась, что мечта заржавеет.


Then a sandstorm arrived that buried half the site under a meter of grit.

Затем пришла песчаная буря, засыпавшая половину площадки метровым слоем песка.


When the wind finally died, the panels were filthy, but the storm had also revealed something: the city’s narrow streets had funneled the sand into neat piles instead of letting it drift everywhere.

Когда ветер наконец стих, панели были покрыты грязью, но буря показала нечто важное: узкие улицы города собрали песок в аккуратные кучи, не позволив ему разлететься повсюду.


Nature, it seemed, had tested the design and approved.

Казалось, природа проверила проект и одобрила его.


The cleanup took three days.

Уборка заняла три дня.


Volunteers in white coveralls used leaf blowers powered by rooftop turbines.

Добровольцы в белых комбинезонах использовали воздуходувки, питавшиеся от турбин на крышах.


Children chased the swirling sand with kites made from old blueprints.

Дети гонялись за кружащимся песком с воздушными змеями, сделанными из старых чертежей.


By the time the last panel gleamed again, new funding arrived – this time from tech companies that wanted zero-carbon labs.

Когда последняя панель снова засияла, поступило новое финансирование – на этот раз от технологических компаний, желавших безуглеродные лаборатории.


Masdar grew again, but slower, more deliberate, like a cactus adding one careful ring.

Масдар снова начал расти, но медленнее, осмысленно, как кактус, прибавляющий одно осторожное кольцо.


In Copenhagen, the city faced its own storm in 2011.

В Копенгагене город столкнулся со своей бурей в 2011 году.


Rain fell for forty-eight hours straight, turning streets into rivers.

Дождь шёл сорок восемь часов подряд, превращая улицы в реки.


Basements flooded. Politicians panicked.

Подвалы затопило. Политики впали в панику.


Then engineers remembered an old plan: cloudburst boulevards.

Затем инженеры вспомнили старый план: «бульвары ливня».


They widened sidewalks, planted meadows that drank water like sponges, and built underground tunnels that carried excess rain to the harbor without overwhelming sewers.

Они расширили тротуары, посадили луга, впитывающие воду как губки, и построили подземные туннели, отводящие лишнюю воду в гавань, не перегружая канализацию.


The next big storm came in 2014.

Следующий сильный ливень пришёл в 2014 году.


The meadows turned silver with water, but no one lost a home.

Луга заблестели серебром воды, но никто не потерял дом.


Birgitte rode her cargo bike through the downpour and laughed because the wheels barely splashed.

Биргитте ехала на своём грузовом велосипеде под проливным дождём и смеялась, потому что колёса почти не брызгали.


Years passed. Noor’s hair began to gray at the temples.

Прошли годы. Волосы Нур начали седеть у висков.


She married a wind engineer from Siemens and planted a pomegranate tree on their balcony.

Она вышла замуж за инженера по ветряным турбинам из Siemens и посадила гранатовое дерево на балконе.


The tree produced three fruits the first year, twelve the next.

В первый год дерево дало три плода, в следующий – двенадцать.


In Copenhagen, Birgitte’s daughter learned to play the violin on a stage built from recycled shipping containers.

В Копенгагене дочь Биргитте училась играть на скрипке на сцене, построенной из переработанных морских контейнеров.


The girl’s favorite piece was about a ship that sailed on wind alone.

Её любимое произведение было о корабле, плывущем только на ветре.


By 2025, Masdar housed 50,000 people.

К 2025 году в Масдаре жило 50 000 человек.


Driverless pods carried elders to clinics where robots drew blood with needles thinner than eyelashes.

Беспилотные капсулы доставляли пожилых людей в клиники, где роботы брали кровь иглами тоньше ресниц.


Waste became tiles, tiles became walls, walls became homes.

Отходы превращались в плитку, плитка – в стены, стены – в дома.


The city exported more electricity than it used, sending surplus to the grid that once powered Abu Dhabi’s neon nights.

Город экспортировал больше электроэнергии, чем потреблял, отправляя излишки в сеть, когда-то питавшую неоновые ночи Абу-Даби.


Copenhagen reached carbon neutrality in 2025, a decade ahead of schedule.

Копенгаген достиг углеродной нейтральности в 2025 году – на десятилетие раньше срока.


Swans nested under bridges where bicycles whispered past.

Лебеди вили гнёзда под мостами, мимо которых бесшумно проезжали велосипеды.


The harbor water was clean enough to swim in, and on summer evenings teenagers jumped from the same docks their grandparents had used to escape exhaust fumes.

Вода в гавани стала настолько чистой, что в ней можно было купаться, и по летним вечерам подростки прыгали с тех же причалов, с которых их деды когда-то убегали от выхлопов.


Noor and Birgitte never met, but one spring they both attended the same conference in Singapore.

Нур и Биргитте никогда не встречались, но однажды весной обе посетили одну и ту же конференцию в Сингапуре.


Noor spoke about passive cooling. Birgitte spoke about bike-powered ambulances.

Нур рассказывала о пассивном охлаждении, а Биргитте – о велосипедных машинах скорой помощи.


During the coffee break, they stood by a window overlooking the bay.

Во время кофейного перерыва они стояли у окна с видом на залив.


Noor noticed Birgitte’s calloused hands from years of gripping handlebars.

Нур заметила мозолистые руки Биргитте – след от лет, проведённых за рулём велосипеда.


Birgitte noticed the faint scar on Noor’s forearm where a solar panel had once fallen during the sandstorm cleanup.

Биргитте заметила слабый шрам на предплечье Нур – след от солнечной панели, упавшей во время уборки после песчаной бури.


They talked about heat and rain, about children who would never know smog, about cities that learned to breathe with the planet instead of against it.

Они говорили о жаре и дожде, о детях, которые никогда не узнают смога, о городах, научившихся дышать вместе с планетой, а не против неё.


Outside, the tropical sun beat down on glass towers.

Снаружи тропическое солнце палило стеклянные башни.


Inside, two women from opposite ends of the earth smiled at the same quiet truth: harmony was not a slogan.

Внутри две женщины с противоположных концов земли улыбались одной и той же тихой истине: гармония – не лозунг.


It was a street narrow enough to catch the wind, a bike lane wide enough to carry a violin, a rooftop that gave more than it took.

Это была улица, достаточно узкая, чтобы ловить ветер, велосипедная дорожка, достаточно широкая, чтобы нести скрипку, крыша, отдающая больше, чем берёт.


The future was already living in those small, stubborn details, waiting for the rest of the world to catch up.

Будущее уже жило в этих маленьких, упрямых деталях, ожидая, пока остальной мир догонит.

## Кислотные дожди

The first time Anna tasted the rain, she was nine years old and standing barefoot in her grandmother’s garden outside Pittsburgh.

Впервые Анна познакомилась с дождем, когда ей было девять лет, и она стояла босиком в саду своей бабушки под Питтсбургом.


It stung her tongue like lemon juice gone bad.

Он обжёг ей язык, как испортившийся лимонный сок.


Her grandmother yanked her inside, muttering about the mill.

Бабушка втянула её в дом, бормоча что-то про завод.


Anna didn’t understand then, only that the tomatoes in the rows turned black overnight, their leaves curling like burnt paper.

Анна тогда ничего не поняла, только заметила, что помидоры на грядках за ночь почернели, а их листья свернулись, словно обожжённая бумага.


By morning, the metal swing set in the yard had bloomed with rust the color of dried blood.

К утру металлические качели во дворе покрылись ржавчиной цвета засохшей крови.


That was 1972.

Это был 1972 год.


Across the Atlantic, in the Black Forest of Germany, Hans was learning to count trees the way other boys counted baseball cards.

Через Атлантику, в Чёрном лесу Германии, Ганс учился считать деревья, как другие мальчишки считали карточки с бейсболистами.


His father, a forester, walked him through pines that looked dipped in skeletons.

Его отец, лесничий, водил его среди сосен, которые выглядели так, будто их окунули в пепел.


Needles fell in brittle showers, clattering like hail.

Иголки осыпались ломким дождём, стуча, как град.


The soil smelled metallic.

Почва пахла металлом.


Fish floated belly-up in streams that used to sparkle.

Рыба всплывала брюхом вверх в ручьях, которые раньше сверкали.


Hans pressed a pine needle between his fingers; it crumbled to dust.

Ганс сжал сосновую иголку между пальцами – она рассыпалась в пыль.


The culprit was invisible, riding the wind in clouds that looked innocent white.

Виновник был невидим, он летел по ветру в облаках, казавшихся безобидно белыми.


Factories in the American Midwest and the Ruhr Valley belched sulfur dioxide and nitrogen oxides high into the sky.

Фабрики на американском Среднем Западе и Рурской долине изрыга́ли в небо сернистый газ и оксиды азота.


Coal plants, steel mills, car engines – each one a chimney coughing poison.

Угольные станции, сталелитейные заводы, автомобильные двигатели – каждая труба кашляла ядом.


The gases mixed with water vapor, birthing sulfuric and nitric acids.

Газы смешивались с водяным паром, рождая серную и азотную кислоты.


Then the clouds traveled.

Затем облака плыли дальше.


A smokestack in Ohio could sour a lake in Ontario.

Труба в Огайо могла сделать кислым озеро в Онтарио.


A refinery in Rotterdam could kill a forest in Sweden.

Нефтеперерабатывающий завод в Роттердаме мог погубить лес в Швеции.


Distance meant nothing to the rain.

Расстояние для дождя ничего не значило.


In Pittsburgh, Anna’s father worked the night shift at the mill.

В Питтсбурге отец Анны работал в ночную смену на заводе.


He came home smelling of coke and sweat, his boots leaving black prints on the linoleum.

Он возвращался домой, пахнущий коксом и потом, а его сапоги оставляли чёрные следы на линолеуме.


The family car, a rusty Chevy, developed holes in the fenders where the paint bubbled and peeled.

Семейный автомобиль, ржавый «Шеви», покрывался дырами на крыльях, где краска вздувалась и отслаивалась.


Anna’s mother scrubbed the siding of their house every spring, but the aluminum turned chalky anyway.

Мать Анны каждую весну мыла облицовку дома, но алюминий всё равно становился меловым и тусклым.


The cathedral downtown lost its gargoyles one by one; stone faces melted into smears.

Кафедральный собор в центре города терял своих горгулий одну за другой – каменные лица таяли и превращались в пятна.


Tourists stopped taking pictures.

Туристы перестали фотографировать.


Hans, now a teenager, joined a hiking club that mapped dying trees.

Ганс, став подростком, вступил в туристический клуб, который составлял карты умирающих деревьев.


They carried notebooks and pH strips.

Они носили с собой блокноты и лакмусовые полоски.


Every weekend they tested streams.

Каждые выходные они проверяли ручьи.


The numbers dropped lower each year: 5.6, 5.1, 4.3.

Показатели снижались с каждым годом: 5.6, 5.1, 4.3.


Trout vanished.

Форель исчезла.


Crayfish crawled out of the water and died on the banks, their shells soft as paper.

Раки выползали из воды и умирали на берегах, их панцири становились мягкими, как бумага.


Hans’s father stopped speaking at dinner.

Отец Ганса перестал разговаривать за ужином.


One evening he simply laid his head on the table and cried into his knuckles.

Однажды вечером он просто положил голову на стол и заплакал, уткнувшись в кулаки.


The rain didn’t discriminate.

Дождь не делал различий.


In Japan, ancient temples in Kyoto lost their lacquer.

В Японии древние храмы Киото теряли свой лак.


In Canada, maple trees bled sugar that tasted faintly of battery acid.

В Канаде клёны выделяли сок, слабо отдающий вкусом аккумуляторной кислоты.


Statues in Athens turned to powder.

Статуи в Афинах превращались в пыль.


Scientists named the phenomenon «acid rain» and argued over charts.

Учёные назвали это явление «кислотным дождём» и спорили над графиками.


Politicians called it a hoax.