# Бисквит королевы Виктории

Елена Михалёва

1908 год. Смольный институт благородных девиц, образец порядка и благочиния: воспитанные барышни, строгие учителя, рукоделие и английский чай. Всё это рушится в одночасье, когда пропадает воспитанница младшего класса. Варя Воронцова – её старшая подруга – уверена: за исчезновением стоит нечто большее, чем детская шалость или побег. Это часть сложной и опасной игры, в которой смолянка уже стала фигурой, способной изменить всё. Удастся ли Варе распутать клубок тайн, не погубив себя и не потеряв дорогих ей людей?

© Михалёва Е.А., 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

⁂


## Глава 1

– Невероятная невнимательность, Марина Ивановна. Просто… unerhört und r-r-respektlos[[1], – чеканя слова, возмущался Оскар Генрихович тоном таким глубоко оскорблённым, что последнее он раскатисто прорычал на немецкий манер. – Я для чего перед вами распинаюсь? Чтобы вы в облаках витали на моих занятиях?

Марина Быстрова стыдливо отвела глаза и украдкой вздохнула. Всё это она проделала с таким скорбным видом, будто с нетерпением ждала возможности возвратиться на своё место. Вряд ли Марина чувствовала себя виноватой.

Можно ли обвинять юных девушек в излишней мечтательности? Пожалуй, не только нельзя, но попросту бесполезно. Любая смолянка яркий тому пример. Требования в стенах института весьма суровы, ведь интеллектуальное просвещение девиц тесно связано с воспитанием в них христианского благочестия, не менее строгого, чем светские правила. И всё же высокая нравственность сочетается у девушек с особой чуткостью души. Она расцветает вместе с их красотой и не умещается ни в каких рамках. К счастью, большинство учителей это понимали. К несчастью, Оскар Генрихович Бломберг к ним не относился.

Угораздило же Марину замечтаться о чём-то своём как раз в тот момент, когда немцу вздумалось вызвать её. Теперь девушка стояла у доски и с покорностью выслушивала нравоучения перед притихшими одноклассницами.

В прохладной комнате царила такая напряжённая тишина, что учителю даже не нужно было повышать голос, чтобы его отлично услышали на последних партах. «Белые» смолянки сидели ровно и неподвижно. Они не сводили с немца глаз, пока Оскар Генрихович важно вышагивал вдоль графитовой доски от одной стены к другой, как сердитая цапля. Стук его каблуков о паркет звучал особенно грозно.

– Я не требую от вас невыполнимого: исправно трудиться на занятиях, слушать внимательно и не забывать, что до вашего выпуска осталось меньше года, – важным тоном продолжал учитель. Немецкий акцент добавлял каждой фразе резкости. Чем сильнее Бломберг сердился, тем заметнее грассировал. – Что из вас выйдет путного в жизни, если вы не в состоянии слушать, а вместо этого любуетесь садом из окна?

Теперь он не просто распекал одну лишь Марину, а обращался ко всему классу.

Бломберг любил свой родной язык. Он совершенно не скрывал, что его очень беспокоило нарастающее напряжение между его родиной и Российской империей, в коей он служил. Ходили слухи, что Оскар Генрихович с его отменными рекомендациями пробовал устроиться учителем у великих княжон, но его кандидатуру не рассмотрели, даже невзирая на протекцию самой Императрицы Александры Фёдоровны. Однако в Смольном Бломберга приняли весьма радушно, выделили для него просторный кабинет с хорошей мебелью и определили преподавать в старших классах. Несмотря на то что Оскар Генрихович проработал в институте чуть больше месяца, относились к нему с уважением.

Бломберг умел себя правильно подать. Даже сейчас, когда пришёл в возмущение из-за невнимательности ученицы, он оставался важен и грозен.

– Я мог бы пожаловаться на вас инспектрисе или классной даме, но не стану этого делать, потому как вы уже не дети, чтобы получать дисциплинарные наказания, – строго говорил Оскар Генрихович, меряя шагами комнату. – Однако я не потерплю пренебрежительного отношения к моему предмету. Вы обязаны это усвоить.

Варвара Воронцова, тихо сидевшая на последней парте, украдкой глянула на часы, висевшие над графитовой доской между портретами Иоганна Вольфганга фон Гёте и Генриха Гейне. До конца урока оставалось двадцать минут, значит, воспитательный монолог мог изрядно затянуться.

Варя перевела взгляд на Марину. Подруга стояла, смиренно опустив очи, и густо краснела так, что на глазах выступили слёзы от смущения. Весь вид девушки вызывал несомненную жалость. Впрочем, Бломберг вряд ли таковую испытывал. Сейчас во всей его фигуре читался образ неоценённого радетеля.

Оскар Генрихович был высок ростом. С безупречной осанкой и такими же манерами, он всегда одевался в превосходные австрийские костюмы из приличной шерсти и сукна коричневых и горчичных оттенков. Под пиджаки он носил жилетки, а галстуки повязывал исключительно виндзорским узлом с золотой булавкой. Короткие, чуть вьющиеся светло-русые волосы Бломберг зачёсывал набок, не скупясь на помаду с запахом лимона. Рыжеватая борода и усы всегда были аккуратно подстрижены, а кончики усов деловито глядели вверх. Дополнением служили большие круглые очки в серебряной оправе. Взгляд его зелёных глаз всегда выражал лёгкую утомлённость.

Варя бы назвала Бломберга мужчиной весьма интересным, несмотря на его возраст, если бы не уши. Они у Оскара Генриховича были большие и оттопыренные, с крупными, мясистыми мочками, которые багровели, когда он сердился. Совсем как теперь.

Он завёл речь об интеллектуальном развитии современных девиц и их полном нежелании соответствовать высоким требованиям общества к женскому уму, когда недостаточно быть лишь хорошей хозяйкой и благовоспитанной дамой.

Быстрова покраснела ещё гуще. Она закусила губу, чтобы не расплакаться у всех на виду. Смяла край белой манжеты на левом рукаве.

Варе сделалось искренне жаль Марину, с которой она была дружна с самого поступления. На её месте могла оказаться любая.

Занятия немецким у Оскара Генриховича особым разнообразием не отличались: каждый урок они делали упражнения на грамматику и переводили отрывки из книг с прозаичной монотонностью. Ничего удивительного, что натуры особо мечтательные отвлекались. Сама Воронцова порой прятала в книгу листочки с записями, чтобы повторять японские слова или заучивать фразы для своих дополнительных занятий, которые ей позволялось посещать дважды в неделю вне стен института. Но попалась не она, а Быстрова.

Марина Ивановна, дочь статского советника, была яркой и весьма миловидной девушкой с тёмно-каштановыми кудрями. Нрав она имела озорной и крайне романтичный. Быстрова с трудом высиживала особо скучные уроки, вроде немецкого или химии. Но если учителя последнего предмета Марина давно боялась, то с новым немцем столкнулась впервые.

Она украдкой взглянула на Варю, ища у той поддержки. Воронцова едва заметно качнула головой и медленно сложила ладони домиком. Мол, кайся и умоляй о прощении.

Оскар Генрихович пустился в пространные рассуждения о роли образования в жизни современных женщин, что оказалось намного занимательнее обычного перевода текста. Его речь звучала переливчатым речитативом с ударением на первых словах в каждом предложении. Некоторые слова Бломберг растягивал, а другие в волнении заменял на немецкие.

Наконец он утомился и вдруг, резко остановившись, развернулся к Быстровой, будто вспомнил о ней. Он пристально глянул на девушку и отчеканил:

– Что же вы молчите, Марина Ивановна?

– Entschuldigen Sie bitte, Herr Blomberg[[2], – пролепетала Быстрова и виновато улыбнулась.

Немец поджал губы. Окинул взглядом зарумянившуюся смолянку, пребывавшую на грани между слезами и обмороком, и, наконец, смилостивился.

– Впредь будьте внимательнее. А теперь займите своё место, – он повернулся к классу. – Варвара Николаевна, хотя бы вы следили?

– Да, разумеется, – с готовностью ответила Воронцова, поднимаясь с места вместе с раскрытой книгой. Страницы она придерживала так, чтобы её собственные «грехи» ненароком не высыпались на пол. – Мне продолжить?

– Будьте так любезны.

Варя приступила к выразительному чтению с того места, на котором запнулась Марина. Ей досталось скучное описание дождливой осенней погоды, такой же, какая стояла сегодня в Петербурге. С той разницей, что за окном лишь слегка накрапывало и от сырости листва на деревьях казалась медной, в то время как в романе речь шла о настоящем холодном ливне.

Оскар Генрихович отошёл к окну, встал спиной к классу, глядя на продрогший октябрьский сад Смольного.

Немец заложил руки за поясницу. Поднял подбородок. Задумался. Или принял таковой вид, потому что Варю он ни разу не перебил, пока она читала и переводила абзац за абзацем.

Воронцова успела устать к тому моменту, когда урок завершился, и Бломберг милосердно отпустил класс. Последней уходила Быстрова. Марина поборола стыд и подошла к учителю, чтобы ещё раз принести извинения за свою невнимательность. Что ответил ей немец, Варя не услышала.

В коридоре Воронцову поймала под руку другая её подруга, Эмилия Драйер, – рыжая, миниатюрная и робкая девушка. У той, дочери обрусевшего немца, проблем с германским языком никогда не возникало, да и вообще на занятиях у Бломберга Эмилия всегда чувствовала себя как дома. Однако даже она сегодня выглядела бледной и взволнованной.

– Право же, страху натерпелись, – шепнула она Варе по пути на следующее занятие. – Я было подумала, он нажалуется нашей Maman[[3] или вызовет инспектрису, мадам Фурнье.

– А я, что он нам в наказание задаст всю книгу до конца переводить, – также едва слышно ответила Воронцова. – Как всё-таки чудесно, что Оскар Генрихович не Пётр Семёнович.

– В самом деле, как дивно.

Девушки обменялись выразительными взглядами, а потом, соприкоснувшись головами на ходу, с явным облегчением тихо засмеялись. Улыбки они прикрыли ладонями, чтобы никто не заметил их неуместной радости и не сделал нового замечания. В случае проступка надлежало каяться, а не веселиться.

Но как тут было не обрадоваться? Если бы на месте Бломберга и вправду оказался их суровый учитель химии, Пётр Семёнович Ермолаев, он бы задал в наказание двойное домашнее задание, а после замучил контрольными работами. Ничуть не лучше стала бы и жалоба Maman, то есть начальнице Смольного института светлейшей княжне Елене Александровне Ливен, которую воспитанницы боялись и боготворили. Тут уж вовсе стыда не оберёшься. Не говоря уже об инспектрисе мадам Фурнье, особенно строго следившей за порядком. Её даже другие учителя остерегались.

Девушки миновали длинный, тускло освещённый коридор, совершенно сумрачный из-за пасмурной погоды. Там весь класс немного задержался, чтобы дождаться Марину. Быстрова нагнала их, вид при этом имела несколько растерянный и утомлённый. Одноклассницы тотчас обступили её тесной белой стайкой.

– Оскар Генрихович вас помиловал? – с нетерпением спросила Анна Шагарова.

– Да, но грозился много спрашивать меня всю будущую неделю, – горячо и с облегчением прошептала Марина.

– Миленький, добренький Оскар Генрихович, – весело защебетала младшая сестра Анны Наденька, которая пошла учиться вместе со старшей Шагаровой в один год, не выдержав разлуки.

Она едва не захлопала в ладоши, восторгаясь великодушием немца, но Варя поймала её за руку и негромко шикнула, потому как внизу лестницы показалась их классная дама.

Марья Андреевна Ирецкая поднималась по ступеням в явной спешке. Наставница хмурилась и поджимала тонкие губы, будто пребывала в дурном расположении духа. В такие моменты она всегда напоминала Варе сердитую сову с большими оливковыми глазами и маленьким, слегка загнутым, подобно миниатюрному клюву, носом. Небольшой рост, убранные в пучок седеющие волосы и форменное серо-синее платье лишь усиливали это впечатление. Со стороны Ирецкая всегда казалась слегка недовольной и чересчур требовательной. Однако воспитанницы знали, что их Марья Андреевна – человек предельно терпеливый и любящий. Стоило наставнице завидеть свой класс, как выражение её лица переменилось.

– Дамы, урока словесности не будет, – без долгих вступлений объявила она. – У Артура Альбертовича сильнейшая мигрень. Ступайте в класс рукоделия и помогите младшим девочкам. А после пойдём с вами на прогулку.

– Марья Андреевна, на улице дож-ж-ж-жик, – жалобно протянула Эмилия.

– Возьмёте зонты. Ничего страшного. Там просто крапивка, – невозмутимо ответила Ирецкая, которая словом «крапивка» называла лёгкую морось, а затем жестом поторопила девушек проходить. – Не толпитесь на лестнице. Ступайте на рукоделие.

Воспитанницы послушно построились парами и направились в нужную комнату под придирчивым взглядом Марьи Андреевны. Казалось, что она оценила всех прошедших мимо девушек, насколько ровна их осанка и опрятны платья, фартуки и косы. Никаких замечаний не прозвучало.

Шитьё и всякого рода изящные работы входили в число обязательных занятий в Смольном. Считалось, что образованная благовоспитанная девица должна снабжать себя сама, а в случае необходимости и заработать на жизнь честным трудом. Разумеется, для богатых дворянок рукоделие представляло собой лишь благопристойный досуг, но для девушек попроще подобные навыки порой были действительно необходимы.

Девочек приучали к труду с самого поступления, невзирая на их положение в обществе. Воспитанницы младших классов учились штопать, вязали чулки и шили бельё, старшие же осваивали сложные техники вышивания и могли сшить себе пристойное платье. Готовые вещи можно было отдать на благотворительность или же продать, а вырученные деньги пустить на покупку новых принадлежностей и материалов для рукоделия или отложить на будущее. К выпуску каждая смолянка не только имела комплект собственноручно изготовленных вещей, но и забирала с собой все сделанные на уроках выкройки и чертежи.

Порой наставницы жаловались на урезанное снабжение и нехватку внутренних средств института для покупки особо дорогих материалов, но тем не менее в классах было всё необходимое: у окон стояли большие пяльцы, на столах стопками лежали вышивки и бельё, а в специальных комодах хранились нитки, пуговицы, сантиметры, линейки, пряжа, вязальные крючки, спицы и прочее. Имелись даже манекены для примерки. К старшим классам смолянки знали в этой комнате содержимое каждого ящичка, потому как проводили здесь уйму времени.

Свободные часы после учёбы, досуг по субботам, когда в расписании стояло всего два урока, или в случае внезапных отмен занятий называли вакациями. Такие вакации принято было проводить именно за рукоделием, в том числе за ремонтом белья.

В кабинете уже вовсю трудились младшие девочки в коричневых платьях. За цвет формы, соответствующий возрасту и классу, смолянок так и прозвали: «кофейные», «голубые» и «белые». Эти прозвища прочно закрепились за девушками с самого основания Смольного. Даже когда старшеклассницы надевали зелёные платья, их всё равно звали «белыми» смолянками.

Старших девушек по праву считали наиболее ответственными и сходными с идеалом, ведь близился их выпуск, когда самые лучшие ученицы могли получить особый знак отличия – «шифр». Золотую букву «Е» на расшитом белоснежном банте. Эта награда не просто выделяла отличниц, но позволяла девушкам стать фрейлиной самой Императрицы.

Но до столь высокой почести нужно было дорасти и пройти «кофейные» и «голубые» классы, которые плохо уживались между собой. Однако если «голубые» могли конфликтовать даже с учителями, то младшие девочки уважали и побаивались старших наставниц и просто обожали «белых», которым старались всячески подражать. Поэтому появление Вари и её одноклассниц в кабинете рукоделия несказанно обрадовало «кофейных» девочек и их наставницу, Дарью Сергеевну Груздеву. Последней пришлось приложить усилия, чтобы унять повскакивавших с мест воспитанниц.

Старшие споро распределили задания. Кто-то взялся за собственные незаконченные работы, кто-то стал помогать младшим, а кто-то приступил к починке белья. По иронии классная дама «кофейных» попросила Быстрову почитать девочкам вслух за работой. К счастью, приготовленная книга была на французском, и Марина с радостью согласилась.

Варя подумывала повязать в уголке, но к ней подошла Катенька Челищева и, краснея, робко прошептала:

– Варвара Николаевна, вы не могли бы объяснить мне схему, никак в толк не возьму, что к чему. Madame уже сердится на меня.

– Разумеется, mon ange[[4], – Воронцова ласково улыбнулась девочке, откладывая собственное вязание в сторону. – Несите всё сюда. Сейчас разберёмся в два счёта.

Маленькую, тихую Екатерину Михайловну Челищеву старшие смолянки очень любили. Они с теплотой звали её Кэти и всячески опекали. Девочка была воспитанной и весьма способной к иностранным языкам. Она стеснялась чужих, не любила шумных компаний, а в классе не имела ни врагов, ни близкой подруги. Вероятно, потому что Катенька была фактически сиротой. Маму она потеряла за год до поступления в институт, а отец служил где-то за границей с самого рождения девочки. Говорили, что он забыл о дочери, а то и вовсе умер на чужбине. Длинные летние каникулы Кэти проводила у кого-нибудь из подруг покойной матери, а всё прочее время оставалась при институте. Старшие смолянки без всяких напоминаний присматривали за этим милым ребёнком с большими голубыми глазами и ангельским личиком. Сама же Кэти более всех тянулась именно к Варе, которая охотно помогала девочке с учёбой.

Челищева с детской прямолинейностью расспрашивала более взрослую подругу обо всём на свете, а с особым любопытством – о братьях и сестре Варвары. Кэти смущённо признавалась, что даже немного завидует, потому как у самой никого нет. Вот и теперь, едва девушки устроились за небольшим столиком под лампой, Челищева вкрадчиво прошептала:

– Как поживает ваше уважаемое семейство, Варвара Николаевна?

Варя разложила схему вязания и пришла к выводу, что перед ней варежки с замысловатым узором в виде ветвистой ёлочки. Кэти могла бы разобраться при желании и самостоятельно, но, вероятно, просто искала её компании.

В классе стоял лёгкий шум. Стучали спицы, и шелестели ткани. Смолянки время от времени переговаривались за работой. Вдобавок Марина Быстрова читала довольно громко, а они вдвоём сидели дальше всех в уголке, поэтому вряд ли классная дама заметила бы их общение на посторонние темы.

– Все здоровы, благодарю вас, – негромко ответила Варя. Она придвинулась к Кэти поближе, села так, чтобы сидеть к классу вполоборота, а плечом закрывать девочку. – Папенька занят на службе в министерстве, ни минутки свободной у него нет. А вот матушка навещает меня по выходным.

– А что же ваша старшая сестра, Настенька? – робко полюбопытствовала Челищева, распуская свою неудавшуюся попытку, в которой едва можно было признать зелёную варежку. – Не в положении ли ещё? Ах, простите мою нескромность, но мне нестерпимо хочется знать, когда же вы станете тётей, душечка моя Варвара Николаевна. Ваша Настенька такая красавица. Я уверена, что детки у них с Андреем Львовичем будут сущие ангелы.

Варя с трудом сдержала улыбку. А Кэти, заметив её лёгкое замешательство, снова густо покраснела.

– Извините, если вмешиваюсь в личное, – девочка опустила глаза на спутанную пряжу.

– У них всё хорошо, но о детях мне пока не говорили, – мягким, ласковым тоном ответила Воронцова. – И я с вами согласна, что наверняка они у моей сестры будут чудо как хороши, – Варя заметила счастливую улыбку на губах девочки и продолжила рассказ о братьях: – Роман сейчас служит обер-офицером в Москве. Маменька поведала, что под его началом новая рота. Костя и Мишенька заняты учёбой в гимназии. С Мишей хлопот никаких, а вот Костя снова подрался. Благо не во время занятий, а в выходные. Но всё равно получил суровый выговор от своего начальства.

Стоило Варе заговорить о младших Воронцовых, как глаза Кэти вспыхнули. С Мишей они были одного возраста. Братья как-то приезжали в Смольный вместе с мамой, графиней Капитолиной Аркадьевной. Кэти перекинулась с ними всего парой вежливых фраз, но наверняка уже успела вообразить себе возможную крепкую дружбу.

– Ах, бедный Константин Николаевич, – Челищева прижала к груди распущенное вязание. – Уверена, у его проступка имелась благородная причина.

Варя только усмехнулась. Задиристому Косте причиной для драки мог стать любой неосторожный взгляд. Отец множество раз грозился отдать сына в кадетское училище, если тот не прекратит безобразничать. Да толку? Граф Воронцов больше времени уделял службе в Министерстве путей сообщения. Воспитание младших детей ложилось на плечи супруги, а у Капитолины Аркадьевны были свои методы и подходы к каждому ребёнку. Мать боялась, что чрезмерная строгость только сломает Костю, в то время как период буйного отроческого протеста он обязательно переживёт.

Но разочаровывать Кэти своими наблюдениями Варя не решилась, поэтому просто сказала:

– Быть может, и была таковая. У моего брата правду легко не узнаешь.

Челищева мечтательно вздохнула, а потом вдруг зашептала:

– Хорошо вам, миленькая Варвара Николаевна. Такая семья у вас большая. Вы себе даже не представляете, как вам хорошо, – девочка грустно улыбнулась. – У меня вот никого, кроме Томми.

Воронцова, которая уже успела на собственных спицах набрать первые ряды на пробу согласно схеме, нахмурилась.

– Томми?

– О, я вам разве не рассказывала о нём? – оживилась Кэти и опасливо выглянула из-за плеча Вари, чтобы убедиться, что их беседа никому не мешает. – Томми – пёсик моей покойной матушки. Кавалер-кинг-чарльз-спаниель. Премиленький и преласковый. И с таким выражением на мордочке, словно он всё время чему-то удивляется. Томми любому человеку радуется, как родному. А ещё он очень любит играть с мячиком. И храпит смешно. Спит прямо на спине и храпит, как человек, представляете? Вы бы его видели.

Девочка хихикнула, вспоминая любимую собачку. Кэти так искренне радовалась, что и Варя невольно заулыбалась. Её маленькая подруга упоминала, что очень любит животных, особенно собак, но о том, что у той есть питомец, Воронцова прежде не знала.

– Кто же за ним присматривает, пока вы в Смольном почти круглый год? – Варя вручила Кэти спицы и забрала у неё окончательно перепутавшиеся нитки, которые превратились в несуразный комок, чтобы попытаться размотать их позже.

– О да, мой милый Томми, – девочка округлила губы и печально свела вместе бровки, будто говорила о разлуке с человеком, а не с собакой. – Пока я здесь, он гостит у тётушки Анны. Это мамина подруга детства. Она славно ладит с Томми.

По словам Кэти, все кругом были хорошими, ласковыми и добрыми людьми, но разуверять её Варя не стала. Хотя бы потому, что на них строго взглянула классная дама Челищевой, пресекая всякие разговоры за работой.

Груздева неспешно прохаживалась между столами, чтобы посмотреть, чем заняты воспитанницы. Теперь она приблизилась и к ним, чем заставила Варю с Катей умолкнуть и переключиться на обсуждение вязальной схемы.

Воронцова принялась объяснять и показывать. Кэти слушала и со всем старанием повторяла за Варей все движения. Споро защёлкали спицы, и классная дама «кофейных» перенесла своё внимание на других воспитанниц.

Челищева дождалась, пока наставница отойдёт подальше, и снова обратилась к Варе. Она говорила так тихо, будто открывала страшную тайну:

– Минувшим летом я как раз гостила у тётушки Анны. Вообразите, я даже пуговицы с трудом пришиваю, хоть и практикуюсь постоянно, уже целую коллекцию собрала. А тут вдруг мне захотелось связать для Томми тёплую жилетку на зиму, но вышло столь несуразно, что едва можно было разобрать, что это такое. То ли шапка, то ли кофта для куклы. И представляете, тётушка подумала, что это я связала такой чехол для чайника. Знаете, как некоторые старушки любят натягивать сверху на посуду, чтобы она подольше не остывала? Ах, я совсем не умею объяснять! – Кэти залилась прелестным румянцем и тихо засмеялась. – Тётушка приказала натянуть это безобразие на большущий заварочный чайник из её любимого английского сервиза, а я постеснялась признаться, что это такое на самом деле.

Варя округлила глаза, чувствуя, как сама вот-вот засмеётся, настолько заразительным оказалось веселье Кэти.

– А вы уже успели примерить жилет на собаку?

– Да, – девочка закивала и прикрыла рот ладошкой. – Ах, зачем же я промолчала. Ужас, правда? Тётушка ещё хвалить меня вздумала и гостям потом рассказывала, какой я рукодельницей расту. Стыдно, право.

– Вовсе нет, – возразила Воронцова. – По-моему, премилый анекдот вышел. Главное, больше его никому не рассказывать. Особенно самой тётушке.

Они вновь обменялись улыбками. Кэти будто почувствовала себя увереннее, даже работа у неё спорилась намного лучше. Варе почти не приходилось поправлять её.

– И к чему нам только все эти вязания и вышивания? – хмыкнула Челищева, при этом она слегка опустила веки, отчего её личико приобрело взрослое и крайне недовольное выражение, которое показалось Воронцовой забавным. – Разве же это модно?

– Это всегда модно, – мягко возразила Варя. – Знаете, как говорила мудрая основательница нашего института? Кто не обучился в юности, того старость бывает скучна[[5]. Это ведь не только про науки сказано. Вообразите себя пожилой дамой, которая проводит досуг за изготовлением премилых вещей, которые с любовью хранит вся её семья. Разве же сделанные своими руками предметы не дороже заводского шитья и вязания? Думаю, ваша тётушка была полностью права, когда совершенно искренне нахваливала ту грелку на чайник.

– Вероятно, – поразмыслив, ответила Кэти.

Она снова взглянула на своё вязание, но что-то в её лице неуловимо переменилось. Варя не стала приставать с новыми нравоучениями, предоставив девочке сделать собственные выводы.

Некоторое время Кэти с молчаливым усердием трудилась над изделием, а потом вдруг сказала:

– Вот научусь вязать пристойно и подарю тётушке Анне целый набор красивых салфеток и подставок под горячее. Она просто невероятная поклонница английского чаепития. Даже меня приучила пить чай со сливками. Тётя это называет «по-девонширски».

– И вам нравится?

– Вполне сносно. Особенно с бисквитом, – Кэти задумчиво повела плечиком, а потом спросила: – А что же ваша Танака-сама, не угощает вас чаем на японский манер?

Варина учительница японского отсутствовала в Петербурге уже несколько месяцев. Она обещала возвратиться как раз к октябрю, и Воронцова со дня на день с нетерпением ждала весточки. Во время их занятий японка и вправду любила заваривать чай и рассказывать о своей родной стране, а не просто мучить ученицу упражнениями.

– Весьма часто, – призналась Варя. – Но японские чайные традиции разительно отличаются от английских и тем более от наших русских, с пряниками, сушками, самоварами и вареньем.

Глаза у Кэти заблестели живым интересом.

– Ах, Варвара Николаевна, душенька, расскажите же подробнее, умоляю вас, – шёпотом взмолилась девочка, придвигаясь к подруге ещё теснее, чтобы никто не слышал их разговора. – Это ведь так увлекательно.

Воронцова покрутила головой, чтобы убедиться, что никто их не слушает, и украдкой пересказала Кэти всё, что знала о чайной церемонии. За беседой они продолжали вязать. Время от времени Варя останавливала девочку, чтобы указать на ошибку или немного помочь, но Кэти больше не стеснялась. Она с жадностью слушала всё, что говорила ей старшая подруга. Занятие пролетело так быстро, что, когда классная дама велела заканчивать, Челищева с грустью застонала. Вовсе не из-за прерванной работы, а потому, что ей не хотелось расставаться с Варей.

Воронцова сложила их вязание вместе, а после погладила девочку по светло-русой голове.

– Не расстраивайтесь, mon ange. Мой класс сейчас идёт на прогулку, но во время вечерней вакации я вас обязательно отыщу, и мы закончим и наши прекрасные варежки, и эту чудесную беседу, – пообещала Варя.

– Merci[[6], – Кэти вскочила с места, чтобы изобразить торопливый, преисполненный признательности реверанс. – Но только не забудьте отыскать меня после ужина. Я буду очень ждать.

– Всенепременно.

Девушки попрощались. Старшие смолянки направились переодеваться к прогулке, а младших повели на следующий урок.

Серая хмарь затянула капризное октябрьское небо над Петербургом и превратила день в стылые сумерки, пронизанные жидким светом. Морось прекратилась, но сырость пробирала до костей, сколь тепло ни кутайся. С Невы тянуло холодом и горьковатым запахом речной воды. Не самая приятная пора для прогулок, однако же руководство института строго следило за тем, чтобы воспитанницы проводили достаточно времени на свежем воздухе, столь полезном для растущего женского организма.

Смолянки высыпали в сад одинаково одетой стайкой: грубоватые манто из зелёной шерсти, прюнелевые полусапожки на шнуровке, колючие чулки, не менее колючие шарфы и платки. С собой они захватили серо-зелёные зонтики на случай, если снова начнёт накрапывать. Большинство надели на головы тёплые касторовые[[7] шляпки. Варя же спрятала свою пепельно-рыжую косу под пуховый платок. Она аккуратно покрыла голову так, чтобы не задувало в уши, но при этом не выглядеть совсем уж старушкой.

Девушки разбились на пары и двинулись через сад в сторону монастыря. Шествие замыкала Марья Андреевна Ирецкая, которая зорко присматривала за воспитанницами.

Тропинка была устлана потемневшими от влаги листьями. Они поскрипывали и шуршали под подошвами ботинок.

Подруги переговаривались вполголоса. Одни девушки зевали, другие зябко ёжились и мечтали поскорее вернуться под крышу.

Варя совершала нехитрый променад под руку с Эмилией Драйер. Позади них брели Марина Быстрова и София Заревич. Последняя, миниатюрная брюнетка с большими газельими глазами, весело рассказывала подругам о том, как минувшим летом в их усадьбе случился настоящий переполох, когда в дом бондаря заезжие цыгане подкинули ребёнка, а взамен украли козу. София от души потешалась над этой историей, но Марина всё больше хмурилась, ворчала и сверлила недовольным взглядом спины шедших впереди подруг. Варя сочла это проявлением ревности, потому как прежде они с Быстровой были неразлейвода. В минувшем сентябре многое изменилось, и Воронцова незаметно для себя стала особенно дружна с Эмилией. Кажется, Марину подобная перемена задевала, но Варя старалась не обращать на эту ревность внимания, надеясь, что они попросту поладят одной общей компанией.

Прогулка продлилась больше часа. Девушки несколько раз обошли сад, спустились к реке, полюбовались тёмными водами Невы, а после возвратились в институт. Но уже издалека поняли, что творится нечто неладное.

В Смольном, величественном и преисполненном благородной тишиной, царила несвойственная ему суматоха. Все служащие, от горничных до инспектрис, оживлённо искали кого-то. В то время как одни негодовали, другие выражали крайнее беспокойство.

– В кухне искали?

– Да. И чуланы проверили.

– А в библиотеке?

– И в классах тоже.

– Как в воду канула.

– Что одноклассницы говорят?

– Шли на урок. Пропала посреди коридора, будто испарилась.

– Ах, какая нелепость! Куда же она могла подеваться?

– Наверняка урок не выучила, вот и отсиживается где-нибудь, а мы тут с ног сбились.

– В саду смотрели? Не выходил никто. Вон только девочки. Да они возвращаются уже.

Из обрывков этих фраз Варя поняла одно: кто-то из учениц не явился на следующий в расписании урок и спрятался при этом столь умело, что искали теперь всем институтом.

К Воронцовой и её одноклассницам навстречу уже спешила Ксения Тимофеевна Веленская, одна из самых молодых классных дам.

– Mesdames[[8], вы в саду никого не встретили? – голос у неё был не на шутку встревоженный.

– Нет, а что за цирк, собственно говоря, происходит? – Ирецкая в недоумении развела руками. – Кто-то из девочек потерялся?

Ксения Тимофеевна сцепила пальцы на уровне груди.

– Да, Катенька Челищева пропала. Уже больше часа найти не можем. Вроде как вышла с подружками с рукоделия, а на следующий урок так и не явилась. И девочки говорят, что не видели, когда она от них отстала. Они всё время вместе были. Мы все комнаты перепроверили несколько раз. Даже в подвал и на чердак заглянули. Девочки нигде нет. Швейцар клянётся, что из института она не выходила. Времени мало прошло, конечно, но Елена Александровна велела срочно полицию вызвать.

– Вот оно что, – Ирецкая медленно стянула с шеи пуховый платок. Лицо у женщины сделалось задумчивым и особенно суровым. – Ну ничего, отыщется ваша пропажа сразу, как проголодается, и без всякой полиции. Лучше узнайте, кто из девочек Челищеву видел последней. Кто это был, уже выяснили?

Воронцова, бледнея, выступила вперёд и произнесла севшим от волнения голосом:

– Марья Андреевна, боюсь, что это была я.

## Глава 2

Конечно, в первые часы никто даже в мыслях не посмел назвать свершившееся происшествие настоящим преступлением. Смолянки гудели промеж собой, обсуждая пропажу Екатерины Челищевой. Они шутили и возмущались. Девушки убеждали друг друга, что Кэти заигралась, обиделась на кого-то или же вправду не захотела идти на урок, потому что плохо приготовила задание. Никто не воспринимал всерьёз слова Воронцовой о том, что они с девочкой строили планы провести свободное время вечером за рукоделием и беседой. Твердили, что Кэти пошутила, а то и вовсе позабыла о своём обещании. Однако неуместная шутка затянулась.

Девочка не объявилась ни вечером, ни ночью, ни даже на следующее утро. Более того, прибывшая в Смольный полиция во главе со следственным приставом Шавриным организовала весь персонал института для поисков. Казалось, обыскали каждый угол, в каждый шкаф заглянули и по всему саду с фонарями несколько раз прошлись. Старшие искали до рассвета, а воспитанницам велели ложиться спать и дортуаров не покидать, покуда не позволят классные дамы.

Да какой уж тут сон! В коридорах беспрестанно звучали торопливые шаги и приглушённые голоса, а стоило подойти к окну, можно было увидеть в саду мелькавшие жёлтые пятна фонарей.

Утром прибыли сотрудники полиции со специально обученными собаками. Это внушало надежду и даже некую трепетную радость, что теперь-то Кэти точно отыщется. Но чем больше проходило времени, тем тревожнее становилась атмосфера. Казалось, сам воздух уплотнился и гудел в напряжении, как перед грозой.

К вечеру до воспитанниц дошёл слух: собаки потеряли след. Посадили девочку в пролётку или же увезли иным способом, сказать было нельзя.

Ещё одна ночь прошла в тревожных перешёптываниях: смолянки в страхе обменивались догадками. Время от времени кто-то плакал.

На второй день бледные классные дамы собрали воспитанниц и объявили им, что полиция продолжит работу в институте, некоторых девочек опросят, но этого бояться не следует, потому как любая мелочь может помочь в поисках несчастной Кэти. Девочку ищут повсюду: у знакомых, друзей и родни, на случай, если она сбежала по какой-то причине.

Варя ни в какие такие побеги не верила и сказала об этом первым делом, едва её вызвал к себе на допрос следственный пристав.

Ивану Васильевичу Шаврину прежде доводилось работать в Смольном. Опыта в общении с юными барышнями благородных сословий у него хватало. Более того, их знакомство с самой Варей прошло весьма интересным образом: Воронцова по воле нелепой случайности оказалась втянута в скандальную преступную историю, из которой смогла не только выйти с достоинством, но и заручиться поддержкой наиболее влиятельной покровительницы во всей Российской империи.

Шаврин, ставший тому невольным свидетелем, составил о девушке собственное представление. К счастью, оно оказалось вполне лестным, поэтому Варя общения с приставом нисколько не боялась. Напротив, она с нетерпением ждала, когда её вызовут, что случилось лишь к концу третьего дня после пропажи девочки.

Иван Васильевич был высоким и сухощавым мужчиной слегка за пятьдесят. У него были проницательные, хитрые глаза, орлиный нос и крупные ладони. Но наиболее примечательной чертой его внешности Воронцова находила усы: русые, густые, до нелепости длинные, скрывающие верхнюю губу и колышущиеся при дыхании. В остальном Шаврин казался типичным сыскарём в строгой полицейской униформе и с не менее строгими взглядами на всё на свете.

Пристав опрашивал девушек в кабинете литературы в присутствии классной дамы. Варя в точности передала ему их беседу с Кэти, не обращая никакого внимания на сердитые взгляды Ирецкой из-за того, что девушкам вздумалось общаться прямо на уроке.

Шаврин сидел за учительским столом, в то время как Марья Андреевна стояла возле одного из окон и не сводила взгляда с собеседников.

В кабинете пахло мелом, пылью и старыми книгами, которых в шкафах было едва ли не столько же, сколько в библиотеке института. Над ними висели пожелтевшие портреты русских классиков. Лёгкая обшарпанность мебели и дух ветхой бумаги всегда особенно нравились Варе. Да и литературу Воронцова уважала. Однако сегодня у неё совершенно не было времени наслаждаться пребыванием в одном из самых любимых кабинетов.

Варя сидела за первой партой, напротив пристава. Она едва сдерживала себя, чтобы не вскочить от нахлынувших переживаний – так сильно задело её равнодушие Шаврина.

– Иван Васильевич, как вы не понимаете, Кэти просто не могла сбежать! – воскликнула Воронцова, когда пристав в очередной раз упомянул, что «беглянку ищут по всему городу».

Варя краем глаза уловила движение. Марья Андреевна скрестила руки на груди и выпрямилась, но замечаний при постороннем человеке делать не стала. Вид у неё был совершенно совиный: широко распахнутые большие глаза и слегка наморщенный маленький нос, обращённый вниз, к поджатым узким губам.

– Вы так убеждены в этом, любезная Варвара Николаевна? – пристав прищурился, отчего в уголках глаз пролегли такие морщины, будто он улыбался.

– Pas de doute[[9], – сдержаннее ответила Воронцова.

– И дело лишь в том, что Екатерина Челищева обещала вам занятие вязанием после уроков?

– Ей незачем было сбегать, никого не предупредив. Да и не к кому особенно. Разве что… – Варя нахмурилась. – Она упоминала какую-то тётушку Анну, подругу своей покойной матери. Вы уже проверили её?

– Варвара, – строгим тоном вмешалась Ирецкая. – Опрашивают тебя, а не наоборот. Веди себя благоразумно и пристойно, будь любезна.

Пристав, делавший прежде записи, сложил все листки в толстую синюю папку и завязал её.

– Нет уж, пусть говорит, что думает, – под густыми усами сложно было угадать, но Варе показалось, что Шаврин всё-таки улыбнулся. – Позвольте узнать, Варвара Николаевна, почему вы считаете, что искать нужно именно у этой неведомой тётушки Анны?

– У Кэти была собака, о которой она вспоминала с большой любовью, как о единственном друге. Подруга матери приглядывает за этой собакой. Смею предположить, что если Кэти и могла сбежать, то лишь чтобы навестить четвероногого любимца, только и всего, – Варя на миг закусила губу и осторожно спросила пристава: – Но почему же тогда она не вернулась? Столько времени прошло. Будь это так, тётка наверняка привезла бы Кэти обратно, верно?

– Верно, – Шаврин кивнул.

Он встал и вышел из-за стола. Варя не сводила с него встревоженного взгляда. Ей казалось, что сыскарь знал нечто такое, чем не мог поделиться.

– Выходит, Кэти не доехала? – Воронцова встревоженно сглотнула.

Ирецкая на своём посту у окна перекрестилась и пробормотала:

– Господи, помилуй.

Но вместо ответа Шаврин сказал:

– Боюсь, вы переутомились, Варвара Николаевна. Все эти переживания вредят вашим юным, нежным нервам, не находите? – он взял со стола свою папку. – Впрочем, свежий воздух должен оказать благоприятное воздействие. Почему бы нам немного не прогуляться в саду? Я буду рад составить вам компанию, прежде чем возвращусь в управление с докладом, – он повернулся к Ирецкой. – Марья Андреевна, вы позволите? Уверяю, это пойдёт вашей воспитаннице на пользу. Я пригляжу за ней и не уведу далеко.

Лицо классной дамы немедленно вспыхнуло возмущением. Она сделала шаг к Варе, будто готова была закрыть её собой в случае необходимости.

– Я не могу…

– Вы будете видеть нас из окна, – вежливо, но твёрдо перебил её пристав таким тоном, будто давал понять, что при ней некоторые темы он обсуждать не намерен.

Варя почувствовала, как от беспокойства закололо в виске. Она была уверена, что Ирецкая никогда в жизни не отпустит её в сад одну с мужчиной. Тем более с государственным служащим, ведущим расследование. Ведь он может сказать девушке нечто такое, что явно не предназначено для её ушей.

– Будь по-вашему, Иван Васильевич, – с неожиданной резкостью произнесла Марья Андреевна, воздев указательный палец. – Но предупреждаю, что я должна постоянно видеть вас обоих. В противном случае я составлю жалобу вашему начальству.

– Не тревожьтесь. Моему начальству известно всё, что я делаю, – Шаврин повернулся к Варе и сказал: – Одевайтесь тепло, Варвара Николаевна. Буду ждать вас у двери в сад.

Воронцова послушно пошла переодеваться. Ирецкая сопровождала её с видом крайне хмурым и даже осуждающим, но ничего не сказала, кроме:

– Ведите себя достойно. Не говорите лишнего. Я буду наблюдать за вами в окно. Постарайтесь не уходить далеко, чтобы я не потеряла вас из виду. Иначе я буду нервничать.

Но Варя лишь с любовью улыбнулась наставнице.

– Не переживайте, голубушка Марья Андреевна. Случись что-то серьёзное, меня бы наверняка забрали в управление. А это просто разговор.

– Сомневаюсь, – неразборчиво пробормотала Ирецкая, но более ничем не выразила своего протеста.

Она даже не пошла сообщать начальству об этой внезапной прогулке, пусть и имела полное на то право.

Классная дама дождалась, пока Варя облачится в тёплые вещи и наденет на голову касторовую шляпку серо-зелёного цвета, а после сама вручила ей перчатки и проводила к выходу в сад, где уже ожидал Шаврин, одетый в пальто и фуражку. Свою синюю папку он держал под мышкой.

– Уверен, что свежий воздух развеет все ваши тревоги, Варвара Николаевна, – бодро повторил сыскарь, но обращался скорее к Ирецкой, которая не сводила с него грозного, предупреждающего взгляда.

Шаврин распахнул перед девушкой скрипучую дверь и посторонился, пропуская Варю вперёд.

В этот час сад был пуст. Занятия в институте ещё не завершились, все воспитанницы трудились на уроках, невзирая ни на какие происшествия и потрясения. Наставницы считали, что занятия науками – лучший способ занять гибкий девичий разум, склонный ко всякого рода опасным фантазиям и болезненным переживаниям. Варю забрали с урока только ради допроса. Вероятно, эта прогулка с приставом служила лишь его закономерным продолжением.

Небо над Петербургом сохраняло скорбно-серый цвет, который словно бы вытягивал краски из прочих предметов. Прохладная осенняя сырость напитывала воздух запахами прелой листвы, речной воды и всяческого увядания. И всё же, едва Воронцова с наслаждением вдохнула полной грудью, тотчас сделала вывод: Шаврин был прав. Вне замкнутого помещения голова прояснилась, а мучившая её тревога несколько отступила.

Они медленно двинулись по тропинке вокруг двора. Пристав, как и обещал, от института девушку не уводил.

– Знаете ли вы, что всегда затрудняет любое расследование, Варвара Николаевна? – вдруг с отеческим благодушием спросил Шаврин и тотчас сам ответил: – Едва начинаешь допрос, замечаешь, как всеми овладевает такая напряжённая неестественность, будто любой причастен, виновен и может быть уличён в преступлении. Порою это страшно мешает. Особенно когда следствие связано с делами государственной важности, а под ногами вертятся благородные и весьма впечатлительные барышни вроде ваших одноклассниц.

Воронцова выпрямила спину так ровно, будто не на прогулку вышла, а вышагивала перед своими требовательными наставницами.

– Боюсь, я не совсем вас поняла, Иван Васильевич, – сдержанно произнесла она. – Считаете меня каким-то образом причастной к исчезновению Кэти? Или же полагаете, что её пропажа связана с действительно серьёзным преступлением?

От собственных слов у Вари по спине пробежал неприятный холодок. Тревожное предчувствие овладело ею.

Но Шаврин лишь громко хмыкнул, будто прямолинейность девушки забавляла его, и невозмутимо задал встречный вопрос:

– Как по-вашему, что приключилось с Екатериной Челищевой?

Тропинка повернула обратно к институту, и теперь они вновь шли в его сторону. Занятия в Смольном продолжались, и Варя невольно скользила взглядом по окнам знакомых кабинетов, в которых горел свет, пока размышляла над ответом. Благовоспитанной девушке не стоило ни делиться сплетнями, ни тем более обсуждать с мужчиной свои подозрения. Но Шаврин был при исполнении и ждал от неё именно ту информацию, какой прочие благородные девицы поделиться не посмеют. Кроме того, у них с приставом уже имелась общая тайна, достаточная для того, чтобы доверять друг другу: в минувшем месяце именно Шаврин содействовал личному знакомству Вари с её влиятельной покровительницей.

– Среди воспитанниц обсуждают самые разные версии случившегося, помимо самовольного бегства, – негромко начала Варя.

Их вряд ли могли услышать в здании, но всё же она предпочитала не рисковать, и Шаврин, чтобы ничего не упустить, чуть наклонил к девушке голову.

– Положим, это самая очевидная версия, – согласился пристав. – Девочка на кого-то обиделась, испугалась чего-то или попросту затосковала о ком-то из близких. Или, как вы сказали, собачку свою повидать пожелала. Тут от случайного каприза до бегства по более серьёзным причинам недалеко.

– Я с вами не согласна, – Варя упрямо качнула головой.

– Отчего же? Объяснитесь, сударыня, – Шаврин мимолётно улыбнулся.

– Кэти терпелива, трудолюбива и послушна. Обидь её кто, она бы сообщила. А о помощи просить никогда не боялась. Она могла дождаться нашей с ней встречи после уроков и поведать о своих тревогах. Но убегать, просто чтобы кого-то навестить, простите, глупость. За такое могут исключить, а после смерти матери Смольный стал для Кэти домом.

– Допустим, – сыскарь пригладил усы, которые смешно топорщились на ветру. – Какие ещё версии были?

– Говорили о чудовищном убийстве прямо в стенах Смольного с последующим вывозом тела. – Воронцова зябко подтянула перчатки, чтобы унять внезапную дрожь, которая возникла вовсе не из-за ветра с реки. – Но чаще всего обсуждают похищение с жестокими целями или требованием выкупа. Впрочем, последнее мне кажется маловероятным.

– Это почему? – Шаврин снова свёл вместе брови.

Он так пристально наблюдал за Варей, что той стало не по себе.

– Матушка Кэти умерла. Отец невесть где. Неизвестно, жив ли. Платить выкуп за «сиротку Челищеву», как её называют, попросту некому.

– Вы упоминали подругу матери, некую тётушку. Вдруг выкуп потребуют с неё?

Шаврин спросил это столь легко, что Варя оторопело остановилась.

– Иван Васильевич, что вам известно? – она округлила глаза. – Кто-то уже востребовал деньги за Кэти у этой её тётушки Анны?

– Вовсе нет. И, по правде сказать, чем больше времени с момента пропажи, тем менее вероятен положительный исход поисков, – пристав жестом пригласил девушку продолжить променад. – Идёмте, Варвара Николаевна. Не забывайте, что за нами наблюдают в окно. Ведите себя непринуждённо. Иначе наш разговор не состоится.

Варя послушно двинулась дальше. Однако каждый шаг теперь давался ей с трудом.

– Mon Dieu[[10], – пробормотала она. – И вы так спокойно об этом мне говорите?

– Я говорю спокойно, потому что это моя работа. Ваш покорный слуга ко всему давным-давно привык. – Шаврин бросил короткий взгляд на окна первого этажа. – И ещё потому, что ни одна из этих версий нами серьёзно не рассматривается.

– Отчего же? Полагаю, вы меня позвали на прогулку именно за этим.

– Похвальная проницательность, – пристав вновь сдержанно улыбнулся. – Ваша покровительница в вас не ошиблась. Именно по её указанию мы и беседуем.

Шаврин дождался, пока они вновь не свернут по тропинке в противоположную от института сторону. Так, чтобы из окон не видели их лиц.

# Notes

1

Неслыханно и неуважительно (нем.).

2

Простите, пожалуйста, господин Бломберг (нем.).

3

Мама (франц.).

4

Мой ангел (франц.).

5

Цитирует Екатерину II (прим. авт.).

6

Спасибо (франц.).

7

Валянные преимущественно из бобровой шерсти шляпы (лат. castor – бобер) (прим. авт.).

8

Дамы (франц.).

9

Без сомнений (франц.).

10

Боже мой (франц.).