Один день
Виктор Приб

Редактор Юлия Халфина

Корректор Юрий Кудряшов

Фото на обороте обложки Игорь Концуров

Дизайнер обложки Вера Филатова

© Виктор Приб, 2025

© Вера Филатова, дизайн обложки, 2025

ISBN 978-5-0068-3697-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Часть I.
Один день из жизни…

Один день из жизни Эмили

Привет. Я Эмили. Мне шесть месяцев. Я пока не умею говорить, но связь с миром у меня хорошая. Основное общение происходит через маму. Есть еще несколько окошек в этот самый мир, но о них позже. Если кто не знает, то рассказываю, что вижу, слышу и все понимаю я с момента рождения и вы глубоко заблуждаетесь, если думаете, что это я такая удивительная девочка. Нет, все дети такие, вы просто не знаете или забыли об этом, а мы сказать пока не можем. А когда уже можем, то не хотим, так нам удобнее. Вообще-то, слышать и понимать мы начинаем еще до рождения, но это отдельная тема.

День начался просто. Я проснулась первая. Мама спала, и я вспомнила, что ночью я несколько раз просыпалась. А не спать одной – как-то скучно, поэтому я будила маму привычным способом, который недавно освоила: я энергично толкала ее ножкой, она отползала, я подползала и снова толкала. Когда отползать было больше некуда, мама просыпалась. У меня в запасе есть еще способы разбудить маму, но шуметь мне было лень. То, что ночь была нескучная, было понятно по глубокому сну мамы: обычно она просыпалась вместе со мной. Будить маму не хотелось, голод еще не пришел, и я принялась вспоминать вчерашний день. Вспомнила, что вчера мне первый раз дали попробовать пюре из морковки. И только начала вспоминать этот вкус, как мимо двери прошлепали тапочки, сначала одни, потом вторые. После этого обычно около получаса я слушаю легкий топот и энергичное дыхание. Это шумят мои дед и баба, и называется это утренняя гимнастика. Вообще-то, они мне прадедушка и прабабушка, но это сложно, к тому же мама называет их дедом и бабой. Она пробовала называть их в шутку «дед-про» и «баба-про», но это не прижилось, я решила тоже называть их дедом и бабой, когда начну говорить.

Это и есть мои дополнительные к маме окошки в мир, и через них можно очень многое увидеть и услышать, так как дед и баба постоянно подключены к разным гаджетам и если чего сами не знают, то быстро узнают, постучав по клавишам. Пока я использую эти каналы скромно, но чувствую, что они мне очень пригодятся в будущем.

До завтрака я успела немного перекусить, подремать и вовремя проснуться. Я люблю общие завтраки: меня кладут в коляску, и я вижу всех сразу. Они носят в столовую тарелки, на кухне урчит кофеварка, я чувствую этот умопомрачительный запах и уже вижу, как будут наслаждаться мама с дедом. Кстати, первое, что я сделаю, когда научусь говорить – это выясню, с какого возраста мне можно пить кофе. А потом уже спрошу про виски, запах у него не такой привлекательный, как у кофе, зато я вижу, с каким удовольствием дед иногда вечером медленно отпивает из бокала.

Запах чая мне не нравится, поэтому мне еще предстоит выяснить, почему баба пьет так много чая.

В окно столовой мне видна зелень, вдалеке проезжают машины.

Немного постучав вилками и ножами, все начинают разговаривать. Разговоры все, конечно, обо мне.

Баба жалуется маме, что я уже очень хорошо знаю мамины руки, поэтому сидение у бабы на руках принимаю без восторга:

– Ты знаешь, мне кажется, когда я беру Эмили на руки, то она не очень этому рада…

Тут вступает дед:

– Я бы на ее месте тоже был не рад…

У мамы округляются глаза, она переводит их на бабу, до бабы доходит не сразу…

Дед очень доволен своей шуткой и ловко уклоняется от бабиного щелбана…

Потом все вместе долго смеются…

Дед с бабой постоянно шутят друг над другом и настолько преуспели в этом, что мама говорит, их разговоры надо записывать. Иногда маме кажется, что шутки очень острые и они вот-вот поссорятся, тогда она вмешивается. Потом они все вместе смеются, дед нежно обнимает бабу, а иногда, когда мама не видит, даже целует.

Я уже слышала, что у меня есть сестренки, у них есть папа, который брат моей маме. Немного сложно, но еще сложнее разобраться, когда за завтраком дед отъезжает в прошлое – такое за ним водится… Там появляется много людей, при этом они все близкие родственники, но не мамы и бабы с дедами, а называются всегда по-разному. Я пока не стараюсь запоминать их, у меня еще будет такая возможность, потому что дед иногда повторяется в своих воспоминаниях.

А еще я заметила одну странность у деда: когда он отъезжает в прошлое, он может замолчать, сидеть так долго и смотреть куда-то мимо нас. Глаза его при этом иногда становятся красными и мокрыми. Я только недавно поняла, что люди умеют неслышно плакать… Мне еще предстоит этому научиться.

Сестренок вроде бы две, и обе старше меня. Жаль, что они далеко, а то мы бы поболтали на нашем языке, если они его не забыли еще. А пока мы общаемся через маму, она показывает мне сестренок в гаджете. Они милые, младшая все время пытается потрогать меня на экране.

Старшая – тоже молодец, сразу запомнила мое имя и куда надо делать ударение. Я ведь, признаться, терпеть не могу, когда меня называют, например, Эмилия… Жаль, возразить пока не могу, но это вопрос времени.

Из разговоров за завтраком я поняла, что у старшей сестренки сегодня день рождения и дед еще с утра отправил ей стихотворение, которое он тут же и прочитал нам с листочка:

Спит любимая игрушка,
Примостившись на углу.
Спит лошадка под подушкой,
Медвежонок – на полу.
Спят усталые олени.
У порога спит слониха.
Рядом сладко спят тюлени.
В доме стало очень тихо…
Мама не гремит на кухне.
Папин телефон молчит.
Не стучат соседки туфли.
Телевизор не ворчит.
Мама с папой заглянули —
У меня глаза закрыты.
Что-то про любовь шепнули —
Все капризы позабыты.
Сладкий сон стоит уж рядом.
Улыбнусь ему навстречу.
Под его манящим взглядом
Я вздохну… и не отвечу…

Мама одобрила и спросила, кто же это написал, она из своего детства такой колыбельной не припоминает. От прямого ответа дед уклонился, а под бабиным удивленным взглядом прикинулся забывчивым и исчез на кухне – якобы пошел за второй кружкой кофе.

Об этом пока еще никто не знает, но вам я могу сказать, что мой дед – писатель. Я это точно знаю, потому что я пока единственный читатель его произведений… В смысле я читаю пока ушами, то есть дед мне читает… Ой, запутаться можно… Если коротко, то дед пишет, но никому не показывает, а читает мне написанное, когда никого рядом нет. Он считает, что это должно меня усыплять, но получается как раз наоборот: я научилась закрывать глаза и притворяться спящей, когда он читает. Иначе мне не удалось бы послушать все его сочинения. Подключилась бы мама, потом – баба и общими усилиями усыпили бы меня.

Дед прекрасно владеет несколькими гаджетами, но свои произведения печатает на бумаге. Он объясняет это тем, что, когда он держит в руках листки с текстом, ему не надо даже смотреть на них, текст приходит сам из глубины памяти. Он пробовал читать мне с гаджета, при этом не мог на память прочесть даже пару абзацев.

Завтрак давно закончился, посуда помыта, и разговоры стали немного утомительными.

Я начала плакать, пора было и мне покушать и спать.

Дед пытался меня отвлечь, но безуспешно, и он отошел, напевая: «…Не мешайте страдать и любить…»

Я уже не первый раз это слышу и надеюсь позже выяснить, кто мешает этому страдателю кого-то бить…

Мамино молочко приносит долгожданную истому, я люблю засыпать, глядя на родное лицо.

Когда-нибудь расскажу об этом маме.

Мне снилось, что меня носит дед, включив свою «пластинку»:

– …а вокруг зеленые полянки, по ним зайчики скачут, а под кусточками волчатки прячутся, а из норок лисятки выглядывают, а на деревьях птички сидят… И все спрашивают, где же наша Эмили, когда ее ножки окрепнут, когда она с нами вместе будет бегать по полянкам…

Я слышу это по несколько раз в день, а теперь и во сне…

Когда мама и баба сильно заняты разными делами, что иногда бывает, тогда я езжу по дому на деде и слушаю его «пластинку»… Мама в это время отчаянно торопится сделать свои тестовые работы. Я еще не до конца разобралась, на кого она учится, но ей это нравится, и в это время я стараюсь подольше терпеть деда.

С другой стороны, у меня сейчас скачок роста, как все говорят про меня, и в это время ребенок обычно вообще не отпускает маму. А я отпускаю… Например, часто подолгу развлекаюсь с бабой, когда она одной рукой держит меня, а второй – готовит ужин.

А потом мне приснились мои сестренки. Старшая грозила мне пальчиком и говорила ласковым бабиным голосом:

– Не вздумай проснуться раньше времени…

А младшая неожиданно пропела дедовым голосом:

– …Не мешайте страдателю бить…

Проснулась я до времени. Пришлось немного покапризничать. Мама говорит, что это у меня «спихи». Так мамин младший брат переиначил слово «психи», они в детстве часто к нему приходили. Так и прижилось новое слово…

Потом я сгоряча закатила скандал почтальону, который громко звонил в дверь, громко говорил что-то маме и пытался потрогать пальчик на моей ножке.

Хотя обычно после сна у меня хорошее настроение. Вот и сейчас я немножко покушала – и все улеглось.

Потом мне долго показывали одного человека. Это мама моей мамы. Мне часто ее показывают. Когда она улыбается мне с экрана, то я чувствую тепло и любовь, которые идут от нее. Я знаю, что когда-то она будет занимать большое место в моей жизни. А пока я улыбаюсь ей навстречу, что вызывает у нее еще больше радости. Я чувствую, как моя мама любит ее. И я буду так же сильно ее любить… Так же сильно, как мою маму…

Потом к нашему разговору присоединяется баба. Дед называет это «четыре поколения в одном кадре». Если бы вы знали, как мне хорошо в эти минуты!

Потом мы пошли на прогулку.

Сборы затянулись. Меня, как всегда, одевали в последний момент перед выходом.

Все знают, что я не люблю эти тесные комбинезоны и дурацкие шапочки, поэтому мне можно валяться на ковре, пока народ суетится с выносом коляски и сбором игрушек в дорогу.

Потом меня пытаются резко одеть и домчать до детской площадки. Иногда им это удается, пока я разглядываю странный рисунок на комбинезоне. Но обычно я все-таки успеваю высказать свое недовольство до того, как мы добежим до качелей.

Дед говорит, что когда я вырасту, то покажу им всем кузькину мать. Я верю деду, он человек авторитетный и знает, что говорит. Только надо будет позже узнать, что такое кузькина мать, прежде чем показывать ее всем.

Я люблю качаться на качелях. Мамины колени и руки надежно прикрывают меня со всех сторон, я могу расслабиться и даже немного попеть. Дед называет эти песни качельно-колыбельными.

До сна обычно не доходит: то птички отвлекут, то машина проедет. Но само состояние перед засыпанием… Лучше бывает, только когда мама меня кормит и я засыпаю…

Появилась запыхавшаяся баба с забытой второпях игрушкой. Это разноцветное пластиковое кольцо, основная на сегодня моя забава. Я его грызу своими скрытыми пока зубками. Мама говорит, что уже совсем скоро зубки перестанут скрываться. Они с бабой часто пытаются найти признаки появления первого зубика и гадают, с какой стороны он появится. А дед уже и любимый виски приготовил, чтобы отметить такое событие. Странные эти взрослые…

Кач-кач, кач-кач… И кусты вокруг, и облака вверху качаются…

Я просыпаюсь и понимаю, что меня пытаются положить в коляску. Так дело не пойдет, и я пока негромко возражаю. Я коляску не очень люблю, а здесь мы уже идем по аллее, все вокруг цветет, а я должна лежать и смотреть на небо, а еще лучше – продолжать спать…

Меня все-таки кладут в коляску, и тогда я добавляю громкости… На руках у мамы, и иногда у бабы, гораздо интереснее смотреть на цветы, деревья, дома…

Мама с бабой обсуждают предстоящие покупки одежды для меня, из старой я уже вырастаю.

Дед советует купить на два размера больше. Говорит, что в следующем месяце я вырасту очень резко. С чего он взял… Хотя пора уже…

Все ждут, когда я начну ползать. Я не знаю, куда они торопятся, ведь проблем у них явно прибавится. Дед веселится и рассказывает, что раньше, в Средние века, когда дети начинали ползать, их привязывали за одну ножку к ножке стола.

Это называлось «полная свобода в ограниченных пределах»… Тут деда заносит, и он начинает рассказывать, что как раз в эти Средние века жил какой-то Спиноза, который сказал, что свобода – это осознанная необходимость… Баба возвращает деда на землю и отправляет его домой включить духовку. Вопрос с привязыванием к столу остается открытым, но, судя по реакции мамы, она скорее деда привяжет к столу, чем меня… И это успокаивает.

Я тоже против и не думаю, что до этого дойдет, но если вдруг, то тогда, может, и пораньше придется показать эту самую кузькину мать…

Все прохожие смотрят на меня и улыбаются. Наверное, им нравится мой комбинезон, он хоть и тесный, но красивый. Рядом бегут удивительные существа на четырех руках… или ногах…

Я понимаю, что если ходить – то на двух, как дед, размахивая двумя другими… Если ползать – то сразу на четырех, как мне предстоит… А эти бегают сразу на четырех, да еще так быстро…

Запутаться можно! А если послушать деда про его зайчиков, волчат и лисят, то, похоже, впереди еще много непонятного…

Взрослые уже устали меня носить, и я позволяю положить себя в коляску. Погрызть кольцо можно и лежа. К тому же улица уже закончилась, и мы идем по дорожке с одноцветными полями по обе стороны. Синее небо иногда заслоняется лицами мамы или бабы, которые наклоняются надо мной, чтобы улыбнуться мне…

Похоже, коляска поворачивает домой.

Духовка наверняка уже нагрелась, бабе пора готовить обед. Дед занесет коляску домой, мимоходом скорчит мне рожицу и исчезнет в своем кабинете, занятый своими мыслями. Мама разденет меня и положит на ковер в гостиной. Наступит недолгое время тишины, двери на кухню закрыты, птички с улицы тоже не слышны. Некому отвлечь меня от моих мыслей… Но вот и они уплывают… Похоже, снова засыпаю…

Потом мы долго общались с дедом, пока все остальные были заняты.

Иногда я развлекаю деда, засовывая пальчики ножек в ротик. Дед восторженно созывает всех посмотреть и грустно сообщает, что он вряд ли сможет повторить этот трюк. Я хочу представить себе, как бы это выглядело, но вспоминаю при этом, что дед всегда носит носки и тапочки… Желание пропадает…

Мы можем с дедом иногда просто лежать рядом и думать каждый о своем…

Странно, но мне нравится черный цвет. Взрослые заметили это наконец, и теперь чаще дают мне погрызть черный пульт от телевизора или приносят на кухню, где меня очень привлекает черный квадрат керамической электропечи… Дед вслух размышляет, что надо показать мне знаменитую картину Малевича. Не знаю, как там у Малевича, но я вижу этот квадрат как занавес, за которым можно разглядеть что-то важное… Смотрят же люди подолгу на этот квадрат – наверное, хотят что-то увидеть за ним. Да и аргумент у меня есть серьезный: экран телевизора – всегда черный, пока дед не включит свой футбол. И сколько всего сразу появляется на экране, где только что была чернота! Почему привлекает черный пульт? И это понятно: с помощью черного пульта мы открываем черный занавес… Железная логика, как любит говорить дед…

А с футболом вообще отдельная история. Кстати, дед и меня приучил смотреть футбол, знает фамилии всех игроков и может рассказать про каждого. При этом часто рассказывает, как хорошо он когда-то играл сам… Ну да, возразить все равно некому. Баба подшучивает над дедом с видимым удовольствием. Сокрушается, сколько можно было бы полезной работы сделать, если собрать всех игроков и судей, например, на весенне-полевые работы. А еще зрителей сколько…

Дед на этом месте делает звук погромче. Мама веселится от души… И я тоже, глядя на нее.

Меня покормили и начинают снова укладывать спать… Днем это не так просто. Что интересно, укачивают меня, поет для этого мама, а засыпает при этом дед. Каждый при своем. Баба называет это «узкой специализацией».

Обеда общего не случилось.

Бабе часто звонят разные люди, и она подолгу слушает их. Говорит она мало, но я бы записывала за ней, если бы могла писать. Но я хорошо запоминаю… Дед иногда называет бабу «доктор души».

Вот и сейчас ей позвонили…

Сначала мама перекусила на кухне, пока дед развлекал меня своими «зелеными полянками», потом на кухне исчез дед. Когда баба закончила разговор, голодными в доме оставались только она и я.

Но все мы, как говорит мама, люди рациональные и не паримся по поводу общих обедов.

Потом было много всяких мелких дел, после чего мы поехали в лес.

Мама с дедом возили меня по лесу в коляске, пока баба бежала свои пять километров.

Мама с дедом почти все время молчали. Мама говорит, что в лесу не хочется много говорить, и я старалась им не мешать молчать. Возвращались из леса все воодушевленные, и я быстро заснула у мамы на руках.

За день все набегались и за ужином сидят расслабленные и умиротворенные. Я удобно устроилась рядом в коляске и делаю вид, что увлечена игрушками.

Дед налил что-то в два бокала.

– За твое здоровье! – провозглашает он, нежно глядя на бабу.

Баба скромно улыбается в ответ и возражает:

– Нет, я пью за твое здоровье… Твое здоровье – это мое здоровье. Если тебя не будет, то и мне жизни нет.

И здесь я понимаю, что так просто и бесхитростно объясниться в любви можно только после долгой совместной жизни. Кажется, я слышала от мамы про страшную для меня цифру сорок и еще сколько-то лет. Мамино поколение не может так просто и ясно выразить свои чувства. Для них впереди еще вся жизнь, и сказать «я без тебя жить не смогу» – как-то рискованно: а вдруг разлюбишь… А когда позади сорок и еще сколько-то лет и все это время прожито вместе, то эти двое уже понимают свою неразрывную связь.

После короткой дискуссии они решили уместить в один тост всё сразу: день рождения внучки и здоровье всех присутствующих.

Я так люблю их всех: присутствующих и отсутствующих, близких и дальних – всех, кого знаю и с кем еще только предстоит познакомиться… Мне ведь всего шесть месяцев, а я надеюсь, что моя жизнь будет долгой и счастливой!

Из дневника Эмили

2 июня

Баба смеется и рассказывает, что когда я смеюсь, то смешно морщу носик – точно так же делала моя мама в моем возрасте. Это немножко сложно для меня – представить маму в коляске, и тем более в подгузнике. Хотя фотографии маленькой симпатичной девочки мне показывали не раз, понять, что эта же девочка склонилась надо мной и сейчас будет кормить своим молочком, мне пока трудно. Но, как говорит дед, всему свое время, а дед в вопросах времени и возраста разбирается хорошо. Кстати, фотография молодых бабы и деда, которая висит у них в спальне, меня притягивает, и, если удается немного времени постоять – в смысле посидеть на руках у кого-нибудь – около этой фотографии, я смотрю на их красивые лица и чувствую какую-то связь между нами всеми. Они сидят, соприкасаясь плечами, и улыбаются…

Наверное, им было хорошо тогда… Как и мне сейчас, когда я смотрю на них.

18 июня

После завтрака все занялись своими делами: баба – на кухне, мама – у себя с компьютером, а мы с дедом долго валялись на ковре. Дед тихо рассказывал мне о своей жизни. Ему в детстве часто снился один и тот же сон: маленький мальчик, каким тогда был дед, забирался на высокую гору, долго карабкался по каменным кручам. Тропа становилась все теснее, потом и она закончилась, мальчик уже полз по каким-то узким отвесам и в конце концов упирался в стену. Развернуться было невозможно, одним боком он уже свисал над обрывом. Отчаяние охватывало мальчика, он понимал, что выхода нет. Но потом каким-то чудом вспоминал, чем закончился предыдущий сон, и отчаяние уходило. Потом он отталкивался от стены и падал. Дыхание перехватывало, но взгляд успевал цепляться за мелькающие скалы и гнезда птиц на них… Стремительный полет уже перед самой землей резко замедлялся и останавливался в полуметре от нее, сердце мальчика переставало биться, и он просыпался.

Я вспомнила, что как-то слышала разговор деда с бабой о прошлом – что они дважды меняли свою упиравшуюся в тупик жизнь, переезжали, оставляя все позади. И в разговоре дед говорил, что сон был дважды в руку. Наверное, он говорил про этот самый сон.

Дед затих, я глядела в потолок и тоже молчала. Хорошо бы задремать, как дед, но с этим у меня сложно. Ладно, полежу еще немного, пусть дед подремлет, а мама дослушает свои лекции.

Из кухни кидает проверяющий взгляд баба: всё под контролем. С большими наушниками на голове она выглядит как космонавт, случайно попавший на нашу кухню. Опять слушает умных людей, потом будет деду рассказывать…

25 июня

Я могу точно показать, что мне не нравится. Ну, например, когда меня заставляют ползать по ковру или я должна играть какими-то надоевшими игрушками. Тут я могу сразу показать свое неодобрение или недовольство – и всем сразу становится понятно.

А вот когда нужно показать, чего я хочу – возникают сложности. И я даже не знаю, у кого их больше – у взрослых или у меня. Если мои простые сигналы сразу не доходят, то у меня всегда в запасе есть последний аргумент с различными вариациями громкости, и этот аргумент может много чего означать. И тогда уже взрослым приходится напрягаться в догадках, чего же хочет этот капризный ребенок. Обычно это самое простое желание: я хочу к маме. А они все делают вид, что не понимают этого, продолжают носить меня от окна к окну, отвлекать игрушками… Мама занята. И я тоже понимаю, что нужно продержаться еще полчасика, пока закончится мамина лекция… Но как же это непросто… И так трудно удержаться от последнего аргумента…

Потом наконец заветная дверь открывается, и – о счастье! – появляется солнышко: мамино лицо…

3 июля

Ползаю я уже давно – недели три, наверное. Ползу рывками, падая на грудь – дед называет этот стиль «ползать брассом». Получается здорово, но только на мягком ковре, на твердом полу бывает больно. И вот сегодня я впервые поползла по-человечески – в смысле на всех четырех, как, опять же, прокомментировал дед. Мама долго показывала мне, как это надо делать, переставляя по очереди все руки-ноги. Баба с дедом с трудом сдерживали смех, глядя, как мама колесит по ковру. Оказывается, они хорошо помнят, как мама делала это в моем возрасте. У мамы здорово получается!

Теперь взрослые обсуждают начало нового периода моей жизни. Забот у них прибавится, так как я теперь без проблем могу добраться до обуви в прихожей и, к примеру, попробовать на зуб пару тапочек. От одной этой мысли баба с дедом меняются в лицах, но мама держится мужественно… Наверное, еще помнит, как сама облизывала тапки…

Сообща постановили усилить контроль за моими передвижениями и по возможности не оставлять меня одну в комнате… Посмотрим, как это им удастся…

12 июля

А недавно случилось то, чего все ждали… Я села. Сама не знаю, как это получилось. В последнее время взрослые много говорили об этом – пора, мол. И вспоминали каждый свое. И так получалось, что все дети в их рассказах начинали сидеть чуть ли не с рождения. Хорошо еще, что не сразу на горшках. Поэтому, когда я ползла-ползла, да и села, это было замечено сразу всеми, и взрослые в восторге начали хоровод вокруг меня. Я пыталась уследить за мамой, головка моя закружилась, и я, конечно, тут же завалилась на бок. Но, как выразился дед, факт сидения был зафиксирован.

Чтобы это не выглядело случайностью, мы теперь успешно осваиваем технику перехода из сидения в ползание и наоборот. Мне нравится, тем более что это все происходит на мягком ковре.

15 июля

Самая загадочная комната у нас, если не считать кабинет деда – это кухня. По большому счету это комната, сверху донизу забитая игрушками. Когда дорогие поющие и сверкающие игрушки в моем углу мне надоедают, меня несут на кухню. Там баба жестом фокусника достает из какого-нибудь ящика очередную свою игрушку: какую-нибудь пластиковую чашку или пластиковый стаканчик яркого цвета. Следующие полчаса у меня уходят на то, чтобы изучить новую игрушку – в смысле погрызть ее с разных сторон. Зубки мои режутся, и мое самое любимое занятие пока – это грызть все, до чего могу дотянуться. К тому же на кухне всегда так хорошо пахнет! Когда-нибудь и я смогу попробовать все, что так вкусно готовит баба. А пока приходится верить деду, который всегда хвалит бабу и то, что она готовит. Лучше пахнет только в нашей с мамой комнате: там пахнет мамой и маминым молочком…

22 июля

Дед иногда называет меня «рубенсовской девушкой», имея в виду мои ручки и ножки. Наверное, это что-то хорошее, так как дед в такие моменты смеется и тискает меня за эти самые ручки и ножки.

Мама говорит, что я скоро вытянусь… Еще бы знать куда… и как это происходит… Но уже хочется побыстрее вырасти, чтобы самостоятельно искать маму по квартире, когда она прячется от меня для своих занятий, а дед с бабой в это время усиленно делают вид, что не знают, где мама.

Знаем мы их шутки.

9 августа

А сегодня дед назвал меня «танком»… Объяснил он это так: нормальные дети, когда ползут и натыкаются на препятствие, ищут обходной путь: кто-то ползет налево, кто-то – направо, и направление обхода тоже достойно изучения в свете будущего характера ребенка. А Эмили, в смысле я, не сворачивает и пытается преодолеть препятствие напролом, упершись в него лбом. И только после нескольких попыток начинает понимать, что надо искать другой путь. Но и здесь чаще всего просто уползает назад. Дед добавляет, что, возможно, этот отход служит только для разбега перед следующей попыткой. Я тут, конечно, сокращаю разглагольствования деда и оставляю только понятное мне… Дед любит порассуждать.

Так вот, я, оказывается, похожа на танк! Тут впору бы обидеться, но я не буду: все-таки дед родной, в смысле прадед. А баба, слушая эти речи деда, благоразумно молчит… Тут могут быть два варианта: либо она в корне не согласна с дедом, либо сама по жизни танк. Выясним позже.

В чем я согласна с дедом, так это в том, что мы будем наблюдать за моим поведением и не спешить с выводами о моем характере. Дед говорит, что характер дается человеку от рождения, но раскрывается постепенно. Поэтому не будем торопиться, мало ли чего я еще выкину…

21 августа

Сегодня подарили юлу. Сама я пока крутить ее не могу, баба или дед делают это за меня. Вся яркая, из мягкого пластика, можно грызть… Если быстро крутить, то за прозрачным пластиком раскрываются лепестки цветка с пчелкой внутри…

Долго смотрела – и вдруг увидела старую шумную железную юлу, которая сама гоняла по полу, если ее раскрутить. Раскраска уже порядком потертая… Не пойму, то ли баба мне телепатически подогнала картинку из своего детства, то ли моя память подсунула из прежней моей жизни. Будет о чем поболтать с бабой, когда научусь говорить.

31 августа

Похоже, у меня режутся верхние зубки. Плакала весь день, даже самой противно…

Но больно, и боль исчезает только ненадолго… Лежать или сидеть не могу, немножко легче только у мамы на руках. Так и проводим день: мама меня носит, я плачу – и это единственные звуки в доме. Все в печали и расстройстве.

Хочу вспомнить, как было с нижними зубками, но все забылось… Как-то проскочили. А вот с верхними – все удовольствия по полной программе: и расстройство желудка, и температура, и, конечно, зуд и боль в деснах и невидимых еще зубках… Жалко маму и бабу с дедом, грустно глядеть на их лица. Услышала от деда, сколько зубиков должно быть у человека… Стало тоскливо. Если каждый зубик будет приносить им такие страдания… Надо потерпеть, так говорит баба.

По-другому, похоже, никак не получится. Будем терпеть.

Зато, когда появятся все зубки, можно будет пробовать все, что ставят на стол взрослые три раза в день. А не только эти протертые в баночках да кусочки банана с кашками…

13 сентября

Я долго сидела у деда на коленях за его столом и смотрела мелькание на мониторе, а дед напевал свою любимую «Я на солнышке лежу». Оказывается, в свое время под эту песенку деду подпевали моя бабушка, мама со всеми своими братьями, вот теперь и я… Дед у нас какой-то вечный, как говорит баба. Эту песенку я слушаю с первого появления в этом доме… Так мне кажется. Но песенка мне нравится, и вот сегодня мне пришло в головку покачаться в такт мелодии. Конечно, не слезая с колен деда. Это я так танцевала, как восторженно тут же сообщил всем дед. Я не стала возражать, хотя моя сестренка, которой уже пять лет, делает это не совсем так или совсем не так. Но деда было уже не остановить: он усадил меня на ковер и начал включать наших любимых Криса Нормана, Оскара Бентона, Фредди Меркьюри… При этом дед измерял амплитуду моих качаний. Результат получился удивительный: на первом месте оказался Крис со своей «Цыганской принцессой», на третьем – Оскар со своим блюзом… а на втором, ко всеобщему восторгу, закрепился дед со своей «Я на солнышке…». Но главный результат дня – я начала танцевать… еще не начав ходить.

26 сентября

Сегодня у нас была овсяная каша… Меня, как всегда, усадили в мой стул-стол и поставили тарелку. Я не люблю кушать с ложечки, мама поддерживает меня в этом, поэтому я уже давно кушаю сама. Мама говорит, что это хорошо помогает в развитии ребенка, в смысле меня. У меня хорошо получается, только с супом сложности. Баба с дедом умудренно молчат, но всем видом показывают, что их дети и внуки кушали с ложечки – и ничего, выросли хорошими человеками.

Вот и сейчас я спокойно кушала кашу, пока у меня не зачесалась левая бровка. Я энергично почесала бровки обеими ручками… После этого дед, сидевший напротив и долго сдерживавший себя, не выдержал и стал так смеяться, что чуть не перевернул свою тарелку с кашей.

На щеках и подбородке каша у меня уже была, а теперь и лоб, и глаза были залеплены кашей, которую я пыталась раздвинуть, чтобы увидеть маму и понять ее реакцию. Мама спокойно помогла мне, вложив мне в ручку салфетку.

Баба спокойно сообщила, что страшного ничего нет – из овсяной каши даже делают маски для лица. Дед, не доев кашу, побежал записывать, что в десять месяцев я сделала себе первую маску… из овсяной каши.

5 октября

Сколько себя помню, столько слушаю разные песни. Я уже говорила, что слушаем в основном Криса Нормана с Оскаром Бентоном, но вне конкуренции, конечно, дед – он все время поет.

Еще дед любит свистеть, может исполнить любую мелодию…

Баба говорит, если дед не поет – значит, он свистит. Если не поет и не свистит – значит, работает или дремлет.

Иногда, когда надоедает слушать, я подпеваю деду или пою сама.

С утра, когда я выспалась и покушала, мне, бывает, хорошо поется. Вот и сегодня, уцепившись за край дивана и утвердившись на двух ножках, я запела. Пока мама пыталась заснять всё на телефон, а дед – определить мелодию, баба успела сбегать за тряпкой и вытереть пол подо мной после нечаянного маленького происшествия. Бывает! Дед успокоил, что со всеми большими артистами хоть раз в жизни что-то происходило на сцене…

10 октября

Не помню, что мне приснилось, но проснулась я в ужасном настроении. Дневной сон – он такой. Не знаешь, кем проснешься: то ли веселенькой и умненькой девочкой, то ли злой и всем недовольной старухой.

Вот и сейчас – все было плохо: за окном все было серое, игрушки смотрели печальными глазами, даже мамины руки не спасали, хотелось плакать и страдать…

Дед после двух попыток отвлечь меня своими дурацкими песенками получил решительный отпор, неодобрительно прошелестел тапками в сторону кабинета и закрылся там.

Баба продержалась дольше, по очереди давая мне то какую-то смесь из баночки, то поющую противным голосом куклу и зайца с агрессивно направленными в мою сторону ушами. Моя реакция была естественной, и баба тоже скрылась на кухне.

И тут вовремя приехал дядя, опять одетый во все черное, хотя хорошо знает, что именно в одежде черный цвет мне совсем не нравится. И это куда-то отодвинуло мое плохое настроение: дядин черный вид был еще хуже, и мамины руки снова показались спасением от всего плохого в этом мире…

А дядя у меня хороший, просто любит черный цвет. Еще немного – и я привыкну и к этому.

12 октября

В нашей ежедневной программе с дедом есть один пункт, который дед называет «посещением музея»: меня подносят к стеклянной витрине серванта, где стоят фарфоровые чайники, чашки и тарелки с синими рисунками, и дед противным голосом, похожим на голос ведущей на выставке из фильма «Бриллиантовая рука» в эпизоде «Мини-бикини», заводит свою пластинку:

– Уважаемые посетители! Перед вами лучшие образцы мировой керамики. Только здесь вы можете увидеть гжельскую роспись по фарфору, единственную в своем роде и неповторимую…

Если я тянусь ручками к стеклу, дед добавляет:

– Девушка, просьба не трогать руками. Если вам понравилась гжельская роспись, то на выходе из музея вы сможете недорого приобрести качественную подделку нашей уникальной продукции…

Иногда мне кажется, что, когда я смогу говорить, моими первыми словами будут: «Уважаемые посетители…»

А фильм этот я знаю почти наизусть, как и еще несколько смешных и добрых фильмов из времен молодости деда с бабой.

16 октября

Приехали две сестры… А ощущение, что приехал целый отряд… Это по выражению деда.

Отобрали у меня все игрушки и поиграли ими так, что я теперь не знаю, где и что искать.

Младшая ходит в мой горшок. Дед прикалывается и называет младшую «паровозный гудок».

Я не знаю, что такое паровоз, и не представляю, как он выглядит, но могу хорошо представить, как он дает гудок. Слышу такое много раз в день, когда младшей случается быть чем-то недовольной, а происходит такое очень часто. Старшей, похоже, нравится слушать эти звуки, потому что она постоянно подзуживает младшую, потом закрывает глаза и слушает. Наверное, представляет себе паровоз.

20 октября

Мне купили большого резинового ослика. Забраться на него сама я пока не могу, но если уж меня на него посадили, то держитесь все! Забываю обо всем вокруг, скачу как угорелая, поэтому рядом всегда кто-то из взрослых. Наверное, в прежней жизни я была ковбоем или служила в кавалерийских войсках – так смеется дед. Я, правда, не понимаю ни того, ни другого, но если дед говорит, то, наверное, знает. А еще дед называет эти игры «ослотерапией»: в каком бы состоянии я ни была, даже самом раздраженном, стоит меня посадить на ослика – как жизнь сразу налаживается и забывается причина плохого настроения. Теперь дед иногда предлагает покататься на ослике маме или бабе, после чего настроение у них меняется в лучшую сторону даже без ослика.

23 октября

Услышала от деда новое слово – «пилинг»…

Дед объяснял моей маме, что пилинг лица или тела – это глубокая очистка кожи… Как будто мама не знала, что это такое. Но это еще не все! Оказывается, есть еще пилинг мозга. Дед говорит, что баба ежедневно этим занимается, при этом пациент здесь, конечно, дед. Услуга болезненная, но бесплатная.

27 октября

В последнее время я много говорю. Меня внимательно слушают, но так редко понимают!

Дед записывает мои речи и называет их «песнями, в которых звон хрустального ручейка обнимается с тирольскими переливами». Каждый раз, послушав мою длинную «песню», дед грозится обратиться к филологам. Он уверен, что это язык древней цивилизации… просто забытый всеми.

Я пока не знаю, кто такие эти филологи. Наверное, это авторитетные люди, если дед так уважительно о них говорит. Жаль, что мама и баба с дедом – не филологи. Мне бы так хотелось, чтобы они меня понимали, пока я не научусь говорить на их языке…

1 ноября

Мы уезжаем… Взрослые не говорят, куда и насколько. Может, к маме моей мамы? Я так давно хочу к ней! А пока порадуйтесь за меня: в моей жизни настают перемены, а это значит, что я взрослею…

Часть II.
Один день…

История одной фотографии

Мой дядя был для меня инопланетянином. Он приезжал к нам на мотоцикле, это уже было праздником для меня. Я мог трогать горячий еще мотор, вдыхать головокружительный запах бензина и даже сидеть на широком заднем сиденье. И у дяди был фотоаппарат, который сам по себе был большой редкостью в то время.

В этот раз случилось счастье: дядя приехал на мотоцикле и привез фотоаппарат.

Я болтался в переулке, на шум мотоцикла вышла мама, и откуда-то с огорода прибежала моя сестра. Дядя поставил нас во дворе, мама сняла с меня кепку и пригладила мои вихры…

Это все, что я запомнил, и это осталось самым ранним воспоминанием моей жизни.

Я почти профессионально улыбаюсь. Моя матроска выглядит безупречно… Эта фотография – лучшая в моей жизни. На моем лице написаны мои чувства… Все более поздние – уже не такие искренние.

На обратной стороне фотографии стоит дата, и по ней ясно, что исполнилось мне за месяц до этого события ровно четыре года. Сестра старше меня на эти же четыре года. Она спокойно смотрит на дядю. Ну, может, немного переживает, как она выглядит в новой косынке…

У мамы тоже легкая улыбка, и в глазах гордость за своих детей. Мама… Нас было четверо у нее.

Отец работал. На маме было хозяйство: дом, огород, сад, стирка, куры, коза и нас четверо – растущих и вечно голодных. Я был последним. Родители иногда за глаза ласково называли меня поскребышем. А сестра, когда хотела обидеть, говорила, что я ошибка природы и меня не должно было быть. Я не мог понять, как это меня могло не быть, как этот мир мог быть без меня, и я дрался с сестрой.

Мама рассказывала: когда она возила меня показывать своим родителям в родную деревню, дед мой посмотрел на меня, вечно плачущего и вечно простуженного, и сказал: «Это не жилец»…

Мама проплакала всю ночь. Потом я много раз возвращался к этому и уже с пониманием относился к словам деда: они сами похоронили четверых своих детей из тринадцати родившихся, знали настоящий голод и пережили войну и ссылку. Жизнь и смерть шли совсем рядом, а когда смерть долго рядом с тобой – наверное, привыкаешь к ее близости и к тому, что она в любой момент может забрать тебя или твоих родных.

Дед был суров, но и жизнь была суровой…

Я выжил, но общаться с дедом мне не довелось: он ушел, когда мне исполнилось пять лет.

Мне не хватало дедов в моей жизни, и я отчаянно завидовал тем пацанам, кто мог сходить в магазин с дедом или пойти с ним в лес… Им нас не понять.

Когда мне что-то удавалось в жизни, мне очень хотелось похвалиться именно деду: «Смотри, дед, и радуйся, мы сделали это вопреки всему…» Может быть, именно это знание – как дед не верил, что я выживу – и толкало меня с такой силой по этой жизни…

Деда по отцу забрали в тридцать седьмом, и он исчез из жизни, как будто его и не было. Только четверо ставших сиротами детей и мать, пережившая деда на четыре года. И был ему в ту пору сорок один…

Иногда, когда становится совсем плохо, я смотрю на эту фотографию.

И снова стою рядом с сестрой, и мамина рука ласково и бережно лежит у меня на плече… И снова выстраивается вокруг меня броня маминой любви и ее уверенности, что мы выживем… вопреки всему.

Улыбки памяти

Следующее мое воспоминание связано с моей тетей. Вернее, с ее свадьбой. Много народу в доме. Мне он казался огромным. У меня в руках алюминиевая кружка, которую надо держать за спиной. Мама машет мне рукой, и я выхожу в центр зала. Народ затихает. Поздравляю молодоженов с днем рождения… Перепутал всё от волнения, первое публичное выступление…

Народ валится с ног от смеха – «с днем рождения»… Жестом фокусника достаю кружку и вручаю тете. Аплодисменты. Отсмеявшийся дядя-жених объясняет:

– Витя все сделал правильно: с днем рождения семьи. Поэтому похлопаем ему еще раз.

Гораздо позже дядя рассказал мне, что за несколько месяцев до свадьбы он приходил к тете. В это же время и мы были там в гостях. Мы с сестрой сидели в прихожей на маленьких стульчиках.

Дядя зашел и наткнулся на мой прямой и серьезный взгляд. Через пару секунд я неожиданно и не меняя выражения лица подмигнул дяде. Я как бы говорил: «Дядя, не волнуйся, все будет хорошо…»

И все было хорошо. Родители согласились отдать дочь за него.

Так рассказывал дядя. Жаль, что это не осталось у меня в памяти… Было мне неполных пять лет.

Гости уехали, оставив подарки. На полке буфета лежат три плитки шоколада. Три плитки – целое богатство…

Если очень аккуратно разломать плитку по линиям и кушать каждый день по маленькому квадратику, это же сколько дней можно наслаждаться… Правда, нас четверо…

Родителей можно не считать, они не любят шоколад. По крайней мере, так всегда говорят, когда в доме появляется плитка шоколада. Он дорогой, и вместо одной его плитки можно купить несколько булок хлеба… который любят все. Особенно белый…

Теперь надо только дотерпеть, когда мама будет делить шоколад. Когда за прошедшие с Нового года месяцы уже почти забыл его вкус, потерпеть немножко можно… Только все время хочется проверить, там ли он еще…

Машка

Машка была очень красива. Когда она появлялась, словно солнышко всходило над нашим коротким переулком. Блестели хромированные части фар, в переднем стекле отражалось небо. Острый запах бензина вырывал тебя из скучной действительности и обещал приключения.

Я спрашивал дядю Ваню: «Почему Машка?» Он не отвечал, только смотрел туманно сквозь меня.

Но, глядя, как он ласкает свою Машку, я думал что-то о любви… Тогда почему не Машенька? Хотя когда он произносил «Машка», то это звучало как «Машенька-Машунечка»…

Можно было только предполагать, что скрывалось за всем этим, тем более что вторая жена дяди Вани, тетя Тоня, никогда не ездила на этой машине. Машина использовалась только для охоты и рыбалки, в магазин и по гостям дядя Ваня с тетей Тоней ходили пешком. По гостям – понятно почему: встречали гостей всегда рюмочкой. А в магазин за продуктами ездить на единственной в округе машине было для дяди Вани морально невыносимо: «Все пешком, а я, как барин, на машине? Не, так не пойдет…»

А на охоту и рыбалку женщин никогда не брали – работала старая заповедь.

Как-то я застал дядю Ваню за необычной работой: он сверлил голубой корпус Машки, роняя капли то ли пота, то ли слез. Оказывается, вышло распоряжение всем владельцам машин установить на них поворотники. Дядя Ваня прокладывал кабель внутри корпуса Машки, со слезами высверливал места под лампочки, матерился себе под нос, думая, что я не слышу. Я спросил, как же он раньше ездил без поворотников. «Так машин-то – всего одна на всю округу, некому показывать поворот, – отвечал дядя Ваня. – А народ так и так за сто метров останавливается пропустить и поглазеть. Зато теперь буду лисам да зайцам показывать поворот с полевой дороги в их лога… чтобы видели и драпали».

Потом у шахтера дяди Миши появился новенький «Москвич 407», на что другой сосед, дядя Тома, сказал коротко: «Пижон». И действительно, автомобиль выглядел пижоном: подтянутый и немного развязный со своими квадратными глазами… Не хватало только бабочки на решетке между фарами.

Дядя Тома был, вообще-то, Томасом, но жена звала его Томой, и дети звали папой Томой…

Детей было у них двое: Юка и Сёга, как для краткости звали родители Юрку и Серёгу.

Юка и просветил всех пацанов в округе, что Машка – на самом деле не Машка, а «Москвич 401».

Меня, как самого ближнего соседа, подослали к дяде Ване с провокационным вопросом. Дядя Ваня относился ко мне хорошо, поэтому он только посмотрел на меня знакомым туманным взглядом… И я понял, что не ездить мне больше с дядей Ваней на рыбалку и о мечте когда-нибудь поехать с ним на охоту тоже можно забыть.

Мы тогда проходили в школе Тургенева, и когда изредка эти два автомобиля пересекались у нас в переулке, то я представлял это как встречу пижона с тросточкой и постаревшей, но по-прежнему красивой тургеневской барышни. «Выдумщик ты мой», – говорила мне на это мама.

Однажды произошла и вовсе удивительная история.

Меня по малости лет на охоту не брали, а старший брат мой был участником событий.

Поехали рано. Брат сидел впереди рядом с дядей Ваней. Сзади сидели двое знакомых дяди Вани. У обоих между ног стояли двустволки. На каком-то крутом повороте правые колеса попали в глубокую колею, левые оторвались от дороги… Машина буквально, как в цирке, встала на правые колеса. Такое уже было однажды в жизни дяди Вани, и он бросился всем своим большим телом влево, на дверцу… Машина с грохотом упала на левые колеса.

Каждый потом рассказывал по-своему, но одно сходилось у всех: при падении машины на левые колеса одно из ружей выстрелило из обоих стволов.

Почему оно оказалось заряженным, причем не дробью, хотя ехали на косачей… Почему вообще выстрелило, да с двух стволов… Если кто-то и знал, то молчал.

Когда все выскочили из задымленной машины, дядя Ваня сразу нашел два выходных отверстия в правой части крыши. У него было такое лицо, как будто обе эти пули попали ему прямо в сердце.

Все были живы, но охоту отменили.

Позже дядя Ваня загнул заусенцы пробоин внутрь и чем-то заклеил. Но в долгих поездках наклейка отваливалась, и тогда на скорости Машка начинала чуть слышно мягко посвистывать, как будто хотела что-то сказать дяде Ване: «Не торопись, Ваня… не спеши…» – слышалось мне в этих звуках. Когда я рассказывал об этом маме, она почему-то плакала.

Наверное, она знала что-то, чего не знал я…

Уроки истории

Эта история случилась, когда я был еще маленьким, но осталась уроком на всю жизнь.

Наша историчка болела, и урок вела завуч, которая недавно пришла в нашу школу. Завуч мне не нравилась как женщина, я не мог представить ее своей женой. Своей женой я представлял женщину, похожую на соседку – тетю Тасю: в длинной юбке с оборками, кофте с длинными рукавами и цветной косынке. Завуч не носила ни того, ни другого, к тому же ярко красилась.

Она написала на доске фамилию «Монтеське» и заявила, что это известный философ. Я к тому времени уже знал не только как правильно надо писать эту фамилию, но и основные тезисы учения этого человека. Я не слушал, как завуч повторяла абзацы из учебника. Я мог бы сам рассказать, что это барон Монтескьё первым рассказал людям, что значит политическая свобода и при каких условиях она может возникнуть. Но я представил, как на меня будет смотреть завуч, и не поднял руку.

Наша математичка мне нравилась, хотя ее я тоже не мог представить своей женой, так как все уже знали, что она выходит замуж за другого. Перед следующим уроком я рассказал ей о неграмотности нашего завуча, а также всё, о чем умолчал на предыдущем уроке. Она молча смотрела на меня круглыми глазами, когда я рассказывал ей об идеях Монтескьё про разделение властей и о том, что эти идеи легли в основу Конституции США.

В конце дня мне сообщили о необходимости явиться в кабинет завуча. Первым делом она рассказала, где и сколько она училась, а потом спросила, почему я считаю ее неграмотной.

Я попытался снизить напряженность момента и заявил, что не считаю ее случай безнадежным, просто нужно тщательнее готовиться к урокам. Но она почему-то, наоборот, завелась на десятиминутный монолог, из которого я должен был понять, чего я стою в этой жизни и сколько сил тратят разные достойные люди на воспитание таких вот слишком умных…

Я все-таки попробовал извиниться, но она театрально отвергла мои извинения, и это был не конец истории.

Через неделю мать пришла с родительского собрания темнее тучи. Меня позвали домой, и там отец первый и последний раз побил меня ремнем. При этом отец приговаривал:

– Чтобы умным был…

Я не понимал и считал себя пострадавшим за ум.

Только много позже я понял, что отец имел в виду… ⠀Быть умным – это, среди прочего, не выставлять свой ум напоказ… Таким он и был, мой отец.

Назавтра я нашел математичку сидящей за столом, подошел и встал сбоку так, что она меня не видела. Я смотрел на нее и не понимал…

Ведь я ей доверился, а она все рассказала завучу. Я думал, что, даже если бы она не выходила замуж за другого, я все равно не смог бы представить ее своей женой. Прежде чем кому-то довериться, я всегда вспоминаю ту математичку.

Вьюжи́к…

Мужик, в *опе вьюжик…

Дядя Митя улыбается… Видно, что он ждет меня.

Козел для распиловки дров уже стоит рядом с калиткой. Большой ворох бревнышек и досок тоже ждет моего прихода. Когда я утром уходил в школу, их еще не было.

Дядя Митя – мой сосед и приятель, шахтер-пенсионер, или «силикозник на пенсии», как он сам говорит. Он страдает одышкой, когда мы пилим с ним дрова. Дядя Митя подолгу отдыхает, укоряя меня, что я быстро устаю. Во время работы он иногда выпускает газы, делая вид, что это приключилось со мной, и снова подзуживает меня своей присказкой про мужика, у которого вьюжик. Когда это происходит с ним снова, я опережаю его и весело спрашиваю, у кого же теперь вьюжик.

Так мы пилим с ним, пока дрова не кончатся, потом таскаем их за угол бани, к большому чурбаку. Колоть дрова дядя Митя мне не доверяет. Когда-то я попробовал, дядя Митя посмотрел, потом отобрал у меня топор и рассказал про своего брата Коляку, который тоже попробовал в младенчестве колоть дрова, а теперь в носу ковыряет мизинцем, потому что из других пальцев у него на левой руке остался только большой. Я представил себе это, и меня так потрясла эта картина, что я долгое время не подходил близко к топору.

Поэтому колет дрова дядя Митя сам, после каждого чурбачка отдыхает на скамеечке у стены бани. Выходит тетя Нюра:

– Не устал, Димитрий Фаддеич?

Как-то так сложилось, что мы называли соседей дядей Митей и тетей Нюрой, а они называли друг друга Димитрием Фаддеичем и Анной.

– После баньки отдохнем… – расслабленно улыбается дядя Митя.

Святое дело – баня, здесь все расписано, кто и за кем идет париться, а кто – просто помыться.

Своей бани у нас пока нет, поэтому мы ходим к дяде Мите с тетей Нюрой.

Зато у нас есть телевизор, который соседи любят смотреть по вечерам. Они приходят и чинно рассаживаются на стулья, которые я заранее расставляю в зале. На наш диван дядя Митя и тетя Нюра никогда не садятся: это места для хозяев, и никакие уговоры не заставят их сесть на этот диван. По вечерам обязательно показывают художественный фильм. Это время отдыха для уставших, весь день чем-то занятых пожилых людей. Дядя Митя не выдерживает всего фильма и иногда в самом напряженном месте всхрапывает. Тетя Нюра виновато оглядывается на нас, но все делают вид, что заняты фильмом.

Бывает, перед фильмом появляется заставка с предупреждением, что детям до 16 лет смотреть не рекомендуется. Я делаю вид, что не замечаю эту заставку, но укоряющий взгляд матери находит меня. Приходится уходить… Много позже я пересмотрел все эти фильмы и всегда ждал, когда же появится то, из-за чего мне нельзя смотреть. И не находил.

Иногда дядя Митя уходил в поход, как он сам говорил. Однажды он позвал меня и нескольких соседских пацанов с собой. Это был для нас праздник души, как сейчас говорят.

Мать волновалась и просила дядю Митю приглядывать за ее младшеньким.

«Да он же уже мужик», – отвечал ей дядя Митя и вовремя останавливался…

Мы шли в лога. Дорога шла в гору, и мы все время оглядывались на нашу окраину. Было так здорово издалека видеть нашу улицу и переулки, маленькие дома и маленьких людей.

Ночевку устраивали на взгорке между вторым и третьим логом. Дальше не ходили: за третьим логом начинались поля и уже было видно деревню. Набегавшись за день, мы, уже не торопясь, собирали хворост на костер, дядя Митя забивал колышки и вешал котелок на перекладину. Варили принесенную кашу, открывали тушенку. Ужинали уже в сумерках, а чай пили при свете костра. Уже взрослым, укладываясь где-нибудь спать в палатке или в спальнике на свежем воздухе, я вспоминал свою фуфаечку, которая когда-то была мне и спальником, и палаткой, и резиновые сапоги, подошва которых так нагревалась от близкого костра, что больно жгла ноги.

В логах стояли заросшие со всех сторон приземистые помещения. В них надо было спускаться, как в подвал. Внутри было сыро и темно. Дядя Митя говорил, что это бывшие колчаковские склады. Мы спрашивали его про Колчака. Нет, Колчака он не видел, а вот солдат его видеть приходилось.

– Они, наверное, как фашисты?

– Не, обычные люди, только с винтовками.

Мы перемигивались между собой над забывчивостью дяди Мити: мы-то точно знали, какими жестокими врагами они были в наших фильмах.

– Сколько же лет вам было? – От нас было не так просто отвязаться.

– А как вам сейчас, – отвечал дядя Митя.

Конечно, представить дядю Митя пацаном, да еще среди колчаковских солдат было никак невозможно. И дядя Митя смеялся, понимая это, и спрашивал нас, можем ли мы себя представить стариками… ну, как он. Тут мы отставали от него, потому что совсем не хотелось представлять себе такими, как дядя Митя.

Жили мы небогато. Иногда не было сахара к чаю. Тогда я с позволения матери шел к тете Нюре со стаканом. Мы шли с ней в кладовку, и она зачерпывала полный стакан из большого мешка. Этот мешок потом какое-то время не давал мне покоя. Я представлял, как было бы хорошо, если бы в нашей кладовке стоял такой. Я осторожно, чтобы не просы́пать небольшую горочку над стаканом, нес сахар домой. Потом приходили дни зарплаты, покупался сахар, и я торжественно нес полный стакан тете Нюре.

Дядя Митя дружил с моим отцом. Иногда по праздникам они выпивали. Разговоры обычно про урожай, про погоду. Отец рассказывал, как строит шахты, дядя Митя вспоминал свою шахту. Позже я никогда не мог вспомнить, чтобы они говорили про голод, войну, хотя все это было у них за плечами. Дядя Митя по-прежнему называл Сталинском соседний, уже переименованный город – только это и напоминало прошедшие времена.

– Пал Иваныч, про баню в субботу не забудь, – кричал дядя Митя уже из-за своей калитки.

– Фаддеич, веники не забудь замочить, – кричал отец в ответ.

Однажды дядя Митя спас меня от соседской овчарки Альфы. Я еще и в школу тогда не ходил. Откуда-то у меня появилась шубка из черного меха. Наверное, мама перешила из чего-то изношенного. Я вышел на переулок. Снег таял. Мне нужно было измерить глубину ручья у нашего забора. Альфа была ростом с меня. Она иногда бегала по переулку, и ее никто не боялся. Но в этот раз она просто напала на меня, свалила в снег и злобно трепала за полы шубки. Дядя Митя оказался быстрее всех и отогнал Альфу. Шубка моя оказалась не простая, а из волчьего меха. Какие древние инстинкты проснулись в спокойной и доброй Альфе, мне и сейчас неведомо, но рвала Альфа мою шубку по-настоящему. Больше носить эту шубку мне не пришлось, да и не хотелось. Альфа со мной больше не дружила и при встрече подозрительно обнюхивала мою одежду.

Гораздо позже я еще раз столкнулся с такой остервенелой реакцией собак, в этот раз – на медвежью шубу. Отец уже был на пенсии, много гулял, и мы, три его сына, одели его на зиму в ондатровую шапку, медвежью шубу и меховые унты. Когда отец во всем этом великолепии вышел погулять, то все соседские собаки одновременно сошли с ума: они разбежались по дворам и до хрипоты лаяли из-за заборов. Они никогда в своей собачьей жизни не видели медведя… Но что-то же заставляло их бояться этой медвежьей шубы.

Так мы дружили с дядей Митей, пилили вместе дрова. Потом он стал доверять мне топор: я колол чурбаки, а дядя Митя относил их по два-три полена за баню, под навес. Он постепенно старел и слабел, уже не парился в бане, но любил посидеть в тепле в предбаннике, иногда заглядывая к нам в парилку, чтобы спросить, как там его березовые венички и не подбросить ли еще дровишек…

Потом я уехал учиться в соседний город. Дядя Митя тем временем заболел. Он не знал толком, что это за болезнь, но его старшей дочери врачи объяснили: неизлечимо, и осталось ему недолго. Летом перед отъездом в стройотряд я был несколько дней у родителей и зашел к дяде Мите. Разговор у нас не клеился. Он сидел на низкой скамеечке – так у него меньше болело. Лысина его была необычно белой, с коричневыми пятнами, которых раньше не было.

По его равнодушным глазам было видно, что мысли его далеко от меня, от стоящей рядом тети Нюры, от всей этой жизни.

Это была последняя наша встреча.

Иногда бывает очень плохо… Тогда я вспоминаю дядю Митю.

– Ну что, брат-вьюжик… плохо тебе? Держись, ты же мужик…

– Нет, дядя Митя, мне уже лучше…

И я держусь… Я же мужик…

Бопре и Дубровский

Говорят же, что не так важен факт или предмет, как наше отношение к нему.

В школе у меня была кличка Бопре. У меня было несколько кличек, но эта была основная.

Я не помню, откуда она взялась, но помню, что она мне активно не нравилась. Я понимал, что клички не возникают на пустом месте… Ну да, мне тоже нравились сразу несколько девочек…

Но что еще общего у этого лентяя и пьяницы из «Капитанской дочки» со мной? Я в меру скромен, имею грамоты за хорошую учебу, в пацанской компании тоже где-то посередине – не главарь, но и не шестерка.

Это как липкая лента для мух: стоит только коснуться – и потом с каждым движением муха все больше приклеивается. Так и здесь: мне надо было просто не реагировать на эту кличку – и она, наверное, отпала бы сама собой. Но я категорически не хотел быть гувернером, да еще французом и вел себя как та муха – и с каждым моим протестом эта кличка приклеивалась все крепче. В конце концов это дошло до моих старших братьев, и мне было сказано следующее:

– Ты Пушкина внимательно читал? Ты знаешь, как на самом деле Александр Сергеевич относился к гувернерам? Ты «Дубровского» прочел? Там тоже был француз-гувернер. Помнишь, кем он оказался в конце? Глупыш, каждый раз, когда тебя назовут Бопре, вспоминай, что ты Дубровский.

Гениально, правда?

И я стал для себя Дубровским, хотя звали меня Бопре.

Кличка со временем отпала, а Дубровским я себя еще долго ощущал… Но, в отличие от него, я успел и сам повел под венец свою Машу. Хотя звалась она иначе.

«Конюшня»

Когда впервые услышал в адрес моей любимой команды слово «конюшня», то стало очень обидно. Не дожидаясь, когда моих кумиров из этой команды назовут похожими обидными словами, я полез в драку. Мысленно, конечно… Я был худым и по пацанским понятиям слабоватым, старался избегать конфликтов и никогда не задирался первым.

Конечно, по законам улицы это расценивалось как слабость. Любой пацан мог при знакомстве за пару минут и пару фраз оценить тебя и найти тебе место в своей иерархии: уважать тебя или бояться, держаться с тобой на равных и, может быть, даже подружиться – или просто не замечать, как слабака, которого можно толкнуть с дороги, если будет путаться под ногами…

Я привычно попадал сразу в нижнюю категорию, а потом медленно шел наверх. Я хорошо играл в футбол и настольный теннис – это уже было немало. При этом собирал почтовые марки, был сообразительным, много читал, учился на отлично. Кто узнавал меня поближе, тот переводил меня, тоже мысленно, в среднюю категорию. В верхнюю меня стали переводить, когда я стал студентом. Я окреп физически и стал задирой и драчуном. Но это уже другая история…

Да, а «конюшней» обзывали мою любимую хоккейную команду ЦСКА. Мне было все равно, о чем идет речь: футбол или хоккей, волейбол или какой-то другой вид спорта – если это ЦСКА, то это моя команда. Я болел за эти команды с того времени, когда у нас стали показывать центральное телевидение, а с ним и репортажи с различных соревнований.

До этого мы смотрели только областное телевидение с его скучными передачами, которые вечерами перемежались художественными фильмами.

А тут вдруг прямой репортаж с зимней Олимпиады, хоккей… Мурашки по коже и сейчас, когда вспоминаю свои ощущения. Четыре часа разница с Москвой, еще два часа – с Греноблем, у нас три часа ночи. Глядя, как меня трясет от волнения, родители разрешили вставать ночью и смотреть хоккей… Родительская кровать стояла в той же комнате. Я клятвенно уверял их, что высплюсь до утра и в школе все будет хорошо. Низкий поклон моим родителям за то, что понимали меня…

Утром на переменах вокруг нас кучковались пацаны, которым повезло посмотреть нашу победу… И мы старались в лицах изобразить своих кумиров и передать пережитый ночью восторг.

К этому времени мы уже определились со своим командами: кто болел за «Спартак», а кто – за ЦСКА, за других никто не болел. Но в играх сборной нам было все равно, кто забивал – все были наши…

Другое дело, когда эти гиганты выходили биться в Чемпионате страны. Это были грандиозные события в нашей пацанской жизни. Утром в школе по нашим лицам было сразу видно, кто победил и кто проиграл. Чаще «армейцы» ходили гоголем, реже – «спартаковцы».

Великий и суровый Тарасов тренировал тогда ЦСКА. Он делал из талантливых юнцов великих хоккеистов. Колоссальные нагрузки на тренировках превращали этих парней в атлетов, которые неутомимо рубились все три периода, в то время как соперники к третьему уже выдыхались… Наверное, отсюда и пошли «кони» и «конюшня».

Однажды Тарасов, недовольный судейством в игре со «Спартаком», увел команду с площадки, и я грыз ногти от волнения, ожидая, чем это кончится. Позже ходили слухи, что в раздевалку Тарасову позвонил разгневанный Брежнев. Вышли и доиграли… А Тарасова потом лишили звания заслуженного тренера.

Наутро в школе мы спорили до хрипоты. С Толяном, тогдашним моим лучшим дружком, неделю не разговаривали – он был неисправимым «спартаковцем».

Потом был последний футбольный матч сезона 1970 года… И гол Владимира Федотова, сына великого Григория Федотова. Гол, принесший ЦСКА звание чемпиона. Единственный раз на моей памяти.

Какие люди, какие события…

То время никуда не ушло, оно со мной.

Можно в любой момент найти в сети и включить записи тех игр – и снова ощутить знакомую дрожь… И снова пережить этот удивительный восторг.

А сейчас «конюшнями» называют команды «Формулы-1».

И «кони» там другие… Упряжки по 800 лошадей носят телеги, больше напоминающие самолет или ракету. И кучер там похож на космонавта. Был, видел… Грандиозное зрелище.

Но спроси меня, что же интереснее – без колебаний выбрал бы хоккейный матч. Так уж отпечаталось в детстве, что никакими современными играми не заменить.

О чем это я? Ах да, «конюшня»… А ведь до сих пор обидно вспоминать…

Шахматные часы

Маскут жил недалеко от нас с женой и двумя дочками и всегда шел мимо нашего дома, уходя и возвращаясь с работы. Работал он в шахте, хорошо зарабатывал, построил новый просторный дом на месте тесного старого. Зина работала продавцом в продуктовом магазине, это много значило по тем временам. Она возвращалась с работы всегда с тяжелыми сумками, соседи провожали ее завистливыми взглядами. Вокруг жили небогато, и Маскут старался со всеми поддерживать хорошие отношения, понимая, что зависть к хорошему не приводит. Здоровался всегда первым, улыбался и протягивал узкую ладонь. Было трудно представить его в забое, глядя на сухую и невысокую фигуру Маскута. Мы с малого детства знали про забой и проходку, у каждого в семье хоть кто-нибудь работал в шахте.

Относились к Маскуту с уважением. Мать моя всегда приветливо махала ему из огорода, когда он проходил мимо:

– Возьми свежий огурчик, Маскут.

– Спасибо, Мария Ивановна, – не отказывался Маскут.

На следующий вечер он подходил к нашему забору и говорил матери:

– Мария Ивановна, Зина сказала завтра прийти в магазин после шести. Там что-то привезти должны, она вам отложит.

– Хороший человек Маскут, – говаривала моя мать. – И Зина простая, не зазнаётся…

Отец добавлял, что нам повезло с соседями. Вокруг нас жили татары, украинцы и немцы. Была одна русская семья из местных, все остальные были ссыльными.

Мне было лет двенадцать, когда Маскут как-то выделил меня из всех пацанов, часто останавливался поговорить со мной. Говорил как с равным. Было видно, что ему не хватает общения.

Мы стали играть с ним в шахматы. Он выносил из дома табуретки и доску, и мы играли.

Играл он слабо, и я старался не выигрывать быстро. При этом он очень много читал про шахматы, разбирал известные партии, но сам играл плохо, так бывает…

Помню, тогда шел матч Фишера со Спасским. Маскут называл его почему-то «Спадский» и был уверен, что он проиграет, хотя и болел за него. Вечером мы расставляли очередную проигранную Спасским партию, и Маскут поражался тому, как играл Фишер. Я и сам не очень понимал, как можно так легко обыгрывать чемпиона мира.

Иногда Маскут возвращался с работы крепко выпившим.

Тогда он негромко пел татарские песни и, проходя мимо нас, приветливо здоровался, но к забору не подходил. Зина, увидев его таким, быстро забирала дочерей и куда-то уходила. Дома Маскут пел громче, заходить к нему в это время мог только один старый татарин из соседнего переулка.

Потом я уехал в соседний город учиться в институте. Маскут был очень рад за меня, сам он окончил только семь классов. Играли мы теперь реже, только когда я приезжал на выходные.

Потом Маскут погиб. Я узнал об этом в очередной приезд. Ехать надо было всего час, и я приехал бы попрощаться с ним. Но телефонов тогда не было, а похоронили его быстро по обычаям его народа. Погиб он в шахте. Тогда для погибших находили простые слова, про него сказали – завалило.

Прошло много лет. Я иногда бываю в родном городке и всегда стараюсь заехать в свой переулок.

Осталось всего несколько домов, остальных уже нет.

Зина живет все там же, в построенном Маскутом доме. Она вышла замуж вскоре после его гибели, надо было поднимать дочерей.

Я всегда останавливаюсь на месте, где мы с Маскутом ставили табуретки. Обычно их было две, на одной – шахматная доска, на другой сидел и думал тот, чья очередь была ходить.

В последний перед моим переездом год мы даже играли блиц, для чего выносили третью табуретку, на которую ставили шахматные часы. Эти часы были гордостью Маскута, он так и не сказал, где их раздобыл.

Маскут знал, что после института мне придется уехать по распределению. Так было принято: местных выпускников отсылать подальше, а здесь принимать приезжих из дальних краев.

Он обещал перед моим отъездом подарить мне эти шахматные часы и даже сделать именную гравировку. Чтобы я помнил его…

Не получилось… Но я его помню.

Парфёныч

Парфёныч шил лисьи шапки только для знакомых, на толкучку не носил.

Отец заказал шапку еще летом, надеясь к зиме осчастливить дочь. Студентка уже в областном центре, и, хоть с деньгами туго, надо дочь одеть прилично – интеллигентный народ вокруг.

С тремя парнями легче, чем с одной девушкой. Старшего, конечно, тоже надо было в свое время одевать, зато средний и младший донашивали все что можно. Да и мать-мастерица перешивала на младших ношеное так, что выглядело как новое.

Парфёныч помялся немного, твердо обещать не стал. Он уже не так часто ходил на охоту.

Заказов хватало, но большинство заказанных ему шапок еще бегали по логам. Иногда люди ждут и две зимы. Однако для соседа постарается… И оба подумали про самолетный бак.

Да, была история…

Средний сын в нашей семье дослужился до директора автобазы. В переулке, да и на соседних улицах такого не было, чтобы чей-то сын таким начальником стал. Парни шли всё больше в шахту: люди там нужны всегда, да и деньги с самого начала для молодых приличные…

Бывал сын нечасто, обычно по дороге в областной центр на какие-нибудь совещания заезжал переночевать. Водители его были отцу и матери тоже почти своими людьми… Ведь от них зависело довезти их сыночка в целости куда надо.

Парфёныч, увидев в переулке «Волгу», заранее готовил в саду свою уютную беседочку, ставил под скамейку бутылочку своего фирменного напитка, а на стол – нехитрую закуску. Напиток свой он называл почему-то то чемергесом, то самардыком… Наверное, в зависимости от крепости.

Когда и мне позже довелось познакомиться с этим напитком, я понял, что чемергес был явно первачом, но Парфёныч это слово не любил. Напиток этот был хорошо известен соседям. Вдруг нечаянные гости без предупреждения приедут, а такое бывало, в магазин поздно уже младшего посылать – тут Парфёныч и спасает, и берет недорого. Как-то не принято было встречать приезжих чаем – без бутылочки привечать неприлично. По крайней мере, в нашем переулке и в кругу наших родственников, за других не скажу… Даже председатель уличного комитета, по-простому «уличный», бывало, по этому делу заглядывал к Парфёнычу, хотя по службе ему как раз и следовало выявлять «злостных самогонщиков», как их обзывали в газетах.

Подготовившись таким образом, Парфёныч некоторое время маячил вдоль общего забора, куда выходили наши окна. Его замечали, шли курить и нечаянно зависали на пару часов.

В этот раз разговор крутился вокруг сада. Парфёныч придумал какую-то свою систему полива и очень надеялся с ее помощью повысить урожайность в саду. Рисовать он не умел, поэтому показывал на пальцах. Из этих картин можно было понять, что ему нужен приличных размеров бак. Директор автобазы уже хорошо закусил после первой и ожидал вторую, с которой Парфёныч тянул… Тогда он пообещал привезти самолетный бак. У Парфёныча захватило дух, когда он представил себе этот бак, и дальше все пошло как по маслу. Никто не спрашивал, откуда на автобазе самолеты или хотя бы баки от них. Опасаясь прогадать, Парфёныч после каждой рюмки увеличивал размеры нужного бака, директор легко соглашался. Пришлось сгонять за второй бутылочкой, и к ее концу размеры бака поражали воображение. Наверное, его хватило бы для полива всего переулка и был он величиной с небольшой самолет. Но Парфёныч был доволен, зная по опыту жизни, что просить надо всегда в два раза больше – тогда, может быть, и получишь столько, сколько нужно…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.