Сергей Бичуцкий
Ласточка

Ласточка

Глава 1

Людмила Степановна «ойкнула» от пронзившей боли и проснулась. Вернее, не проснулась, а вырвалась из внезапно накрывшей дремоты. Поясница. Как не пыталась осторожничать и резко не поворачиваться, во сне бдительность притуплялась. Никак не могла свыкнуться. Каждый раз сердилась на эту боль, и долго не могла успокоиться даже после того, как она уходила. Не заметила, как эти чувства заполнили её жизнь, и стали предметом основных забот. Теперь её дни и ночи разделились на постоянно повторяющиеся периоды – до боли и после. Всё остальное померкло. Хотя, если быть откровенным, боль эту она сама себе выдумала. Надо же было чем-то занять себя. Всплывающие ранее в памяти события жизни затуманились, приобрели какие-то совершенно нечёткие очертания, и постепенно стирались. Посмотрела на настенные часы. Седьмой час. Утра или вечера, не знала. Какая разница? Уже больше месяца, как жила затворницей в чужой квартире, зашторила окна, отгородившись от всего мира, и жила в полудрёме и воспоминаниях. Не совсем, конечно. Раз в неделю выбиралась за продуктами. Покупала с расчётом на неделю и опять закрывалась. Много ли одной надо? По пути ни с кем из знакомых бесед не заводила. Да и где они, знакомые эти, в новом районе? Кивала в ответ на приветствие и всё. Устала от пустой болтовни. И от людей устала. Чаще всего память и сердце терзало прошлогоднее воспоминание, занозой саднившее душу. Как только потеплело, частенько выходила посидеть на скамейке перед подъездом, но лето минуло. В середине июня. Такое несоответствие календаря и реальной погоды в Карелии – дело привычное. Частые дожди и пронизывающий студёный ветер загнали под крышу. Да и не только это. В начале августа обидела свою единственную подругу, Надежду Михайловну. Лет тридцать дружили, а тут… Глупо, конечно, вышло, но признать свою вину, а тем более просить прощения, Лидия Степановна почему-то не хотела, хотя дело выеденного яйца не стоило. Плёвое, прямо скажем, дело. Соседка, увлекшись после выхода на пенсию кулинарией, постоянно что-то изобретала, и Лидии Степановне частенько приходилось выступать в роли дегустатора. Вот и тогда. Надежда Михайловна с горящими глазами стала хвастаться, что приготовила замечательный клюквенный кисель, и по сложившейся традиции предложила отведать. Сбегала домой и протянула полчашечки. Кисель действительно был замечательный, но это обстоятельство почему-то разозлило Лидию Степановну. Не выспалась что ли? Сделав несколько глотков, буркнула: «Сопли какие-то», и отдала оторопевшей подруге чашку с оставшимся киселём. Как в лицо плюнула. Подруга оторопело замерла, посмотрела удивлённо на Лидию Степановну, и, поджав губы, молча ушла. Зачем обидела, до сих пор не понимала. Не из-за того же, что образовавшаяся на поверхности киселя плёнка осталась на губах? Всегда так было, да и дальше будет. На то он и кисель. На самом-то деле причина была совершенно в другом – зависть. Пусть и неосознанная, но зависть. Завидовала, что подруга на старости лет нашла себе хоть какое-то занятие, а она нет. Но признаться себе в этом даже не подумала.

Лидия Степановна тоже любила готовить, но смысла в этом занятии сейчас не было никакого. Некому готовить. Ещё два года назад её трёхкомнатная квартира была полна людей. Муж, старший сын с женой и внуками, да младший. Постоянная суета, шум, споры, детские слёзы, противостояние с недоброго нрава невесткой. Голова кругом. И всю эту ораву надо было кормить. Кроме неё некому. И готовила. С утра до вечера. Порой так уставала, что, добравшись, наконец, до постели, горестно про себя вздыхала: «Господи! Ну, когда же это закончится?». Жаловалась, хотя в Бога не верила. В жизни всё у неё складывалось более-менее удачно: учёба, работа, заботливый муж-трезвенник, дети, а теперь и внуки. Всё не хуже, чем у других, если не привередничать. Чего ещё могла желать женщина, с детства не привыкшая к жизненным «разносолам»? Так зачем же ей, скажите на милость, нужен Бог, если и так всё хорошо? По установившейся вековой традиции Бога поминали все, кому не лень, к месту и не к месту. Вот и Лидия Степановна. Не просила, конечно, ни о чём. Уставала, от того и вздохи эти. И в мыслях не было, что откликнется Тот, Которого вроде бы нет. Но Он откликнулся. Первым покинул родительское гнездо старший сын Семён. Скопили деньги на первый взнос, взяли ипотеку, и купили трёхкомнатную квартиру. Выбирали, само собой, где подешевле. Оттого и переехали на окраину города, в другой конец. И, несмотря на то, что город небольшой, оказалось, что переехали будто в другую страну. Машины своей не было, а добираться на автобусе до родительского гнезда в общественном транспорте, да ещё с детьми малыми для того, чтобы просто попить чайку, да обменяться ничего не значащими новостями, было откровенно лень. После напряжённой рабочей недели очень хотелось отдохнуть. А стирка? А уборка? Это на какой день отложить? Или ночью этим заниматься? А поездка, хочешь не хочешь, весь день ломала. Да и близости между ними настоящей не было. Одна видимость. Вот и решили сначала собираться один раз в месяц, а затем и вовсе стали только перезваниваться. Своя жизнь. Что тут поделаешь? По себе знала, сколько времени и сил забирают домашние хлопоты, потому и не винила никого – ни сына, ни жену его. Неизбежность. Через год после переезда старшего, уехал и младший, Санька. Закончил институт и уехал. Друг в Питер заманил. Хотела, чтобы дома остался, да куда там. Даже и слушать не пожелал, хотя Лидия Степановна отчаянно противилась его отъезду. Добрый слишком. Куда с таким характером? И обманут, и вокруг пальца обведут. Очень переживала, но Санька не отступил. Упёрся, как баран, и всё тут. Весь в отца.

А в этом году, в конце августа умер муж, Игнат Терентьевич. Умер буднично и незаметно. Никогда не болел, а тут взял и умер. После отъезда младшенького пристрастились одинокие пенсионеры разгадывать кроссворды, и большую часть времени проводили за этим занятием. Вместе разгадывали. Копались в словарях и энциклопедиях в поисках правильного ответа, и пока полностью не разгадывали, не успокаивались, будто от того, разгадают они или нет, что-то зависело. Иногда за полночь засиживались, так увлекло их это бесполезное, по сути дела, занятие.

В тот день, ближе к полудню, принялись за очередной кроссворд. Порядок разгадывания установился такой: сначала разгадывали то, что знали, и только затем приступали к тому, что было неизвестно. Где-то через час Игнат Терентьевич захотел попить чайку. В горле пересохло. Прошёл на кухню, передав кроссворд и ручку жене. Слышала, как включал чайник, доставал чайную чашку, наливал кипяток и размешивал сахар. Делал это всегда почему-то очень шумно. Затем всё смолкло. Лидия Степановна, не найдя ответ на очередной вопрос, пожаловалась мужу:

– Игнат! Не могу найти! Весь атлас перелопатила! Ничего не подходит! Ты скоро там?

Ответ обычно следовал незамедлительно, но тут почему-то Игнат Терентьевич промолчал. Лидия Степановна рассердилась:

– Ты что, оглох что ли? Страна на севере Африки, пять букв, – прокричала она, думая, что муж её просто не слышит, но ответа опять не последовало.

Рассердившись окончательно, встала и решительно пошла в кухню. Муж, как обычно, сидел на своём привычном месте спиной к окну. От чашки поднимался пар. Руки лежали на столе. Казалось, глубоко задумался.

– Ну, чего молчишь? – возмутилась она, но ответа опять не было.

Лидия Степановна насторожилась. Более внимательно посмотрела на мужа и натолкнулась на его опустошенный, ничего не выражающий взгляд. Как у манекена. Подошла и хотела потрясти его за плечо, но от прикосновения он начал заваливаться и упал со стула. Упал так же, как упал бы манекен. Женщина испугалась, поняв, что с мужем что-то случилось, однако самообладания не потеряла. Бросилась к телефону, вызвала скорую помощь и только после этого попыталась привести его в сознание. Единственное, что ей удалось, это какими-то невероятными усилиями оттащить грузное безжизненное тело в комнату и уложить на диван. Обессилив и запыхавшись, уселась в кресло в ожидании скорой. Растерянно посмотрела на мужа и тут же отвела взгляд. Страшно. Теперь испугалась окончательно и по-настоящему. Больше всего страшил пустой, совершенно безжизненный взгляд. Старалась не смотреть, но какая-то неведомая сила возвращала к обращённым в никуда глазам. Наконец, приехала скорая. После недолгого обследования врачи констатировали смерть. Тело Игната Терентьевича погрузили на носилки и унесли. С того момента, как он пошёл пить чай, прошло не более сорока минут. Сорока минут хватило на то, чтобы исковеркать, растоптать и просто уничтожить её прежнюю жизнь. Только что всё, что составляло суть этой жизни было тут, рядом. И в ней самой было. Руками, конечно, не потрогаешь, но было ведь. А теперь где?

За всё это время Лидия Степановна не произнесла ни слова. Будто онемела. Словно что-то замёрзло в ней от непонимания, безысходности и бессилия что-то изменить. Совершенно растерялась. Пришёл кто-то тихой сапой, забрал её мужа и был таков. И нет больше у неё самого главного – её половины. Этого она принять никак не могла. Не понимала, потому и не могла. Только что было в её жизни что-то очень важное, может быть даже самое важное, а теперь нет. Ушло, будто испарилось, оставив вместо себя боль и пустоту. И не просто тело ушло, хотя, конечно, и оно тоже, а что-то другое, более важное, безжалостно с кровью вырвавшее часть её сущности. И эта образовавшаяся пустота саднила, как открытая рана, разъедаемая солью памяти.

Слёз почему-то не было. Посидев какое-то время в прострации, позвонила на работу Семёну, старшему сыну. Когда ответил, только и сказала: «Папа умер!», – и положила трубку. Объяснять ничего не стала. Не знала, что объяснять. Почему умер? По какой причине? Зачем? Ей бы кто объяснил. Хотя, какая разница? Не в том она была состоянии, чтобы искать причины, да строить догадки. Пришло что-то доселе неизвестное, с чем ей придётся дальше жить. Пришло, не спросясь, да и поселилось чужеродной ядовитой пустотой в её душе. Навсегда. Что такое смерть близких, вроде бы знают все. А что знают, вряд ли кто-то толком объяснит. Да и страшно объяснять. Первым пришедшим в голову желанием было побежать к подруге, но натолкнулась, как на стену, на тот самый «кисель», и желание угасло. Её душе просто необходимо было с кем-то поделиться этим свалившимся, не весть откуда, несчастьем. Вроде бы и людей вокруг не счесть, а идти не к кому. Не было никого, кто мог бы излить на эту образовавшуюся израненную пустоту хоть капельку сочувствия и утешить боль. Не умом понимала. Чувствовала. И от этого безысходного одиночества неожиданно завыла. Как раненный зверь. Тихонько, бесслёзно, и от того страшно.

Глава 2

Через час после звонка приехал Семён. Растерянный и испуганный. Такой же крупный телом, как отец, он совершенно не походил на него характером. Жил, что называется, у жены под каблуком, и совершенно от этого не страдал, хотя добряком его вряд ли бы кто решился назвать. Да и размазнёй тоже. Ну, на худой конец, что более соответствовало истине, эгоистом. Хитреньким таким, себе на уме, эгоистиком. Но это униженное, с точки зрения окружающих, положение его устраивало. В кого пошёл? Бог весть. Не было в семье таких хамелеоноподобных. Даже младшенький, при всей его доброте, не шёл с ним ни в какое сравнение. Да и родители Лидии Степановны, что мама, что папа, она-то прекрасно помнит, были в каких-то вещах людьми непреклонными. А у этого всё не так. Всё как-то ни то, ни сё. Всю жизнь ужом скользким извивался. С малых лет. Либерал прям какой-то. Может поэтому взаимоотношения с родителями, что с отцом, что с матерью, были у него всегда натянутыми? Да и с братом тоже. Чужой он был для них. А может и наоборот. Может это они были чужими, несмотря на то, что всеми силами старались как-то сблизиться с ним, да стереть с него эту слизь. Но он эти попытки сближения отвергал. Хотя, скорее всего, не совсем так. Сначала использовал в своих каких-то корыстных целях, а потом уже действительно отвергал. И ещё была у него одна очень неприятная, даже отталкивающая черта характера. Он всегда становился на сторону сильного, духом ли, телом, не суть важно. Даже тогда, когда этот кто-то сильный был очевидно неправ. И прятался то ли за спиной, то ли за характером сильного, ожидая в этой относительной безопасности, что же будет дальше. И, если сильный вдруг по какой-то причине терпел поражение, делал вид, что он здесь не причём. А если одерживал верх, что случалось куда чаще, то нескрываемому торжеству подлости и самодовольства не было конца и края.

Сняв в коридоре промокшие туфли и куртку, прошёл в комнату и остановился напротив матери, всё так же сидевшей в кресле. Казалось, что приезда сына она не заметила вовсе, сосредоточенно о чём-то думая. Семёну надоело ждать, когда на него обратят внимание, и он первым прервал тягостное молчание:

– Что случилось, мама?

Лидия Степановна вздрогнула от вопроса и подняла взгляд на сына:

– Не знаю. Умер отец. Почему, не сказали. Вроде бы сердце. Врут, поди. С роду сердцем не маялся, а тут – сердце, – тихо закончила она, и вновь погрузилась в свои размышления.

– Когда скажут? – не отставал Семён.

– Завтра. Завтра скажут. Сегодня сделают вскрытие, а завтра надо съездить к ним за справкой о смерти. Для похорон надо. Съездишь? – подняв взгляд, тихо спросила она.

– Конечно, – заверил её сын, – обязательно. Я на работе отгулы взял, – пояснил он и добавил, – ты, мам, не беспокойся. Все хлопоты по похоронам я возьму на себя. Денег только надо.

– Сколько? – всё так же безучастно спросила Лидия Степановна.

– Бригадира прошлый месяц хоронили, так тысяч пятьдесят на всё, про всё ушло, – ответил Семён.

– Тебе сразу дать? – с трудом поднимаясь с кресла, спросила Лидия Степановна. От природы хрупкая телом, сейчас она и вовсе показалась сыну сгорбленным одуванчиком. И, возможно впервые в жизни, в душе Семёна что-то шевельнулось по отношению к матери доселе ему неизвестное. Жалость? Родилось и тут же умерло. Чужое. Не его.

– Всё-то сразу не надо, – сказал Семён, следя за тем, как мать доставала из шкатулки пачку пятитысячных купюр.

– Похоронные. Копила, – пояснила, отсчитывая деньги, мать. – Отцу не говорила. К чему? С моими-то болячками думала, что первой помру, а тут, на тебе. Пятьдесят, говоришь? – переспросила она.

– У бригадира на поминки много ушло. В кафе поминали. Всё начальство, да бригада, да родственники. Человек сорок, не меньше. Но им от работы какие-то деньги давали. А нам-то кто даст? – деловито спросил сын. – Тысяч тридцать давай. Пока хватит. Нужно будет ещё, спрошу, – пересчитав поданные деньги, сказал матери. Буднично так сказал, будто в магазин собрался сходить.

– Остальные здесь будут, – внимательно посмотрев сыну в глаза, сказала мать, складывая оставшиеся деньги в шкатулку. Затем, так же буднично, как и сын, добавила:

– Мои похоронные.

– Перестань, мам. Тебе ещё жить и жить, – попытался ободрить Семён. Все так говорят, и он сказал.

– Зачем? – возразила Лидия Степановна, посмотрев на сына. – Ушёл отец, а мне без него что здесь делать?

– Как что? – попытался сделать вид, что мать огорчила его этим ответом. – А мы? А внуки?

– Ладно пустое-то болтать! Вы! Внуки! Много я вас вижу? Будто на другом конце света живёте, – урезонила мать, сверкнув печальным взором.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.