Бронежилет для чувств
Юлия Sergeevna

Эпиграф:

А он растёт…

Порой похож он на тебя-

Такой же наглый, дерзкий, озорной,

Весёлый, щедрый и не злой!

Единственное счастье он моё,

Молю я Бога за него!

© Юлия Sergeevna, 2025

ISBN 978-5-0068-4700-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Пролог

По вечерам, когда город за окном растворяется в сумерках, я подхожу к его кровати. Воздух пахнет детским сном – сладким и беззащитным. Я протягиваю руку и касаюсь его щеки. Кончиками пальцев я читаю его лицо, как слепая – самое дорогое брайлевское письмо.

Вот эта ямочка на щеке – моя. А этот озорной, вздернутый уголок губ – твой. Тот самый, что был у тебя, когда ты собирался нашалить. Он ворочается, вздыхает во сне, и его тепло проникает мне в ладонь, растекается по венам. Это единственное тепло, что способно растопить лед внутри, тот самый, что сковал меня в день, когда тебя не стало.

Он мое единственное, неоспоримое, выстраданное счастье. И в тишине, под мерный звук его дыхания, я шепчу единственную молитву, что знаю наизусть: «Господи, спаси и сохрани его. Ради него я готова носить этот бронежилет вечно».

Но так было не всегда. Когда-то никакого бронежилета не было – была тонкая, почти прозрачная кожа на плечах маленькой девочки, которая еще не знала, что доверять можно не всем. Даже самым близким. Особенно самым близким.

Первую дыру в этой тонкой коже прожгло оттуда, откуда не ждали – из рук, которые должны были обнимать.

ЧАСТЬ I: КАРТОЧНЫЙ ДОМ

Это было время, когда мир раскалывался на «до» и «после». Взрослые шептались на кухнях о переменах, а дети впитывали тревогу с воздухом пустых магазинов и прилавков, заваленных сервелатом. Время, когда пионерские галстуки уступали место джинсам, а уверенность в завтрашнем дне – первому дикому капитализму.

Именно в эти переломные годы маленькая Юля научилась главному – строить стены. Не из бетона и кирпича, а из молчания, скрытых обид и детских страхов. Ее карточный домик – семья двух спортсменов, таких красивых и сильных – трещал по швам, не выдержав ветра перемен.

Развод родителей в 1992-м стал не просто семейной драмой. Это был крах целой вселенной, где папа был северным полюсом, а мама – южным. Где запах папиного одеколона «Шипр» и маминых духов «Красная Москва» создавали гармонию. Теперь эту гармонию нарушили чужие запахи – одеколона отчима и горького дыма разочарования.

Юле предстоит пройти через унижения и предательство, чтобы понять: единственный способ выжить – надеть невидимый бронежилет. Но каждая пластина этой защиты будет отнимать кусочек души, пока не станет вопрос: что останется под броней, когда необходимость в защите исчезнет?

Это история о том, как строится фундамент характера. Где каждая боль – это цемент, каждая слеза – вода для раствора, а детские обиды – арматура будущей крепости. Крепости под названием «я», которую придется штурмовать всю оставшуюся жизнь.

Глава 1. Запахи счастья и раздора

Я родилась в 1985-м, в семье двух спортсменов. Папа – коренной коломенчанин, приехавший покорять Ленинград. Мама – местная, с холодной красотой гранитных набережных. Они встретились в Корабельном институте, и их любовь была как спринтерская гонка – стремительная, яркая, полная веры в победу.

Мои первые воспоминания начались с запахов. Детство пахло счастьем. По утрам – это был запах папиного одеколона «Шипр», смешанный с ароматом свежего хлеба. Он подбрасывал меня к потолку, и мир на секунду превращался в карусель, где существовали только его сильные руки и мой восторг, застревавший комком в горле. По вечерам дом наполнялся маминым запахом – духов, сдобного теста и ванильного сахара. Когда она пела на кухне, готовя пирог из творога и манки, я садилась на табуретку и, подперев подбородок ладонями, чувствовала себя частью чего-то большого и незыблемого.

Но самые яркие воспоминания – это лето на Оке. Папа учил меня плавать, поддерживая своими сильными руками. «Не бойся, я с тобой», – говорил он, и я верила, что его руки всегда будут меня держать. Мы возвращались домой уставшие, пахнущие речной водой и солнцем, а мама ждала нас с ужином. За столом они переглядывались и улыбались каким-то своим, взрослым секретам. В те моменты я чувствовала себя защищенной, как в прочной крепости.

Они не знали, что их стремительная, как гоночная лодка, любовь не приспособлена для плавания в тихих водах быта. Не знали, что материнство окажется для мамы сложнее любой дистанции, а отцовство для папы – непонятной территорией, где нельзя действовать одной лишь силой. Они были слишком молоды и красивы, чтобы разглядеть первые трещины.

А трещины уже расходились, тихо, под слоем будничной рутины. Мне было шесть, когда я впервые почувствовала, как воздух в нашей квартире стал меняться. К сладкому аромату маминых духов начал подмешиваться горьковатый дух ее разочарования. К папиной силе – тяжелый запах его молчаливых обид.

Помню, как однажды вечером в гости пришел незнакомый дядя. От него пахло резко и чуждо – дорогим одеколоном, который перебивал родной «Шипр». Мама смеялась его шуткам слишком громко и неестественно, а ее глаза блестели как-то по-новому, не так, как когда она смотрела на папу. Папа молча курил у окна, и его спина была напряжена. Я, шестилетняя, не понимала слов, но кожей чувствовала напряжение, висевшее в воздухе густо, как кисель. Я сползла с табуретки и забилась в угол за шторой. Ткань пахла пылью, и этот знакомый запах стал моим первым укрытием.

После того вечера что-то щелкнуло. Начались ночи, когда я просыпалась от приглушенных, но колючих голосов за стеной. Я не разбирала слов, только интонации – мамины, визгливые и обиженные, папины – глухие и усталые. Однажды ночью я подкралась к двери и услышала обрывки фраз: «…не могу так больше…», «…ты совсем не думаешь о дочери…», «…уйду…». Слово «уйду» прозвучало так окончательно, что я побежала в свою комнату и зарылась лицом в подушку, пытаясь заглушить подступающие слезы.

Я стала замечать мелочи, которые раньше ускользали от моего внимания. Папины вещи постепенно исчезали из шкафа – сначала спортивная форма, потом любимая рубашка. Мама купила новые шторы в гостиной – яркие, пестрые, не похожие на те, что они выбирали вместе с папой. Казалось, она пыталась стереть все следы его присутствия в нашем доме.

Однажды утром я увидела папин чемодан у двери. Кожаный, коричневый, с тугими замками. Он стоял в прихожей, как черный квадрат на картине нашего счастья. Я подошла и прижалась к его холодной поверхности щекой, пытаясь вдохнуть последние следы папиного запаха.

«Не уезжай. Мы же карточный домик. А ты – несущая стена», – прошептала я.

Но стена уехала. Увезла свой запах кожи и «Шипра». А в наш дом окончательно и бесповоротно вполз чужой запах – одеколона и денег, который теперь будет витать здесь всегда.

Это был 1992 год. Год, когда я поняла: самые прочные стены строятся не из бетона, а из молчания. Год, когда я надела свой первый, еще невидимый бронежилет.

Мой карточный домик рухнул. И я, семилетняя, осталась стоять среди обломков, инстинктивно понимая, что пора начинать строить что-то другое. Что-то прочное. Свое. В воздухе витали новые запахи – запахи перемен, неопределенности и одиночества. Но я уже знала, что буду держаться. Как учил папа – сжать зубы и плыть вперед, даже если нет сил.

Глава 2. Уроки молчания

Тишина после отъезда отца оказалась громче любого крика. Она висела в квартире тяжелыми портьерами, которые больше не раздвигались по утрам. Мама теперь ходила по дому стремительно и нервно, пахла чужими духами и смотрела куда-то поверх моей головы. А вскоре в доме появился Он.

Отчим вошел в нашу жизнь без стука. Его присутствие ощущалось сразу – тяжелыми шагами, громким голосом и запахом, который въелся в стены навсегда: одеколон «Саша», перегар и что-то чужое, горькое. В первую же неделю он переставил мебель в гостиной, и комната стала чужой, неуютной. Его вещи постепенно заполняли пространство – громоздкая пепельница, портсигар, плащи на вешалке, занимавшие теперь лучшее место в прихожей.

Его «шутки» начались сразу. Сначала это были щипки за щёку, слишком сильные, оставляющие красные пятна. «Что такая кислая? Улыбнись дяде!» – говорил он, и его пальцы впивались в мою кожу. Потом – «случайные» прикосновения, от которых по коже бежали мурашки. Его пальцы, жирные и цепкие, будто нечаянно касались моей груди, когда я тянулась за хлебом. Ой, прости, не заметил, – говорил он, а в глазах у него плавала плотоядная улыбка.

Я пыталась жаловаться маме. Глотала слёзы, комом стоявшие в горле.

Мама, он… он странно ко мне прикасается.

Она отмахивалась, смотрела в сторону.

Ну, это он так шутит. Он же тебя любит. Не выдумывай.

Любит. Это слово, нежное и тёплое, в её устах стало похоже на плевок. Каждая такая «шутка» была кирпичиком, который я подкладывала в свою броню. Я училась ходить бесшумно, дышать тише, становиться невидимкой в собственном доме. Я выработала целую систему маршрутов – как пройти из своей комнаты на кухню, чтобы не встретить его, как тихо закрыть дверь, как затаить дыхание, услышав его шаги в коридоре.

В школе было не легче. Мой «бронежилет» становился всё тяжелее. Дети чувствуют чужую боль, как животные – страх. Одноклассники относились ко мне с опаской или откровенной неприязнью. Я была не такой – слишком тихая, слишком настороженная, в поношенной форме и с вечным каменным выражением лица. Однажды старшеклассница Катя, дочь богатых родителей, при всех сорвала с меня заколку: «Что это у тебя, из прошлого века?» Хохот одноклассников резал слух. Я не заплакала, не убежала. Я посмотрела на нее ледяным взглядом и тихо сказала: «Верни». Что-то в моих глазах заставило ее подчиниться. В тот день я поняла: иногда молчание страшнее крика.

Но настоящий ужас приходил ночами. Однажды я проснулась от скрипа двери. В проёме стоял он. Не говоря ни слова, просто смотрел. Лунный свет выхватывал из темноты его ухмылку. Я замерла, превратилась в комок под одеялом, сердце колотилось где-то в горле. Он постоял с минуту, медленно провел рукой по косяку и ушёл, не закрыв дверь. Я не спала до утра, вцепившись в край одеяла, слушая каждый звук в квартире.

Утром я снова пришла к маме. Говорила ровно, глядя ей прямо в глаза, стараясь не дрогнуть.

Он ночью заходил ко мне в комнату. Стоял и смотрел.

Она вздохнула, раздражённо.

Юля, хватит выдумывать! У него нервы не железные. Не до твоих фантазий. Он устает на работе.

Фантазии. Моя боль, мой страх, моё унижение – были для неё фантазиями. В тот миг во мне что-то переломилось. Окончательно и бесповоротно. Не хруст, а тихий, ледяной щелчок. Как будто последний замок в моём бронежилете захлопнулся.

Я перестала жаловаться. Перестала надеяться на защиту. Я поняла – моё спасение только во мне. Я стала тише воды, ниже травы. Я училась исчезать. По вечерам я закрывалась в своей комнате и вела дневник – не сентиментальные девичьи записи, а короткие, сухие фразы: «Сегодня снова смотрел. Мама сказала – не выдумывай». Иногда я рисовала себя в рыцарских доспехах, с закрытым забралом. В этих рисунках не было ничего детского – только холодный металл и щель для глаз.

Спасал спорт. Волейбольная площадка стала единственным местом, где я могла не сдерживаться. Здесь можно бить по мячу что есть силы, с криком выплёскивая наружу всю накопленную злость. Паркет, запах пота и нашатыря – это была честная территория, где я была не жертвой, а бойцом. Тренер, суровая женщина с седыми волосами, как-то раз после тренировки сказала мне: «Юля, злость – хорошее топливо, но плохой рулевой». Я кивнула, но не поняла. Для меня тогда злость была всем – и топливом, и рулем, и броней.

Я возвращалась домой уставшая, с разбитыми в кровь коленями и прилипшими к спине волосами. И снова натягивала на себя невидимую броню, готовясь к вечерней битве. К очередной «шутке», к тяжёлому взгляду, к маминому равнодушию.

Я училась выживать. Молча. Терпеливо. Методично. Каждый день моя броня становилась прочнее. Я уже не плакала по ночам. Я просто копила силы. Для чего – я ещё не знала. Но чувствовала: они мне понадобятся. Обязательно понадобятся. Где-то в глубине души теплилась надежда, что когда-нибудь эта броня станет не необходимостью, а силой. Но до этого было еще очень далеко.

Глава 3. Золотая лихорадка

Мои детские годы пришлись на лихие 90-е. Пока страна металась между надеждой и отчаянием, мой отец нашёл свою золотую жилу. Его спортивный клуб «Атлет» в Питере процветал, словно оазис в пустыне всеобщего развала. В эпоху, когда сильные пожирали слабых, все вдруг захотели стать сильными. Бывшие спортсмены, новоиспечённые бизнесмены, даже те, чьи имена произносили шёпотом – все они становились клиентами папы. Клуб стал не просто местом для тренировок, а своеобразным клубом по интересам, где завязывались деловые связи и решались судьбы.

Он превратился в другого человека. Прежний спортсмен, живший идеалами честной борьбы, теперь носил дорогие костюмы от итальянских брендов и разговаривал по громоздкому сотовому телефону, который носил в кожаной сумке через плечо. Когда он заезжал за мной на своей иномарке – то серебристой «Тойоте», то чёрной «Ауди», от него пахло не только привычным «Шипром», но и деньгами – густыми, властными, чужими. Его руки, когда-то покрытые мозолями от вёсел, теперь были ухоженными, с маникюром, но такими же сильными.

Мама смотрела на его успех с горькой иронией. «Повезло твоему отцу, – говорила она, отводя глаза, – в нужное время в нужном месте оказался». Но я видела в её глазах не только зависть. Там плавало щемящее сожаление, особенно когда она смотрела на отчима, который вёл свои мелкие, сомнительные дела и часто приходил домой пьяным и злым. Она, променявшая папу на «стабильность» с отчимом, теперь наблюдала, как тот, кого она считала неудачником, строит империю. Иногда по вечерам я заставала её у окна – она стояла и курила, чего раньше никогда не делала, а в её позе читалась такая тоска, что мне было её жаль, несмотря на всю обиду.

Иногда папа брал меня с собой в клуб. Зеркальные стены, блестящие хромированные тренажёры, запах пота, смешанный с ароматом дорогого парфюма и хлорки для обработки помещений – этот мир был так далёк от нашей скромной квартиры с её вечным запахом щей и старых вещей. Я видела, как с ним почтительно здороваются мускулистые мужчины в дорогих спортивных костюмах, как ему кланяются администраторы. Он был здесь царём и богом. Однажды я стала свидетелем, как к нему подошёл внушительного вида мужчина в меховой куртке и, хлопая по плечу, сказал: «Спасибо за совет, дело сдвинулось с мёртвой точки». Папа лишь кивнул с той спокойной уверенностью, которая появляется у людей, знающих себе цену.

«Вот вырастешь, Юлька, будешь у меня главным бухгалтером», – шутил он, усаживая меня в своём просторном кабинете с видом на Невский. А я смотрела на его уставшее, но счастливое лицо и думала: вот он, настоящий папа. Не сломленный неудачник, каким его пыталась представить мама, а победитель. Сильный, красивый, успешный. В эти моменты мне хотелось верить, что всё в жизни наладится, что можно преодолеть любые препятствия, если быть таким же упорным и целеустремлённым, как он.

Я ещё не знала, что в мире победителей всегда находятся те, кто хочет победить сильнее. Что за блеском зеркальных стен клуба уже тенью витает беда, что на «Атлет» положили глаз другие, более жадные и беспринципные люди. Что 1995 год станет для отца не продолжением триумфа, а годом страшного выбора – сохранить жизнь или бизнес. Пока же я просто наслаждалась этими редкими днями, когда чувствовала себя дочерью не просто любящего отца, но и успешного, уважаемого человека. Эти визиты в клуб были для меня глотком свежего воздуха, возможностью на несколько часов сбежать из душной атмосферы дома, где пахло ложью и несбывшимися надеждами. Но даже тогда, ребёнком, я понимала: за всё нужно платить. И за успех отца – тоже. Просто я ещё не знала, какую именно цену нам всем придётся заплатить.

Глава 4. Железный конь

1995 год вошёл в нашу жизнь не календарной датой, а тяжёлым, влажным ветром с Невы. Папа приехал к нам не на иномарке, а на потрёпанной «девятке». От него пахло не деньгами и уверенностью, а усталостью и чем-то горьким – как будто пеплом. Он вошел в квартиру, и сразу стало тесно. Мама засуетилась, забегала по кухне, но в её глазах читалась настороженность.

«Уезжаю», – сказал он без предисловий. Голос был ровным, но в нём дребезжала какая-то надтреснутая струна. «Продал клуб. Разборки… эти люди не шутят». Он говорил коротко, обрывисто, будто выплескивал слова, которые долго носил в себе. Я сидела на краю стула и смотрела, как он достаёт из внутреннего кармана пиджака толстый конверт.

«Это для Юли», – он положил его на стол перед мамой. «На учёбу. Чтобы дочь могла стать кем захочет». Его пальцы на секунду задержались на конверте, будто он отдавал не деньги, а часть себя. Последнюю часть.

Мама молча кивнула. В её глазах мелькнуло что-то сложное – не радость, не благодарность, а какое-то жадное, лихорадочное оживление. Папа обнял меня на прощание. Его объятие было крепким, но каким-то прощальным. «Учись, дочка», – прошептал он мне на ухо. И вышел. Дверь закрылась, а я ещё долго стояла посреди комнаты, чувствуя на щеке след от щетины и впитывая запах его старого пиджака – смесь табака и чего-то безвозвратно уходящего.

Он уезжает навсегда, – пронеслось у меня в голове. И берёт с собой последние обломки моего детства. Мне хотелось бежать за ним, кричать, чтобы он остался, но ноги будто приросли к полу. Я просто стояла и смотрела на дверь, за которой только что исчез самый важный человек в моей жизни.

Конверт исчез на следующий же день. Когда я спросила о нём, мама отвела глаза. «Мы вложили их в важное дело», – сказала она, поправляя занавески. Голос её звучал неестественно бодро. «В наше будущее».

Через неделю во дворе появился новенький автомобиль – тёмно-синий, блестящий, с салоном из кожи, пахнущий свежим пластиком и чужим успехом. Отчим похаживал вокруг него, как хозяин, поглаживая капот и что-то самодовольно бормоча себе под нос. Мама стояла рядом и улыбалась натянутой, счастливой улыбкой, но глаза были почему-то грустные. Она положила руку на блестящую поверхность, и в этом жесте было что-то подобострастное, почти жалостное.

Соседи выходили на балконы, показывали пальцами. «Новая машина» – донёсся чей-то голос. Я видела, как женщины через дорогу перешёптываются, бросая любопытные взгляды. Мне хотелось провалиться сквозь землю. Каждый восхищённый или завистливый взгляд был уколом в сердце. Они восхищались ценой моего будущего…

Я стояла у окна своей комнаты, вдавив лоб в холодное стекло, и смотрела, как они вдвоём любуются этой покупкой. В горле встал ком, горячий и колючий. Это были не просто деньги. Это было моё будущее, которое они обменяли на железного коня. Мои мечты, которые теперь помещались в багажник иномарки. Папино прощальное напутствие, его надежды на меня – всё это стоило теперь столько, сколько стоила эта блестящая машина.

Поздно вечером, когда все уснули, я выскользнула из дома. Подошла к машине и провела рукой по холодному металлу. Потом достала из кармана ключ и с силой провела им по боку. Скрип металла прозвучал как крик. Я оставила на блестящей поверхности глубокую царапину – кривую, некрасивую, как шрам. Это был мой протест. Моя попытка хоть как-то «отомстить» за своё украденное будущее.

В тот вечер я не плакала. Я сидела на кровати и смотрела в стену, где ещё висел след от гвоздя, на котором раньше висела папина спортивная форма. Во мне что-то закаменело – окончательно и бесповоротно. Последняя пластина моего бронежилета встала на место с тихим, но оглушительным щелчком. Я подошла к зеркалу. Из него на меня смотрела девочка с большими, слишком взрослыми глазами.

«Всё», – прошептала я своему отражению. «Только на себя».

И это не была детская обида. Это была клятва. Первая в моей жизни настоящая клятва. Я поняла, что значит слово «предательство». Оно пахло новым автомобилем и мамиными духами. И было горше любого отчаяния.

Глава 5. Чужая среди «своих»

Каждое утро, переступая школьный порог, я чувствовала, как натягивается невидимая струна внутри. Здесь всё было пронизано тихим шёпотом, смешками, звоном браслетов на запястьях одноклассниц. Я научилась дышать мелко, почти неслышно, чтобы не привлекать внимания. Моя форма – чуть бледнее, рюкзак – проще, волосы – без модных заколок. Я была тенью в этом ярком мире, и это меня устраивало.

Но были моменты, когда стать невидимой не получалось. Когда учитель вызывал к доске, и все взгляды устремлялись на меня. В такие секунды сердце начинало биться где-то в горле, предательски громко. Я чувствовала, как жар поднимается к щекам, а слова становятся ватными, бесформенными. Слова… они всегда были моими врагами. Я не умела вплетать их в лёгкие узоры шуток, не могла выстроить в стройные ряды уверенных ответов. Они сбивались в комок где-то глубоко внутри, и я слышала лишь сдержанные хихиканья, которые жгли сильнее любого упрёка. Внутри всё сжималось в маленький, твёрдый шарик обиды и стыда.

Но потом – спортзал. Дверь захлопывалась, и мир менялся. Резкий, чистый запах пота и нашатыря бил в нос, как струя ледяной воды. И я.… оживала. Здесь не нужно было слов. Здесь было тело – послушное, сильное, понятное. Удар по мячу – и вся накопленная за день горечь вырывалась наружу с глухим – «бух». Прыжок – и казалось, что на мгновение можно оторваться от земли, от всех этих обид. Падение на прохладный паркет – и боль в ладонях, коленях была такой честной, такой простой. Она не ранила душу, она закаляла тело.

Тренер, её спокойные, твёрдые глаза… В них не было ни капли той жалости, что я видела у некоторых учителей. Была требовательность. «Ты держишься, как будто ждёшь удара, – говорила она. – Расслабь плечи. Доверься себе. Здесь тебя никто не тронет». Её слова падали не в уши, а прямо в душу, согревая те уголки, где поселился вечный холод. Она не давала мне жалости – она давала веру. Веру в то, что я могу быть сильной. Что моя сила – это не что-то стыдное, что нужно прятать, а дар.

И вот он, самый резкий контраст. Дорога домой. Приятная усталость в мышцах, чувство лёгкости, почти полёта. И – порог квартиры. Воздух становился густым, спёртым, пахшим старыми обидами и чем-то кислым – страхом. Плечи сами собой сжимались, спина выпрямлялась в струнку, дыхание снова становилось мелким и робким. Бронежилет, который в зале казался лишь частью формы, здесь снова намертво прирастал к коже, становясь тяжёлым и невыносимым.

Но теперь, лёжа в кровати и глядя в потолок, я знала. Я знала, что есть место, где я могу дышать полной грудью. Где моё тело – не объект для колких взглядов, а инструмент. Где боль – не унижение, а шаг вперёд. Это знание было маленьким тёплым огоньком в груди. Он не согревал всю меня – нет. Но он не давал окончательно замёрзнуть. Он напоминал: где-то там есть другая я. И, может быть, когда-нибудь ей не придётся прятаться.

Глава 6. Взросление по расписанию

Окончание школы подкралось незаметно. Последний звонок прозвенел для меня не как прощание с детством, а как стартовый выстрел. Пока одноклассники лихорадочно выбирали между престижными вузами, у меня не было выбора. Только экономический институт с вечерним отделением. Только платная основа. И работа. Всегда работа.

Август 2003-го пах пылью и офисным картоном. Мое первое рабочее место в отделе организации. Серые стены, скрипучие стулья. Мне дали самый дальний стол и кипу документов. «Разберешься», – бросил начальник. Каждый день с 9 до 6. Бесконечные бумаги, звонки, отчеты. Я училась молчать, подчиняться, быть удобной.

А вечером – институт. Аудитории пахли мелом и усталостью. Я садилась на последнюю парту, превращалась в губку, впитывающую знания. Цифры были моими друзьями – они не смеялись, не предавали. Зазубривая формулы, я чувствовала, как в голове выстраивается стройная система, альтернативная хаосу моей жизни.

Дом. Это слово давно потеряло для меня смысл. Квартира родителей была местом, где я только ночевала. Но даже эти редкие часы дома стали испытанием. Отчим, видя, что я стала взрослее, самостоятельнее, будто озверел. Его «шутки» стали грубее, взгляд – наглее.

Однажды вечером, когда я возвращалась с института за полночь, он подстерег меня в коридоре. Пахло перегаром и злобой. «Что это ты важной стала, студентка? – его пальцы впились в мое плечо. – Думаешь, ты лучше всех?»

В тот миг что-то во мне щелкнуло. Я не отпрянула, не закричала. Медленно повернулась и посмотрела ему прямо в глаза. Голос прозвучал тихо, но с такой стальной ясностью, что воздух застыл:

«Тронешь – убью».

Он отступил на шаг. В его глазах промелькнуло нечто новое – не страх, а осознание. Осознание, что перед ним больше не та девочка, которую можно запугать. Что я готова защищать свою территорию любыми средствами. С тех пор мы существовали в состоянии перемирия.

В институте я нашла двух подруг – Наталью и Маргариту. Таких же вечерников, таких же уставших. Мы составляли странное трио-Наталья – резкая, прямолинейная, с яркой внешностью; Маргарита – душевная, отзывчивая; и я – замкнутая, надевшая броню еще в детстве.

Особенно тяжело было с Натальей. Ее зависть была тихой, но едкой. «Тебе повезло с работой», – говорила она, глядя на мои скромные, но новые туфли. «Вам все легко дается», – бросала она, когда я получала хорошую оценку. Ее слова были как иголки – маленькие, но больно колющиеся. Я чувствовала, как под броней что-то сжимается, но молчала. Дружба казалась мне слишком хрупкой, чтобы рисковать.

Но с Маргаритой все было иначе. Она не пыталась пробить мою защиту, не требовала откровений. Ее доброта была ненавязчивой, как легкая тень. Она могла просто положить на мою парту шоколадку после тяжелого дня или молча посидеть рядом, когда видела, что мне плохо. В ее присутствии я понемногу училась расслаблять плечи, дышать глубже.

Однажды поздним вечером мы задержались в аудитории, готовясь к экзамену. Наталья уже ушла, злая на весь мир из-за сложного билета. Маргарита вдруг сказала тихо: «Знаешь, мне иногда кажется, что ты несешь на себе какой-то тяжелый груз. Я не буду спрашивать какой. Но если захочешь рассказать – я всегда выслушаю».

В ее глазах не было любопытства или жалости. Только понимание. И в тот момент я почувствовала, как одна из пластин моего бронежилета слегка сдвинулась, пропуская внутрь каплю тепла.

Шесть лет. Две тысячи сто девяносто дней одного и того же маршрута: дом-работа-институт-дом. Шесть лет я не позволяла себе ни одной слабости. Но теперь у меня было место, где можно было на мгновение ослабить броню – в тихом понимании Маргариты.

В 2009-м я получила диплом. Стояла в коридоре института с синей корочкой в руках и не чувствовала ничего. Ни радости, ни облегчения. Только усталость. Глубокую, костную усталость. Я выработала свой ресурс. Но где-то глубоко внутри теплилось новое чувство – не гордости, а права. Права на что-то большее. На жизнь, которую я еще не начала. И осознание, что в этой новой жизни, возможно, найдется место не только для работы и долга, но и для настоящей дружбы.

Часть II «РОМАН ПЕРВЫЙ: ОГОНЬ, ОБЖИГАЮЩИЙ ИЗНУТРИ»

Всё, что было до- бронежилет, выкованный в детстве, стены, возведённые за годы молчания, – всё это оказалось хрупким. Любовь пришла не как спасение. Она пришла как землетрясение.

Она снесла все укрепления, обнажив нервы, которые так долго учили не чувствовать. Она вошла без спроса – нагло, дерзко, пахнущая опасностью и обещанием жизни, которую я не смела себе позволить.

Это история не о светлом чувстве. Это история о пожаре, который горит так ярко, что ослепляет. О страсти, которая становится воздухом. О любви, которая не спасает, а сжигает дотла – чтобы из пепла могло родиться что-то новое. Или не родиться вовсе.

Здесь начинается мой Роман. С большой буквы. С огнём, болью и щемящей надеждой, которую я, очертя голову, приняла за счастье.

Глава 1. Вторжение

Мой мир к 2008 году был выстроен, как крепость. Чёткие стены графика: дом-работа-дом. Воздух офиса, пропитанный запахом кофе и бумажной пылью, был моей зоной комфорта. Здесь царил порядок. Здесь я контролировала каждую эмоцию, каждый взгляд. Мой бронежилет стал второй кожей – удобной, предсказуемой.

И вот в эту выверенную систему ворвался он.

Роман. Его имя прозвучало в отделе как вызов. Не просто новый сотрудник – явление. Его энергия ощущалась физически, как перепад давления перед грозой. Первый раз я заметила его взгляд – пристальный, изучающий, без капли смущения. Он не скользил – он сканировал. И я, к своему ужасу, почувствовала, как под бронёй что-то ёкнуло.

Тихо, – приказала я себе. – Никаких чувств. Никаких слабостей.

Его ухаживания были не цветами и комплиментами. Они были актами мягкой агрессии. Случайные прикосновения к руке, когда передавал документы. Пальцы, обжигающие кожу через рукав блузки. Его смех – громкий, раскатистый, нарушающий офисную тишину. Он входил в комнату, и воздух становился гуще, электризуясь. Каждое такое прикосновение оставляло на крепкой ткани моей защиты невидимый ожог.

Убежать. Сейчас же убежать, – стучало в висках. Но ноги будто прирастали к полу, предательски впитывая ток его близости.

Я пыталась защищаться. Отвечала холодной вежливостью, уходила в работу, строила ледяные стены. «Он опасен, – твердил внутренний голос. – Он как ураган, который сметёт всё на своём пути. Тебя в том числе». Но он разбивал оборону одной фразой, одним взглядом. Как-то раз, проходя мимо моего стола, он наклонился и тихо, так что слышала только я, произнёс: «Что прячешься за этими бумажками? Боишься себя настоящую выпустить?»

Это было как удар ниже пояса. Точно в цель.

Он видит. Видит ту, что прячется за всеми этими слоями защиты. И это невыносимо.

А потом был тот самый день. Утро, отдел наполнялся людьми. Он вошёл с двумя стаканчиками кофе, прошёл прямо к моему столу и поставил один передо мной. Затем обернулся к коллегам и громко, с той самой наглой ухмылкой, бросил:

«Не успел утром принести в постель!»

В офисе повисла тишина. Кто-то сдержанно хихикнул. Я почувствовала, как кровь бросается в лицо, заливая щёки огненным стыдом. Глаза коллег ощущались как раскалённые иглы.

Ненавижу. Ненавижу его за это унижение.

Но под этим стыдом и яростью, глубоко внутри, копошилось что-то другое – щемящее, запретное возбуждение, тёплый ток, бегущий по венам. Он публично заявил права. Нарушил все правила. Сделал меня избранной, особенной. И мне… мне это понравилось. Этот парадокс сводил с ума: отвращение к его наглости и пьянящий восторг от её проявлений.

После работы он ждал меня у выхода. «Поедем ко мне», – сказал он. Это не был вопрос. В его голосе звучала уверенность, не оставляющая места для отказа. Внутри всё сжалось в комок.

Скажи- нет. Скажи, что у тебя дела. Придумай что угодно.

Но вместо этого я молча кивнула, предав саму себя, свои принципы, свой выстроенный с таким трудом безопасный мирок.

Три свидания. Всего три встречи, и моя крепость лежала в руинах. Каждое из них было битвой между инстинктом самосохранения и этой новой, всепоглощающей жаждой. На третий вечер он пришёл ко мне домой, пока мамы не было, взял мой чемодан и начал молча складывать вещи.

«Что ты делаешь?» – голос мой прозвучал слабо, голос той самой запуганной девочки, которой я давно перестала быть.

«Перевожу тебя на ПМЖ. Хватит тут ютиться».

Я смотрела, как его руки, уверенные и быстрые, наполняют чемодан моей жизнью. Внутри всё кричало об опасности. Голос разума твердил: «Он тебя сломает. Ты исчезнешь в нём». Но было уже поздно. Он уже сломал все замки. Страх и влечение сплелись в тугой узел, который не развязать. Это было страшно. Это было пьяняще. Это было живое.

Я стояла на пороге своей комнаты, той самой, где когда-то пряталась от отчима, где строила свои первые стены. Комнаты-свидетеля всей моей боли. И понимала, что совершаю либо самое страшное, либо самое смелое предательство в жизни – предательство самой себя, своих правил выживания.

И я сделала шаг вперёд. Навстречу огню.

Я шла навстречу огню, зная, что сгорю. И впервые в жизни мне было всё равно.

Глава 2. Плоть и сталь

Он привёз меня в загородный отель. «На одну ночь, – сказал он, проводя пальцем по моей ладони. – Чтобы нас никто не нашёл». Его прикосновение оставляло на коже огненный след. Я молча кивнула, зная, что соглашаюсь на нечто большее, чем просто ночь.

В номере ощущался запах сосны и свежего белья. За окном шумел лес, а в груди у меня билась перепуганная птица. Он подошёл сзади, обнял, и его губы коснулись шеи.

«Не бойся», – прошептал он.

Но я боялась. Не его. Себя. Своей реакции на него.

Моя кожа, годами прятавшаяся под слоями защиты, вздрагивала и горела под его пальцами. Каждое прикосновение было как удар током – болезненный и прекрасный одновременно. Он разжигал во мне пожар, а я пыталась потушить его ледяным страхом.

Он раздевал меня медленно, как разминируют бомбу. Сначала блузка, потом юбка. Я стояла перед ним в одном белье, чувствуя себя голой до костей. Его взгляд скользил по моему телу, и мне казалось, он видит всё – каждую трещину, каждый шрам, оставленный жизнью до него.

Он снимал с меня одежду, а я чувствовала, как с каждым его движением отваливаются пластины моего бронежилета. Под ними оказалась новая, нежная кожа, которой много лет не касался солнечный свет. И я боялась, что без своей брони я просто рассыплюсь у него на глазах.

Когда его кожа коснулась моей, я замерла. Его руки были твёрдыми и уверенными. Они знали, чего хотят. А я? Я только училась снова чувствовать.

Он входил в меня, и мир сужался до размеров этой кровати. До звуков нашего дыхания – его ровного, моего сбивчивого. До ощущения его тела, ставшего вдруг моим продолжением. В этот миг не было ни его матери, ни моих страхов, ни прошлого. Была только плоть. Его. Моя. Наша.

В пиковый момент, когда всё внутри меня сжалось и разорвалось на тысячи звёзд, я поняла страшную вещь.

Я готова была простить ему всё. Все его колкости, всю его наглость, все будущие раны, которые он ещё нанесёт. Потому что впервые за долгие годы я не чувствовала себя одинокой. Я чувствовала… живой. И за эту жизнь я была готова заплатить любую цену.

Утром я проснулась первая. Он спал, разметавшись, его рука лежала на моей талии. Я смотрела на его профиль, на длинные ресницы, тронутые светом от окна, и слушала его ровное дыхание.

Я вошла в эту реку с камнем на шее. И имя камня было – надежда. Теперь мне предстояло либо научиться дышать под водой, либо утонуть.

Я осторожно прикоснулась к его щеке. Он не проснулся. А я лежала и думала, что, возможно, утонуть – не самый страшный конец. Страшнее – так и не решиться войти в воду.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.