Дикие сердца Алатау. Млекопитающие Заилийского хребта
Лео Любавич

© Лео Любавич, 2025

ISBN 978-5-0068-4567-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Пролог

Если вы думаете, что горы – это лишь молчаливые гиганты из камня и льда, вы ошибаетесь. Горы дышат. Горы живут. И хребет Заилийского Алатау – это не просто гряда вершин, это живой ковчег, плывущий сквозь века, и на его палубах разыгрывается вечная драма жизни.

Здесь, под сенью тянь-шаньских елей и на альпийских лугах, нашла свой дом целая республика зверей – пятьдесят восемь народов, говорящих на языках шорохов, рыка и беззвучного полета. Это целый мир, живущий по своим строгим и мудрым законам.

Самые многочисленные его обитатели – это вечно спешащие, суетливые племена грызунов. Семнадцать их кланов – от серого сурка, встречающего рассвет оглушительным свистом, до крошечной тянь-шаньской мышовки, что шмыгает в траве, словно живой комочек мха, – составляют основу этой горной жизни. Они – пульс Алатау, его нервная, трепещущая система.

За ними по пятам следует тень. Пятнадцать ликов хищников, от могучего медведя до юркой каменной куницы, воплощают закон равновесия. Они – стражи и судьи этого мира. Они не знают жестокости, лишь инстинкт, отточенный тысячелетиями.

А когда на землю спускается бархатная ночь, воздух наполняется иным движением. Двенадцать видов рукокрылых, бесшумных духов ночи, вылетают на охоту. Их крылья – словно ожившие лоскуты тьмы, их мир – это мир эха и невидимых троп.

Большинство обитателей этого каменного царства не знают покоя. Две трети его населения ведут свою жизнь круглый год, не кланяясь ни зною, ни стуже. Стада копытных переходят с пастбища на пастбище, хищники следуют за ними, а крошечные бурозубки прокладывают свои тоннели под снегом.

Но когда приходит зима, великий белый художник, и накрывает склоны своим саваном, часть этого мира засыпает. Словно по тайному сигналу, природа говорит: «Замри». И они замирают. Медведь, бурый владыка ущелий, уходит в свою берлогу, чтобы видеть сны о меде и малине. Барсук, основательный и хозяйственный, сворачивается клубком в своей глубокой норе. Даже ежи, ушастый и обыкновенный, прячут свои иголки под покровом листвы и грезят до первой весенней капели. Все летучие мыши, эти дети сумерек, складывают свои кожистые крылья, словно старинные веера, и погружаются в долгое, холодное оцепенение.

Самая же величественная пьеса, которую разыгрывают горы, – это Великая Вертикальная Кочевка. Это не просто миграция, это ритм дыхания самого Алатау.

С первым глубоким снегом высокогорье замирает. Травы, еще вчера бывшие сочным пиром, теперь лежат под непробиваемым панцирем. И тогда копытные – гордые архары, изящные косули, могучие маралы – начинают свой путь вниз. Они спускаются в пояс хвойного леса, где еще можно найти корм и укрытие от ледяного ветра. А за ними, словно призраки, скользят те, чья жизнь зависит от их жизни. Снежный барс – серая тень на фоне серых скал, волк – неутомимый бегун, и рысь, чьи глаза горят зеленым огнем в сумерках. Они не преследуют, они следуют древнему закону: где жизнь, там и охота.

А весной начинается обратный путь. Едва первые проталины обнажат молодую, изумрудную зелень, звери устремляются вверх, к солнцу, к свежему ветру, к альпийским лугам, которые вот-вот взорвутся миллионами цветов.

Но есть в этой книге жизни и страницы, вырванные навсегда. Есть голоса, которые замолчали. Еще в прошлом веке по этим ущельям бродил туранский тигр – огненный призрак, чей рев заставлял трепетать камни. И огненной рекой неслись по склонам стаи красных волков, умных и безжалостных охотников. Теперь их нет. Их следы замело время, а их рык и вой превратились в легенду, в тихий шепот ветра.

Туранский тигр

Он уходил не так, как уходят другие звери – прячась, уступая место более сильным, растворяясь в эволюции. Нет. Он уходил, как уходит божество, в которое перестали верить. Его уход был не исчезновением, а испарением, превращением из живой плоти в легенду, из рыка – в шепот ветра в тугаях. Имя ему было туранский тигр.

Он был душой речных долин, владыкой тростниковых джунглей, огненным призраком, скользящим сквозь заросли Прибалхашья и в лабиринтах дельты Амударьи. Его шкура цвета закатного солнца, испещренная узкими, словно нарисованными тушью, полосами, была идеальным камуфляжем в этом мире золотистого камыша и выжженной земли. Он был не просто хищником. Он был воплощением самой дикой, неукротимой силы этой земли.

Но пришли иные времена. Человек, вооружившись огнем и сталью, решил, что в его новом мире нет места для такого божества. И началась охота не на зверя – на саму душу дикой природы.

Летопись его ухода – это хроника последних вздохов, разбросанных по карте, словно капли крови.

К 1948 году в казахских степях его песнь замолчала навсегда. Балхашские тугаи, еще помнившие его тяжелую поступь, осиротели. Король ушел, оставив трон пустым.

Годом ранее, в сорок седьмом, на протоке Казахдарьи, в местечке Караул-Кум, раздался выстрел, ставший эпитафией. Охотник по фамилии Мякишев, возможно, и не осознавал в тот миг всей значимости своего деяния. Для него это был лишь трофей, крупный зверь. Но его пуля поставила точку в многовековой летописи. Она оборвала последнюю нить, связывавшую тигра с дельтой великой реки.

Но призрак так просто не умирает. Он еще долго бродил по границам человеческой памяти. Биологи, пограничники, старые жители Термеза клялись, что видели его и в сорок восьмом. Был ли это последний из рода, из последних сил цеплявшийся за жизнь? Или это уже была лишь тень, мираж, отчаянное желание видеть то, чего уже нет? Мы никогда не узнаем. Его последние следы были похожи на строчки тающего письма – вот они есть, а вот их уже смыла вода времени.

Официальный же реквием прозвучал позже, в 1958 году, и не там, где он был рожден, а в последнем своем убежище – таджикском заповеднике «Тигровая балка». Само название этого места теперь звучит как насмешка, как памятник на могиле, где никто не похоронен. Там была зарегистрирована последняя встреча. Не выстрел, не рев, а просто встреча. Взгляд человека и взгляд последнего в мире туранского тигра. Что было в этих глазах? Вековое достоинство? Обреченность? Или немое прощение нам, его палачам?

После этого – тишина.

Туранский тигр не вымер. Его истребили. Мы вырвали эту огненную страницу из книги бытия, оставив после себя лишь пустые тугаи и названия на картах, которые теперь звучат как эхо из другого мира.

Иногда, когда ветер гуляет в высоких тростниках по берегам Амударьи, кажется, что можно услышать его беззвучную поступь. Это не зверь. Это бродит его память, его неупокоенный дух. Дух мира, который мы потеряли навсегда.

Красный волк

Природа, в своей бесконечной мудрости, порой создает шедевры из противоречий. Она берет силу и дерзость волка, смешивает их с хитростью и изяществом лисицы, добавляет толику осторожности шакала и выковывает в своем горниле существо, подобного которому нет. Имя ему – красный волк.

Он – сплав огня и тени, живое пламя, бегущее по горным склонам. Взгляните на него: он меньше серого волка, но в его жилах течет та же древняя сила. Его тело, чуть больше метра в длину, кажется коротким и сбитым, но оно создано для неутомимой погони. Шерсть его – густая, длинная, цвета осеннего леса и заката – могла бы принадлежать лисице, как и роскошный, пушистый хвост, что следует за ним рыжим шлейфом. Но его голова – это голова волка. Лобастая, мощная, с большими, чуткими ушами, улавливающими малейший шорох, и узкой, почти лисьей мордой, в которой горит умный и дикий взгляд.

За ним тянется репутация жестокого убийцы, но это лишь грубый набросок, сделанный страхом. Истина, как всегда, сложнее и прекраснее. Красный волк – это прежде всего семья.

Их стая – не свора, а клан, насчитывающий от пяти до дюжины душ. Это не случайное сборище, а разросшаяся семья, где правит не право сильного, а закон верности. Пара здесь создается однажды и на всю жизнь – союз, скрепленный не только инстинктом, но и преданностью. Внутри клана царит удивительная гармония. Здесь нет драк за кусок мяса, нет агрессии. Забота о потомстве – священный долг всей стаи. Когда в логове появляются на свет восемь, а то и больше слепых щенков, их кормят не только родители. Любой взрослый волк готов отрыгнуть для них полупереваренное мясо – самый ценный дар.

И есть в их повадках одна деталь, которая стирает образ безжалостного хищника и рисует портрет мудрого родителя. Взрослые волки приносят в логово не только мясо. Они приносят детям ревень – его сочные, терпкие стебли, богатые витаминами. В этом простом жесте – вся глубина их заботы, древнее знание о том, что нужно для жизни не только сила, но и здоровье.

Когда щенки подрастают и впервые покидают логово, стая становится их щитом и школой. Им позволяют есть первыми, их игры охраняют чуткие взрослые. В пять месяцев они уже почти не отстают от стаи в весе, а в восемь – юные охотники впервые принимают участие в великом таинстве погони.

А охота красного волка – это поэма движения и стратегии. Они охотятся днем, заливая склоны своим рыжим сиянием. На мелкую дичь волк выходит в одиночку. Но когда цель – марал, косуля или дикий кабан, в дело вступает весь клан. Это не слепая ярость, а холодный расчет, симфония инстинкта. Они не быстрее своей жертвы, но их выносливость безгранична. Они будут гнать зверя час, два, пока тот не выбьется из сил. Их тактика безупречна. Растянувшись дугой, они отрезают жертве пути к отступлению, флангами поджимая ее, выгоняя на открытое место или, что еще коварнее, на гладкий лед замерзшей реки, где копыта становятся беспомощны. Их сплоченность такова, что стая из двадцати зверей способна бросить вызов буйволу и дать отпор даже тигру, защищая свои угодья.

Когда-то и горы Заилийского Алатау знали его огненный след. До середины прошлого века он был редким, но полноправным жителем этих вершин, единственным представителем своего гордого рода на огромных просторах.

А потом… тишина.

Пламя погасло. Вот уже более сорока лет ни один достоверный свидетель не видел его на земле Казахстана. Он не ушел, не откочевал. Он растворился, стал призраком, легендой. Ученые теперь говорят лишь о «возможности заходов» из-за пределов страны. Он перестал быть нашим. Он стал гостем из прошлого, тенью на границе.

Что мы потеряли вместе с ним? Не просто зверя. Мы потеряли частицу дикого, огненного сердца этой земли. Мы потеряли целую вселенную, построенную на верности, семейных узах и безупречной охотничьей стратегии. И теперь о нем напоминает лишь ветер, поющий в пустых ущельях свою рыжую песнь. Песнь о волке, который был похож на лисицу, но был самим собой – неповторимым шедевром природы, который мы не сумели сберечь.

Когда стоишь на перевале, глядя на эту вечную красоту, понимаешь: Заилийский Алатау – это не просто горы. Это живая душа. И наша задача – не просто быть наблюдателями, но стать ее хранителями. Чтобы будущие поколения тоже могли услышать ее дыхание и прочесть ее великую книгу жизни.

Насекомоядные

Ушастый ёж

Есть в предгорьях Заилийского Алатау создание, которое, кажется, было придумано не суровой эволюцией, а добрым сказочником. Если обыкновенный ёж – это угрюмый лесной отшельник, вечно насупленный и готовый свернуться от всего мира, то его степной собрат – полная ему противоположность. Позвольте представить вам ушастого ежа – степного эльфа с душой воина.

Его главное сокровище, его знамя и его локаторы – это уши. Не просто уши, а два бархатных паруса, почти пятисантиметровой длины, которые улавливают малейший шорох в ночной тишине. Они торчат над его аккуратным панцирем, придавая зверьку вид вечно удивленного и бесконечно любопытного существа. В этих ушах – вся его суть: они слушают не только приближение жука или песчанки, но и само дыхание сухой земли, которой он принадлежит.

В нем все изящнее, чем в его лесном родиче. Иголки короче и уложены так ровно, будто над ними поработал искусный мастер. Панцирь не скрывает его всего, оставляя на виду мягкое, светлое брюшко, проворные лапки и почти всю голову с большими, как смородины, глазами. Он не прячется от жизни за крепостной стеной из колючек. Он смотрит на мир прямо.

И мир отвечает ему суровыми испытаниями. Но наш эльф – не из робкого десятка. Когда надвигается опасность, он редко прибегает к пассивной обороне, сворачиваясь в шар. О нет, его тактика иная. Он подгибает голову, выставляет вперед свои иглы, словно пики, и издает грозное шипение. Это поза не жертвы, а дуэлянта. Он готов дать бой, уколоть, проучить обидчика.

В его крови течет древняя магия степей. Он – живой философ-стоик, способный неделями обходиться без воды и пищи, черпая силы из скрытых резервов своего маленького, но выносливого тела. Он почти невосприимчив к перегреву, словно носит в себе частичку прохладной ночи даже под палящим солнцем. И самое поразительное – в его жилах течет противоядие. Яды гадюки, пчел и ос для него – лишь досадная неприятность. Там, где пало бы животное в сорок пять раз крупнее, этот кроха лишь фыркнет и пойдет дальше по своим делам.

Его царство – это сухие долины рек, пологие нагорья, поросшие полынью и эфемерами. Он избегает влажных лесов и тенистых оврагов, его душа принадлежит открытым, продуваемым ветрами пространствам. Здесь он – король. В сумерках близ поселка Чилик можно за час встретить пять, а то и семь этих деловито снующих созданий.

Каждый из них – одиночка, хозяин своей небольшой вселенной. Днем он спит в норе – простом, честном жилище без излишеств: ход длиной в метр и небольшая спальня на глубине вытянутой руки. Иногда, ближе к холодам, они могут образовать нечто вроде коммунальной квартиры: вход один, но у каждого своя «комната». Так они готовятся к Великому Сну, который длится с октября по апрель, пока горы не стряхнут с себя ледяное оцепенение.

А ночью начинается охота. И это не бесшумное преследование, а целый спектакль! Ушастый ёж – охотник шумный. Он сопит, фырчит, шуршит травой так, что его слышно за десятки метров. Он полагается не на хитрость, а на свое феноменальное обоняние. Если же у крупной добычи сойдутся несколько ежей, они не станут драться молча. Окрестности огласятся пронзительными, жалобными воплями и яростной бранью – каждый будет доказывать свое право на кусок, пытаясь перекричать соседа.

Весной сухие степи наполняются не только ароматом трав, но и зовом любви. После долгой спячки самка приносит в мир от трех до шести крошечных, слепых комочков весом не больше десяти граммов. Они рождаются голыми, но уже через несколько часов их спинки покрываются первыми, мягкими, как пух, иголочками. Всю заботу берет на себя мать. Она – их мир, их тепло, их защита. Уже через неделю крохи, чувствуя чужое прикосновение, смешно фыркают и пытаются свернуться, подражая взрослым. К двум месяцам они становятся самостоятельными, но не спешат покидать мать, часто оставаясь с ней до следующей весны, постигая мудрость выживания в этом прекрасном и суровом мире.

Таков он, ушастый ёж. Маленький эльф с ушами-локаторами и сердцем воина. Он – живое доказательство того, что истинная сила заключается не в размере и не в броне, а в удивительной способности быть частью своей земли, дышать с ней в унисон и принимать ее законы с отвагой и достоинством.

Обыкновенный еж

Когда последние лучи солнца тонут в кронах деревьев и лес погружается в бархатную синеву сумерек, из-под старого корня, из гущи папоротника, выходит он. Не герой эпоса, не властитель лесных троп, а тихий страж времени, крохотный осколок древности, сгусток ночной жизни размером не больше человеческой ступни. Его имя – ёж обыкновенный, но в этом «обыкновенном» сокрыта тайна тридцати миллионов лет эволюции.

Он – живая цитадель. Его спину и голову венчает корона из шести тысяч полых, острых как иглы, копий. У юнца их вдвое меньше, но и этого достаточно, чтобы мир понял: к нему не стоит прикасаться без уважения. Эти иглы – не вечная броня; раз в три года, без спешки и суеты, он меняет свой доспех, как рыцарь, готовящийся к новому походу. Между ними, словно подлесок в сосновом бору, растет редкий, тонкий волос, а под этой неприступной крепостью скрывается теплое, уязвимое тельце и крохотный, почти незаметный трехсантиметровый хвост – последнее напоминание о том, что даже самый защищенный в мире зверь имеет свою ахиллесову пяту.

Ночь – его стихия. Одинокий философ и неутомимый бродяга, он выходит на свой промысел. Мир для него – не картина, а мозаика запахов и звуков. Его глаза видят лишь тени и силуэты, но влажный, вечно подрагивающий нос читает запахи земли, как открытую книгу. Он слышит хруст хитина жука под слоем листвы, писк зазевавшейся мыши, скольжение дождевого червя в рыхлой почве. За ночь его маленькие лапки, каждая с пятью проворными пальцами, отмеряют до трех километров лесных троп. Его ужин прост и честен: насекомые, гусеницы, слизни, иногда – лягушка или горсть спелых ягод.

Забудьте сказки, что рисуют его с яблоком на спине. Ёж – не садовник и не запасливый кладовщик. Единственное, что он может унести на своих иглах, – это сухой лист, случайно зацепившийся во время обустройства гнезда. Его мудрость не в запасах, а в умении находить пропитание здесь и сейчас.

В его крови течет древняя алхимия, неподвластная другим. Там, где мышьяк, опиум или синильная кислота несут мгновенную смерть, его организм лишь пожмет плечами. Эта стойкость позволяет ему вступать в поединок даже с гадюкой, чей яд для него опасен, но не смертелен. Он – маленький стоик, принимающий вызов природы с невозмутимым хладнокровием.

Его язык – это фырканье, недовольное ворчание, сердитое клацанье зубами, когда что-то идет не по его плану. Но для сородичей, с которыми он изредка пересекается в ночи, у него припасен особый сигнал – тонкий, едва уловимый свист, пароль ночных странников.

Но даже у такой крепости есть брешь. Коварная лиса знает его тайну. Не в силах пробить игольчатую броню, она катит свернувшийся клубок к воде. Там, пред лицом другой стихии, ежу приходится развернуться, и в этот миг он становится беззащитен.

Когда температура воздуха опускается до шести градусов тепла, в его теле срабатывает древний, не зависящий от его воли механизм. Это не его выбор, а приказ самой природы. Сердце, летом бившееся с яростной скоростью 180 ударов в минуту, замедляет свой бег до едва слышного, ледяного шепота в 20—50 ударов. Чтобы пережить эту малую смерть, ему нужно накопить не менее полукилограмма веса – его билет в следующую весну. Он не роет нор, а находит приют в пустотах под корнями, в покинутых лабиринтах грызунов, и засыпает, доверяя свою жизнь великому круговороту.

Весной жизнь возвращается. Самка в одиночку воспитывает потомство. Ежата рождаются слепыми, розовыми, с мягкими, спрятанными под кожей иголками. Но уже через час их броня начинает свой путь наружу – сперва нежная и гибкая, она быстро твердеет, готовя малышей к встрече с большим и не всегда дружелюбным миром.

Иногда, раз на тысячу случаев, природа создает чудо – ежа-альбиноса, белого призрака в ночном лесу. Он живет недолго, в среднем четыре года, хотя мог бы прожить и восемь. Слишком много опасностей таит в себе мир.

И глядя на этого маленького, фыркающего обитателя наших садов и лесов, трудно поверить, что когда-то в Древнем Риме его разводили ради мяса. Теперь мы выставляем ему блюдечко с молоком, не зная, что этот добрый жест приносит ему лишь страдания – взрослый ёж не способен его переварить.

Так он и живет – древний, как холмы, мудрый, как сама природа, и уязвимый, как все живое. Он – не просто животное. Он – напоминание о том, что самая надежная броня не всегда спасает от хитрости, а великая сила может скрываться в самом малом.

Малая бурозубка

Там, где склоны Заилийского Алатау облачаются в изумрудные мантии трав и кустарников, где воздух на высоте двух с половиной тысяч метров звенит от чистоты, живет тайна. Она не кричит о себе с вершин, не оставляет глубоких следов на тропах. Она – лишь дрожь в траве, бархатная молния, промелькнувшая под сенью талгарской ели. Имя ей – малая бурозубка.

Взгляните на нее, если успеете. Крошечный сгусток неукротимой энергии, облаченный в бурый мех. Остренькая, вечно движущаяся мордочка, словно пытающаяся вдохнуть все запахи мира сразу. Глазки-бусинки, в которых отражается не страх, а вечная, неутомимая забота. Она кажется идеальной добычей, мимолетной закуской для тех, кто правит этим миром силой и размером. Лиса, бесшумно ступающая по лесной опушке, хорек, скользящий меж корней, даже мудрая сова, парящая в ночи, – все они видят ее. И все они предпочитают отвернуться.

В этом крохотном тельце сокрыта великая алхимия выживания, невидимая броня, сотканная не из стали, а из запахов и вкусов. Представьте лису, что в азарте охоты все же хватает проворный комочек. Мгновение – и хищница брезгливо отряхивается, выплевывая добычу. На ее языке остался горький урок. Бурозубка носит на себе свой главный секрет – едкий мускусный росчерк, который ее кожные железы оставляют в воздухе. Для нашего, человеческого носа, это лишь намек, едва уловимая нота. Но для острого обоняния хищника – это оглушительный крик: «Не тронь! Я – яд!».

Ее тело – живой сосуд с токсинами, делающими ее плоть не просто невкусной, но и опасной. Но и это не все. Некоторые из этих крох хранят еще более грозное оружие – каплю алхимического яда в своей слюне. Этой каплей они парализуют шустрых насекомых и червей, превращая охоту в точный и выверенный ритуал. Но для того, кто решится съесть саму бурозубку, этот яд становится последним предупреждением, сигналом об отравлении, который инстинктивно считывает любой хищник.

И даже если бы не было этого химического щита, вступает в силу холодный расчет природы. Бурозубка – это уравнение выживания, которое не сходится в пользу охотника. Потратить драгоценную энергию, чтобы изловить эту юркую, непредсказуемую искорку жизни, а взамен получить лишь жалкий грамм мяса с привкусом горечи? Нет, мудрость хищника заключается в том, чтобы не вступать в заведомо проигрышную битву. Лучше найти мышь – простую, понятную, сытную.

Ее жизнь – вспышка. Год, может, два. За это короткое время ей нужно успеть все: найти пищу, вывести потомство, прожить свою маленькую, но яростную жизнь. У нее нет времени на страх. Поэтому природа не дала ей ни мощных когтей, ни острых клыков. Она даровала ей нечто более совершенное – саму свою суть как оружие.

Вы найдете ее не везде. Она избегает чистых, залитых светом лугов и разреженных степей. Ее мир – это густые заросли, уютные поляны на краю леса, осыпи камней, где можно спрятаться. Она – дитя полутени и тайных троп.

Так и живет она, неприкасаемая. Сердце-колибри в крошечной груди, вечный двигатель в мире гигантов. Она не царица зверей, не гроза лесов. Она – тихий, бархатный призрак, живой парадокс, который доказывает, что в великой книге природы самые важные строки порой написаны самым мелким шрифтом. И что истинная сила не ревет, а шепчет.

Тяньшанская бурозубка

В сердце Азии, там, где каменные хребты Заилийского Алатау подпирают само небо, живет существо, которое и есть душа этого сурового края. Его не найти в просторных долинах или на залитых солнцем лугах. Его царство – выше, там, где воздух резок и чист, на высоте от полутора до трех тысяч метров. Это мир вековых ельников, чьи лапы хранят вечную тень, мир пахучих арчовников, цепляющихся за скалы, и хаотичных россыпей камней, где каждый валун – свидетель тысячелетий. Здесь, в этом вертикальном мире, правит тяньшанская бурозубка.

Она – не более чем невесомый комочек жизни, пять, может быть, десять граммов живого тепла. Но в этой миниатюрности заключена вся стойкость гор. Ее облик – это палитра самого ландшафта. Летом, когда склоны покрыты бурыми травами и серой пылью камней, ее спинка повторяет эти оттенки. Зимой же, когда тени становятся длиннее, а мир готовится к снежному безмолвию, ее мех темнеет, сливаясь с промерзшей землей и темной хвоей. Лишь брюшко остается серовато-белым, как далекие, нетронутые ледники на вершинах, а хвост – темный сверху и светлый снизу – словно пограничная линия между землей и небом.

Она – оседлый философ, не знающий нужды в дальних странствиях. Ее вселенная – это несколько сотен метров мшистых корней и каменистых россыпей. Здесь каждая трещина в скале, каждый туннель под палой хвоей – знакомая улица ее родного города. Она не бежит от суровости этого мира, она и есть его неотъемлемая часть. Ее хвост, составляющий две трети длины тела, – не просто придаток, а верный руль в ее стремительных бросках сквозь лабиринты подлеска.

Ее жизнь – это вечный, неутомимый поиск, тихий труд по сбору дани с этого скупого, на первый взгляд, мира. Ее пища – сокрытая жизнь: насекомые и их личинки, что прячутся под ковром из хвои и мха. Она – незаметный санитар и страж равновесия, крохотный хищник, чей аппетит поддерживает хрупкий баланс в этой высокогорной экосистеме.

За короткое горное лето она должна успеть все. Дважды за сезон ее нора наполняется писком новой жизни – от двух до восьми крохотных наследников этого вертикального королевства. Она передает им не богатства и не земли, а нечто большее: умение выживать там, где другие сдаются, умение находить тепло в холоде и пищу среди камней.

Когда вы стоите среди тяньшанских елей, вдыхая смолистый воздух, и вам кажется, что вокруг лишь ветер да величие скал, знайте: под вашими ногами, в тени гигантов, протекает иная, сокровенная жизнь. Жизнь, измеряемая не в годах, а в ударах крохотного сердца. Это жизнь тяньшанской бурозубки – тихого, неприметного, но несгибаемого духа Небесных Гор.

Белозубки

Есть миры, сокрытые от нашего взгляда. Империи, раскинувшиеся не на континентах, а в густой траве у наших ног. Цивилизации, чья история пишется не чернилами, а следами крошечных лапок на влажной земле. И правит в этой невидимой империи род, чье имя – Белозубки. Не обманывайтесь их скромным обликом. В великой книге млекопитающих им отведена самая толстая глава – почти двести видов, легион живых огоньков, разбросанных по всему свету. Ни один другой род не может похвастаться таким многообразием.

Их жизнь – это вечный бег. Бег наперегонки со смертью от голода. Внутри каждого этого крошечного тельца, весом не более девяти граммов, пылает метаболическая печь такой ярости, что она сжигает все без остатка. Сердце, крошечный барабан, отбивает бешеный ритм, требуя топлива. Всегда. Безостановочно. За один день белозубка поглощает больше пищи, чем весит сама, и даже этого порой недостаточно. Остановиться – значит остыть. Остыть – значит умереть. Сутки без еды для нее – не просто дискомфорт, а смертный приговор.

Поэтому ее мир – это калейдоскоп запахов, шорохов и вибраций. Она не идет, а струится сквозь подлесок, живой комок нервов, обернутый в серую с бурым оттенком шерстку. Каждый треск сухой ветки, каждый шелест листа – это либо обещание добычи, либо тень хищника. Она – воплощение неутолимого голода, крошечная фурия, чей укус для насекомого или червя – последняя точка в его бытии. А у некоторых ее сородичей, гигантских тропических кузенов, есть и тайное оружие – капля яда в слюне, парализующая жертву, которая намного крупнее самого охотника.

Здесь, у подножия седых вершин Заилийского Алатау, разворачиваются свои драмы. Воздух пахнет полынью и талым снегом. В зарослях шиповника и среди пестрых трав предгорий безраздельно властвует малая белозубка. Она – космополит этого мира. Ее владения простираются от подвалов человеческих домов, где она устраивает дерзкие набеги на запасы, до альпийских лугов на высоте в две с половиной тысячи метров. Она вездесуща, как ветер.

Весной ее великий голод удваивается. Теперь она кормит не только себя. За ней, вцепившись зубками в хвост друг друга, следует живая цепочка – ее потомство. Этот удивительный «караван» из пяти, а то и десяти крошечных копий матери движется как единое целое. Это не игра, а суровая необходимость. Потеряться в огромном, полном опасностей мире – значит погибнуть. Мать ведет их, дрожащая от напряжения, сквозь лабиринты трав, обучая главному закону их рода: двигайся, охоться, ешь. И никогда не останавливайся.

Но в этих же горах живет и другая, почти мифическая ее родственница. Там, где воздух разрежен и холоден, у самых берегов Большого Алматинского озера, чей цвет спорит с бирюзой небес, обитает белохвостая белозубка. Она – призрак высокогорья. Ее шубка отливает серебром, словно инеем, а длинный хвост добавляет ей изящества, не свойственного суетливой родне из долин. Ее видят редко. Она – отшельница, аристократка рода, выбравшая себе в удел величие и холод первозданной природы. Она – тайна, которую горы доверяют лишь самым терпеливым наблюдателям.

Так и живут они, два народа одного великого рода, на склонах одного хребта. Одна – суетливая, прозаичная хозяйка предгорий, чья жизнь – бесконечная погоня за выживанием. Другая – редкая, серебристая мечта, тень у ледяной воды.

И когда вы в следующий раз услышите шорох в траве, замрите. Возможно, прямо у ваших ног проносится крошечный титан, ведя за собой свой караван в вечной борьбе с огнем, что горит внутри. Невидимая империя живет своей напряженной, яростной жизнью, и мы в ней – лишь случайные, невнимательные гиганты.

Обыкновенная кутора

Есть в горах Заилийского Алатау души, неведомые большинству. Они не кричат с вершин, не трубят в ущельях. Их жизнь – это тихий шепот ледяной воды, бегущей по камням в долинах Талгара, Алматинки и Каскелена. Здесь, на высоте двух тысяч метров, где воздух чист и остер, а еловые леса хранят вечную тень, живет властелин двух стихий – обыкновенная кутора.

Ее имя, созвучное со словами «кутерьма» и «круговерть», выдает ее суть. Она – дитя водного хаоса. Ее царство – это топкие, заросшие густой травой берега, где корни старых тянь-шаньских елей сплетаются с валежником, создавая идеальные лабиринты для убежищ. На суше она – лишь бархатный комок жизни длиной не больше ладони, с весом в двадцать граммов и сердцем размером с кедровый орех. Но стоит ей коснуться воды, и происходит преображение.

Она не входит в воду – она в нее вливается, сливается с ней без единого всплеска. Ее тело, покрытое плотным, несмачиваемым мехом, превращается в серебристую торпеду. Она – совершенный пловец и ныряльщик, живое воплощение стремительности. Ее стихия – холодный, быстрый поток, который для других – преграда, а для нее – охотничьи угодья.

И не обманитесь ее размером. Этот крошечный зверь – беспощадный и хладнокровный хищник, тиран своего маленького мира. Ее меню не ограничивается водными жуками и личинками. С дерзостью, немыслимой для ее габаритов, она бросается на мальков форели, на зазевавшихся мышевидных грызунов и даже на беззащитных птенцов водоплавающих птиц. Она – доказательство того, что ярость и воля к жизни не измеряются в килограммах.

Но главный ее секрет, ее древняя магия, сокрыта не в когтях и не в зубах, а в капле слюны. Кутора – одно из немногих ядовитых млекопитающих планеты. Ее подчелюстная железа вырабатывает нейротоксин, тихий и быстрый, как горная река. Один укус – и жертва не умирает. Нет, кутора дарует ей нечто более страшное – ледяное оцепенение. Тело становится чужим, неподвижным, но жизнь в нем еще теплится.

Благодаря этому темному дару кутора стала гениальным стратегом. Она не просто охотится, чтобы утолить голод здесь и сейчас. Она создает запасы. В своих потайных норах, под корягами и камнями, она устраивает «живые кладовые». Десятки обездвиженных насекомых, червей и мелких рыбешек лежат там, сохраняя свежесть в течение трех, а то и пяти дней. Это ее страховка от голодных времен, ее мрачный погреб, где смерть ждет своего часа.

Ее собственная жизнь – короткая, но яростная вспышка. Всего два оборота Земли вокруг Солнца отмерено ей в дикой природе. За этот срок она должна успеть все: выжить, оставить потомство и передать ему секреты выживания. С апреля по сентябрь, в короткое горное лето, она приносит два или три выводка, в каждом из которых до дюжины новых бархатных ассасинов.

Когда в следующий раз вы окажетесь у горного ручья, чья вода обжигает холодом, замрите на мгновение. Прислушайтесь. Возможно, прямо сейчас из-под замшелого камня выскользнет темная тень, беззвучно войдет в поток и отправится на охоту. Это кутора, безмолвный хранитель ледяных тайн, доказывающий, что самое грозное оружие в мире – это неутолимая жажда жизни, заключенная в крошечном, бархатном теле.

Рукокрылые

Большой подковонос

Есть в горах Заилийского Алатау места, где время течет иначе. Не по солнцу, а по луне. Не по смене времен года, а по глубокому, мерному дыханию камня. Это мир заброшенных штолен и естественных пещер, чьи входы, словно темные зрачки, вглядываются в долины рек с высоты в тысячу двести метров. Здесь, в этих каменных утробах, обитает патриарх ночи, крылатый старец, чье имя – большой подковонос.

Он – самый крупный из своего рода, но величие его не в размере. Размах его крыльев – сорок сантиметров бархата, буровато-серого, с рыжим отблеском, словно выцветший гобелен. Но истинное его сокровище, его корона и его голос – это сложный кожистый цветок на носу, причудливая подкова, давшая имя всему его роду. Это не украшение. Это – врата в иной мир, мир, который можно не увидеть, но услышать.

Когда последние лучи солнца гаснут на пиках, и ущелья наполняются густой, фиолетовой тьмой, он пробуждается. Неспешно, без суеты, он расправляет крылья. Его полет не похож на стремительный бросок сокола или нервное порхание мотылька. Он летит медленно, прямолинейно, словно темный корабль, плывущий по безвоздушному океану ночи. Он патрулирует свои владения низко над землей, и мир для него – это не образы, а симфония отраженных звуков.

Через свой носовой нарост он испускает в темноту неслышимые для нас ультразвуковые крики. Они летят вперед, ударяются о ствол дерева, о лист папоротника, о хитиновые крылья ночной бабочки-совки, и возвращаются обратно. И в этом потоке эха подковонос видит все: каждую трещинку на камне, каждую каплю росы, каждое движение своей добычи. Он видит ушами, рисуя в своем сознании точную, вибрирующую карту мира. Для него зазевавшийся жук или ручейник – это не просто пятно, а четкий, ясный звуковой сигнал, на который он нацеливается с безупречной точностью.

Летом его жизнь разделена. Самцы и молодые самки предпочитают аскетичное одиночество или держатся малыми группами, как философы-отшельники. Но в самых теплых и защищенных залах пещер царит иная атмосфера. Там сотни матерей образуют единое, живое, дышащее сердце – родильную колонию. Воздух здесь плотный и теплый от дыхания множества тел, наполненный тихим писком и шорохом. Здесь, в июне, на свет появляется единственный детеныш, слепой и беспомощный. Но природа не дает ему времени на негу. Через неделю его глаза откроются, а уже через месяц он встанет на крыло, чтобы учиться древнему искусству полета и охоты по звуку.

Его жизнь – это марафон, а не спринт. В отличие от многих малых созданий, подковонос не спешит взрослеть. Самка может прожить пять лет, прежде чем решится принести первое потомство. Сам акт продолжения рода – это тоже таинство, растянутое во времени. Спаривание происходит осенью, в преддверии великого сна, но оплодотворение откладывается до весны. Семя ждет своего часа внутри самки всю долгую зиму, словно семя растения, ожидающее тепла.

Зима – самое суровое испытание. Закутавшись в собственные крылья, как в плащ, подковонос впадает в глубокую спячку. Его сердцебиение замедляется, дыхание становится почти незаметным. Он превращается в живой сталактит, висящий во тьме. Многие из молодых не переживают эту первую, самую длинную ночь в их жизни. Но те, кто выстоял, получают в награду дар долголетия. Большой подковонос может прожить более двадцати лет.

Двадцать раз он увидит, как снег покрывает его горы, и двадцать раз он пробудится под робкие звуки весенней капели. Он помнит зимы, когда тепло возвращалось раньше, и он вылетал на охоту среди голых деревьев. Он помнит целые поколения других, более короткоживущих обитателей леса. Он – безмолвный свидетель, хранитель тайн пещеры, чей мир соткан из эха и тьмы. Он – живая память горы, закутанная в крылья.

Ночницы

Когда солнце отдает власть сумеркам, а мир замирает, готовясь ко сну, пробуждается иное царство. Его подданные не ходят по земле, а чертят в воздухе невидимые траектории. Их голоса – тончайший ультразвук, недоступный нашему слуху. Это царство Ночниц, и они – его бесчисленное воинство. Имя им – легион, ведь ни один другой род рукокрылых не может похвастаться таким ошеломляющим многообразием: более ста десяти ликов, каждый из которых – уникальная вариация на тему ночной жизни.

Они – существа, сотканные из парадоксов. Легкие, как сухой лист, весом от нескольких граммов до сорока пяти, но при этом обладающие силой, позволяющей рассекать воздух с поразительной скоростью. Их облик – изящная миниатюра: вытянутая мордочка вечного искателя, уши-локаторы разной формы, от коротких до невероятно длинных, и тонкий ланцетовидный козелок, улавливающий эхо мира. Они одеты в бархат – от цвета угольной пыли до оттенков старого золота и рыжей осенней листвы. Их мир – это не картина, а звуковая скульптура, которую они лепят и ощущают ежесекундно, рисуя пространство эхом.

И здесь, в суровом и величественном сердце Заилийского Алатау, под одним и тем же звездным небом живут две судьбы, две философии жизни этого древнего рода.

Первая – это душа колонии, остроухая ночница. Она – дитя предгорий, ее жизнь неразрывно связана с влагой и близостью пресных водоемов. Она выбирает места, где рельеф сглажен, а цивилизация не так уж далека. Ее дом – это не уютное дупло, а гулкое, полное шорохов и запахов пространство: заброшенная штольня, глубокая пещера или пыльный чердак старого дома. Она – существо социальное до мозга костей. Весной и летом эти чердаки и пещеры превращаются в бурлящие мегаполисы. Сотни, тысячи матерей собираются вместе, чтобы дать жизнь новому поколению. Представьте себе колонию близ Узунагаша – шесть тысяч душ, живой, дышащий, шепчущий организм, единое теплое тело, сокрытое под крышей. Это их общая колыбель, их крепость. Но как только ночь накрывает предгорья, этот единый улей распадается на тысячи одиноких искр. Каждая ночница становится безмолвным охотником-одиночкой, тенью, скользящей над водой в поисках добычи. Их жизнь – это пульсирующий ритм: от тесного единства колонии к абсолютному уединению ночной охоты.

Совсем иную стезю выбрала ее сестра – усатая ночница. Если остроухая – это пульс коллективной жизни, то ее усатая родственница – воплощение стоического одиночества и невероятной стойкости. Она – странник и философ. Ей не нужны ни огромные пещеры, ни многотысячные колонии. Ее мир там, где она сама. Она – экологический пластик, способный принять любую форму, которую диктует ей ландшафт. Равнина или высокогорье, глушь или огни большого города – она везде найдет себе пристанище. Ее дом – узкая трещина в скале, вымоина в глинистом обрыве, случайная щель в стене. Она не ищет общества. Ее численность везде мала, она – редкая жемчужина в ночной короне. Даже в самый ответственный период, когда приходит время растить потомство, ее материнские колонии – это тихий семейный клан из пяти-десяти особей, приютившийся в укромном уголке. Она – неуловимый призрак, доказательство того, что можно быть частью огромного рода, но идти по жизни своим, совершенно особым путем.

Так они и делят одно небо. Одна – гражданка шумных подземных городов, другая – отшельница скалистых пустошей. Одна находит силу в единстве тысяч, другая – в собственной самодостаточности.

И когда в густеющих сумерках вы увидите мелькнувшую над головой тень, знайте: это не просто зверек. Это наследник древнего рода, выбравший одну из двух дорог. Это живой, бархатный иероглиф, начертанный на пергаменте ночного неба, и у каждого такого иероглифа – своя, неповторимая история.

Серый ушан

Горы умеют хранить тайны. В каждой складке ущелья, в каждом дупле вековой ели, в каждой трещине скалы Заилийского Алатау сокрыта жизнь, о которой мы, люди долин, почти ничего не знаем. Одна из таких тайн обрела имя лишь в середине двадцатого века, хотя жила рядом с нами всегда. Это история серого ушана – призрака лесов, чье существование – тихий, едва различимый шепот.

Он не из тех, кто сбивается в грозовые тучи, затмевая луну. Его удел – одиночество. В отличие от своих сородичей, он не ищет многолюдных колоний. Его жизнь – это череда уединенных убежищ: расселина в скале у озера Иссык, заброшенный чердак на окраине Алматы, дупло старого дерева в долине Малой Алматинки. Он – философ и отшельник, экологический пластик, способный обжить и дикий лес, и соседство с человеком, но всегда – на своих условиях, сохраняя дистанцию. Лишь суровой зимой, когда ледяное дыхание гор заставляет искать спасения, он может примкнуть к небольшому, молчаливому братству из двух-трех десятков особей в глубине пещеры, но это не общество, а лишь вынужденное перемирие с холодом.

Венцом его облика, его визитной карточкой, служат уши. Невероятные, почти равные по длине его телу, тонкие, как осенний лист, испещренные сетью жилок. Это не просто органы слуха – это живые локаторы, пергаментные паруса, улавливающие малейший трепет воздуха. Днем, когда он отдыхает, эти огромные уши комично торчат, но в момент глубокого сна или зимней спячки происходит чудо: ушан аккуратно, словно складывая драгоценный веер, сворачивает их и прячет под кожистые крылья. В этот миг он становится похож на загадочный серый сверток, хрупкий кокон, хранящий в себе тайну жизни.

Он охотник, но его охота – это беззвучный балет. В отличие от многих летучих мышей, он не боится сумерек и даже дневного света. Его серая, дымчатая шубка делает его почти невидимым на фоне коры или скал. Он вылетает, когда воздух еще теплый, и парит над кронами деревьев, выискивая свою главную добычу – ночных мотыльков. Его эхолокационный крик – не пронзительный визг, а едва слышимый шепот на границе нашего восприятия. Он рисует мир звуковыми мазками низкой интенсивности, создавая призрачный контур леса, в котором порхающая моль видна ему так же ясно, как нам – звезда в ночном небе.

Но самая глубокая его тайна – это тайна времени. Жизнь ушана течет по иным законам. Спаривание происходит осенью, в пору увядания, но это не начало новой жизни, а лишь обещание. Семя любви замирает в теле самки, пережидая вместе с ней долгую зиму. И только весной, когда первые ручьи пробьют ледяной панцирь, а в воздухе запахнет молодой листвой, происходит оплодотворение. Одно дитя в год, рожденное в начале лета, – таков его вклад в вечность. Он не спешит жить и не спешит продолжать свой род, отмеряя себе долгие пятнадцать лет на этой земле.

Десятилетиями зоологи считали его лишь разновидностью бурого собрата. Понадобились пристальный взгляд и новые технологии, чтобы понять: за знакомой внешностью скрывается другой вид, с более крупной мордой и иным оттенком меха. Он так долго прятался на виду у всех, в тени своего более известного родственника.

Так и живет он, серый ушан Заилийского Алатау. Тихий отшельник, мастер маскировки, повелитель звукового шепота. Он – напоминание о том, что самые удивительные истории часто рассказываются негромко, и чтобы их услышать, нужно лишь на мгновение замереть и прислушаться к тишине.

Азиатская широкоушка

В каждой горной системе есть свои легенды. Истории о снежных людях, о духах вершин, о существах, что показываются человеку лишь раз в столетие. Но самая поразительная легенда Заилийского Алатау – не вымысел. Она записана сухим научным языком, измерена в миллиметрах и подтверждена двумя уникальными находками. Имя этой легенды – азиатская широкоушка.

Это не просто животное. Это призрак. Вопросительный знак, облеченный в тонкую кожу и светлый мех. В великой книге природы ее страница почти пуста. Мы знаем о ней меньше, чем о темной стороне Луны. За всю историю зоологии, за все время, что человек исследует эти горы, ему было позволено встретиться с ней лишь дважды. Всего два раза. Представьте себе это.

Первая встреча произошла на высоте тысячи метров, в урочище Бартогай. Не в лесу, не в ущелье, а в рукотворном склепе – заброшенной штольне. Там, в холодной, звенящей тишине, где человек когда-то искал руду, природа спрятала свое сокровище. Возможно, летучая мышь сочла эту искусственную пещеру идеальным убежищем, местом, где ее никто не потревожит. И она была права – до того самого дня, когда луч фонаря выхватил из мрака силуэт, не похожий ни на один известный науке.

Вторая встреча – словно эхо первой. На высоте 1200 метров, близ поселка Курам, в глиняном сердце горы. Карстовая пещера «Жилая», названная так, возможно, в насмешку, стала вторым и последним известным адресом этого существа. Два места на карте, две точки, соединенные пунктиром тайны. Обе – на самой восточной оконечности хребта, словно призрак не желает покидать свои родовые владения.

Что же мы знаем об этом фантоме? Лишь то, что отличает его от европейского собрата. Он крупнее – тень его больше, размах крыльев шире. Его мех светлее, будто выткан из лунного света и пыли древних камней. И главная, почти эстетская деталь: внешний край его огромных ушей-локаторов чист и гладок. У него отсутствует та маленькая кожная лопасть, что есть у его родственников. Словно природа, создавая этот шедевр уединения, решила отбросить все лишнее, добившись совершенной, лаконичной формы.

Это все. Все, что мы можем сказать наверняка, подкреплено лишь холодными цифрами штангенциркуля. Кондилобазальная длина черепа – от 14,2 до 14,9 миллиметра. Длина предплечья – от 41,5 до 45 миллиметров. Эти измерения – священные скрижали, единственное материальное доказательство того, что азиатская широкоушка реальна.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.