Формы и содержание
О любви, о времени, о творческих людях. Проза, эссе, афоризмы
Вадим Черновецкий

Иллюстрация на обложке: Нейросеть Kandinsky

© Вадим Черновецкий, 2025

ISBN 978-5-0068-4732-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Об авторе

Родился 2 ноября 1981 года в Москве. Известен как автор ироничных и глубоких афоризмов, которые получают во ВКонтакте миллионы просмотров каждый месяц. Но пишет и художественную прозу, эссе, статьи, что считает для себя не менее важным. Печатается в бумажных изданиях с 15 лет.

В настоящее время – постоянный автор «Независимой газеты», где пишет о жизни, обществе, культуре, психологии, любви. Есть публикации в «Аргументах и фактах», «Литературной газете», «Московской правде», «Московском комсомольце», в журналах «Студенческий меридиан», «Форум», «Юность».

Автор публицистической книги «Запад и Восток: столкновение цивилизаций» – о мировой политике. Книга вышла в 2007 году в издательстве «Феникс» тиражом 5 000, продавалась в России, ближнем и дальнем зарубежье.

Окончил МГЛУ, по образованию лингвист. Преподаёт английский, немецкий и русский языки, шахматы. Был чемпионом России по шахматам в юношеской сборной.

Любит интересных людей, природу, спорт, путешествия.

Фото: сентябрь 2024 года.

Афоризмы о любви и не только

Когда женщина любит тебя, ты для нее больше, чем бог. Когда разлюбила – меньше, чем насекомое.

В 15 лет мы ищем идеал. В 20 – великую любовь. В 30 – человека, пригодного для жизни.

Самые чужие – это бывшие свои.

Если вы нужны человеку, он встретится с вами за минуту до космического полёта. Если не нужны – не найдёт времени, даже если помирает от скуки.

– Помог ли он обрести тебе личное счастье?

– Да. Когда ушёл.

– Чуть не сбила меня с ног! Куда так бежишь?

– От нелюбимого, стоящего на коленях, к любимому, плюющему с высокой колокольни.

– Вчера она вела себя так, что с ней давно пора расстаться. Сегодня – так, что на ней давно пора жениться. И так по кругу, по кругу, по кругу…

– Чем я тебя всё время так раздражаю?

– Тем, что ты не он.

Трудно дозвониться не до того, кто занят, а до того, кому ты не нужен.

Мы живем в эпоху, когда 35-летние девушки могут выглядеть лучше, чем 20-летние.

– Почему ты хочешь со мной расстаться? Ведь я так много тебе дал!

– И так мало из того, что мне действительно было нужно.

– Одиночество – моя плата за право быть собой.

Одни хотят долго общаться, чтобы понять, стоит ли переспать. Другие хотят переспать, чтобы понять, стоит ли долго общаться.

– Ты по мне скучала?

– А что ты для этого сделал?

Сверхзадача мужчины – разучиться быть козлом. Сверхзадача женщины – разучиться быть дурой.

Девушки хотят, чтобы их понимали даже тогда, когда они сами себя не понимают.

Если человек то хочет с вами видеться, то вдруг на ровном месте не хочет, это значит, что в это время он то ссорится, то мирится с кем-то ещё.

Они два часа увлеченно беседовали о музыке, живописи, архитектуре. Когда он сказал, что женат, говорить сразу стало не о чем.

Тот, кто любит больше, больше и наслаждается. Тот, кто любит меньше, диктует условия.

К эротической дружбе искренне способен только мужчина. Женщина если и соглашается на это, то лишь в тайной надежде на любовь.

Многие хотят иметь запасные варианты, но никто не хочет ими быть.

Одни раздражают нас тем, что не любят, другие – тем, что любят.

С одним общаешься сутки, и тебе мало. С другим устаёшь за пять минут. Утомляет не общение, а конкретные люди.

Тот, кого всё время били, начинает царапаться, даже когда его хотят просто погладить.

Вы правильно делаете, что воспитываете девушку. Она обязательно исправится – со следующим парнем.

– Почему ты никогда не унижаешь слабых?

– У меня нет комплекса неполноценности.

Одного и того же человека девушка назовёт настойчивым, если он ей нравится, и навязчивым, если нет.

Одни уходят, даже когда их на коленях умоляют остаться. Другие остаются, даже когда их пинками выгоняют за дверь.

Если человек стал часто ссориться с вами на ровном месте, вполне возможно, что он хочет от вас чего-то важного, чего вы ему упорно не даёте.

«Принимай меня таким, какой я есть» означает: «Ты мне не настолько важна, чтобы хоть как-то учитывать твои пожелания».

Одни 20 раз клянутся, что останутся навсегда, но уходят. Другие 20 раз клянутся, что уйдут навсегда, но остаются.

– Почему она всегда срывает на мне злость?

– Гордись! Значит, она доверяет тебе и считает родным.

– Почему ты с ним рассталась?

– Чтобы терпеть его выходки, нужно было не принимать его всерьёз. А как тогда любить?

– Почему ты с ним рассталась?

– Просто я не хотела его убивать.

В любых отношениях есть то, чему любой обзавидуется, и то, чему любой ужаснётся.

Почему люди так уверены, что, если они тебя любят, ты обязан терпеть от них любое дерьмо?

Даже вменяемая девушка может стать невменяемой, когда кто-то ей очень важен.

– Я очень благодарна тебе. После отношений с тобой я могу воспитывать трудных подростков.

Повзрослеть, не постарев, – целое искусство.

Счастливого и помойка радует, несчастного и солнце бесит.

Незнание паролей к социальным сетям друг друга – залог крепкого, счастливого брака.

Правда разбивает не меньше сердец, чем ложь.

– Мне очень нужно поговорить, излить душу. Совсем колбасит, хоть вешайся.

– Извини, я занят. Лайкаю записи о ценности настоящей любви и дружбы.

– Есть два периода для ухаживания за классной девушкой: когда еще рано, поскольку она еще страдает от прошлой великой любви, и когда уже поздно, поскольку у нее новая великая любовь.

– Пойдёшь со мной на свидание?

– Я пока ещё не настолько отчаялась.

Лучший способ разрушить отношения с партнёром – это раз за разом игнорировать его тихие, вежливые просьбы.

– Зачем ты снова идёшь с ним на свидание?

– Хочу отомстить ему, дав ложную надежду.

Когда любишь только ты, это больно. Когда только тебя – скучно.

Обвинять людей в том, что «им бы всё жрать да трахаться», чаще всего склонны те, кому самим нечего жрать и не с кем трахаться.

– Ты хотя бы иногда позволяешь себе забыть о том, что ты в браке?

– Иногда я позволяю себе об этом вспомнить.

Если исчезнуть, то заметят все, только одни через час, другие через день, а третьи через год.

Одни заваливают охапками роз и читают стихи наизусть часами напролёт. Им говорят спасибо. Другие нравятся с первого взгляда. Их любят.

– Его главное достоинство состоит в том, что он меня любит.

– Вступать в брак надо с тем, чьи психические отклонения для тебя наиболее приемлемы.

Даже утопающий не хватается за соломинку так, как любящий – за того, кому он на фиг не нужен.

– Она – лучшая женщина из всех, кого я когда-либо знал. Я до сих пор храню единственную записку, которую она мне оставила.

– И что же там говорится?

– «Пошёл ты!»

Когда налево идём мы, это «порыв чувств». Когда другие – «измена».

– Каждый раз она дико извиняется, что выносила мне мозг на прошлом свидании.

– И что же она делает на следующем?

– Как что? Выносит мозг.

– На расстоянии тебя любить как-то легче.

– Больше всего мне не нравится в нем то, что он приучает меня быть жестокой.

Одни возбуждают, даже когда здороваются. Другие не возбуждают, даже когда танцуют стриптиз.

Одни обижаются, когда им не дают свободы в отношениях, другие – когда дают.

– Что-то он перестал доказывать, что он лучше всех. Наверно, девушка появилась.

Одним мешает жить плохая репутация, другим – хорошая.

Даже самый милый и нравственный человек иногда ведёт себя как свинья. И даже свинья иногда ведёт себя, как милый и нравственный человек.

– Я всегда обращаюсь со своими девушками как можно лучше.

– Да ты садист!

– Почему?

– Ты хочешь, чтобы они как можно дольше не могли найти тебе замену, когда вы расстанетесь.

– Когда девушка говорит, что «неприлично целоваться на людях»?

– Чаще всего – когда человек ей не нужен.

– Самые беспощадные – это добрые красивые девушки.

Ничто так не унижает, как любовь не к тому человеку, и ничто так не возвышает, как любовь к тому.

– Наглые люди делают нас сильнее. Они учат сопротивляться. Им.

– Зачем мужчины соблазняют женщин, с которыми не планируют ничего серьёзного?

– А зачем женщины манят и дразнят мужчин, с которыми не планируют вообще ничего?

– Встретимся?

– Извини, нет времени. Пишу стихи о том, как мне не хватает любви.

– Насколько он тебе нравится?

– Достаточно, чтобы постоянно давать ему надежду, но недостаточно, чтобы хоть когда-нибудь её оправдать.

Чем хуже человек ведёт себя в отношениях, тем больше он потом удивляется и страдает, что его бросили.

Иные люди больше всего скучают по тем отношениям, где они больше всего страдали.

Многие девушки любят тех, кто меньше всего этого заслуживает.

– Есть ли что-то хуже, чем постоянно быть сексуальным объектом?

– Да. Не быть им.

– Какова самая большая сила на Земле? Штормы и ураганы? Землетрясения и извержения?..

– Комплексы и фобии.

– Почему все так готовы перед тобой унижаться?

– Потому что каждый думает, что я его счастье.

– Почему тебе так сложно найти пару? Ты ведь такая необычная.

– Именно поэтому.

– За что ты её так любишь?

– За оригинальность. Я пролистал её стену за последние сутки и не нашёл там ни одного котика.

– Если вас кто-то не полюбил, утешайте себя тем, что он просто не способен к любви. Самое смешное, что иногда это правда.

Чем больше человек лжёт, тем меньше он верит другим.

Легко любить вечно того, кого не видишь.

Хороший родитель тот, кого дети любят, даже перестав от него зависеть.

Любовь – это обмен свободы на счастье.

– Вот люди говорят: не будь как все, отличайся от других… Прекрасно! Только чем необычнее человек, тем сложнее ему находить и любовь, и дружбу.

Терпят не от любви, а от безысходности.

То, что в любимых радует, в нелюбимых бесит.

Бесполезно умолять о любви. Тот, кто ее испытывает, отдаст ее добровольно.

– Почему мы расстаёмся? Ведь было же так хорошо!

– Тебе.

Она была так прекрасна, божественна, вдохновенна и совершенна, что все, кого она бросала, подыхали от тоски.

Того, кто нужен, много не бывает.

Человек, которого недолюбили в детстве родители, будет требовать любви от всего мира – и хорошо еще, если ему ее хватит.

Одного и того же человека девушка назовёт настойчивым, если он ей нравится, и навязчивым, если нет.

– Как мне добиться её любви? Покупать цветы, украшения, водить в рестораны?..

– Разлюбить её.

Большинство отношений рушатся оттого, что люди слишком многое говорят друг другу в лицо. Ну, или не говорят.

Тем, кого любим, можно всё. Кого не любим – ничего.

– Почему ты его так любишь?

– Потому что он меня не любит.

Не мстите: все и так умрут.

Когда не умеют любить – используют.

– Почему он так подчёркнуто меня игнорирует?

– Потому что ты ему слишком важна.

С одними проводят год, а страдают потом день. С другими проводят день, а страдают потом год.

– Трудно красивым девушкам. От них каждый день требуют объяснять, почему они не могут вступить с кем-то в отношения.

Сексуальность и жажда любви – величайшая сила и величайшая уязвимость.

Морочить голову и использовать только для дружбы того, кто хочет любви, так же аморально, как и использовать его только для секса.

Не требуйте гарантий в любви. Даже если вам их дадут – это ещё не гарантия.

Трудно поддерживать ровные отношения с неровным человеком.

– У каждого из нас свои недостатки. Она немного курит. А я женат.

Жестоки не мужчины и не женщины, а те, у кого есть выбор.

– Что сделает девушка, чтобы заглушить боль от расставания с любимым человеком?

– Лайкнет запись «Цирк должен гастролировать».

Тот, кто больше всех гуляет, порой больше всех и ревнует.

Все хотят, чтобы поняли их, но мало кто хочет понимать других.

Если кто-то кажется вам легкомысленным, даже не сомневайтесь: вы ему кажетесь занудой.

Одни уже по первому фото понимают, хотят ли отношений с человеком. Другие не понимают этого и после года живого общения.

– Почему ты так медленно отвечаешь на мои сообщения о любви?

– Так пока подруге перешлю, пока она ответит, пока поржём…

Вы даже не представляете себе, как иногда грузятся наедине с собой те, кто кажется легкомысленнее всех.

– Что главное ты вынесла из отношений с ним?

– Я поняла, зачем нужна железная дверь.

Хранить верность не тому – значит изменять себе.

Когда красивая девушка говорит, что она «никому не нужна», это значит, что она не нужна одному, который ей нравится, и плюёт на тысячу тех, кому нравится она.

Легко и приятно хранить верность, когда человек этого достоин.

Афоризмы о литературе, искусстве и творческих людях

– Чтобы стать великим писателем, ему не хватало одного – алкоголизма.

Хорошо быть звездой! Куда ни приехал, все достопримечательности – в зеркале.

Когда долго читаешь тех, кто подражал классикам, начинает казаться, что это классики подражали всем.

Слава – это когда перестаёшь благодарить за комплименты.

Чем крупнее издание, тем больше снобизма у его редакторов.

С одними я чувствую себя доктором филологии, с другими – пошловатым гопником.

Одни наслаждаются жизнью, другим потом ставят памятники.

Одиночество порождает отчаяние и искусство.

Успеха в литературе добиваются те, кто к нему стремится. Если они при этом умеют писать – что ж, еще лучше.

Из стереотипа «все творческие люди немного с приветом» я бы убрал слово «творческие».

Любой гений когда-то был графоманом.

– Я духовнее других. Я жру, трахаюсь и читаю книги. А другие только жрут и трахаются.

Тот не творческий человек, кто не цитирует себя по поводу и без повода.

Безумие для некоторых – единственный способ выйти за пределы человеческих возможностей.

– Чем увлекаешься?

– Пивные крышки собираю. А ты?

– Пишу, печатаюсь, выступаю…

– А, ну тоже неплохо.

– Обязательно рассказывай всем, как ты знаменит. Иначе как они об этом узнают?

– Если человек не готовит, не делает уборку, не стирает, а только читает книги, – то как это называется?

– Культурная деградация.

Насколько прекрасно заниматься творчеством, настолько же ужасно материально от него зависеть.

– Ничего, что я всё время читаю стихи?

– У всех свои недостатки.

Настоящий интеллигент – это тот, кто, идя в туалет, берёт книгу и забывает туда пойти.

Что бы вы ни сделали, вы всегда найдёте мудрые цитаты из классиков, подтверждающие вашу полную, безоговорочную правоту.

Писать ради денег – всё равно что ради денег любить. Впрочем, многие делают и то, и другое…

Отзыв писателя на вещь коллеги – чаще всего вкусовщина, которую он выдаёт за величайшую, высочайшую и единственно возможную в этом мире истину.

Попса – это то, что все на людях ругают и втайне слушают.

Как известные, так и неизвестные авторы могут быть и хорошими, и плохими. Единственное, что их отличает, это известность.

Вымышленная трагедия одного в ярком романе потрясает куда больше, чем реальная трагедия ста тысяч в сводке новостей.

Заботиться в искусстве лишь о том, чтобы в очередной раз донести до мира «вечные ценности», – лучший способ быть обласканным современниками и забытым потомками.

Чем лучше ты разбираешься в каком-либо виде искусства, тем меньше произведений в нём тебе нравится. Верх профессионализма – это когда не радует уже вообще ничего.

Извращённость – мать искусств.

Книжная полка потомков примиряет даже тех классиков, которые при жизни люто друг друга ненавидели.

Многие деятели искусства – это люди, которые вместо того, чтобы научиться жить, учатся красиво выражать свои страдания.

По словам учёных, лишь 2% талантливых людей реализуют свой дар. Таким образом, в классики выбиваются необязательно самые талантливые, а, скорее, самые упорные и везучие.

Обиды прототипов на авторов проистекают из глубочайшего убеждения первых, что литература – это разновидность поздравительной открытки.

За критикой писателя в адрес коллег по цеху чаще всего стоит банальное раздражение, что кто-то пишет не так, как он.

Писатель, который меряет свой успех тем, удалось ли ему улучшить мир, будет грустен. Писатель, которому просто нравится писать и печататься, будет счастлив.

На филфаке:

– Давай играть в классики.

– Давай. Чур я – Достоевский!

У неплохого автора, вовремя выпившего водки с нужным издателем или членом жюри какого-нибудь крупного конкурса, куда больше шансов на бессмертие, чем у безвестного необщительного гения, всю жизнь писавшего в стол.

Писатель – это организатор. Написать приличную вещь легко. А вот дать ей широкий ход – адский труд.

Хороший писатель только тем и занимается, что выдаёт свои и чужие тайны. Хорошая литература – всегда предательство.

Одни авторы чувствуют себя гениями, когда читают себя. Другие – когда читают других.

Хочешь понравиться опытному редактору? Пиши о том, в чём он ничего не понимает.

Творческий человек – это чудо. Творческий человек, интересующийся хоть кем-то, кроме себя, – восхитительное чудо. Счастливый творческий человек – божественное чудо.

Почему ночью многие радиостанции начинают вдруг давать хорошую музыку? Потому что ночью им не надо привлекать слушателей.

Когда автор хочет, чтобы прототипы его не убили, он пишет: «Все персонажи вымышлены, все совпадения случайны».

Крайний восторг и высшая похвала, которую можно услышать от редактора крупного издания, – это: «Идёт в номер».

Читатель – это потребитель духовности.

Принято считать, что жесть и натурализм – самый лёгкий путь к славе в литературе. В действительности этот путь самый трудный.

Литературный садист возбуждается, когда порет чушь.

Когда тебя обожают многие, кажется, что тебя должны обожать все, – а это невозможно. Именно поэтому некоторые знаменитости столь обидчивы и ранимы.

Когда нечто фривольное пишет, скажем, Джованни Боккаччо, это «жизнелюбие» и «Возрождение». Когда кто-то из нас – «пошлость» и «падение нравов».

Современная массовая культура не вводит детей в мир взрослых, а подстраивает мир взрослых под детей.

Глумясь над гениями с кучей недостатков, мы забываем о том, что есть масса бездарей с такими же недостатками.

Больное самолюбие многих пишущих людей объясняется пропастью между тем, кто они и есть и кем они хотят быть.

Если поэту не понравился литературный концерт, то, скорее всего, потому, что ему не дали там выступить.

Чем отчаяннее человек жаждет славы, тем больше его недолюбили в детстве.

Литература – это возможность сказать о том, о чём говорить не принято.

Нас учат «презирать мнение толпы» – но именно его считают мерилом таланта.

Эстрадные песни делятся на два типа: я могу без тебя жить и я не могу без тебя жить.

Цивилизация победит культуру, когда зрители в театре будут смотреть в телефоны больше, чем на сцену.

Когда ты звезда, то весь мир слышит не только каждое твоё мудрое изречение, но и каждый твой тайный пук.

У понятий «классика» и «пипл хавает» есть лишь одно отличие. Оно умещается в одно слово – «долго». Долго хавает.

Ощущение себя звездой зависит не столько от заслуг, сколько от характера.

Писатель – это микроскоп, которым жизнь порой забивает гвозди.

– Всё, я перестаю с ним общаться.

– Что он сделал? Оскорбил бабушку? Ударил маму? Ограбил ребёнка?..

– Нет. Он слушал попсу.

– У тебя есть «Белый клык» Джека Лондона?

– А зачем мне вырывать у него клыки?

– В музыке у меня строгий, академический вкус: я предпочитаю старую, классическую ВИА ГРУ.

– Я хотел написать книгу, но был пьян и не попал по клавишам.

– Пушкин писал свои стихи на давно устаревшем жаргоне.

– Почему ты никогда не критикуешь его стихи? Они тебе так нравятся?

– Да нет. Просто они не выдерживают никакой критики.

– У тебя есть мания величия?

– А почему мания?

– В юности я прочёл всю классику.

– Почему?

– Интернета не было.

– Вы какого себе ребёнка хотите – счастливого или гениального?

– Мы неуклонно растём над собой. Раньше мы убивали своих гениев, потом сажали, теперь всего лишь оплёвываем по ТВ.

– Я годами постигал тайны литературы, культуры и Вселенной. Это было дико интересно. Но счастливым я стал лишь тогда, когда научился общаться с людьми.

Многие люди уверены, что если при чтении стихов ты не срываешься на истерику, то у тебя «вялая подача».

– Можно ли публично гордиться тем, что ты не читал какого-то писателя?

– Да, если это маркиз де Сад.

– Я гуманный маньяк. Достоевского люблю. Когда убиваю, всегда потом раскаиваюсь.

– Пушкин был активным пикапером.

Творческие люди делятся на две группы: те, у кого таланта больше, чем комплексов, и те, у кого комплексов больше, чем таланта.

– Я интеллигентный человек, но не до усрачки.

– Фигня, которую нынче издают, наполняет меня верой в то, что издадут и меня.

– Я вот почему в жизни такой хороший? У меня вся пакость в литературу уходит.

– Какова степень твоей литературной известности?

– Ну, если бы я жил в Люксембурге, меня знала бы вся страна.

– Почему ты никогда не хвастаешься?

– Гению подобает скромность.

Читать стихи, может, и перестанут, а вот писать – никогда.

– Что может быть важней для читателя, чем блестящие эстетические открытия и гениальные нравственные прозрения?

– Котики.

Многие молодые поэты убеждены, что если они будут пить и скандалить, как Есенин, – им тоже поставят памятник.

– Ты зачем умные книжки читаешь? Тебе что, 15 лет?

– Нет у меня никакой мании величия! Я всегда говорил, что я пока ещё недостаточно великий человек.

– Почему, добившись успеха, ты стал считать себя великим и смотреть на людей свысока?

– А зачем, по-твоему, я добивался успеха?

– Почему ты так мало читаешь других авторов?

– Себя бы осилить.

– Какой из меня артист? Я не демонстративная личность. У меня и истерии-то нет.

Ничто не шокирует читателя так, как правдивое описание его жизни.

Проклятье – хотеть быть известным человеком и при этом бояться любого негатива в свой адрес.

– Кем ты хочешь стать?

– Архитектором памятника самому себе.

Если творчество широко востребовано, то это «попса». Если понятно узкому кругу ценителей, то «никому не нужно».

Мой любимый литературный приём – это плагиат у жизни.

– Как назвать творческий метод Мусоргского, который сочинял клавишные композиции, постоянно отхлёбывая водочку из графина?

– Фортепьянство.

– Какие афоризмы ты считаешь наиболее удачными?

– Те, над которыми одни смеются, а другие плачут.

Пока вы терзаетесь сомнениями, можно ли восьмиклассницам читать Бунина, они вовсю читают «50 оттенков серого».

– Как ты начал писать?

– Дошёл до ручки. Взял её – и начал писать.

Если вы сидели в туалете и вам пришла в голову гениальная идея, значит, у вас был творческий толчок.

– Я духовный человек. Для меня в творчестве важны не деньги, а тщеславие.

– Что нужно сделать, чтобы стать великим?

– Ну, для начала умереть.

– А дальше?

Прочтя очередную надрывную юношескую вещь на грани самоубийства, иные люди говорят: «Ой, как круто, как полнокровно, вот бы автор всегда так писал!» Чтобы всегда так писать, надо всегда так жить. А такая жизнь долгой не бывает.

– Я люблю смотреть спорнофильмы.

– Чего?!.

– Фильмы, вызывающие оживлённую дискуссию в обществе.

– Вот свинство! Придумаешь какую-нибудь умную мысль, а потом окажется, что какой-нибудь древнегреческий козёл её уже думал. Или пушкинский собутыльник.

Люди, которые утверждают, что ценна только классика, а современная литература – это сплошная попса, с современной литературой, как правило, просто незнакомы.

– Достаточно ли это кино депрессивно, чтобы считать его авторским?

– Какое твое самое яркое впечатление юности?

– Достоевский.

– Говорят, я гений. Почему меня не понимают?..

– Радуйся, что не убивают.

– Почему ты так плодовит в искусстве?

– Я никогда не пользуюсь творческим презервативом.

– Одолжишь до Нобелевки?

Рассказы

Сцена у фонтана

– Айфон, – сказал молодой человек.

Девушка повернулась к нему.

– Боулинг, – сказал молодой человек.

Девушка посмотрела на него с нежностью.

– Клубешник, – сказал молодой человек.

Девушка обняла его.

– Коктейль, – сказал молодой человек.

Девушка поцеловала его в губы.

– Шмотки, – сказал молодой человек.

Девушка начала раздеваться.

– Тачка, – сказал молодой человек.

Девушка задрожала в экстазе.

– Бальмонт, – сказал молодой человек.

Девушка взглянула на него с подозрением.

– Куинджи, – сказал молодой человек.

Девушка в ужасе отшатнулась.

– Бетховен, – сказал молодой человек.

Девушка схватила в охапку свою одежду и бросилась прочь.

– Драма абсурда! – крикнул молодой человек с некоторым ожесточением.

Девушка побежала быстрее.

– Вопросы бытия! – заорал молодой человек. – Красота и трагизм мироздания! Священная пустота!

Девушка установила рекорд.

30.01.2001, с более поздней правкой

Сострадание

В районе метро Бауманская к Андрею подошла пожилая женщина в одежде среднего качества:

– Молодой человек, перекусить не поможете?

Он решил, что ослышался; что его приглашают к совместной трапезе.

– Что-что? – не понял он.

– Перекусить.

– Это как?

– Ну, купите мне что-нибудь в этом киоске.

Подошли к ларьку.

– Купите мне два эклера, два песочных пирожных и чашечку кофе, – по-хозяйски распорядилась она.

Андрей удивился, но, воспитанный на сострадании, принялся выполнять.

– Шоколадный, шоколадный эклер! – недовольно воскликнула она.

Андрей сказал продавщице:

– И воду еще, пожалуйста.

– А воду-то зачем? – искренне удивилась старуха. – Воду я не заказывала.

– Это я себе.

– Себе-е-е?! – поразилась она в самое сердце. – Вот ведь…

Андрей продолжал покупки.

– И кофе не забудьте! – покрикивала старуха тем временем. – Подержите это и по очереди подавайте. Сначала подайте кофе. Осторожно, не расплескайте! Экой вы неловкий! Вас что, не учили с пожилыми людьми?.. Да куда вы мне эклер-то суёте?! Начать нужно с менее сладкого, а то я себе аппетит перебью! Экой вы… несообразительный!

Андрей схватил все свои пирожные, яростно запихнул их себе в рот и, смачно чавкая, с ненавистью прожевал.

– Эй, ты чего это?! Бунт?! – проорала она, придвинув к его лицу кулак. – Милицию вызову!

Вокруг собралась толпа.

– Бессовестный! – стыдили его. – Бабушку несчастную обобрал! Работать ему, видите ли, западло! Жрут в три горла и бабушек еще обирают! Вот при Сталине бы его!..

Андрей сплюнул, с досадой вылил кофе на землю и, ловко выпрыгнув из толпы, направился к метро.

– Разворовали страну и поколение такое же воспитали! – доносилось от киоска. – Скоро убивать начнут!..

21.10.2009

Формы и содержание

– А ты бы любил меня, если бы у меня был первый размер груди, а не третий? – внезапно спросила Леночка после сладкого оргазма.

Вася аж вздрогнул от неожиданности. Он никогда не слышал от неё подобного.

– У тебя? – проговорил он задумчиво. – Но это был бы уже другой человек, не ты.

– То есть я для тебя – это размер моей груди? – прищурилась Леночка.

– Ну и вопросы ты задаёшь, – искренне поразился Вася. – Человек состоит из души и тела. Полагаю, это не новость.

– Верно, – ответила Леночка на тон выше. – Но что важнее? Важнее…

– Я не знаю, – озадачился Вася. – Всё важно.

– Ну хорошо, – продолжила Леночка. – Почему ты со мной познакомился?

– Сначала услышал звонкий голос, – объяснил Вася. – Обернулся. Обратил внимание на внешность. Стройная, загорелая, с длинными волосами, с формами третьего размера… Кто от такого откажется?

– И всё? – презрительно вопросила Лена.

– Да нет, почему же?.. Потом мы с тобой заговорили. О роликах, о Зюскинде, о Пелевине и велосипеде… Обнаружили, так сказать, общие интересы…

– То есть, если бы не грудь, ты бы со мной даже не познакомился? Если бы размер был не третий, а первый? – повторила Лена.

– Послушай, да что же это такое? – возмутился Вася. – Допрос? Психологическая игра?.. Я могу не отвечать на этот вопрос?

– Это… это… игра в допрос, – попыталась Леночка сбавить обороты.

– Отлично. Я могу в нее не играть? – сухо поинтересовался Василий.

– Не можешь. Я хочу понять тебя. Понять мотивы нашей любви.

– Боже мой, почему все умные, читающие девушки такие извращенки? – риторически спросил Вася. – Мало им того, что всё хорошо в разговорах и в постели. Мало им того, что по ресторациям их, прости Господи, водють. Им мотивы любви еще надобно понять!.. Вот ведь мать-то их разыти!

– Если я тебе не нравлюсь, ты можешь найти девушку попроще. Поближе к себе.

– Нормальную дворовую самочку? Пачка сигарет в день и мат через слово?.. Могу. Конечно, могу. Только не хочу. Леночка, я люблю тебя, пойми это наконец! – сказал Вася, надевая на конец свой презерватив.

– Вот я и хочу понять почему, – парировала Лена, снимая с конца презерватив.

– No sex, just brutal fuck¹? – иронически поинтересовался Василий.

– Вася, я серьезно. Пока я не проясню наших отношений, я не в состоянии буду их продолжать. В том числе и в постели.

– Фига се! – поразился Василий. – Во дела. Ну нравы.

– Все мужчины – животные! – бросила Лена с вызовом.

– Началось… – вздохнул Вася утомлённо. – Все люди – отчасти животные. И, если кто не в курсе, это абсолютно нормально.

– Нет! – взвизгнула Леночка. – Я!.. Я не животное! И не смей меня так называть!..

– Отлично. А если бы мой член был не 16 сантиметров, а 8? Ты бы тоже меня любила? А если бы мой рост был не 175 см, а 150? А если бы у меня было жуткое пропитое лицо?..

– Я люблю человека, его душу, а не грубую телесную оболочку! В отличие от тебя, я не животное, а человек!

Вася озверел:

– Да! Если бы у тебя был первый размер, я бы с тобой не познакомился. Но и если бы ты не поддержала мой разговор про Зюскинда и Пелевина, я бы тоже не продолжил это знакомство. И, чёрт возьми, это совершенно нормально! Я не понимаю, к чему это лицемерие! Это какой-то бред, какой-то абсурд!

– Мужчины всю жизнь видели во мне только самку, аппетитную, смазливую самку, – всхлипывала Лена. – Если бы не грудь, никому бы и дела не было до моей души. Грудь… всё через нее! Хватит! Мне это надоело.

Она собрала свои вещи и ушла, позабыв даже хлопнуть дверью.

– Дура, – прошептал Вася, наливая в стакан виски. – Ну и дура…

Лена быстро шла по дневному городу. Сладость отчаяния и ликование поступка мешались в ее разбухшей душе. «Всё это так неожиданно, так внезапно… Но я всё сделала правильно! Я не кусок мяса!» – гордо думала она, любуясь загорелыми ребятами, выходившими из спортзала.

11.08.2008

Северное сияние

Январь трещал от холода, мир содрогался от ветра и темноты,

и снежинки яростно вонзались друг в друга.

Ты опаздывала, и звонила, и писала мне сообщения.

Ты так не любила, когда я опаздываю,

а сама пришла позже на полтора часа.

– Нам нужно расстаться, – сказала ты. – Нам нужно расстаться.

– И это всё, ради чего вы хотели встретиться? – спросил я,

а темнота схватила меня за горло и потащила куда-то назад, вниз и назад, вниз и назад.

– Еще я хотела отдать вам ваши вещи.

Как ты красива была в ту секунду!

Твои небольшие синие глаза

стали огромными, ярко-голубыми.

Твоя бледная кожа сияла ослепительным белым пламенем.

Твое длинное тонкое тело было изящным и беспощадным,

как черная пропасть над головой.

Ты была очень прямой, как всегда, ты ведь балерина,

но ты извивалась, я видел, как ты внутри извивалась.

И ты отдала мне вещи в пакете:

журнал и рубашку, в которую ты тщательно замотала книгу по сексу.

Я взял твой пакет,

чувствуя мягкость рубашки и смех твердой книги.

Мне хотелось смеяться.

Моя скорость всё увеличивалась,

в моих ушах свистел мрак,

в ушах колыхалось море безмолвия, будто умерли все звуки.

– Вы хотите меня о чем-то спросить? – сказала ты,

и льдинки с твоих ресниц

с грохотом осыпались в мою разверстую бездну.

Я стоял, слушая эхо.

– Нет, – сказал я. – Зачем?

– Прощайте, – сказала ты и ушла к машине отца.

Это было северное сияние.

2004 г.

Девочка

Голос, всегда тихий и глуховатый, становится вдруг громким и звонким: он создан для песни и плача. Таким голосом не ведут обыденных разговоров, но ты об этом не знаешь. Ты говоришь – и ударяешь слова так сильно, будто в них твоя страсть и душа. Но в них ее нет; где она? Она в твоем голосе, в твоем молчании, в хрупкости твоих нежных пальцев. Ты старательно прячешь ее (от других или от себя?), делаешь вид, что ее и нет, но она прорывается, льнет к твоим гладким запястьям, извивается в волосах… Я вижу ее в тусклой ссадине на предплечье шелковисто обнаженной руки. Я слышу ее в шепоте «Спасибо», в твоем мягком шепоте.

Маленькая капризная девочка, тебе почти двадцать, а я видел твои слезы во сне и однажды – наяву. Подойти, обнять – при всех, среди бела дня? Я тебе никто; я не подошел и не обнял. Плакать, милая, это не современно; ты выглядишь, как красивый манекен, ты ходишь на дискотеки и в клубы, ты «тусуешься», но слезы тебя выдают. Не плачь больше – или стань как они. Мне будет жаль? Нет, мне не будет жаль. Во-первых, ты отпустишь меня: мой взгляд, мое сердце. Ты никогда не будешь моей, так зачем же смотреть, мечтать, видеть сны? А во-вторых… никогда ты ими не станешь. Ты ходишь с ними, с ними говоришь, ты как будто уже они, но ими никогда не была – и не будешь. Ты слишком своя.

Твои подружки… интересно было бы вселиться в тело одной из них. «Иди сюда», «Садись», «Подожди» – аквамариновые слова, я бы говорил их по сто раз на дню, а ты бы… шла сюда, садилась, ждала… Небрежно коснуться твоей руки, провести по спине ладонью… Они не понимают, но это какое-то волшебство. Твой мальчик… я никогда не думал об этом, но он понимает еще меньше, он не смыслит ни черта!

Художница, не люблю твоих картин, кроме одной – тебя. Ты не рисуешься, но рисуешь себя всегда. Вечно одна и та же, ты меняешься каждый день, – вся эта элегантность, утонченность, изысканность. Одежда, косметика – я не буду описывать твой удивительный вкус. Настоящая художница, ты нервна и порывиста; ты нравишься мне больше всего, когда, наклонив голову и раскрыв большие глаза, обиженно и упрямо отстаиваешь ошибку. Ты права, тысячу раз права! Ошибаемся мы, писатели. Слова ничто перед голосом и лицом.

Я как ты, – я твержу об этом сто лет, но ты мне не веришь. Ты странная; я давно уже не гонюсь за тобой, а ты все бежишь – куда? Ты так боишься меня, а я уже нет, я не боюсь ни себя, ни тебя. Мне спокойно. Мне легко писать эти строки.

Ночь 26—27.12.00

Её сны

Напротив меня в автобусе сидит девушка. Она говорит своему приятелю:

– Иногда под утро вижу такие сны… Мозг сам что-то делает, придумывает, показывает. Вот разбуди меня – никогда бы такого специально не придумала. Это какие-то чудесные сказочки, хочется раствориться в них и жить… Вижу такие сны, что хочется рассказать о них всему миру.

– Расскажите мне, – говорю я. Она поражается, мне страшно неловко. Я подслушал её личный разговор – совершенно незнакомый человек, на которого она даже не взглянула.

Вот потому-то я этого и не сказал. У нее было утончённое женственное лицо, но короткая стрижка, простая одежда и не очень интересное тело. Я не хотел её как девушку, но она казалась мне лучшим человеком на земле.

У нее был чарующий голос – мягкий, высокий, ласковый. Ее нежность была адресована всему миру. Когда мы проезжали мимо главного здания МГУ, излучавшего золотистый свет среди белого снежного сияния, она воскликнула:

– Как красиво!

Ее спутник, явно приятель, а не парень, был человеком умным, продвинутым, но, по большому счёту, обычным. За весь разговор он не сказал ни одной глупости, но видно было, что она намного ярче, глубже и тоньше. Её восхищал мир, а она восхищала меня.

Сперва я решил, что она иностранка. У нее был приятный ровный загар и какие-то нездешние манеры. Временами она заговаривала со своим спутником на английском. У нее было произношение, как у носителя языка. Но и по-русски она говорила без акцента.

– Я могу жить в Москве, но мне здесь не очень комфортно, – сказала она мягко. И даже в этих словах, бывших по форме жалобой, чувствовался какой-то спокойный внутренний свет. Наверно, она всё воспринимала с этой тихой радостью. Я снова восхитился. Она сама была под стать своим снам.

– Я могу жить и на Итаке, с родителями, – продолжала она. – Два-три месяца – хорошо, но не больше. Мама слишком, слишком меня контролирует…

На Итаке?! Она что, древняя гречанка?.. Тьфу, почему древняя? Остров же до сих пор существует. Она гречанка, но почему тогда и по-русски, и по-английски говорит без акцента? Или мне Итака эта послышалась?..

Потом они заговорили, кажется, об альпинизме.

– Ночевали на 4800, потом на 5400. Грудь сдавлена, дышать нечем, но столько всего вокруг! – рассказывала она.

– И Интернета нету, – скептически добавил ее приятель. Причем «Интернет» он произнёс через два «е», как никто не говорит. Будто он что-то пародировал. Интеллектуальный МГУшный юмор…

Даже описывая трудности высокогорной ночёвки, она была такой же очаровательной и чудесной, как и всегда. Голос её оставался счастливым. Я подумал, что, когда придёт время умирать, она будет всё такой же. Это было за гранью моего понимания, это было какое-то инопланетное совершенство.

Я знал, что скоро мне выходить, и стал уже думать о том, что надо, надо всё-таки как-то обменяться с ней контактами. Даже если она иностранка и в Москве особо не живёт, мы же можем с ней переписываться. Это нужно, я просто обязан это сделать! Я уже подготовил фразу, но тут они с приятелем встали и направились к двери. Кричать ей через кучу посторонних людей: «Вы очень интересный человек, давайте обменяемся контактами, просто для дружбы!» – я уже постеснялся.

Почему же я не сказал этого раньше? Возможно, я видел перед собой что-то слишком, слишком хорошее. Я боялся в это вмешаться.

Нет, это какой-то школьный романтизм, я давно из этого вырос. Тем более этот обычный парень нормально с ней общался, и никаких трагедий это не вызывало.

Как же так вышло, что я, не раз знакомившийся для отношений и на улице, и в метро, и на разных литературных тусовках, так и не решился заговорить с девушкой просто для дружбы?

Наверно, я просто боялся, что это волшебное существо, готовое открыть свои сны всему миру, именно мне вдруг решит их не открывать, не захочет знакомиться и чем-то там обмениваться. Я боялся, что обида, которую она может мне причинить, наложится на моё восхищение ею. И я запутаюсь, я не буду знать, как к ней относиться.

Она быстро, парой лёгких мазков, нарисовала на запотевшем окне автобуса какой-то замысловатый, но очень милый рисунок. Она написала там себя. Мы так и не познакомились, и для меня она вечно будет ехать в том автобусе, вечно останется на том окне.

Это было сегодня вечером, сейчас ночь, скоро я лягу спать. Мне приснится:

– Иногда под утро я вижу такие сны… Вижу такие сны, что хочется рассказать о них всему миру.

– Расскажите мне.

И она расскажет. И я каждую ночь буду видеть её сны.

25.12.2010

4 года

Четыре года спазматических исканий, сомнений и всяческих страхов, четыре года небывалого счастья, взаимных упреков, истерик и скуки, жажды полного понимания и осознания его невозможности, любования нежностью зеленых листочков и собственных тел, игры волосами и чувствами, детских обид и недетских корчей, восторга и помешательства…

Я помню тот день: я иду на курсы и думаю о тебе, еду в метро и думаю о тебе, пишу контрольную и думаю о тебе, и кто-то мне говорит: так нельзя, а я мысленно отвечаю: коззел…

И первый поцелуй в губы: 15 лет, куча слюней, было даже стыдно, так и говорят ведь, что слюнки текут, и я не понимал, зачем это надо – обмениваться слюной в знак любви.

И в школе: больное самолюбие не разрешает тебе подходить ко мне, и я чувствую, что не нужен тебе, и ты спрашиваешь: что, всё? – и я отвечаю: не знаю, отвечаю хмуро, злобно, и всю дорогу ты плачешь, и я раскаиваюсь, и на следующий день, во время урока, мы стоим одни в коридоре, и я хочу обнять тебя, и ты говоришь, что я должен сначала решить, и я говорю: неужели не ясно, что я решил, и я обнимаю тебя, и чувствую дезодорант, какой только у тебя, и путаю тебя с этим запахом, слышу его в метро, в автобусах и на улице, где его нет и в помине…

А потом ты пишешь стихотворения, и они мне нравятся, потому что я ничего не понимаю в литературе, и мы стоим в другом коридоре, тоже во время урока, ты плачешь у меня на плече, потому что тебя обидел учитель, и я не нахожу слов, чтобы утешить тебя, потому что все слова кажутся глупыми и бессмысленными, когда ты плачешь, потому что я не знаю еще, что слова не важны, а важен голос, что в любви слова не важны, а важен голос, и в этом все дело: я любил слова, которые теперь ненавижу, потому что люблю больше прежнего, потому что ты уже не со мной, а они со мной, при мне и во мне, потому что мне кажется, что, кроме слов, я ничего не умею, потому что мне всегда кажется…

И шли после школы к тебе, гладили друг друга до исступления и не могли оторваться, пили на кухне чай, глядя на часы, которые отставали, потому что я отказывался видеть их стрелки, потому что надо было на курсы, и опаздывал каждый раз, бежал, бежал до метро, торопил поезд, в котором ехал, в мыслях подталкивал его сзади, входил посреди контрольной, ругая себя слабоволком, и зарекался опаздывать, давал пионерскую клятву и торжественное обещание, чтобы на следующий день нарушить его у тебя на груди…

А однажды, помнишь, не могли расстаться до ночи, ты встречалась с подругой в метро и опоздала на час, она ушла, я чувствовал себя виноватым сахарной виной, позже – рассказывал тебе какие-то мысли, которых ты никак не могла понять, отвечая, что надо почувствовать, и я дразнил тебя чувственной девочкой – мне так нравилось, потому что никогда ты такой не была, а чувственность только пробуждала, и я зависел от тебя больше, чем ты от меня…

Я знал, что ты держишь меня в руках, но оттого лишь слаще было тебя раздевать, обладать – целиком! – твоей нежной шоколадной красотой, обнаженной и глуповатой, да, я считал тебя иногда глуповатой, но никогда открыто не говорил – как будто ты без меня не чувствовала, как будто не обижалась, как будто не боялась говорить что-то свое.

Но мы были вместе, потому что ты чувствовала и другое: я болел у друга в деревне, температура за сорок, мне было пятнадцать лет, и мне казалось, что я умираю, я стал думать о тебе, думал весь вечер и всю ночь, а ты была далеко, за тысячу километров, но потом я прочел в твоем дневнике, что 28-го июня, в тот самый день, ты хотела сесть на поезд и ехать ко мне, знала, что мне плохо, и хотела помочь.

А потом, следующим летом – ты помнишь? – мы решили подумать друг о друге 15 августа вечером, в половину двенадцатого, подумать, глядя на крайнюю звезду Большого Ковша, ты еще засмеялась и сказала, что мы встретимся на звезде, как в сказке, ты любила сказки, а я так не умел их рассказывать, хотя нет, написал тебе одну, из той же деревни, да, я сидел в саду, меня ели комары и говорили «спасибо», потому что я совсем их не смахивал, потому что писал тебе длинное-длинное письмо, первое любовное письмо в жизни, и отправил не в ту квартиру, потому что не расслышал по телефону твой адрес, да, как они смеялись, когда его получили, а может, взгрустнули, потому что уже сто лет ничего такого не пишут и не получают, как красиво, правда?

Но потом, потом я ленился провожать тебя, хоть мы живем в двадцати минутах ходьбы, а это не очень красиво, правда, я об этом не буду, и кому там еще нужна правда, когда может быть красота, когда после прощаний на лето я уходил на крышу высокого дома, сидел там, смотрел на небо, пока из него не капали слезы, и тоже хотел плакать, хоть и знал, что это слащаво, зато так красиво, но не успевал, потому что шел дождь, и бежал за аперитивом, заходил к другу, и мы заливали мое горе, всем бы таких друзей, правда, но, когда тебя нет, не помогут никакие друзья.

А весной начинались философские ломки, обострение у шизофреников и т. д., мы сидели в песочнице опустевшего детского сада, я смотрел вниз и молчал, молчал полчаса, ты говорила, что с крыши спрыгнешь ради меня, что пойдешь хоть сейчас и спрыгнешь, и давала свои ладони, я бессильно ласкал их, ты снимала с пальца кольцо, девчачье кольцо с розовым сердечком, и втыкала его в вершину песочного домика, я спрашивал: ты что, хочешь оставить его здесь? – ты говорила: зачем, это только потом, и я был уверен, что это «потом» никогда не придет, но ни разу не говорил тебе об этом, боялся сглазить…

Ведь мы говорили ночами по телефону, и нас шпыняли родители, говорили, что говорим мы о ерунде, а завтра контрольная, – мы боялись расстаться, не договорив, мы все равно бы не спали, мы… вечерами боялись лежать у тебя, потому что в соседней комнате гудел телевизор, мы слушали каждый звук, вздрагивали и нервно смеялись, потому что все время казалось, что кто-то подходит к двери, а у меня – маленькая кровать, унизительно скрипит, зато как мы скидывали с нее друг друга! как валялись на полу и катались по ковру, как… боялся я смерти, ни во что не веря, и не важно было, что мы вместе, потому что я боюсь смерти, потому что меня так научил Леонид Андреев, потому что развратил и потому что боюсь…

Но мы идем по солнечной улице, и так хорошо, что слова не нужны, мы идем на крышу и делаем фотки: облаков, и центра Москвы, и прохожих, и сияния солнца, и сияния наших глаз и какого-то другого сияния, нам кажется, что все вокруг сияет, а потом идет дождь, и мы спускаемся на чердак, и на последний этаж, и слушаем дождь, и я опять обнимаю тебя и начинаю гладить, у тебя милая пушистая майка, под которую так приятно запускать руку, потому что ты гладкая и нежная, и шелковистая, и я очень хочу тебя, и чего тут больше, радости или томления, или этого дождя, который прошел, и кажется, что прыгни вот из того окна и взлетишь, и совсем не боишься высоты, потому что не боишься ни тебя, ни себя.

А позже показывал тебе новые рассказы, и каждый раз замирал: а вдруг тебе не понравится, и тебе так сложно было что-то сказать, ты чувствовала, но не умела сказать, и казалось, что ты ничего и не поняла, но мы лежали в постели, сладко лежали в постели, а когда звонил телефон, ты нехотя подходила – я любовался каждым движением – и серьезно, буднично говорила, что обедаешь и перезвонишь потом, и я говорил негромко: теперь это так называется? – и хихикал, ты прикладывала палец к губам, а потом в шутку душила меня, а я обращал это в страсть…

Вот стоим у твоих дверей, поздно вечером, и не можем расстаться, и стоим час, и другой, а однажды приснилось, что ты умерла, и все утро мне было страшно, и я не успокоился, пока не услышал тебя по телефону, и ты сказала, что тоже видела во сне мою смерть, и не успокоилась, пока не увидела меня в школе, забавно, правда, а летом, когда ты возвращалась с своего Юга и мы шли гулять, то целый час, целый вечер не знали о чем говорить, и шли как чужие, и боялись, я даже боялся поцеловать тебя, такие мы были смешные в своей серьезности.

А вот тот пляж, где мы были вместе до ночи, где был ливень и шторм, и мы смотрели на кипарисы и на те далекие огоньки, и мне стало тоскливо от того, что мы всегда вместе и мне нечего больше желать, и весь этот город, он такой сонный, все одно и то же, и эти глупые ссоры, когда ни заснуть, ни попросить прощения…

И как мы ходили с тобой в порт, как держались за руки, и я смотрел на кого угодно, но не на тебя, потому что я и так держу твою руку, точнее держал, вот черт, потому что держал, и тебя охватила грусть, мы шли по берегу моря, по древней меланхоличной гальке, по сырому песку, сняв сандали и думая ни о чем, нет, обо всем, ни о чем слишком хорошо, а мы себе такого позволять не умели…

И там были еще эти милые грустные ребята, с гитарами, в черных туфлях, они сидели на валунах и пели тихие песни, и я любил их, не знаю за что, за то, наверное, что было тоскливо и волны шумели совсем рядом, за то, что в эти минуты я жил рядом с ними, с ребятами и с волнами, и с тобой, которую разучился любить, а потом мы дошли до самого порта и я лежал на скамейке, а рядом качался корабль, и было страшно и пасмурно, и я почти засыпал от этой смутной тревоги, как странно, правда, как сонно и необычно, и были чайки, такие пронзительно одинокие…

А потом мы долго искали дорогу назад, и опять эти ссоры, и горы, и поры, поры твоей кожи, к которой я прижимался, и что же я все-таки любил, кожу или тебя, и научусь ли когда-нибудь все сразу, – без эгоизма, без обладания, без боли – или возраст не спрашивает, как любить? – но когда-нибудь, когда-нибудь я стану старше и научусь любви светлой, хоть и глубокой, спокойной, хоть и сильной, – скорее бы!

А пока – пока что какая разница, ведь я смотрю на твои фотки, на наши фотки, и хочу встать на четвереньки, и выть, и хватать мебель зубами, глодать кость и подавать кому-нибудь палку, забыть, что когда-то был с тобой, когда-то был человеком и ненавидел каждую книжку, которую подарил тебе не сам, потому что от нее тянуло кем-то другим…

А вот однокурсник спрашивает: ты совершал когда-нибудь что-то иррациональное, и я молчу, я смеюсь ему в лицо, потому что он другой, он мне не может помочь, если б даже хотел, а кто кому хочет помочь?..

И эти мишки, мишки у тебя на кровати, и один из них мой, я дарил его тебе в прошлом тысячелетии… и это детское неуклюжее одиночество, и шахматные разочарования, и опять одиночество, а потом была ты, и тут начались философские ломки, а потом уже этот страх смерти, и халтура в литературе, и опять страх, опять одиночество, и стоило мне решить все свои вопросы и научиться тебя любить, как ты пропала, «чтобы не было слишком хорошо», как мы с тобой говорили, наша с тобой любимая фраза, а мне ведь никогда слишком и не было хорошо…

И как мы сидели потом у тебя в комнате, ты пахла тем же дезодорантом, и ты сказала мне всё, и я смотрел на тебя, и ты, вся целиком, через глаза проникла мне в мозг, в натуральную величину, и надорвала его, я помню тот странный хруст, а было 23 февраля, и вошла твоя мама, подарила мне шоколадку «Шок», как настоящая гуманистка, и опять эти спазматические объятия, и слезы, и я не в силах насиловать, как тогда, когда я вернул тебя этим, я хочу выйти за дверь, как Вронский, и угостить себя пулей, этим изысканным лакомством, хоть и пистолета у меня нет и время уже не то, и банально как-то…

Я еду утром в метро, уткнувшись в учебник, и слезы капают одна за другой, не «скупая мужская слеза», а обильная женская, и делаю вид, что сами собой слезятся, не выспался, и мысль: хоть бы поезд разбился, только других пассажиров жалко, и думаешь: серьезно ли это, насчет поезда, обидно ведь как-то, столько учился, лечился, а теперь из-за какой-то «фигни»…

Но стены, холодные поручни, ледяные лица и чернота туннеля – всё излучает такую боль, такую бессмысленность, такую бессмысленность боли, – учился-то по инерции, а «фигня» своя, родимая, ради нее ведь и учатся, стало быть, можно и разбиться, – и боюсь расплакаться среди пары, как мальчишка, точнее, девчонка, и словно бы наслаждаюсь этим, сижу на занятии, а всем весело, и опять хочется их всех ненавидеть, но вот и я смеюсь, помимо воли…

А теперь всё кончается, и сверкающий день убивает меня, каждой капелькой звонкой капели, каждым весенним ручейком, каждой птичьей песней, каждым солнечным лучиком, и друг, друг спрашивает: она тебя что, ненавидит, а я ухмыляюсь: нет, хуже, у нее ко мне «хорошее отношение»…

И я вспоминаю твой голос: когда-то он был осторожный, потом ласковый, нежный, потом как будто обиженный, обвиняющий, я сказал еще: ты с подругами ласковей, чем со мной, – а теперь он приветливый, этот голос, ему от меня ничего не надо, почему бы не быть и приветливым, ведь теперь «хорошее отношение»…

И теперь, когда я звоню, я слышу за твоим голосом другой, чужой, в глубине комнаты – и ты говоришь: обедаю, перезвоню потом… вот и вечер, я сижу в поликлинике, жду свою очередь в коридоре, и огни льются в окно, и почти пусто кругом, только слабые, усталые люди и гитарный аккорд из какого-то кабинета, и нога закинута за ногу, и вода, прозрачная талая вода падает с ботинка на скользкий линолеум, и эта лужица, лужица чистой воды, о господи, эта лужица…

Ночь 07.03.2001

Жажда

Море было мечтой. Бесконечностью бирюзового счастья, которого он не заслужил. Маленький Андрей считал дни, оставшиеся до отъезда в Крым, и с каждым днем изумление его всё росло. Он был уверен, что в последний момент обязательно что-нибудь случится. Скажем, он заболеет, и его оставят дома. Или отменят поезд. Или Луна упадёт на Землю. Но так ничего и не случилось.

А потом были помидоры и яйца в поезде, и соль в спичечном коробке, и карты. А потом он забрался на вторую полку и увидел на потолке следы ног… Он чуть не упал на пол. А потом подумал, что если через сутки он своими глазами всё же увидит море, то и люди, гуляющие по потолку, перестанут удивлять. Загадка – ничто по сравнению с тайной…

У Перекопа были маленькие заливчики, и в каждом был рыбак. А деревьев стало мало, только редкие кипарисы. Люди затаили дыхание, они уже предвкушали долгожданное, настоящее море. Во всех их движениях появилась какая-то значимость, осмысленность. Даже моя ложки или наливая кипяток, они будто чувствовали сопричастность к чему-то важному. Они стали более молчаливы и глубоки.

А потом все вдруг затаили дыхание, и сиреневый свет отразился в их глазах. И Андрей понял: свершилось. Он мгновенно взглянул в окно: чудесная красота уходила за горизонт, разливалась повсюду, заполняя мир до краёв. Теперь он знал: возможно всё. Мир одарил его этой неизъяснимой радостью, мир открылся ему; теперь и он мог довериться миру. Сквозь посеревшее от дорожной пыли окно фиолетовое море, сияя, вливалось в него, утоляя его жажду. Но жажда была огромна.

И вот они стоят в очереди за какими-то бумагами, а справа – лиловая необъятность. Она затягивает, Андрей весь в ней. А с неба обрушивается солнце, и всё вокруг нестерпимо, восхитительно ярко. И его завораживает эта чрезмерность. Родители говорят о гостинице, о бумагах, а он не в силах сказать и слова. Он лишь зачарованно молчит. И он не верит, что это он и что всё это наконец случилось.

И вот он впервые в море, и глоток воды заливается в рот. Ого, она и правда солёная! Это поражает его: он никогда еще в такой не был. Земля – это в основном океан… Вкус моря – вкус Земли. И вот он проглатывает немного планеты, и плещется в ней, и несётся вместе с ней по Вселенной.

А потом он начинает замечать то, что помнят всю жизнь. Мелочи, из которых и складывались тогда Юг, лето, радость. Аттракционы за 15 копеек: все эти карусельки, лошадки и, конечно, автодром, где гоняют и толкаются машинки. Где самый скромный и утончённый ребенок вроде Андрея невольно превращается в дорожного разбойника, который специально таранит всех, особенно папу с мамой. И хождение в столовую за полдничным соком, это сладострастие возвышенных натур. Прийти пораньше, взять побольше, залить в банки, пока никто не увидел…

А вот тихий час. Странно: дети подвижны и не любят подолгу спать, но их заставляют. И в детском саду, и в лагере, и часто в домах отдыха. Их запирают после обеда в комнате на целых два часа, два самых теплых и солнечных часа: спите! А их мучает жажда, которую невозможно утолить из графина… Взрослые устают больше, и многие из них хотят спать целый день, но им нельзя: работа… Ах, если бы только мы могли перенести, отдать всё наше время детских тихих часов себе взрослым!..

Андрей смотрит из-под одеяла: мама сопит всё более мерно и уже не ворочается… Можно действовать! Его мучает жажда. Жажда! Он тихонько встаёт, наливает холодную воду из графина в стакан, залпом выпивает. И жажда ведёт его дальше. Он крадётся к выходу… Главное – бесшумно закрыть дверь. Получилось!

Теперь он один, один в этом жарком золотом мире. И это чудесно. Он чувствует не одиночество, а свободу. Он идёт по ковру коридора, и этот запах гостиницы, невыразимый запах всех на свете домов отдыха, который ни с чем не спутаешь! В холле он еще сильнее; он волнует, он живёт.

Перед входом в корпус две девочки в белых шортах играют в бадминтон. Их почти обнаженные тела пропитаны южным солнцем. Они гибко наклоняются и прыгают за воланом. Ему почему-то нравится за ними наблюдать. И Андрей вдруг понимает, что его восхищает не только их гибкость, но и само их устройство: […] … Ему хочется […]. Он не понимает, что с ним происходит. Такого никогда не было. Еще одна тайна завораживает его. Мир сверкает своими гранями, тая в себе радость и опасность…

А вон гора Волошина. Ее очертания напоминают профиль поэта, который любил здесь жить. А там и другие Крымские горы. Не слишком высокие, но кое-где очень крутые. Ему рассказывали, что на них гибли альпинисты, штурмовавшие отвесные склоны. И снова его поражает это сочетание – красота и опасность, смерть и красота.

Он вспоминает, как неделю назад они шли по набережной и все ели сахарную вату: и дети, и взрослые. И его родители, и брат. И он понял, что должен, обязан получить свою сахарную вату: это был его кусок жизни, которого он не должен был лишаться. Родители упрашивали его отказаться, но он стоял на своём. И вот ему купили порцию ваты, он с удовольствием съел ее, а на следующее утро у него опухли веки и началась такая аллергия, что ему вызвали скорую. И вот машина увозила его в больницу, в Феодосию. А он почти в слезах провожал глазами такие знакомые уже корпуса, холмы, кипарисы… На море был шторм, огромные волны разбивались о берег, дул ветер, его мир рушился и катился в пропасть.

В больнице ему вкатили такой укол, что он долго потом не мог лежать на спине. Его поместили в одиночную палату. Мама дала ему с собой книгу – «Четвёртая высота», страниц 150. Он прочёл книгу за день. И начался кошмар скуки.

Минуты превратились в часы, часы – в дни, дни – в недели. Он проваливался в чудовищную, страшную вечность. Он лежал в каком-то мраке один, как в космосе. Иногда его звали на процедуры, тоже какие-то дурацкие. Ему понравился только кислородный напиток.

Но вот ему стало получше, он вышел в коридор… И с удивлением обнаружил, что и в этом странном мире есть люди. Там тоже стояла какая-то полутьма, но везде кипела жизнь. Дети играли у подоконников, у стен. Он отважился на путешествие в другой конец широкого коридора, похожего скорее на зал. Это было как хождение за три моря. Он шёл медленно и долго, поражаясь на каждом шагу. Это был другой мир. Там совсем маленькие дети играли в игрушки на полу. У них были человечки, солдатики, дома, машинки. И человечки эти жили в городах и ездили на машинах. Дети играли в ту же игру, что и он с братом в Москве.

Сколько жизни было вокруг! Почему он раньше ее не замечал? Потому что закрылся от мира своей болью. Он смотрел на играющих детей тоже с какой-то жаждой и завистью. Он хотел быть с ними, одним из них… Но стена страха, робости и отчаяния удерживала его в своем одиночестве. Ему понадобилось много лет, чтобы сломать эту стену.

Ему с самого начала сказали, что он проведет здесь, по крайней мере, неделю. И он думал, что не доживет, что скука и одиночество убьют его окончательно. Хотя это существование он и не воспринимал как жизнь: оно было адом. Он стеснялся не только пойти играть к другим детям, но и попросить книжку у кого-то из персонала. Нет, он даже не стеснялся. Ему просто не приходило это в голову. Одиночество – самый страшный ад.

Такой же ад пережил он и несколько лет спустя, когда родители впервые отправили его в летний лагерь. Еще в автобусе он сразу выбрал одиночное место спереди, слева, у окна. Он снова жаждал видеть всё, что было за окном, и снова боялся людей. В лагере тоже кипела вокруг жизнь: дети болтали друг с другом, играли в мячик, в одно касание от стены. Он дико завидовал им, неимоверно хотел играть и быть с ними – и снова ему даже в голову не приходило к ним подойти. Ему почему-то казалось, что они сами должны его позвать. Они ничего не имели против него, но считали, что раз он ходит один, то сам, наверно, этого хочет и тревожить его не надо.

Вскоре у него начался жуткий конъюнктивит, и его перевели в изолятор медпункта. И снова всё повторилось: ему дали какую-то книжку про пионера-героя, он прочёл ее минут за 20. Он перечёл книгу несколько раз, но потом это надоело, и потянулись долгие, бесконечные, страшные часы пустоты и одиночества. К нему приходили дети из его отряда, заглядывали в окно (он жил на первом этаже), спрашивали, как он там.

– Нормально, – едва слышно отвечал он, опуская глаза.

И они уходили.

Ему даже в голову не приходило попросить их побыть с ним еще немного – ну или принести ему побольше книг. Бывало, он выходил в туалет через коридор, остро и жадно впитывая в себя по дороге незнакомые запахи лекарств. Там, за дверьми, в других палатах, шла жизнь, были люди. Андрей припадал к дверям, не решаясь туда войти, с кем-то пообщаться. Иногда ему попадались разные медсёстры в белых халатах, с нормальными, открытыми лицами… Но он и с ними не решался заговорить или о чем-нибудь попросить.

Ночью ему приснился сон. Он дома, в Москве. Стоит в своем подъезде, любуется игрой светотени, счастливыми солнечными зайчиками, слушает звуки двора. Зовёт брата поиграть, даже дразнится. Ему весело, он знает, что брат сейчас выйдет, они будут гулять вместе и придумывать разные истории – про клады, про человечков, про путешествия. И брат выходит, и солнце светит ярче, и красные, синие, желтые, зеленые пылинки кружатся в его лучах так дружно и красиво…

Когда утром он открыл глаза и увидел сверху потолок изолятора, ему захотелось кричать от отчаяния – но он лишь тихо и долго плакал в подушку. В тот же день приехали родители и брат и увезли его домой.

Как бы то ни было, тогда, в Феодосии, он поправился намного скорее, чем ожидалось. Может быть, помогла его жажда… Мама забрала его уже на третий день. Огромное жаркое солнце вкатилось, вломилось в его ад, превратив его в рай.

…И вот он идёт от корпуса на пляж, и смотрит на горы. Он слышал, что им много миллионов лет. И он думает: как это возможно? Есть ли у гор душа? А что, если бы он был этими горами? Стоял бы гигантский, тяжеленный, такой величественный и такой неподвижный. Такой мудрый и всё видевший, но такой немой. Такой могучий, но не способный даже пошевелиться. Он жил бы миллионы лет, он был бы бессмертен. Он знал бы всё, но ни о чём бы не мог поведать. Он мог бы любить и грустить, плакать и смеяться, но никому, ни единой живой душе не смог бы об этом рассказать. И только художники и поэты пытались бы его почувствовать…

Нет, уж лучше быть маленьким и теплым человеком. Смертным, с короткой жизнью, но не таким безнадёжно одиноким. У него-то хотя бы папа с мамой есть и брат. И те летние девочки, и счастье от их гибкости и красоты…

Вот он вышел на море и впервые задумался о том, что если считать валы, то можно не уснуть, а сойти с ума. Но это тихое помешательство, это просто вхождение в бесконечность. Кто древнее – горы или море? А что, если бы он был морем? Море живое, в нем медузы и рыбы, в нем люди, в нем будут сегодня и те две девочки… Да, морем стать он бы не отказался. Вместить в себя всё, быть с людьми, с животными, но при этом жить вечно.

Теней почти не было, жара становилась невыносимой. Было градусов 35. Андрей пошел в парк писателей. Он играл там раньше с семьей в настольный теннис. Но вот он отошел от столов и направился по незнакомой тропинке. Лес вокруг становился всё чаще. Он уже с трудом пробирался сквозь заросли, но именно это ему и нравилось: жажда звала его. Вдруг он увидел перед собой какую-то то ли лужу, то ли дыру. Он решил, что в длину она не больше метра. Он слегка разбежался и хотел было уже ее перепрыгнуть, но вдруг чьи-то большие сильные руки поймали его в последний момент, уже в воздухе.

– Стой! – прокричал хозяин рук…

– Что?.. – ошеломленно спросил Андрей.

– Там яма. Огромная яма. В длину метров пять.

– Так… А что в яме?

– Провал в канализацию. Оттуда уже не выбраться.

Андрей пораженно смотрел на сторожа, на сияющий, лучезарный мир вокруг, на это жаркое южное лето, глянцевую зелень… И думал о том, как он бы прямо сейчас тонул, задыхался в омерзительно вонючих фекальных массах. Как еще минуту спустя он умер бы от отвращения, а лишь потом наступило бы удушье. И всё это посреди сверкающего солнца, тепла, покоя, гармонии, целого мира живой красоты. И он почувствовал вдруг, что мир открыт в любую сторону: и в сторону безграничного счастья, и в сторону чудовищной смерти.

Внезапно он побежал прочь… Даже не от ямы, а именно от этого осознания. Мир предал его, надругался над его доверием, открытостью. Но разве не то же самое было с сахарной ватой, обещавшей радость, но вместо этого погрузившей его в ад на бесконечные три дня?.. Он остановился, пораженный этой тайной. Мир оказался коварнее и страшнее, чем он думал. Но именно это оттеняло его красоту. Это напугало и заворожило еще больше, жажда лишь росла.

Он вернулся обратно к морю и пошел вдоль берега. Ему почудилось вдруг, что море можно обогнуть. Умом он понимал, что оно огромно, но идти было так легко, что, казалось, можно обойти и море, прийти пешком в чужие дальние страны. Он видел их только на карте, но существуют ли они на самом деле? Всю жизнь все вокруг него говорили только по-русски. Может, в мире только и есть, что русский язык?.. А те английские пластинки, что иногда слышал, – это кто-то придумал, подстроил, разыграл. Подшутил над ним, чтобы он повторял, как дурак, какие-то странные слова, издавал нелепые звуки, а этот кто-то только смеялся бы над ним.

Стоп! Почему он не поблагодарил сторожа? Ведь тот спас ему жизнь! А Андрей был так поглощен своими чувствами, что даже не подумал сказать ему спасибо. Как несправедливо… и как странно, что какой-то незнакомый человек вынырнул вдруг из ниоткуда, спас его от кошмарной гибели и снова пропал в никуда, навечно… Андрей почему-то знал, что больше они никогда не встретятся. Эта внезапность пересечений человеческих судеб поразила его, по телу пошли мурашки…

Он залез на скалу прямо над волнами, но вдруг пошёл дождь, и порыв ветра чуть не сдул его в море, на хищные острые камни, лежавшие внизу. Андрей вжался в скалу, лёг на нее и замер… Опять! Опять он чуть не погиб, но теперь уже спасся сам. И опять с такой внезапностью… Это было волшебно, это было страшно, это было непостижимо.

Но ливень закончился. В небе возникла радуга, и Андрею захотелось вдруг дойти до ее начала. До основы, которой она опирается о землю. Он ясно видел: макушка радуги – вон у того облака, дужка – над морем, а начало – вон у той скалы. Это легко, он сможет. Там всего километр.

И он пошёл к радуге, чтобы потрогать ее, войти в нее, стать разноцветным, как она, как весь этот мир, слиться с ним, оставшись собой…

Но вдруг он почувствовал, что скоро кончится тихий час, и мама узнает, что он ушел без спросу куда-то один. Надо возвращаться. Пару дней назад он хотел встать прямо под луной, чтобы снизу она выглядела как узкая полоска. Не вышло. Вот и сейчас радуга куда-то отъезжала…

…Он прокрался в номер, осторожно лег в постель, накрылся пододеяльником… и только сейчас понял, как устал. Сон обрушился на него, накрыв его с головой. И он уже – горы, по нему карабкаются какие-то люди, о чем-то говорят. Он хочет ответить – и не может. Его засасывает какая-то вонючая масса, он уходит всё глубже и глубже, он машет руками и ногами, он зовёт маму, но вместо нее слетает с луны сторож, похожий на Бога… У него опухают веки, кто-то изо всех сил бьёт его в задницу чем-то острым, Андрей орёт что есть сил и вдруг понимает, что на спине уже не полежать, он переворачивается на бок, но, кстати, он же всё еще летит в вонючую пропасть, где-то рядом звенит графин о стакан, льётся холодная вода, – и он долетел до дна, ударился о него – но вот она, радуга! Он стал ею, теперь он такой же разноцветный, как этот мир, он слился с ним, оставшись собою! Но теперь ему нужно попасть на вершину этой радуги…

– Ты чего? – спрашивает мама тревожно, но при этом почему-то смеётся.

– А что? – как можно спокойнее отвечает Андрей.

– Ты чего с кровати-то скатился?

– Я?

– Ну да.

И он понимает вдруг, что лежит на полу, прямо на ковре… Он хочет продолжения этого сна, этого приключения. Неизъяснимая жажда наполняет его волнением, страхом и жгучей радостью. Но то, что ему приснилось, можно продолжить и сейчас, после того как он проснулся. Тут нет разницы. Он в любом случае будет это продолжать.

– Ты так махал руками и ногами, – продолжает мама. – Тебе что-то приснилось?

– Жизнь.

18—20.07.2010

Из цикла «Галерея типов»

Портрет №2. – Оглушительная нежность

Любишь людей вообще —

и не можешь терпеть их в частности,

пишешь стихи, которые понимают лишь девушки:

слишком они тонки,

слишком неуловимые ты описываешь ощущения.

Пьяница, извращенец и эстет,

боящийся мамы и истосковавшийся по любви,

ты выходишь по вечерам на балкон и мечтаешь…

Ты видишь огни машин в темноте

и слушаешь баллады, так громко,

нежные баллады так оглушительно громко,

что орут соседи.

Ты ставишь хэви-мэтал, и они замолкают,

потому что знают, с кем имеют дело.

Ты худ, ты не приспособлен к жизни —

вот ты и худеешь,

ты не знаешь, как быть с людьми,

а они не знают, что тебе говорить.

Слова кажутся тебе грубыми.

Ты хочешь, наверно, прямого обмена чувств —

и он тебе удается,

особенно если ты выпьешь.

Как же ты слаб,

слаб и чудаковат,

мой дорогой гений,

мой старейший и лучший друг!

Август 2002 г., в автобусе, где-то между Москвой и Нюрнбергом

Портрет №6. – Самочка во Вселенной

Ты подробно рассказываешь мне о том, где, с кем и сколько раз. Потом говоришь об архитектуре, ты ведь образованная, а потом добавляешь, в какой позе. Потом возмущаешься:

– Ну почему у тебя в тексте встретилось слово «член»? Ведь это так пошло, так низменно!..

Ты милая.

Ты проводишь сравнительный анализ мужских органов по форме, длине, толщине и читаешь старомодные стихи, отвергая «бездуховность новой литературы».

Ты умеешь быть борзой с людьми, потому что панически боишься лошадей и собак.

В 15 лет ты была танцовщицей в ночном клубе, и теперь рассуждаешь об искусстве. В 10 лет тебя случайно заперли в классе – тебе пришлось помочиться в горшок с гортензией, и теперь у тебя два филологических образования. Тебя оприходовал в заводской малярке один доминирующий самец, и теперь ты член Союза писателей. Твоя жизнь идет тебе впрок, ничего не пропадает.

Ты из тех женщин, которые никогда не скажут о другой девушке: красивая. В лучшем случае – симпатичная. Конечно, ведь красивая – только ты. И ты удивляешься: «Почему меня не любят женщины?..» Я же говорю, что ты милая.

Ты веришь, что люди делятся на культурных и сексуальных. Дружишь с первыми, а спишь со вторыми. Первые тебя не возбуждают, со вторыми тебе не о чем говорить.

Пять лет ты прожила с занудой, потому что у него твердый характер: ты же любишь доминирующих самцов. Потом ты расхотела его, и прогнала, и он плакал, плакал каждый день, плакал впервые в жизни. Потом он пытался убить себя, но не смог: не было опыта.

Он курил по две пачки в день и в 30 лет умер от инсульта. А перед смертью он всё время повторял твоё имя. Твой любимый кот, проживший с вами много лет, белый, пушистый, кастрированный, трусливый и жирный, простудился на его похоронах.

С другим ты провстречалась три месяца, потом бросила и его: тоже расхотела. И тебе нравилось смотреть, как он корчится: ты черпала в его страданиях свою самочную силу.

Потом жизнь мстила тебе: ты влюбилась в алкоголика, который всё время сидел в Сети, строил глазки другим самкам. У него случались запои, он убегал из дома, возвращался без документов, в одном ботинке. Ты сошла с ума, ты лечилась у психиатра. Ты всё никак не могла его бросить. Он был единственным мужчиной, которого ты любила. Остальная любовь ушла на себя, мужчинам доставались желание, очарование, веселье. Но и его ты сумела бросить.

Ты слишком хвасталась, что всегда уходила первой, и вот тебя бросили сразу несколько раз подряд, резко – ты стала добрей, человечней. Ты из тех, кого страдание сделало лучше. Я не доверяю людям, которых никогда не бросали: они слишком самодовольны, они видят любовь только со стороны сильного, они не ведают сострадания. Но теперь ты другая.

Ты позволила себя любить немногословному малолетке, который долго тебя добивался.

– Расскажи мне что-нибудь интересное, – просишь иногда ты на втором году сожительства. – Вообще, давай поговорим…

– Зачем? – честно отвечает он. – Лучше сисю.

И он тянется к твоим формам.

Но он романтик, он славный парень, он дарит тебе цветы и признаётся в любви. Ты не прочь променять его на крутого самца на джипе, доминантного и с кучей бабла. Но они живут в другом мире. И ты с ласковым малолеткой, наконец-то счастлива в любви: другого выхода нет.

Несколько раз в год, чисто для разнообразия, ты мило потрахиваешь других мужчин.

– Зачем? – спрашиваю тебя я.

– Понимаешь, нормальные девушки живут с интеллектуалами средних лет, а налево идут к вкусненьким молоденьким жеребчикам. А я живу с молоденьким вкусненьким жеребчиком, а налево иду к интеллектуалам средних лет… Каждому своё.

– А если бы человек тебя полностью устраивал, ты бы всё равно иногда кого-нибудь потрахивала?

– Да. Я так устроена. И я счастлива.

…В 13 ты гуляла под ручку со скинхедами, а теперь переходишь в иудаизм. В 14 ты проснулась с подружкой после «Клюковки» под кусточком: на вас помочился интеллигентнейший сенбернар с благородным профилем декадента. Теперь ты гадаешь, что же было до Большого Взрыва, и, кажется, находишь ответ…

31.07.2010

Портрет №8. – Отверженная

Ты кроешь по телефону знакомых и деловых партнёров. Останкинская башня не в силах тягаться этажностью с твоим матом. Ты искренне веришь в то, что тебе не везёт в личной жизни «из-за чрезмерной интеллигентности».

Ты презираешь тех, кто получает меньше 2000 долларов в месяц, и прилипаешь к моей спине, когда я прохожу через турникеты метро, чтобы не платить за себя.

Ты веришь в честность, справедливость, добро. Ты потребовала у мужчины 20 000 рублей еще до того, как дала ему. Он мягко, как бы извиняясь, отказал. Теперь ты считаешь его последней козлиной – и пытаешься взять меня в единомышленники.

Ты вообще пытаешься взять меня. Едва войдя ко мне в комнату для занятий английским, ты начинаешь заниматься мной. Темпераментно жалуясь на жизнь, ты хохочешь на весь корпус и дёргаешь меня за разные части тела. Я вижу, что ты хочешь меня. Но я не хочу, чтобы крыли матом потом меня и чтобы у меня вымогали 20 000.

Ты судилась с работодателем, а потом и с родителями. Ты считаешь, что тебя обижают, и дерешься с миром как тигр, с энергией взвода. Ты толпа из одного человека, ты – армия. Друзья называют тебя Каплан, поскольку ты тоже стреляешь в мозг. Но вне постели девушка должна быть плавной…

Когда ты уходишь, я проветриваю комнату от запаха твоих резких духов – и от мата.

Ты надеваешь для меня маечку с кроликом «Плэйбоя». Я весьма польщён, но что у тебя под маечкой? Где сердце твоё, Каин? Оно всё съедено борьбой, жёсткостью. У тебя уже предраковое состояние, потому что твоя война разрушает не только мир, но и тебя. Да, у тебя жуткие родственники, которые порушили твою психику, но ты давно уже взрослая, у тебя должна быть своя голова. Подумай, остановись. Брось свой меч, или он убьёт тебя саму.

09.09.2010

Портрет №11. – Ад и рай

Ты катаешься на BMW. Ты работаешь корпоративным юристом. Ты покупаешь квартиру в Москве. Ты побывала во всех раях этого мира, и теперь подробно объясняешь мне, почему Краби лучше Самуи. Ведь ты знаешь в Таиланде каждый уголок. Ты всегда расскажешь, почему один рай лучше другого и почему в тот, другой, ни в коем случае нельзя ехать.

Вчера ты раз 20 за 2 часа дёргала своего взрослого сына, чтобы он был рядом, когда я учу тебя английскому. Но он был хмур, потому что трезв. Он не выспался, и он прятался от тебя на кухне. Ты выходила покурить, твой дым разъедал воздух, твои слова – его мозг.

Ты в разводе, хотя и отлично выглядишь и носишь облегающую майку. Видно, муж не выдержал, а нового не нашлось. И теперь, судя по трем кошкам в твоей квартире, тебе отчаянно не хватает любви… Твоему здоровенному сыну лет 20—25, но его мощный лоб уже прорезала длинная вертикальная морщина: ты часто заставляешь его морщиться. Ты дрючишь его, словно мальчонку, словно старшего помощника младшего дворника. Ты называешь это «дисциплиной».

Ты шторм, ураган, торнадо. Ты крушишь вдребезги планы всех, кто тебя окружает. В один день с тобой нельзя назначать никого и ничего. Всё равно ты сто раз опоздаешь, всё сдвинешь, перенесёшь, причем тогда, когда будет уже поздно. А вчера ты случайно закрыла своего сына в квартире, и он целый день просидел дома, потому что ключа у него нет, а открыться изнутри невозможно.

Ты считаешь, что любые контакты с людьми, не родившимися в Москве, невозможны, ведь они – «рассадник всякой фигни».

А сегодня твой сын был активен и любезен, и ты обвинила его в том, что он пьян. Когда человек пьёт, из него лезут его истинные намерения и желания. И я увидел, чего хочет твой сын больше всего на свете. Он хочет тебе угодить. Он идет к нам изучать английский, он приносит мне чай с лимоном, он хочет позвонить бабушке. Он хочет, чтобы ты наконец полюбила его…

Но теперь ты гнобишь его за то, что он «мешает занятию». Ты чуть ли не пинками выгоняешь его из комнаты. Он берется за мобильный телефон – ты вырываешь его прямо у него из рук. Ты не позволяешь ему тебя любить, и его морщина становится всё глубже.

А в перерыве ты мило рассказываешь мне о Бетховене и Бахе, о Scorpions и Вивальди. Ты радуешься, что я тоже всё это слушаю. Ты любишь «культурных людей».

И вот ты везешь меня назад и в машине всё рассказываешь и рассказываешь о красотах Краби и Южного Таиланда, о бирюзовом океане, о волшебных джунглях, об обезьянах на белоснежном пляже, о гигантских зачарованных черепахах, о сияющем полдне, о космическом закате…

Ах, если б ты так старательно не делала свой дом адом, тебе бы не понадобилось ехать за раем в такую даль!..

12.11.2011

Портрет №15. – Мгновения и вечность, или Эммануэль из глубинки

[…]

Ты крепкой южной породы: чёрная, смуглая, пушистая. Шаловливая. Ты маленькая, 152 сантиметра, потому что рано начала созревать и рано закончила: не успела вырасти. У таких людей самый сильный темперамент. Ты отчасти цыганка. Европейцы придумали свободную любовь в 20-м веке, а цыгане жили в ней всегда. Это их душа, их природа. И теперь цыганские девушки самые раскованные, развратные и любвеобильные. Они занимаются любовью в лесных чащах, в малярках, в университетских аудиториях…

Ты говоришь, что хочешь альфа-самца, но ты сама – лидер и часто выбираешь слабых парней. Они ревнуют тебя, ревнуют до озверения, и ты звереешь. Они месяцами обвиняют тебя в несуществующих изменах, пока ты на самом деле не начинаешь изменять. И ты их бросаешь.

Долгое время ты встречалась с русским шовинистом. Он был настолько неуверен в себе, так боялся конкуренции со стороны прочих мужчин, особенно другой национальности, ему настолько нечем было гордиться, что он стал сверх всякой меры гордиться тем, что он русский, и ругать других – за то, что они нерусские.

– Чтобы я больше от тебя такого не слышала! – говорила ты.

– Но ты русская, ты наша, – робко бормотал он.

– Нет, я цыганка, татарка и Бог знает кто еще!

– Но русские лучше всех…

– Значит, я хуже всех?

– Ты тоже лучше всех!

– Но я не русская…

– Тьфу, блин! Я запутался.

И вы занимались горячим животным сексом, который помнят всю жизнь.

Но и он извёл тебя ревностью, и тебе пришлось изменить, и ты его бросила.

Ты родилась в маленьком городке Ярославской области, окончила художественное училище в Ярославле, переехала в Москву, чтобы работать дизайнером, но находишь работу лишь в торговых залах мебели и одежды. И ты уже ненавидишь «этот мир прагматизма и наживы».

Ты устала от сердечных бурь, тебе захотелось тихой гавани. И ты согласилась на парня из Ярославля, который был от тебя без ума, а ты была с ним чуть тёплой. Но главное – стабильность, не так ли? Ты никогда его не любила, но обручилась с ним, чтобы «начать новую жизнь», «встать на твёрдую ногу». Когда он жил с тобой в Москве, он был счастлив, но когда уезжал обратно в Ярославль, то начинал представлять картины твоих несуществующих оргий и задалбывать тебя звонками. Он съел килограмм твоего мозга. Перед очередным отъездом в Ярославль он подарил тебе на 8 Марта вибратор, но и это не спасло его от ревности. Теперь он ревновал тебя к своему подарку.

– Но скажи, ведь он лучше меня в постели? – донимал ее ты по телефону. – Ведь он доставляет тебе больше удовольствия?.. Он более горячий мужчина?..

Мне хватило одного вашего телефонного разговора, чтобы понять, что ты его бросишь. Я был поражён тем, что ты сделала это лишь через полгода. Ты так хотела «поставить себя на твёрдую ногу», так хотела вечности, что это желание ослепило тебя.

Ты знаешь мужчин как облупленных. У тебя был приятель, который по Интернету среди ночи хвастался своими безграничными мужскими возможностями и безудержной половой мощью. Ты сразу звала его к себе, он тут же приезжал, потирал руки, прыгал от восторга, клал тебя в постель – и не мог. Это повторялось трижды, а потом тебе надоело.

Другой юноша, патентованный интеллигент, утверждал, что разочарован в любви, особенно в телесной, живёт в уединении и покое, творит искусство в башне слоновой кости и навсегда останется в эмпиреях духа. Он смачно оприходовал тебя на втором свидании, в Ботаническом саду. Его рычанья ты никогда не забудешь.

Когда ты свободна, ты соблазняешь всех, кто тебе нравится, – тебе просто приятно их попробовать. Ты естественна, как мужчина.

Твой нынешний любовник, москвич, посадил тебя в свой чёрный огромный джип и увёз к себе. Он роскошный парень, высокий, крутой и мужественный. Он был так рад, когда ты засунула ему в зад какую-то игрушку. Впрочем, по-нормальному он тоже умеет…

Ты ходишь по городу и улыбаешься, улыбаешься просто так. Он лучший мужчина за всю твою жизнь, он тебе на вес золота. Но желающих много, слишком много. Он даже не скрывает, что ты у него не одна.

Ты любишь тех, кто не любит тебя, и наоборот. Ты в сто раз несчастнее тех, кто всю жизнь живёт с одним человеком, и в сто раз счастливее.

Ты говоришь, что хочешь большой любви, всерьез и надолго, что хочешь замуж. А сама всё вписываешь и вписываешь в свою тетрадку парней, и их уже 47, и сколько еще будет… Тебе 23, но опыта столько, что иная девушка не наберет за семь жизней. Кто ты, Эммануэль из глубинки?..

Ты плывёшь по волнам жизни, как лилия, низвергаясь в пучины депрессий и возносясь на гребни эйфорий. Ты рисуешь солнечный свет, ты пишешь стихи.

Ты стремишься к вечности, а получаешь мгновения, и они играют в твоей ладони цветными огнями.

20—21.01.2012

Портрет №16. – Регулятор бытия

Я родился потому, что кто-то плохо тебя надел – или плохо снял. Потому же родилась моя девушка. Миллиарды людей родились потому, что ты им не мешал. И еще миллиарды – не потому, что их здесь хотели и ждали, а потому, что кто-то не знал, что можно тебя надеть. Или знал, но не дотерпел, поглощенный своей или чужой страстью.

Второй Эйнштейн, второй Черчилль, второй Пушкин, второй Будда не родились потому, что кто-то надел тебя слишком хорошо. Президенты, римские папы и короли уверены, что это они вершат судьбы миры. Но они ошибаются. Они просто глупцы. Судьбы мира вершишь ты.

Это ты, ты дал мне путёвку в жизнь. Если бы не ты, я бы тоже родился, но был бы совсем другим. Ты построил мою судьбу, и вот я пишу о тебе. Кем бы я был, если бы не ты? Черным мальчиком в джунглях? Желтой девочкой у океана? Бразильянкой на карнавале? Возжелавшим её мулатом?..

Но ты решил так, что я родился здесь, что я – это я. Что я шагаю по миру, пересекаюсь с другими судьбами и люблю людей, которых тоже впустил сюда ты.

А где те, кому сейчас ты закрыл шлагбаум, кому в лицо ты захлопнул дверь? Куда явятся они? На другую планету? В другую галактику? В другую Вселенную?.. Кем они будут? Писателями, убийцами, святыми, богами? Бозонами Хиггса?..

Ты не ведаешь. Тебе всё равно. Ты слишком любишь себя, чтобы снисходить до подобных мелочей.

Жалкий клочок сморщенной резины в луже под ногой, смешной гуттаперчевый божок, ты могущественней любого властителя из когда-либо живших на земле.

20.03.2012

Портрет №23. – Рабыня гламура

Ещё в детстве ты замирала от восхищения, когда видела по телевизору показы мод, фильмы о богатых людях и красивой жизни. Что говорить, ты и сама – красавица греко-итальянских кровей, с изящным благородным лицом, мелодичным голоском и весёлым нравом. На твоей любимой футболке нарисован Вжик – зелёная муха из диснеевского мультфильма «Чип и Дейл спешат на помощь». Что ж, кто-то ходит в футболках с Че Геварой, кто-то – со Вжиком. У всех свои герои и нравственные авторитеты.

К тебе клеилось масса парней, но всех их ты уверенно отвергала. Любить можно только того, кто сможет обеспечить роскошную жизнь. Стройная загорелая красотка не должна размениваться по мелочам.

И вот, когда тебе было уже за 20, ты нашла любовь. Ею оказался энергетик зрелых лет, завсегдатай Всемирных экономических форумов в швейцарском Давосе, где собираются мировые лидеры и владельцы крупных компаний. Он возит тебя на крутой машине. Как-то раз он подарил тебе украшение за 30 000 долларов. Ты влюбилась в него по самые уши. Как же! Ведь настоящий мужчина – это тот, кто финансово состоялся! Не какой-то хлюпик и неудачник.

Но женщин, которые так считают, раз в 10 больше, чем мужчин, которые столько зарабатывают. Математика – страшная сила. Стоит ли удивляться, что он запутался в многочисленных семьях, детях, жёнах, любовницах, бывших, настоящих и будущих. Что с тобой он видится редко. Что, даже когда в свой день рождения ты надеваешь прозрачную маечку и выглядишь так, что любой звереет еще метров за 10, – он берет и отменяет свидание минут за 30 до встречи.

Ты читаешь Андре Моруа и Оскара Уайльда, Виктора Гюго и Германа Гессе, Джона Фаулза и Габриэля Гарсию Маркеса, Виктора Пелевина и Патрика Зюскинда. Ты читаешь серьезные умные книги, которые учат добру и духовной глубине. Ты читаешь Фредерика Бегбедера, «99 франков» – роман о том, сколько несчастий приносит людям помешанность на деньгах и материальной стороне жизни. Когда тебя спрашивают, зачем тебе этот богатей, у которого ты хорошо если на 10-м месте, который за несколько лет вымотал тебе все нервы и всю тебя опустошил, ты всегда отвечаешь:

– А какие варианты?

Кто не дарит колье за миллион рублей, того не за что любить.

Тебе 26 – возраст, когда Лермонтов шагнул в вечность на одном из кавказских перевалов. Ты отлично выглядишь, но растущие годы тебя пугают. Ты «хочешь сыночка», хочешь семьи, любви, жизни… Но жемчужные когти гламура крепко впились в твое девичье сердце, и я вижу кровь на твоей солнечной загорелой коже.

17.04.2013

Портрет №31. – Венец творения

Твои предки-цыгане кочевали в таборе, пили, гуляли и плясали. Побирались и нищенствовали, играли в кабаках и гадали по руке. Твои предки-крестьяне молчаливо пахали землю, ели из общей плошки, а глава семьи – большак – шлёпал по лбу огромной ложкой того, кто брал еду вне очереди. И те, и другие исправно размножались, потому что так делали их отцы, деды, прадеды. Да и как иначе?..

Твоя мама – инженер, добрая, обаятельная, но не знающая личного пространства. Твой отец – техник, ремонтник печатных машинок – не нашёл себя, когда на смену им пришёл компьютер. Не переучился, остался без работы, запил. Мама загуляла. Обоим было до тебя мало дела, хоть ты и единственный ребенок. Так прошло твоё детство. Когда тебе было 23, твой отец ослеп. Потом у него отнялись ноги. Потом он повесился в гостиной.

Ты сделала себя с нуля. Окончив гоповатую школу, ты получила сначала одно филологическое образование, потом другое. Ты стала специалистом по кадрам. Ты упорно переходила из одной компании в другую, на всё более хорошие условия. И везде тебя хвалили и повышали. Ты купила «Мерседес».

Ты путешествуешь по миру. Ты строишь своё тело, ходишь на фитнес, на танцы. Ты умеешь писать хорошие стихи. Ты – душа общества. Тебя многие хотят и многие любят. Ты счастлива в личной жизни. Тебе уже за 30, но ты по-прежнему не хочешь детей. А зачем, если жить для себя так интересно? Зачем, если твой род достиг в тебе пика? Куда еще развиваться венцу творения?..

Так культуры и цивилизации погибают, пережив свой высший расцвет.

24.10.2015

Из цикла «Вся правда про Гуреева»

Полка

В школьные годы мой друг Денис Гуреев первый раз позвал меня к себе домой. Чинно показал гостиную с китайскими вазами, затем провёл в спальню.

– А это мой кабинет, – солидно произнес этот пятиклассник. – Вот мои полки с классиками. Особенно люблю Достоевского. Знал толк в страданиях!..

– Грешен был старик, – кивнул я. – Грешен…

– А вот самая моя любимая полка, – загадочно произнес он, указав на вполне заурядную на вид полку.

– А почему именно она? – не понял я.

– Она целиком состоит из книг, которые я своровал в школе, – гордо сказал Денис.

– Чудовище! – поразился я. – Как же моральные нормы, классика, Достоевский?..

– Не спеши с преждевременными выводами, мой юный друг, – неторопливо заметил Денис. – В школе эти книги всё равно никому не нужны. Я же вижу, что они стоят там годами, пылятся, никто их не берет. Ставят, чтобы образованность свою показать. А мне-то действительно нужно, для духовного роста!.. Вот я и ворую. А как?..

08.03.2014

Камень

Классе в 8-м мы с Гуреевым решили положить на трамвайный рельс камень и посмотреть, что из этого выйдет.

– Тварь я дрожащая или право имеющий? – спрашивал Денис.

– Вот-вот! – поддакивал я. – Придёт трамвай – и узнаем.

Мы притаились за какой-то железобетонной хреновиной и стали ждать зрелищ. Не хватало только пива и чипсов.

Минут через пять вдалеке послышалось характерное дребезжание.

– Чёрт! Вадим! – воскликнул Денис. – А может, не надо? Может, уберем?

– Но ты же сам хотел «сделать пробу», узнать, на что ты способен, – возразил я. – Петлицу в куртке для камня вшил. Носил в школу этот камень за пазухой, неделю не решался…

– Но черт! Но ведь люди же погибнут! – не унимался Денис.

– А что делать? Зато мы убедимся, что мы – право имеющие, – спокойно отвечал я. – Познание себя требует жертв, порой человеческих.

Грохот, между тем, нарастал, трамвай увеличивался в размерах.

– Может, уберем, пока не поздно? – воскликнул Денис в панике.

Можно было уже разглядеть номер маршрута.

– Поздно, – обреченно сказал я. – Если ты бросишься туда сейчас, все увидят, что это ты хотел погубить пассажиров. Тебя посадят на 20 лет, и на зоне еще будут издеваться. А меня не посадят, хотя я хуже тебя. Еще хуже.

– Но я должен, должен это сделать, пусть это и разрушит мою судьбу! – закричал Денис. Он подбежал к дороге, но по ней, как назло, поехала плотная колонна машин. Денис не мог перейти ее и попасть к рельсам.

Трамвай пронёсся мимо, сметя этот камень своим дворником перед колесом, как любой другой мусор, ничего даже не заметив.

Денис повернулся ко мне:

– Задумали «Преступление и наказание», а вышел «Идиот».

11.03.2014

Анненский

Как-то раз Денис пришел ко мне на день рождения и весь вечер пил вино. Он рассказывал нам о Серебряном веке русской поэзии. Особенно хвалил символиста Анненского – за духовность и утонченность. Минут за 10 до прихода моих родителей, высоко ценивших чистоту дома, аккуратность, опрятность, качество паркета, Дениса мощно вырвало у меня в коридоре, прямо перед входной дверью. Напоследок, под яростные вопли родителей, он сказал:

– Спасибо, Вадим, мне очень понравился твой день рождения. Очень душевно посидели. И компания такая интеллигентная. Так когда у тебя следующий день рождения?

15.03.2014

Поджигатели

Лет в 12 мы ходили с Денисом по Москве, поджигая всё на своем пути. Основной жертвой был обычный июньский пух. Но в расход шли и объявления типа «Похудеть за 500 долларов» с зачеркнутыми первой и пятой буквами в слове «похудеть», мусор, газеты. «Мы хотим горящих зданий!» – гордо цитировал Денис моего любимого поэта Бальмонта.

И вот однажды мы подпалили пух в нижней части стадиона «Торпедо». От него занялась сухая трава. Ее площадь была огромной, пожар быстро распространялся. Уничтожение стадиона «Торпедо» не входило в наши планы на тот день, ибо что бы мы стали делать завтра? Надо своевременно думать о будущем и разумно планировать свой досуг. Мы стали лихорадочно тушить пожар палками, но не слишком успешно. Дым стал виден издалека. К нам побежали вонючие мужики с дрекольём, чтобы загасить нас и пожар.

Мы бросились наутёк. Я быстро перелез через трехметровый забор, который служил границей стадиона. Денис кое-как взобрался на его вершину, но там стал долго барахтаться. Мужики приближались, дрекольё их жаждало крови.

Я стал думать, убежать мне или дождаться Дениса. Что важнее – глаза, зубы, внутренние органы – или дружба? Порой мне казалось, что органы всё-таки важнее, и тогда мне хотелось улизнуть. Но я тщательно скрывал это желание, чтобы не задеть чувств Дениса. Человек барахтается всё-таки, упасть может, потом запчасти в траве искать…

В конце концов я его всё-таки дождался. Когда дрекольё приблизилось к забору, мы уже нырнули в чащу на набережной и скрылись из виду. Денис, однако, долго потом корил меня:

– А ведь органы-то тебе важнее, чем дружба!

– Почему? Даже если я так и думал, я это тщательно скрывал. Во-вторых, я всё же тебя дождался. Не это ли лучшее доказательство того, что дружба важнее органов?..

Потом Денис поехал отдыхать в деревню в Сергиево-Посадский район Московской области. Рядом с ней был летний лагерь. Вскоре я прочёл в газете заметку о том, что в Сергиево-Посадском районе Московской области сгорел некий лагерь.

– Да… – вздохнул я. – А всё потому, что вонючие мужики его тогда не поймали.

Позже Денис уверял меня, что это не он поджёг лагерь и что вообще лагерь был совсем другой, не тот, что возле его деревни.

– Рассказывай! – усмехался я. – Кто ж тебе поверит!..

– Хорошо! – обиделся Денис. – Предположим, что лагерь спалил я. Заметь, что никто не пострадал, поскольку был пересменок. Сгорели только здания. Я вот детей от мучений избавил, от навязанного общения с бычьём. А ты, что ты полезного сделал за это лето?.. То-то!

15.03.2014

Спирт

Классе в 8-м Денис повадился приносить в школу апельсиновый сок со спиртом.

– Юноша, пьющий вино, добавляет огонь к огню, – предостерегал его я античной цитатой.

– Надо испить до дна кубок жизни! – восклицал Денис. – Надо познать ее во всей полноте!

– А спирт-то точно медицинский? – спрашивал я.

– Как пить дать! – уверенно отвечал Денис.

– Ну то есть точно, да?

– Ну, он стоял у мамы в холодильнике. Зачем бы ей было ставить к еде технический спирт?

– Ну ладно, – согласился я на уроке английского. – Давай попробую.

На вкус это оказалось как стальной лимонад.

Вскоре слух о нас прошел по всей Руси великой, и бутыль стала циркулировать по группе.

– Истинно говорю вам: медицинский! – заверял Денис одноклассников. – Вот вам животворящий крест!..

– Ну, раз так… – согласно кивали ребята. – То конечно.

Испробовали его амброзию Миша Захаров, Лёша Иванников, Сережа Коренков. Все пили и нахваливали.

– Силён, крепок, бродяга! – удовлетворенно восклицали они, смачно крякая.

Через год Денис вдруг заявил, что спирт оказался техническим.

– Чудовище! – возопил я в ужасе. – Так почему же мы тогда не ослепли, как Гомер?

– Нас спасла вера в Слово, – задумчиво ответил Денис.

15.03.2014

Зверь

В 11-м классе Денис повадился писать послания Богу и дьяволу. Причем красной ручкой – под цвет крови – и на обратной стороне контрольных по алгебре.

– Правильно, – хвалил я. – Если общаться, то только с равными.

– Смотри! – воскликнул он как-то в кабинете русского. – Число апокалипсического зверя! Это послание мне от дьявола!..

На полке корешками к нам стояли три учебника для 9-го класса, перевернутые вверх ногами.

15.03.2014

Детство

В детстве мы с Денисом, возможно, убили несколько человек. Мы любили выходить на переменах в школьный двор и кидаться обломками кирпичей через стальной забор, за которым был двор жилого дома. Результатов нашего творчества мы не знали, так как за забором было не видно.

– Ничего, – говорил Денис. – Криков не было – значит, не попали.

– А может, наповал? – возражал я.

– Может, и наповал, – соглашался Денис. – Ладно, пошли на литературу.

И мы шли обратно в школу – на лекцию о нравственном поиске Льва Толстого.

15.03.2014

Прогулка детей

В детстве мы с Денисом были декадентами и любили бродить по всяким трущобам. Как-то раз мы исследовали мрачные промышленные районы Юго-Восточного округа Москвы. Спускаясь с холма, ведущего к железной дороге, мы наткнулись на труп собаки.

– Плохой знак, – настороженно заметил Денис.

– Отчего же? – ответил я. – Это смотря в какой эстетике. В нашей эстетике это знак того, что мы на верном пути.

Мы спустились к рельсам и пересекли несколько путей. Оставался последний. Перейти его было не так просто, поскольку он находился в железобетонном углублении. Мы зашли в это углубление, но подняться к другой его стороне не могли, поскольку лестницы не было. Мы пошли по глубокой для нас ложбине, прямо по шпалам, в надежде, что подъем на другую сторону всё-таки появится.

Когда мы отошли от спуска уже достаточно далеко, раздался характерный шум.

– Поезд! – вскричал Денис. – Нам отсюда не выбраться! Мы умрём здесь в конвульсиях! Так вот что значила та собака!..

– Бежим! – проорал я. – Может, там будет подъем хоть куда-нибудь!

Мы со всех ног бросились вперед. Мы бежали минут пять. Шум не стихал, но и не нарастал. Самое главное – поезда так и не было.

– Листья! – воскликнул я. – Это не поезд. Это ветер в листве шумит.

Мы остановились. Начиналась вторая жизнь. Вскоре мы нашли и подъем – правда, на ту же сторону, с которой спустились. Но после пережитого мы обрадовались и ему. В конце концов, то, что на первый раз это оказались листья, никак не отменяло того, что во второй раз мог приехать и поезд. Много лет спустя я узнал, что средний машинист электрички случайно давит по несколько человек в год. Извлекать трупы из-под колёс – такая же часть его работы, как и объявлять остановки, если не более важная.

Выбравшись из этой ложбинки, мы подожгли на радостях огромную кучу мусора у стены химического завода. Бумажки горели так весело, душевно и жизнеутверждающе, что от них занялись и большие доски, лежавшие в той же свалке. Мы честно попытались их потушить, но у нас ничего не вышло, и мы сбежали.

Погуляв еще полчасика, за которые мы ничего нового не испортили, мы сели в автобус и поехали в свой район. Проезжая мимо завода, мы увидели в окно густой черный столб дыма. Я сдавленно захихикал. Приятно было любоваться на свое творчество, чувствовать свою мощь и значительность.

– Тихо ты! – закричал Денис на весь автобус. – А то все узнают, что это мы химзавод сожгли!

16.03.2014

Символ власти

Лет в 20 я шел на день рождения своей тогдашней девушки и тащил туда Дениса после пива. Он сопротивлялся, бодался и брыкался.

– Я там никого не знаю, я всех боюсь, они страшные! – канючил он.

– Да ладно, Денис, там милые, приятные люди, – увещевал его я.

– Нет! Я им не понравлюсь!

– Понравишься!

– Не понравлюсь!

– Ты, х…, ты пойдешь со мной на день рождения! – рассвирепел я и схватил его за шкирку.

– О, меня назвали фаллическим символом мужской власти! – обрадовался польщенный Денис и быстро пошел со мной.

20.03.2014

Первая попойка

Всё шло хорошо, пока на обратном пути из школы Денис не сказал:

– Вадим, меня мама попросила купить энциклопедию, которую она видела вчера на книжном развале на углу.

Не подозревая ничего дурного, я ответил:

– Конечно! Пойдем да и купим.

Энциклопедии там не оказалось.

– Ладно, в другой раз, – пожал плечами я.

– Стоп! Но я же хороший сын. Мама дала мне денег не для того, чтобы я их прикарманил, – загадочно проговорил Денис.

– Почему «прикарманил»? Завтра ты потратишь их на энциклопедию.

– Но на эти сутки-то я их прикарманю! Это бесчестно. Это безнравственно. Это… чудовищно. Достоевский бы пришел в ужас. Я не могу себе этого позволить. Давай купим «Клюковку».

– Давай! – просто согласился я. – Клюква полезна для здоровья, я статью недавно читал.

Мы купили пол-литра клюквенного аперитива на 20 градусов. Было нам тогда лет 14. Мы пошли к Денису. Он достал миниатюрные стопочки. Мы вымахивали их одну за другой. Было весело и куражно. Я сказал:

– Хорошая, полезная клюква. Только я совсем не пьян.

– Тогда надо купить еще одну!

Мы спустились к ларьку.

– Купи ты, как более трезвый, – предложил Денис, дав мне денег.

Я купил «Брусничку». Я хотел укреплять здоровье разными ягодами.

К концу второй бутылки Денис полез ко мне драться за то, что я не читал Достоевского.

– Да я за Достоевского морду набью! – крикнул он, размахивая кулаками.

Чтобы немного отрезвить его, я швырнул его назад. Пролетев через всю комнату, Денис врезался в шкаф. Шкаф качнулся, с него упала керамическая ваза и разбилась.

– Люстра упала! – констатировал Денис.

– Ваза, – поправил я.

– Люстра! – кричал Денис, начисто забывший про Достоевского. – Люстра упала!

Он бросился подбирать осколки и, конечно, порезался до крови.

– Веником, – сказал я.

– Слушай, а почему так светло, если люстра разбилась? – спросил Денис и искренним интересом человека, впервые познающего мир. – Кстати, давай возьмем пива. Оно трезвит.

– Я и так достаточно трезв, – ответил я.

– А пройди вот по прямой линии! – заявил Денис.

– И пройду!

Я раз 15 твёрдо прошёл по линии на ковре. Денис смотрел на меня с изумлением.

– Ну ладно, спасибо за продуктивный вечер, – сказал я. – Пойду, что ли. А то мы вечером в цирк с папой собирались. Из цирка в цирк – это будет оригинально.

В цирке мы сели в первый ряд. На полутемной сцене дворца культуры некий йог в медитации плавно поднялся над полом на метр. Потом нас с папой вытащили на сцену, чтобы показывать на нас какие-то фокусы. По сцене приходилось бегать, причем по кривой линии. Это было куда сложнее, чем ходить по прямой. Я хотел крикнуть залу, что самый большой фокус – это ребенок, твердо бегающий по сцене после эквивалента бутылки водки на двоих, но всё же постеснялся. Так я не стал звездой.

…Вечером Денис позвонил мне домой:

– Вадим, я тут рассказ Достоевского прочёл – «Сон смешного человека». Это что-то поразительное, это перевернуло всё мое мировоззрение, обязательно почитай! Кстати, не знаешь случайно, где моя ваза?

– Ты имеешь в виду люстру?

01.04.2014

Незнакомка

Лет в 14 мы с Денисом, сидя у меня дома, заметили вдруг почти обнаженную прекрасную девушку, мывшую окно своей квартиры в доме напротив.

– Смотри! – воскликнул Денис, показывая на нее.

– Ого! – одобрил я. – Вот это да! Это номер.

– Далековато только, – посетовал Денис.

– Да, но уже отсюда понятно, что она ослепительна! – восхитился я.

– У тебя есть бинокль? – спросил Денис.

– Ммм… Да, брали как-то в Большой театр на «Лебединое озеро», – признался я.

– Тащи его сюда!

– Ты что же, хочешь осквернить этот священный бинокль, созданный для созерцания искусства, похотливым подглядыванием?! – ужаснулся я. – Как можно? Чудовище!..

– Природа выше искусства, – возразил Денис. – Обнаженное и свежее девичье тело – что может быть выше этого? Вот совершенство! Вот венец творения! – восклицал Денис, старательно пряча зарождавшийся у него между ног характерный бугорок.

– Тоже мне лорд Генри, – скептически заметил я. – Ладно, хрен с тобой. Принесу.

Прокравшись в родительскую спальню, я незаметно стащил из комода театральный бинокль.

– Я первый! – закричал Денис, едва сдерживая пресловутый бугорок.

– Почему это? Бинокль-то мой! – не согласился я.

– А идея моя, – гордо заметил Денис. – Информационное общество диктует примат идеи, духа над примитивным физическим обладанием.

– Ладно, только недолго, – ответил я, пораженный его талантом к демагогии. – Потом сразу мне.

Денис впился глазами в прекрасную незнакомку.

– Приближение слабовато, – сказал он с легким разочарованием. – Но я уже различаю ее загорелое обнаженное тело с крепкими мускулистыми членами.

– Какими еще членами? – ужаснулся я.

– Ну, руками и ногами, – как ни в чем не бывало пояснил Денис. – Ты что, не читал приключенческой литературы 19-го века? Типа «развязавшись, путники принялись разминать свои затекшие члены».

– Короче, Склифосовский, – отрезал я. – Давай бинокль.

Я вырвал бинокль у него из рук, сам дрожа от нетерпения. Девушку и впрямь было видно не очень четко, но уже ясно было, что она походит на спортсменку. Какую-нибудь соблазнительную звезду рекламы и тенниса вроде Курниковой. Сильное молодое грудастое тело, почти обнаженное.

– Вадим, – сказал Денис, сглатывая слюну. – А у тебя есть… подзорная труба?

– Чего? – поразился я.

– Ну, может, космосом в детстве увлекался? Звёзды, планеты, романтизм, ночные мечтания?..

– Увлекался! – рассвирепел я. – Но теперь ты хочешь осквернить своей звериной похотью уже всё мироздание, всю Вселенную?.. Не дам! – возопил я, словно сам был девушкой.

– Но, Вадим, – вкрадчиво ответил Денис. – Что в мире может быть выше любви, красоты? Можно ли осквернить что-то ею? Разве что одухотворить, освятить, – торжественно заключил он, плотно сжимая ноги.

– Ааа! – закричал я. – Ну и демагог!..

– Это всего лишь правда, – скромно проговорил Денис. – Истина.

Я притащил из кладовки старый родительский телескоп. Но всё равно не хотел сдаваться так просто.

– А подумал ли ты над этическим аспектом? – коварно спросил я. – Нам же с детства внушали: стыдно подглядывать! Разве ты не помнишь?

– А разве ты не видишь, не чувствуешь всей страстности этого горячего юного тела? Оно ощущает свое совершенство, свою удивительную власть над людскими сердцами, и само хочет обнажаться, привлекая к себе восхищенные взгляды.

– Может, девушке просто жарко стало от работы, вот она и сняла кофточку? – спросил я.

– Она наслаждается демонстрацией своей красоты! – убежденно воскликнул он. – Разве ты не видишь?

– А что бы сказал Достоевский, если бы узнал, что ты хочешь подсматривать за этой неосторожной девушкой? – спросил я. Это была моя последняя попытка.

– Достоевский… – вздохнул Денис. – Он понял бы меня. Он был великим знатоком страстей человеческих. К тому же, если она хочет, чтобы мы ее видели, это будет для нее добром. Всё творчество Достоевского – проповедь добра.

– Хрен с тобой, – вздохнул я. – На!

Я торжественно вручил ему телескоп.

Денис взял его, впившись глазами в смелую загорелую красавицу. Через пять секунд он с каменным лицом протянул телескоп мне.

– Что случилось? – встревожено спросил я. – Твой рассудок помутился от превосходящей человеческие помыслы красоты?

Денис молчал. Пожав плечами, я взял телескоп и навел его на предмет нашего вожделения и фантазий. Теперь я увидел всё. Это была грузная зрелая матрона лет 50-и, в трениках с начёсом и кондовом советском бюстгальтере, с облупившейся от солнца кожей и слоновьими ляжками бывалой огородницы.

26.04.2014

Чернокнижник

Как-то раз Денис случайно смастерил на труде фигурку вуду. Потом он злонамеренно придал ей черты нелюбимого им учителя ОБЖ.

– Кстати, Вадим, у тебя нет случайно булавки? – спросил он с невинным видом.

– Ммм… тебе что-то проткнуть надо? – спросил я, не отрываясь от выжигания узора на сделанной мной лопатке для сырников.

– Да, тут ерунда одна, – спокойно ответил Денис.

– Хм. Вот, есть английская булавка, сейчас от ключа отцеплю.

Я дал ему булавку и вернулся к выжигателю «Силуэт».

Через пять минут Денис торжественно объявил:

– Сегодня мы уйдем домой раньше, потому что у нас не будет этого дурацкого ОБЖ.

– С чего ты взял? Вроде не было объявления, – удивился я.

– Знаю.

Когда урок кончился, к нам зашла классная руководительница:

– Учитель ОБЖ вдруг заболел, ушел домой с острой простудой. Последнего урока не будет. Передайте девочкам.

– Ура! – закричал класс хором.

Я в ужасе посмотрел на Дениса, который довольно поглаживал свою куклу вуду:

– Чудовище! Как ты мог свести в могилу этого достойного, почтенного человека?

– Старого маразматика, совсем спятившего за 40 лет в армии, – холодно ответил Денис. – Не лицемерь. На его уроке одни занимаются своими делами, а другие над ним смеются. Я сделал добро. Вы должны сказать мне спасибо.

– Но не такой же ценой!

– Не бойся, он выживет. Я проткнул его всего пару раз и даже не сказал заклинания. К тому же ты сам дал мне булавку.

– Но я же не знал зачем! – возопил я в отчаянии.

– Незнание законов магии не освобождает от ответственности, – невозмутимо ответил Денис.

– Грязный манипулятор! Теперь ты хочешь сказать, что еще и я в этом виноват!

– Да ладно, расслабься ты. Ты же видел, что все обрадовались. А учитель… Ну что, посидит дома, чайку попьёт, детишек понянчит.

– Его детишкам, небось, лет тридцать! – воскликнул я.

– Всё равно понянчит. Он спрашивать не будет. Ты что, не знаешь его?

На следующий день по зрелом размышлении я спросил Дениса:

– А почему бы тебе не протыкать иголкой вообще всех, кто тебе хоть чем-то мешает?

– Нет! – решительно возразил Денис. – Я не буду этого делать.

– Но почему? – не понял я. – Ведь это так удобно!

– Достоевский осуждал вудуизм, – сказал Денис, потрясая томиком любимого писателя.

07.05.2014

Мудрец

Как-то раз папа позвал меня к телефону.

– Кто? – спросил я.

– Не знаю даже, – сказал папа. – Какой-то печальный пропитой бас умудрённого жизнью человека.

Это был 12-летний Денис.

06.04.2015

Женщины любят сильных

– Мы очкастые интеллигентишки! – страстно восклицал Денис в упоённом самоуничижении, хотя очки были только на нём самом. – Мы умеем только думать, в то время как эпоха зовёт к действию. Посмотри, кто герои нынешней молодёжи! – риторически вопрошал 12-летний Денис. – Че Норрис, эС Сталлоне, А Шварценеггер, Же-Ка вэ Дамм. Долой рефлексию! Женщины любят сильных, решительных, боевых!

– Мускусных самцов с рёвом бизона в период гона, крушащих всё на своем пути? – иронически поинтересовался я.

– Именно! – радостно подхватил Денис. – Наконец-то ты прозрел!

– Лучше поздно, чем никогда, – согласился я.

– Но сможешь ли ты воплотить это в жизнь? – спросил Денис с вызовом.

– Я попробую, – пообещал я. – Я буду честно пытаться.

Неделю я собирался с силами и ломал себя. И вот я решился. Был тёплый и ясный апрельский день. Сама природа словно бы звала к топору, в смысле к действию. Когда урок едва начался, я разбежался по длинному коридору третьего этажа школы, увешанному портретами классиков и цитатами из них.

«Как Че Норрис! – думал я. – Женщины любят сильных!» Подбежав к открытой двери кабинета истории, где как раз и был наш урок, я в прыжке изо всех сил ударил ногой по краю двери. Я даже не забыл проорать: «Кия!». Дверь резко захлопнулась с диким грохотом. Тут я понял, что всё это видела учительница, которой я вчера весьма убедительно отвечал о движущих силах исторического процесса. Она даже ставила меня в пример «всякому хулиганью».

Из-за двери раздался стук падающего тела и сдавленный крик Дениса:

– А-а-а! Какой козёл?!.

Приземлившись, я открыл дверь. На полу корчился Денис.

– Так это ты?! – изумлённо воскликнул он. – Вот что сделала с тобой бездуховная массовая культура с её культом жестокости и насилия! А всё потому, что Достоевского не читаешь.

10.04.2014

Две силы

1

От отчаяния я решил есть снег. Внутри все горело. Ноги, растущие у меня вполне из того места, тем не менее отказывались идти. Я бы на их месте тоже не согласился. Свою дневную норму они выработали еще в первые пятнадцать минут восхождения. Остальные несколько часов ходьбы вверх с изрядным рюкзаком по жаре и несколько часов карабканья со сломавшимся почти сразу же замком страховки, – все это были совершенно бессовестные сверхурочные.

Словом, по-человечески я свои ноги прекрасно понимал, сострадал им всей душой, готов был выпить с ними, поговорить по душам и пожаловаться на ту сволочь, которая их на все это обрекла. Проблема была лишь в том, что выживание этой сволочи, и не какое-то там морально-интеллигентское – дескать, вот, вы вот такие все спортсмены, а я литератор, а лазаю не хуже вас, не какое-то там зажратое сохранение лица в духе восточной культуры, а самое что ни на есть прямое, насущное, физическое выживание этой сволочи, а значит, и самих ног, зависело именно от них. Так что да простят они мне мою жестокость. Аминь.

Снег, однако, оказался несъедобным. Я засунул в рот небольшой для руки комок, который во рту оказался снежным валом. Сперва все окоченело, и я вообще не чувствовал никакого вкуса. По консистенции было похоже на мороженое; я даже успел почему-то обрадоваться. Однако, как только язык пришел в себя и открыл глаза, он скорчил такую физиономию, что стало тошно на него смотреть. Снег альпийских вершин, так проникновенно воспетых отечественной рекламой, отдавал какой-то мерзостью. То ли передовая германская промышленность прошлась по нему своей железной пятой им. Джека Лондона. То ли славные процессы выветривания нанесли на него всякую гадость, точнее, горные породы, но есть его было невозможно.

Я презрительно, байронически сморщился и выплюнул свое «эскимо». Я был в футболке, в неуместно игривых голубеньких шортах, из-под которых призывно торчали семейные трусы, и в дареных немецких кроссовках, которым нельзя смотреть в зубы.

Справа возвышалась отвесная скала, терявшаяся где-то в тумане. Слева было ущелье, где водопады и быстрые реки нагнетали своим шумом хваленую экзистенциальную тревогу, которая куда симпатичнее в книгах, чем в жизни.

Сзади шла не менее хваленая снежная пустыня им. всё того же Джека Лондона. Темными беспомощными каракулями виднелись на ней наши следы. А спереди, откуда-то сверху, наползала огромная серая туча, с аппетитом и причмокиванием пожирая всех моих спутников.

Именно туда мне и предстояло сейчас идти. Как Белый Клык им. Джека Лондона, я стоял на снегу и выл.

2

Всему этому, впрочем, как говорили старинные романисты, предшествовал целый ряд обстоятельств. Начать с того, что я вообще мог не попасть в Германию. За несколько недель до поездки мне по электронной почте поступило предложение поработать летом переводчиком в Африке. Я задумался. Посовещался с родителями. Наслушался ужасов. В том духе, что в лучшем случае у меня там просто зубы выпадут. А в худшем… ну, это понятно. Поскольку письмо мне пришло на английском, на английском же я и ответил. «Hot black girls (горячие темнокожие девушки), – писал я потенциальному работодателю, – violent sexual rites (дикие сексуальные обряды) – all this is very seductive but (все это очень соблазнительно, но…)…»

Вот так я попал из огня да в полымя. От Сциллы Петровны к Харибде Степановне. С тех пор, впрочем, при виде чернокожих девушек меня разбирает нездоровый, истерический смех. Так, едучи на велосипеде по немецкому городу Бамбергу вслед за дядей Сережей, я увидел рядом со школой стайку… кого бы вы думали? Да! Именно hot black girls! Я притормозил, стал им подмигивать, старшеклассницы что-то закричали – то ли радостно (вот, дескать, настоящий ценитель!), то ли испуганно (мы еще такие маленькие, а он вот уже…), то ли возмущенно (что за грязные домогательства!). Меня это увлекло. Тут обернулся дядя Сережа, уехавший уже далеко вперед, и крикнул:

– Догоняешь?

Нужно пояснить, что на самом деле он мой двоюродный дедушка, профессор и доктор медицинских наук, автор 16 учебников, одной книги мемуаров и сборника биографий европейских врачей. На тот момент ему было 82 года. Было очень интересно услышать от него это слово. Вообще-то я предпочитаю литературный язык, но считаю, что с ворами нужно быть вором, а со святыми – святым. Короче, я ответил на доступном ему жаргоне:

– Не, не катит! Вы гоните!

– Не тормози! – сурово ответил он и поехал еще быстрее. Пришлось «догонять». Так была сорвана историческая встреча рас и цивилизаций.

К тому моменту, впрочем, я уже встречался в Бамберге с одной девушкой из русской общины. В своей розовой детской наивности, так свойственной великим ученым, дядя Сережа искренне верил, что все свободное время я буду шляться с ним по городу и выслушивать долгие (если не сказать больше) объяснения, почему ту или иную площадь назвали в честь того или иного деятеля, чем он знаменит и сколько братьев у него было. Каково же было его разочарование!

– Что ж ты за человек! – неистовствовал дядя Сережа. – Всё по бабам да по бабам!

– По барам, – терпеливо поправлял я. – Баба-то всё та же. К тому же в одном из баров, который обслуживает польская эмигрантка, я учусь польскому языку. Вот, например, вонючий козел – это шмердзёнци козэл, а сексуальный маньяк – злыдень писюкастый. Не обижайтесь, дядюшка, это я не про вас.

Справедливости ради нужно заметить, что все же не каждый раз мы шли в бар. Один раз мы были на выставке голографий. Там я, по старой привычке, прихалявился к какой-то экскурсии на немецком языке. Речь лектора была по-своему замечательна. С одной стороны, он подробно объяснял техническую сторону этих приспособлений, оперируя такими понятиями, как «световой поток», «фокусация», «длина волны» и т. д. В этом было что-то традиционно немецкое, подробно-кропотливо-пытливое, методичное. С другой стороны, памятуя о том, что он живет в 21-м веке и обращается к подростковой аудитории, он после каждых двух фраз с иронией переспрашивал:

– Cool?

Конечную «л» он произносил мягко, по-немецки. (Немецкий язык сейчас точно так же загрязняется английским, как и русский. Нет, не то чтобы я ненавидел английский. Я люблю его, когда он на своем месте. Но, как известно, любая материя не на своем месте становится грязью).

Как говорят всё те же пресловутые старинные романисты, могу поклясться, что в какой-то момент он спросил:

– Coolno? (Кульно?)

Меня чуть было не хватил апоплексический удар, как говорят всё они же.

Каждый, как видите, вносит свою лепту в издевательство над родным языком. Россияне, попадающие в Германию, уже не экономят, а шпарят (от немецкого sparen), ходят не в сберкассу, а в шпаркассу (от Sparkasse), не в собор, а в Дом (от Dom, не путать с походом домой), работают не с клиентами, а с кундами (от Kunden). Когда, наконец, я устал все это слушать, я призвал их немедленно прекратить групповое изнасилование родного наречия. Но тут я вспомнил, что, поскольку я в гостях, чрезмерно наглеть все-таки опасно. Поэтому, чтобы перевести всё в шутку, с нарочитым пафосом добавил:

– Да, такой вот я борец за чистоту русского языка!

Дядя Петя смерил меня скептическим взглядом и ответил:

– Видал я таких… борцов… за чистоту русского языка… в Мюнхене!

Тогда я никак на это не отреагировал, а теперь задумался: а может, не такой уж он и дурак? Может, правда, не люди для языка, а язык для людей? Главное, чтобы понимали друг друга? Благо все равно уже не в России живут – нам, стало быть, вреда никакого…

Дядя Сережа («злыдень писюкастый») отыгрался ближе к моему отъезду в Москву. Неожиданно выяснилось, что у меня не хватает двух пар штанов.

– Ага! – радостно закричал он. – Не знаешь, говоришь, где искать? Зато я знаю!

Тут он пошло захихикал.

– Дядя Сережа, – устало проговорил я. – От дома Ани до нашей квартиры – пятнадцать минут хорошим шагом. Даже если учесть, что возвращался я, как правило, ночью, это, согласитесь, маловероятно.

Он злорадно улыбнулся:

– Ой ли?

– Ой ли! – резко ответил я. – Не знаю уж, на что там вы в свое время были способны, но лично я не могу пройти по городу полтора километра в семейных трусах, пусть даже от Труссарди. Смотрите, наконец, фактам в лицо и хватит уже судить по себе!

Я вышел, хлопнув дверью. Внизу, у автобусной остановки, ждала Аня со штанами… купленными для себя в магазине. Мы собирались поехать в кафе. Тем временем к нам подошли русские парни и девушки.

– Ой, вы что, итальянцы? – спросили они почему-то по-русски. Предполагалось, наверно, что каждый образованный итальянец должен знать этот великий и могучий язык.

– Да, – с достоинством ответили мы. Нужно сказать, что у нас обоих карие глаза и темные волнистые волосы примерно до плеч.

– А откуда русский знаете? – одумались наконец они.

– Жили в Москве лет пять, – объяснил я. Затем вспомнил почему-то Набокова с его знаменитым caress the details, лелейте детали, и подумал, что я должен бы знать лучше, сколько именно мы там жили. И я добавил: – Точнее, пять с половиной.

– А ругаться умеешь? – последовал самый прогнозируемый вопрос. – Ну, знаешь там: пошел на х…, иди срать?

– Я таким примитивом не пользуюсь, – брезгливо ответил я. – Если только: итить твою мать за ногу под забором три раза кряду с переподвыподвертом.

У ребят полезли на лоб глаза. С боязливым восхищением, даже с благоговейным ужасом они похвалили меня и отошли в сторону. Нет бы попросить: а скажи что-нибудь по-итальянски! Я почувствовал бы себя, как Довлатов на экзамене по немецкому, на котором он не знал ни слова, кроме «Маркс» и «Энгельс». Я пропел бы, наверно: «Са-анта-а-а Лючи-и-ия!» Думаю, это все равно было бы лучше, чем «Бенито Муссолини».

Теперь, впрочем, мои познания в итальянском несколько расширились. Теперь, например, я знаю, что «кэ бэлла!» – это «какая красивая!». Одна моя бывшая девушка рассказывала, как в Италии некий сеньор восторженно трепал ее за щечку, восклицая при этом:

– Que bella, que bella!

А ей всё слышалось родное, русское:

– Кобыла, кобыла!

Недавно я решительно продвинулся и в изучении испанского. Я узнал, как будет «почему» —?por que? Великая русская поэтесса В. Макина рассказала мне по этому поводу следующую историю. Сидя как-то, по ее собственному выражению, «с жуткой похмелюги» на занятии по испанскому, она должна была устно переводить предложение «А Хулия осталась дома». Восприняв его лишь на слух, она долго и безуспешно пыталась вникнуть в его смысл и в конце концов робко начала:

– ?Por que?..

– Но это же не вопросительное предложение! – удивилась преподавательница.

Когда б вы знали, из какого сора!..

Я, конечно, отвлекаюсь, но, как говорил Х. Колфилд, отвлечения ведь и есть самое интересное!

Когда-то я удивлялся, узнавая, что девушка имеет БДСМ-опыт и что она курила травку. Теперь я удивляюсь, узнавая, что ничего такого она не делала. То ли люди меняются, то ли я взрослею…

Безвозвратно канули в Лету те времена, когда с моим папой произошел следующий случай. Будучи ведущим лектором общества «Знание», он приходил иногда во всякие организации и рассказывал их работникам что-нибудь культурное: об истории, архитектуре и прочей… м-м… тематике подобного рода. Однажды он читал лекцию в чисто женском коллективе. И получил – в письменном виде – следующий официальный отзыв:

«Все девушки остались довольны. Товарищ лектор удовлетворил запросы всех наших девушек».

Затем, в качестве отчета, он показывал этот отзыв начальству, которое не осталось равнодушно и разнесло эту фразу дальше. Вскоре вся мужская половина его НИИ с понимающим хихиканьем подходила жать ему руку.

Заинтриговав читателя первой главой, я могу издеваться над ним как угодно, травить бесконечные пошлые байки и не бояться, что читатель сбежит. Ведь хочется же ему узнать, что было со мной в горах? В конце концов, выжил я или нет? Может, это дух мой диктует секретарю, а сам я, так сказать, почил-с? А может, это уже следующее мое перевоплощение?

3

Отдельной поэмы заслуживает немецкая сожительница дяди Сережи, фрау Марта. (Не беспокойтесь, ей было 73 года). Приличная, порядочная, пунктуальная и неплохая, в общем-то, женщина, она постоянно изводила меня правилами этикета. Можно сказать, что она была настоящей этикеткой. Если я, забыв на секунду, что я на официальном приеме у королевы, клал ненароком локти на стол, она тут же передразнивала меня, делая при этом какое-то тупое, деревянное лицо, и говорила: «Du sitzt, wie ein Bauer», что означает: «Ты сидишь, как крестьянин». Для нее, уроженки Берлина, это, вероятно, было крайней степенью нравственного падения и духовной деградации.

Однажды я взял из общей миски картофелину и положил ее в свою тарелку, но не вилкой, а ножиком. (Я получаю острое садистское наслаждение, вонзая его острие в теплую, трепещущую плоть вареной картошки). Что тут было, я описывать не стану. Достаточно лишь сказать, что после обеда я, проходя по коридору, услышал с кухни ее изнеможенные вздохи: мол, нет, нет моих силушек больше, не сяду я с таким за один стол!

– А в одном поле? – спросил я; к счастью, негромко и по-русски.

При этом фрау Марта не считала для себя зазорным разборчиво пукнуть во время обеда и торжественно извиниться. Возможно, впрочем, что ее вины в этом не было, ибо уже организм диктовал ей условия, а не наоборот. В любом случае это напоминает мне сам «романтический город Бамберг» (именно так именуется он в открытках), в котором мы жили. Исключительно чистый и опрятный по сравнению с Москвой, цивилизованный настолько, что даже общественный туалет его напоминает больше аристократическую садовую беседку в стиле барокко, на центральной площади он шибал неизменно ядреным духом канализации. При всей заплеванности матушки Москвы у нас я такого что-то не припомню.

Ах, ну вот, меня опять сейчас обвинят в мизантропии, очернительстве и неблагодарности! Люди! Я благодарен всем и за все! Я люблю всех и по-всякому! Поверьте! Я просто описываю милые недостатки, которые заставляют любить еще больше!

4

Неделю я прожил у другого дяди, в Мюнхене. Для тех, кто, подобно Сереже, судит по себе, поясняю: это тоже родственник. Дядя Петя. Лет пятидесяти. (У него, собственно, и нашлись потом мои несчастные штаны). В России он, помимо прочего, работал инструктором альпинизма. Его опыт измерялся уже десятками лет. Его жена, тетя Маня, сблизилась с ним как раз на этой почве. «Ах, Петя, ты так эротично лезешь!» – сказала она ему в годы романтической, возвышенной юности, когда хочется еще говорить о прекрасном.

Их старший сын, как раз тот самый Андрей, 23-х лет, начал лазать по скалам еще раньше даже, чем пить. Младший сын, Максютка, лет 16-ти, почти все свободное время проводил за компьютером. Нужно ли пояснять, что там он отнюдь не программы писал? Он любил свои игры страстной, всепоглощающей, безумной (любимое слово юных девушек) любовью, которая Ромео с Джульеттой даже не снилась. В горы, однако, его таскали тоже с пеленок (памперсов в Советском Союзе не было).

И эти люди позвали меня с собой в Альпы! Меня, жалкого, неопытного интеллигентишку, который выше 400 метров в жизни не поднимался, да и то в Крыму, в детстве, под пиво. Который не слышал ни одной лекции по теории альпинизма и не был ни на одном практическом занятии.

А теперь – обратите внимание – я буду выпутываться из ловушки, в которую сам себя загнал. Взяв иронический тон, я как бы дал обязательство его поддерживать. А как в таком случае мне объяснить причины, побудившие меня согласиться? В скептическом регистре это сделать невозможно. Как я буду теперь рассказывать про поклонение красоте, которую, в широком значении (сюда входит и красота действия, то есть добро, и красота души), я считаю высшей ценностью мироздания? Как я буду рассказывать, что горы для меня – давняя детская мечта и один из самых мощных символов этой самой красоты? И что, когда меня пригласили, я долго не верил своему счастью?

Не буду я про это рассказывать. Хрен вам. Сами догадывайтесь. А то больно хорошо устроились на моих харчах.

5

Вечером накануне дня Х мы лихорадочно собирались. Кстати, обратите внимание на мое милосердие. Любой другой писатель, прежде чем подпустить вас собственно к походу, жутко извел бы вас описанием всяких горелок, плащей, палаток, стаканов, «пенок» и прочей фигни, которую он с собой туда брал. Он смотрит на это лишь со своей точки зрения. Он это все искал, вытаскивал из-под кроватей, из помоек, из унитазов, чуланов, балконов, собирал, запихивал в рюкзак, оно вываливалось, на него матерились, он матерился еще круче, его били и т. д. Он срывал голос, споря о том, кто что понесет, что брать, а что не брать. Конечно, после таких процедур ему этот хлам стал ближе и дороже, чем родная мать. Вот он и будет о нем жужжать.

«Горелка, – скажет он, – имела форму цилиндра, в высоту была сантиметров 25—27, в диаметре сантиметров 12. Она была блестящая, серая, металлическая, французского производства, сравнительно новая. Места она занимает, конечно, немало, но сколько человеческих жизней спасла она там, где костер развести невозможно, а без горячей пищи недолго и замерзнуть!» Тут он начнет молиться своей несчастной горелке, целовать ей руки и падать в ноги. А вы это всё будете терпеть.

Радуйтесь! Я не скажу об этом ни слова!

6

– Петь, правда чаще надо в походы ходить? – игриво спрашивала тетя Маня.

– Правда, – рассеянно отвечал дядя Петя, упаковывая тяжелые альпинистские ботинки, которыми сами знаете что давить хорошо.

– А то обленилась я и растолстела, – напрашивалась на комплимент тетя Маня.

Дядя Петя молчал.

– Правда, Петь? – не успокаивалась тетя Маня.

– Правда, – машинально отвечал дядя Петя, запихивая в рюкзак пресловутую горелку.

Некоторое время тетя Маня обескураженно молчала, после чего с новой силой ругала меня за то, что я неправильно убираю вещи.

Так проходили наши сборы. Перед сном мне выдали страховку (я имею в виду снаряжение, а отнюдь не деньги). Я обмотал ее вокруг пояса и почувствовал себя настоящим шахидом, так как она была массивная и внушительная. Затем ее пристегнули к шнуру и подвесили меня к турнику (но не с целью БДСМ!). Я радостно повращался, поизвращался и подергался. Страховка держалась. И я поверил ей. («А зря!» – как сказал бы ведущий «Блеф-клуба»).

7

Из Мюнхена мы выехали только в одиннадцать. Подобно тому, как Остап Бендер приравнял к детям работников милиции, когда брал плату за вход в пролом, мы приравняли Максютку к багажу. В джипе его посадили в третий ряд, состоявший из одного сидения. Там он всю дорогу и сидел, плюя носом.

Я очень сочувствовал ему, но сочувствовал ли кто-нибудь мне? Не прошло и получаса, как за окном машины показались первые холмы.

– Ой, горки! – идиотски загоготал я, показывая на них пальцем. Андрей скептически хмыкнул. Еще через полчаса прямо на наших глазах начали расти крутые, острые горы. Они пронзали ватные облака и хищно вгрызались в небо. С тех пор весь мой смех можно было квалифицировать как нервный.

– Я надеюсь, – несмело начал я, – что сюда мы не полезем?

– Конечно, не полезем! – бодро ответил Андрей. – Мы такой ерундой не занимаемся. У нас – высшая точка Германии, гора Цугшпице.

Я засмеялся (пояснение см. выше). Горы между тем росли, как гробы после вождя.

– Хоть бы одна маленькая была, – размечтался я.

– Есть и маленькие, – серьезно сказал Андрей. – На них обычно могилки ставят. Чтобы посещать было удобнее.

Моя жизнь летела куда-то вверх, я уже не поспевал за ней. Оставался лишь упоительный и пугающий свист в ушах.

8

Вышли мы, как водится, у подножия. Напялили неимоверные (для неопытного человека) рюкзаки и двинулись по жаре наверх. Подъем начался не сразу. Сначала шла обычная, вполне безобидная на вид деревенская дорога. Только угрожающе-манящий вид гор придавал ей какой-то особый смысл. У Андрея зазвонил телефон.

– Hallo! – спокойно сказал он. – Ich gehe jetzt zur Zugspitze. Ja, ja. Aufwiederhören.

Что означало: «Алло! Я иду сейчас на Цугшпице. Да, да. Созвонимся».

И звонок, и разговор, и его тон – самые естественные в обыденной жизни – показались мне сейчас какими-то дикими, неуместными. Я представил сразу, как у Андрея, летящего в пропасть (не дай Бог), звонит в кармане телефон.

– Алло, – говорит он, останавливаясь на время в воздухе. – Я сейчас падаю с Цугшпице. Да, да. Созвонимся.

После чего нажимает на кнопку, убирает телефон в карман и продолжает полет.

9

Я твердо решил, что не буду ныть. Как бы я ни уставал, каким бы страшным ни казалось мне всё вокруг, – от меня они не услышат ни одной жалобы. Я почему-то считал, что они разделяют стереотип о хлипкости интеллигентов. И всеми силами я хотел его опровергнуть.

Когда я почувствовал, что идем мы уже порядочно, часа два, наверно, я спросил у Андрея:

– Как ты думаешь, на какой мы сейчас высоте?

– Высоте? – не понял он.

– Ну да, – сказал я. – Над уровнем моря.

– Над уровнем моря? – засмеялся он.

Я растерянно замолчал.

– Вадик… – скептически начал Андрей.

– Да? – быстро спросил я и засмеялся. (Примечание остается в силе. Когда оно ее потеряет, я скажу отдельно. Предупреждаю заранее, что если это и будет, то в самом конце).

– Вадик, мы идем минут пятнадцать. О какой высоте ты говоришь?

Я замялся. Рюкзак, жара, подъем и интеллигентский образ жизни делали свое дело. У меня уже было изрядное желание присесть где-нибудь на травку, выпить пива, обсудить с другом Денисом (которого там не было) повесть Германа Гессе «Степной волк» и проблему литературной преемственности Дины Рубиной по отношению к Сергею Довлатову. Часика через два, повалявшись и вздремнув, мы прошли бы еще минут пятнадцать бодрым пенсионным шагом, затем опять бы присели, чтобы поговорить о соотношении полового влечения и любви в мире чувств молодого человека… И так далее. Словом, мне хотелось идти в свое удовольствие.

Но я шел в их удовольствие. А оно для них определялось скоростью хода, тяжестью рюкзака и крутизной тропинки. Разумеется, по принципу: чем быстрее, тяжелее и круче, тем лучше.

Чтобы скрасить образовавшийся досуг, я решил поговорить о любви с Андреем. (С Максюткой, как уже было сказано, говорить можно было только о любви к компьютерным играм. С его родителями и еще одним нашим спутником – о любви к альпинизму. По поводу последнего меня одолевали тогда, как, впрочем, и сейчас, весьма противоречивые чувства).

– Андрей, – спросил я серьезно, – как ты решаешь для себя вопрос душевных терзаний, связанных с любовью? Ни один человек в подлунном мире не в силах их избежать. У каждого внутри свой вулкан, свои кипящие котлы имени Зигмунда Фрейда. Каждый из нас в душе поэт… – увлеченно продолжал я еще минут десять.

Когда я наконец замолчал, Андрей убежденно проговорил:

– Сорок килограмм есть – е… ть можно.

– Что вы материтесь, как дети малые? – спросил дядя Петя.

– Действительно, – сказал я, и мы перешли с любви на более пристойные темы – на анекдоты о поручике Ржевском.

10

С тех пор об усталости, перешедшей постепенно в изнеможение и озверение, я не думал. Она была уже не отдельным чувством, а постоянным фоном всех моих мыслей и ощущений. Единственным разом, когда она в тот день обратила на себя мое пристальное внимание, была крупная дрожь в ногах, когда я шел по горизонтальным штырям над пропастью и перестегивал неработающую страховку. Действительно, было неудобно. Нога могла соскочить с металлической планки, и я оказался бы в том самом положении, в которое моя фантазия без костей забросила Андрея.

А так, положим, я радовался на покрытые лесом склоны (которые от нас, впрочем, выглядели уже как поросшие мхом кочки). Подыскивал слова, которыми можно будет описать потом, то есть сейчас, как солнечный луч разбивается о листву и тонкими звонкими ручейками стекает вниз, впитываясь в землю.

Я думал о природе ассоциаций. Что навевает мне игра светотени в горном лесу? Когда я воплощаю это в словах, я вспоминаю фразу из Д. Гуреева: «и на игру светотени». А так, если просто смотреть, приходят образы детства: приглушенный желто-оранжевый свет сквозь шторы спальни летним утром. Мягкий скрип деревьев, тихое колыхание листвы в подмосковном лесу, когда костер потух, а ты лежишь в гамаке и в тебе борется желание сна и желание жизни. Хорошо и раскачиваться, цепляясь руками за траву, и просто лежать с закрытыми глазами, когда осторожные лучи просятся сквозь веки, и ты словно бы видишь через свою кожу краски мира.

11

Жажда удовольствий во мне сильнее чувства долга и соображений реальности. Несмотря на означенную усталость, я тратил лишние силы и время (потом приходилось догонять, ведь никто никого не ждал, настоящая модель мира) на поедание ягод, разноцветными каплями (Уайльд бы сказал: драгоценными камнями) разбросанных вдоль дороги. Их было так много, и все такие разные: брусника, черника, земляника, ежевика, костяника и даже, кажется, запоздалая горная малина. За ними приходилось то наклоняться, то тянуться или даже лезть куда-то вверх. Возможно, что больше сил я тратил не на ходьбу, а на пожирание. Но вкусные ягоды тоже входят для меня в понятие красоты им. О. Уайльда, так что их поглощение было для меня эстетическим императивом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Никакого секса, только грубый трах (англ.). (Прим. авт.)

Вернуться