# Ghost of the Golden Phoenix

Илья Петрухин

Линь Шао, следуя стопам матери, под прикрытием внедряется в аукционный дом, чтобы вернуть похищенную реликвию нефритовую печать династии Мин. Но дело осложняется, когда выясняется, что печать ключ к старому, нераскрытому делу самого Шаораня. Линь вынуждена нарушить прикрытие и обратиться к отцу, которого не видела годами.

## Глава 1 Тени прошлого


Шанхай 2040 года пылал за стеклом, как рассыпанное по бархату небесное сокровище. Неоновые иероглифы рекламных табло, алые следы летающих лимузинов и холодные бирюзовые всполохи граффити-голограмм – весь этот фантасмагорический узор мерцал в панорамных окнах аукционного дома «Золотой Феникс». Но внутри царила иная религия. Воздух здесь был густ и сладок, словно дорогое вино, – в нем сплетались терпкие ноты старинного красного дерева, пряная аура мужских духов и холодный, безжалостный аромат денег.

Элита Поднебесной, затянутая в шелка и смокинги, восседала в бархатных креслах, подобно императорскому двору, наблюдающему за представлением. На низкой сцене, освещенной мягкими софитами, аукционист – живое воплощение респектабельности – с почти религиозным благоговением держал в руках лот. Нефритовую печать эпохи Мин.

«Превосходнейшей чистоты зелёный нефрит, – голос его был бархатным раскатом, завораживающим и властным. – Внутри – дыхание самой истории. Вглядитесь в резьбу: это дракон, чья сила запечатлена в столь изящных линиях, что кажется, он вот-вот сорвётся с камня и унесется в небеса…»

Цифры на табло взлетали, словно искры от костра, разожженного из банкнот. Миллионы юаней росли с каждым кивком, каждым едва заметным взмахом бледной руки. Азарт был скрыт под марой безупречных манер, но витал в пространстве, осязаемый, как электричество перед грозой.

И именно в этот момент взгляд невольно цеплялся за неё.

Линь Шао.

Она сидела чуть в стороне, в тени колонны, облаченная в строгое чёрное платье, что не пыталось кричать о её красоте, а лишь молчаливо её подчёркивало. Её лицо, с тонкими, словно выточенными из фарфора чертами, было неподвижно и холодно. Спокойная уверенность, исходившая от неё, была настолько полной, что казалась почти надменной. Она не участвовала в общем гуле, её пальцы не делали лихорадочных заметок на планшете. Каменная статуя в самом сердце бури.

Но глаза… Глаза выдали её. Когда луч света упал на витрину, и нефритовая печать вспыхнула глубоким, почти живым зелёным огнём, в её тёмных, бездонных зрачках вспыхнул ответный отсвет. Не азарт, не жадность – нет. Напряжённый, сконцентрированный, почти хищный интерес. Миг, за который холодная уверенность превратилась в стальную решимость. Миг, длиною в одно дыхание, прежде чем её лицо вновь застыло в бесстрастной маске, скрывая бурю, что бушевала внутри.

«Продано! За восемьдесят семь миллионов юаней господину Чэню из синдиката «Алый лотос»!»

Молоток аукциониста опустился с мягким, но окончательным стуком, похожим на щелчок захлопывающейся ловушки. Для Линь Шао этот звук отозвался внутри глухим ударом. Господин Чэнь, грузный мужчина с лицом, лоснящимся от самодовольства, кивнул, принимая поздравления. Печать была у него. Но лишь на бумаге.

Пока новый владелец купался в лучах минутной славы, Линь Шао позволила себе на мгновение закрыть глаза. Не для того, чтобы скрыть разочарование, а чтобы яснее увидеть. Нефритовая печать эпохи Мин не была для нее просто безделушкой, предметом для коллекции. Она была ключом. Кодом, вырезанным в камне, который мог открыть дверь, за которой скрывалась тень ее отца. Тайна, которую он унес с собой, исчезнув десять лет назад. Эта печать была последней нитью, связывающей его с этим миром.

В ее воображении печать была уже не за стеклом витрины. Она лежала на ее ладони, холодная и живая. Она чувствовала подушечками пальцев шероховатость древней резьбы, каждую черточку на спине дракона. Она представляла, как прижимает ее к специальной светящейся глине, и на поверхности проступает скрытый узор – карта, шифр, послание. Ее послание. Ее право. Мое, – пронеслось в ее сознании с железной четкостью. В этом мире, где все покупалось и продавалось, некоторые вещи не должны были иметь цены. Они должны были принадлежать по праву крови и тайны.

Торжества закончились. Нефритовая печать, за свою баснословную цену, была с почестями препровождена с молотка в святая святых «Золотого Феникса» – в бронированное хранилище, расположенное в подземных этажах небоскреба. Два охранника в безупречной форме, с лицами, лишенными эмоций, несли прозрачный куб из закаленного стекла, внутри которого на бархатной подушке покоился ее новый смысл существования.

Линь Шао наблюдала за этим шествием с балкона на втором этаже, оставаясь невидимой в полумраке. Ее черное платье сливалось с тенью. Она видела, как куб скрывается за стальной дверью толщиной в полметра, испещренной биометрическими сканерами и кодовыми панелями. Раздался шипящий звук герметичных затворов, и дверь бесшумно задвинулась, поглотив сокровище.

Хранилище было стерильным и холодным, как склеп. Воздух здесь пах озоном и сталью. Стеллажи из полированного металла уходили ввысь, уставленные бесценными лотами, упакованными в подобные же кубы. Печать поставили на временное место – в центр комнаты, под прицелом дюжины камер с ИИ-распознаванием и датчиков движения.

Но для Линь Шао это не было концом. Это было началом. Уголки ее губ дрогнули в едва заметном подобии улыбки. Ее план, тщательно выверенный, как шахматная партия, только что перешел в следующую фазу. «Золотой Феникс» считал свою крепость неприступной. Они охраняли печать от внешних угроз. Они не ожидали угрозы изнутри. А Линь Шао была не вором. Она была тенью, возвращающей свое. И пока печать ждала перевозки в особняк господина Чэня, она, Линь Шао, готовилась сделать этот музей безопасности своим личным полигоном. Ночь только начиналась.

В ее апартаментах, высоко над суетой Шанхая, царил безупречный, почти стерильный порядок. Каждая вещь – от дизайнерского кресла до одинокой орхидеи на стеклянной консоли – находилась на своем месте, создавая картину идеальной, но безжизненной жизни. Этот порядок был клеткой.

И вот тишину разорвал резкий, яростный звук застежки-молнии. Линь Шао с силой дернула черную спортивную сумку из потайной ниши шкафа и, не выбирая, стала швырять в нее предмет первой необходимости. Не платья, не драгоценности. Специализированный гаджет, несколько паспортов на разные имена, пачки наличных разных валют, бесшумный пистолет с обоймами. Каждый предмет летел в бездну сумки с глухим стуком, отмечая такт ее внутреннего метронома.

Ее движения были резки, угловаты, лишены присущей ей обычно плавности. Холодная уверенность сменилась заряженной энергией, которая искала выхода. В зеркале она поймала свое отражение – глаза горели темным огнем, в которых читалась не ясность, а страсть. Страстная, всепоглощающая потребность действовать.

Она больше не могла оставаться в этих стенах, дышать этим спертым воздухом условностей. Каждая секунда ожидания была пыткой. Мысль о том, что печать – ее печать, ключ к ее прошлому – лежит в холодном хранилище, принадлежа по документу самодовольному невежде, заставляла кровь стучать в висках.

Она натянула на себя просторный темный плащ, скрыв фигуру, и на мгновение замерла у панорамного окна. Город внизу был лабиринтом, полным ловушек и возможностей. И она была готова броситься в его пучину.

Дверь ее апартаментов захлопнулась с таким глухим финальным звуком, будто она захлопнула крышку гроба над своей старой жизнью. Ни оглядки, ни сомнений. Только страстное, неудержимое движение вперед, навстречу ночи, которая должна была стать либо ее триумфом, либо гибелью. Ее уход был не бегством. Это было заявление. Охота началась.

Прошло недостаточно времени, чтобы сменилась стража, но достаточно, чтобы тень совершила свое дело. Линь Шао парила в подземном царстве «Золотого Феникса» не как вор, а как призрак, рожденный самой этой сталью и бетоном.

Стертые ступени вели вниз, в мир, лишенный цвета. Холодный, голубоватый свет светодиодов отбрасывал резкие, безжизненные тени, превращая хранилище в подобие крипты. Воздух был неподвижен и густ от молчания. И в этой тишине танцевала смерть.

Ее фигура в черной обтягивающей форме сливалась с мраком. Она не обходила лазерные лучи – она вела с ними диалог. Мини-джойстик в ее руке был дирижерской палочкой. Легкое движение большого пальца – и на секунду, подобно морганию глаза, в идеальной сетке из красных линий возникало окно, черный прямоугольник небытия. Она проскальзывала в него с нечеловеческой плавностью, и алые нити смыкались за ее спиной, не успев зафиксировать вторжение. Ее танец был элегантным кощунством, нарушением священных законов этого места. Каждый шаг, каждый изгиб тела был выверен и смертельно опасен.

И вот она перед ним. Сейф, утроба, хранящая ее цель. Она не стала возиться с кодом. Ее инструмент был куда более изощренным оскорблением. Приложив мини-устройство к панели, она заставила его изрыгнуть цифровую сущность самого директора аукционного дома. Сейф с почтительным шипением признал своего «хозяина». Дверь отъехала.

Внутри, на черном бархате, лежала она. Нефритовая печать.

Линь Шао замерла. Ее дыхание, до этого ровное и бесшумное, на миг прервалось. Она протянула руку, и тут случилось непредвиденное – ее пальцы, всегда такие твердые и уверенные, дрогнули. Впервые за долгие годы ее тело ослушалось воли. Она коснулась камня.

Холодный нефрит встретил ее прикосновение. Но это не был холод смерти. Это был холод времени, памяти. И в этой дрожи не было ни капли страха. Это было нечто давно забытое, вытесненное сталью воли. Сентиментальность? Возможно. Или что-то более глубокое, более дикое – пробуждение спящей боли, щемящей нежности ко всему, что было связано с отцом. Этот камень был последним, что он держал в руках. Через него, сквозь века и тайну, они касались друг друга.

Но мгновение длилось недолго. Пальцы сомкнулись вокруг печати твердо и властно. Дрожь ушла, вытесненная железной решимостью. Призрак получил свою душу. Теперь нужно было бесшумно исчезнуть, как она и появилась, унося с собой не просто трофей, а частицу собственного воскресшего прошлого.

Она не позволила себе ни секунды лишней задержки. Холодный нефрит, отдавший ей часть своего многовекового покоя, лег во внутренний карман на ее груди, став внезапно тяжелее своей физической массы. Ее ноги, обутые в бесшумную подошву, вновь обрели хищную грацию. Она скользнула обратно через танцпол невидимых лазеров, ее тень сливалась с тенями, отбрасываемыми стеллажами. Система безопасности, этот великий немой страж, безмолвствовала, обманутая и униженная.

И вот она у выхода. Массивная стальная дверь, разделяющая два мира – мир ее победы и мир, который уже ищет ее. Рука сама потянулась к шву на стене, где был спрятан ее портативный терминал, готовый дать команду на разблокировку. Но что-то заставило ее обернуться.


Взгляд скользнул по безупречно чистому полу, по рядам мерцающих сейфов, и уперся в тот, что стоял зияющей черной пастью. Пустота на бархатной подушке была кричащей. Это был не просто отсутствующий предмет; это была украденная история, вырванная страница. И в этой пустоте было что-то личное, почти оскорбительное.

И тогда, движимая импульсом, рожденным в самых потаенных глубинах ее души, ее пальцы нашли потайной карман. Не с инструментами, не с оружием. Оттуда она извлекла алую шелковую розу.

Она была идеальна и хрупка. Лепестки, высушенные особым способом, сохранили свой пронзительный, почти ядовитый алый цвет и форму, но были тонки, как папирус. Память, превращенная в артефакт.

Миг. Всего один миг ее железная воля дала трещину. Маска непроницаемого спокойствия сползла, и на ее лицо прорвалось что-то настоящее, неотфильтрованное. Боль. Тоска. Та самая, что годами гноилась под слоями льда и расчетов. Ее глаза, обычно холодные и оценивающие, смягчились, в них вспыхнула старая, неугасимая печаль.

Не думая, почти не дыша, она сделала шаг назад к сейфу. Ее рука, только что дрогнувшая от прикосновения к нефриту, теперь была тверда. Она положила хрупкий цветок на черный бархат, точно на то место, где минуту назад лежала печать.

Это был не вызов. Не насмешка. Это было прощание. Возмездие. Замена одной реликвии на другую. Она оставляла им свою боль, свою историю, свою самую уязвимую тайну в обмен на то, что по праву принадлежало ей.

И прежде, чем камеры могли уловить что-то большее, чем смутное движение, прежде чем датчики успели опомниться, ее лицо вновь стало холодной, бесстрастной маской. Она развернулась и шагнула в темноту коридора, не оглядываясь.

Алая роза осталась лежать в стальном чреве хранилища. Немое свидетельство того, что здесь побывала не тень, а женщина. И дверь сомкнулась за ней, словно она и вовсе не открывалась.

Рассвет в Шанхае размыл неоновые шрамы ночи, но в подземном хранилище «Золотого Феникса» время, казалось, застыло. Холодный свет LED-ламп по-прежнему безжалостно освещал каждую деталь. Именно при этом свете дежурная смена охраны обнаружила кошмар.

Пустой сейф. Зияющая чернота бархата. И на этом месте, как насмешка, как призрак – высохшая алая роза.

Системы молчали. Ни взлома, ни следов, ни тревог. Это было не ограбление. Это было колдовство.

Час спустя сигнал тревоги докатился до участка №7. Он был не самым престижным в городе, но именно сюда, по старому соглашению, стекались все происшествия с коммерческой улицы, где располагался «Золотой Феникс».

Инспектор Ли встретил известие с привычной, выстраданной годами усталостью. Ему было под пятьдесят, и его лицо, испещренное морщинами, напоминало карту не самых благополучных районов города. Он до сих пор вел записи в потрепанном блокноте, не доверяя планшетам. Его методы были старыми, как мир: ноги, глаза и здоровый скепсис.

Миллионные кражи, а у нас протоколы из прошлого века, – проворчал он, наливая в стакан густой, как смола, чай.

Дверь в его кабинет открылась, пропуская внутрь свежий ветер перемен. Или, точнее, ледяной сквозняк.

Вэй Лань. Следователь прокуратуры. Двадцать пять лет, безупречный костюм, собранные в тугой узел волосы и взгляд, который видел не вещи, а структуры, связи и скрытые мотивы. В ее жилах текла кровь двух людей, чьи имена были известны каждому в системе правопорядка. Ее отец – Лон Шаорань, живая легенда, бывший оперуполномоченный, чье имя когда-то наводило ужас на преступный мир, а ныне – влиятельная фигура с неоднозначными связями. И ее мать – Вань Ся, его бывшая напарница, выпускница элитной Пекинской академии полиции, женщина-легенда, которая когда-то прикрывала ему спину в самых опасных операциях, а теперь была его женой. Вэй Лань выросла в тени их славы и их прошлого, и ее карьера в прокуратуре была как вызов, так и наследие.

– Дело «Золотого Феникса» передано в прокуратуру, инспектор, – ее голос был ровным, без эмоций. – Я беру его в свое производство. Ваш отдел оказывает содействие.

Ли тяжело вздохнул, отставив стакан. Он помнил и Лон Шаораня, и Вань Сю. Помнил их дела. Работать с их дочерью было все равно что ходить по минному полю, засыпанному песком семейных тайн.

– Содействие, – пробурчал он. – Угу. Значит, будем бегать за вами с папкой. Что украли? Какой-нибудь заморский диамант?

– Нефритовая печать эпохи Мин, – ответила Вэй Лань, просматривая файл на своем планшете. Ее взгляд был острым, как у матери, и так же пронзителен. – И… кое-что еще.

Она подняла на него взгляд, и в ее глазах Ли, к своему удивлению, увидел не триумф, а легкую, но знакомую тень – тень профессионального интереса, смешанного с личной настороженностью. Та самая тень, что он видел когда-то в глазах Вань Ся.

– Вор оставил улику. На месте печати лежал… цветок. Шелковая роза. Алая.

Инспектор Ли хмыкнул, доставая свой блокнот.

– Романтик, блин, попался. Маньяк.

Но Вэй Лань не ответила. Она смотрела на фотографию этой розы, увеличенную на экране. Высушенная, идеально сохранившаяся. В ее памяти всплыли обрывки детских воспоминаний. Старая, пожелтевшая фотография в альбоме матери: молодой Лон Шаорань и Вань Ся после какого-то громкого задержания. И в петлице у матери – такая же алая шелковая роза. Слишком старая, слишком личная деталь, чтобы быть случайной насмешкой. Это было послание. И адресовано оно было, возможно, не системе, а ее семье.

– Нет, инспектор, – тихо сказала она, и в ее голосе впервые прозвучала сталь, унаследованная от обоих родителей. – Это не маньяк. Это кто-то, кто знает историю моей семьи. Это личное.

И впервые с начала этого дела она почувствовала не профессиональный азарт, а холодок тревоги, ползущий по спине. Кто-то играл с огнем, бросая вызов не просто закону, а династии Лон.

Ли медленно поднялся из-за стола, его кости издали тихий протестующий хруст. Он взял свой потрепанный кожаный пиджак, в котором, казалось, застыл запах тысяч таких же рассветов.

– Ну что ж, «оказываем содействие», – он произнес это с такой интонацией, что стало ясно: для него «содействие» означало «тащить на себе всю черновую работу, пока блестящий прокурор строит теории». – Поедем, ваша светлость? Или прикажете сначала лапшу вызвать? У меня внизу машина. Не лимузин, конечно, но до места довезет.

Вэй Лань холодно скользнула по нему взглядом, но промолчала. Она привыкла к такому тону. Он был фоном, шумом города, с которым приходилось мириться.

– Мы поедем на моей машине, инспектор, – парировала она, направляясь к выходу. – Я буду задавать вопросы по дороге.

Сев за руль своего темного правительственного седана, Вэй Лань запустила двигатель. Машина была стерильно чиста, пахло озоном и дорогим кожаным салоном. Ли пристегнулся, с трудом отыскав пряжку ремня среди непривычного для него обилия хрома и дисплеев.

– Итак, – начала Вэй Лань, плавно выезжая в поток, ее руки лежали на руле с уверенностью хирурга. – Что вы думаете? Ваше первое впечатление.

– Первое впечатление? – Ли усмехнулся, глядя в окно на проплывающие улицы. – Что у вора отменное чувство юмора. Или он сумасшедший. Обычно это одно и то же. Оставить цветок… Это пощечина. Не системе, а конкретно «Золотому Фениксу». Мол, смотрите, какие вы уязвимые.

– Вы исключаете внутреннего сотрудника?

– Охранник, который оставляет автограф на месте преступления? Сомнительно. Хотя… от скуки и однообразия люди творят разное. Но нет. Слишком… театрально. Это спектакль.

Вэй Лань кивнула, ее взгляд был прикован к дороге, но мысли работали быстрее двигателя.

– Театр подразумевает зрителя. Вопрос – кого он пытался развлечь? Владельца печати? Аукционный дом? Или… кого-то еще?

– Или он просто псих, – буркнул Ли. – Не усложняйте. Самые громкие дела обычно решаются самыми простыми ответами.

– Мои родители так не думали, – холодно заметила Вэй Лань. – И именно поэтому они раскрыли дела, которые до сих пор изучают в Академии.

Ли замолчал, почувствовав укол. Он не мог с этим спорить. Лон Шаорань и Вань Ся были гениями сыска, их интуиция и умение видеть узоры в хаосе вошли в легенды.

Машина свернула к небоскребу «Золотого Феникса». У подъезда их уже ждала группа охраны, бледная и растерянная.

Минуту спустя они стояли в святая святых – в стерильном, холодном хранилище. Воздух был заряжен тишиной, нарушаемой лишь жужжанием серверов. Директор аукционного дома, нервный мужчина в дорогом костюме, метался у зияющего сейфа.

– Смотрите! – он указал дрожащим пальцем на пустую бархатную подушку. – Просто посмотрите! Ничего! Только эта… эта штука!

Вэй Лань шагнула вперед, надев тонкие латексные перчатки. Ее глаза, острые и внимательные, сканировали сейф, панель управления, пол. Все было чисто. Слишком чисто. А затем ее взгляд упал на нее. На алую шелковую розу.

Она замерла. В оперативных сводках и на фотографиях это был просто предмет. Здесь же, в холодном свете LED-ламп, он был полон тихого, зловещего смысла. Лепестки, хрупкие, как пепел, казалось, хранили молчание целой эпохи. Ли, тем временем, подошел к панели, достав из кармана лупу.

– Ни царапины, – пробормотал он. – Ни следов взлома. Как будто дверь открыл сам директор. – Он бросил взгляд на бледного управляющего. – У вас, случаем, не двойник не завелся?

Вэй Лань не слушала. Она медленно, почти с благоговением, протянула руку и подняла розу. Она была невесомой.

– Не трогайте улики! – резко сказал Ли.

– Я в перчатках, инспектор, – так же резко ответила она, не отрывая от цветка взгляда. – И я знаю, что ищу.

Она перевернула розу, изучая основание стебля. И там, в самом его центре, где когда-то был живой цветок, а теперь находилась лишь проволока, обмотанная шелком, она увидела едва заметный, почти стертый знак. Не букву. Не иероглиф. А крошечный, искусно вырезанный символ. Символ, который она видела лишь однажды – в старом альбоме матери, на эскизе татуировки, которую ее отец, Лон Шаорань, так и не сделал.

Это был не просто знак. Это была подпись.

Вэй Лань подняла глаза и встретилась взглядом с инспектором Ли. В ее обычно холодных глазах горел теперь новый огонь – не тревоги, а леденящей душу уверенности.

– Вы ошиблись, инспектор, – тихо, но четко произнесла она. – Это не псих. И не вор.

Она сжала в ладони хрупкий цветок.

– Это призрак. И он только что объявил нам войну.

Тишину в подземном хранилище, нарушаемую лишь щелчком затвора фотокамеры и сдержанным дыханием охраны, разрезал новый звук. Он был не громким, но властным – размеренный, твердый шаг по бетонному полу.

В проеме двери возникла высокая, прямая фигура в темном пальто, скроенном так безупречно, что его простота казалась высшей формой роскоши. Лон Шаорань.

Ему было под шестьдесят, но время, казалось, не ослабило его, а закалило, как сталь. Его лицо, с резкими, аристократическими чертами, было неподвижной маской. Он не кивнул дочери, не бросил взгляд на инспектора Ли. Его глаза, холодные и пронзительные, как скальпель, медленно скользили по помещению, впитывая, анализируя, взвешивая. Камеры, расположение сейфов, пыль на вентиляционной решетке – все было пропущено через внутренний компьютер его сознания. Воздух в комнате стал гуще.

Инспектор Ли, заметив его, замер на полуслове, которое собирался бросить техникам. Он видел Лон Шаораня лишь на старых групповых фотографиях, но этого человека было невозможно забыть. Он был живой легендой, и его присутствие ощущалось как физическое давление.

Вэй Лань выпрямилась. Ее собственная холодная уверенность на мгновение дрогнула, уступив место чему-то более сложному – смеси уважения, вызова и старой, как она сама, дочерней тревоги.

– Отец, – ее голос прозвучал ровно, но без привычной профессиональной отстраненности. – Тебя не должны были беспокоить.

Лон Шаорань медленно перевел на нее взгляд. Казалось, он не просто смотрит на нее, а считывает информацию с ее лица, как с экрана.

– Когда призраки моего прошлого начинают оставлять автографы на местах преступлений, Вэй Лань, это перестает быть твоим личным делом. Это становится делом семьи. – Его голос был низким, без единой ноты волнения. Он сделал несколько шагов вперед, его пальто плавно колыхнулось. – Доклад.

Это был не вопрос. Это был приказ. Вэй Лань собралась с мыслями, вновь надевая маску следователя.

– Проникновение высшего уровня. Никаких следов взлома систем. Никаких повреждений. Печать эпохи Мин изъята. Единственная улика… – она сделала паузу, – … оставлена на месте.

Лон Шаорань остановился перед открытым сейфом. Его взгляд упал на пустую бархатную подушку. Он не спрашивал про розу. Казалось, он уже знал.

– Цветок, – произнес он, и это слово повисло в воздухе, тяжелое и значимое.

– Ты знаешь, что это значит, – не спросила, а констатировала Вэй Лань.

Лон Шаорань повернулся к ней. В его глазах, таких же темных, как у дочери, бушевала буря, но ни один мускул не дрогнул на его лице.

– Знаю. Это значит, что тайна, которую я похоронил двадцать лет назад, решила напомнить о себе. И выбрала для этого самый театральный способ. – Он склонил голову, изучая панель управления сейфом. – Они не взламывали код. Они его обошли. Как мы с Вань Ся обходили системы в две тысячи двадцатых. Тот же почерк. Тот же… стиль.

Вэй Лань почувствовала, как по спине пробежал холодок.

– «Они»? Кто?

Лон Шаорань медленно выпрямился. Его взгляд встретился с взглядом дочери.

– Тот, кого не должно быть в живых. Тень. – Он повернулся и пошел к выходу, его миссия здесь, казалось, была завершена. На пороге он обернулся. – Будь осторожна, дочь. Охотясь на призраков, легко самому стать тенью. Инспектор Ли.

Ли вздрогнул, услышав свое имя.

– Сударь?

– Вы хороший полицейский. Старой закалки. Следите за моей дочерью. Ее безопасность для меня важнее любой печати.

И не дожидаясь ответа, Лон Шаорань вышел, исчезнув так же внезапно, как и появился, оставив за собой вихрь невысказанных историй и ощущение надвигающейся грозы.

Вэй Лань сжала кулаки, глядя на пустой дверной проем. Разговор с отцом был как расшифровка древнего манускрипта – на поверхности лишь несколько фраз, но под ними – целый океан скрытых смыслов и предупреждений.

Инспектор Ли тяжело вздохнул и подошел к сейфу, проводя рукой по его краю.

– Ну что ж, – пробормотал он себе под нос, – похоже, это дело пахнет не только деньгами. Оно пахнет старыми грехами. А это, черт возьми, всегда воняет хуже всего.

Он посмотрел на Вэй Лань, которая все еще стояла, словно завороженная, глядя в пустоту, где только что был ее отец. И впервые за сегодняшний день ему стало по-настоящему жаль эту блестящую, холодную девочку из прокуратуры. Она думала, что ведет расследование. А на самом деле она была всего лишь пешкой в игре, правила которой написал ее собственный отец.

Лон Шаорань медленно прошел по тому же пути, что и призрак часами ранее. Но если Линь Шао была тенью, то он был сканером, воплотившимся в человеческой форме. Он не надел перчаток; зачем? Его пальцы, покрытые шрамами былых операций, скользнули по шероховатой бетонной стене, ощущая ее текстуру, температуру, малейшие неровности. Его взгляд, лишенный всякой эмоции, методично сканировал потолок, пол, стыки панелей, вентиляционные решетки.

«Рост 165-170. Легкий вес, не более 55 килограмм. Обувь – специальная, мягкая подошва, отпечаток почти невидим, но уникальный по распределению давления… Остановилась здесь… на 3.2 секунды дольше, чем требуется для оценки обстановки. Зачем? Мысли? Сомнения?»

Он замер на месте, повторив паузу невидимки. Его дочь, Вэй Лань, наблюдала за ним, затаив дыхание. Она видела, как работает его ум, но не могла услышать его бесшумный внутренний диалог.

– Инспектор Ли, – голос Шаораня прозвучал ровно, без приветствия, как констатация факта. Он не смотрел на старика, его взгляд был прикован к точке на полу. – Женщина. Левша.


Ли, стоявший поодаль, фыркнул:

– С чего взяли? По пыли, что ли, прочитали?

– По углу обхода лазерной сетки, – так же спокойно продолжил Шаорань. – Правша инстинктивно оставляет больше свободного пространства с правой стороны. Она же – с левой. Двигалась не по кратчайшему пути, а по самому безопасному с психологической точки зрения. Всегда прижималась к стене, оставляя за спиной мертвую зону. Значит, не уверена в себе до конца. Или… сентиментальна. Нуждается в тактильном контакте с опорой.

– Сентиментальна? – Ли не скрывал скепсиса. – Вор, которая обходит систему за миллионы, с сентиментами? Вы сказки рассказываете.

Шаорань наконец поднял голову и медленно повернулся к инспектору. В его глазах не было ни раздражения, ни досады. Лишь холодная, неумолимая логика.

– У всех есть слабости, инспектор. Даже у самых совершенных машин. У призраков – тем более. Её слабость… – он сделал несколько шагов и остановился у стальной полки, где все еще лежала алая роза, – … вот эта.

Вэй Лань невольно сделала шаг вперед. Она видела, как ее отец подошел к розе. Он не схватил ее, не потянулся к ней с горячностью. Он изучал ее так, как будто это был не цветок, а сложнейший вещдок, разбиравшийся по косточкам на его глазах. Его взгляд скользил по каждому лепестку, отмечал изгиб стебля, анализировал пыль, осевшую на шелковой поверхности.

«Шелк. Высшего качества. Техника сохранения… ручная работа, старая школа. Знак… должен быть знаком…»

Его рука медленно поднялась. Он все еще не брал розу, но указательный палец замер в сантиметре от ее сердцевины, словно ощущая исходящее от нее тепло.


– Она не просто оставила улику, – тихо, почти для себя, произнес Шаорань. – Она оставила визитную карточку. Сообщение, закодированное в ностальгии. Она знала, что поймут только я. Или…

Его взгляд медленно, неотвратимо повернулся к Вэй Лань.

– … или ты.

Взгляд отца, тяжелый и пронизывающий, заставил Вэй Лань внутренне сжаться. Внешне она оставалась непоколебимой, но сердце заколотилось в груди. Он не просто читал следы преступника. Он читал нити, связывающие их семью, и понимал, что эта роза – не начало, а лишь очередная глава в истории, которую он надеялся забыть.

Лон Шаорань замер, его палец так и не коснулся хрупкого изделия. Воздух вокруг розы казался более плотным, наполненным молчаливым знанием.

«Цветок идеален», – пронеслось в его сознании с холодной, безжалостной ясностью. Не просто сохранен, а создан таким – безупречным и вечным. Его глаза, сузившись, выхватывали мельчайшие детали: особый перелив шелка на изгибах лепестков, характерный узел у основания, способ крепления к стеблю.

– Ручная работа, – его голос прозвучал глухо, будто доносясь из-за толстой стеклянной стены. Он не сводил взгляда с розы. – Шелк из Сучжоу. Тот самый. Техника плетения… – он сделал едва заметную паузу, и впервые за все время в его стальном тоне прозвучала трещина, – … утеряна. Лет двадцать назад.

Инспектор Ли, до этого момента скептически хмурящийся, замер. Слова «утрачена двадцать лет назад» повисли в стерильном воздухе хранилища, приобретя зловещий вес. Это была уже не криминалистика; это была археология чьей-то личной истории.

Вэй Лань почувствовала, как у нее перехватило дыхание. Она видела, как спина отца стала еще прямее, если это было возможно. Он не просто узнавал улику – он опознал артефакт из собственного прошлого.

– Мастер Ли-Цзы, – продолжил Шаорань, и это имя прозвучало как заклинание, вызывающее тень. – Он делал такие для… – он резко оборвал себя, не закончив мысль. Его взгляд наконец оторвался от цветка и устремился в пустоту за стенами хранилища, словно он видел там что-то, недоступное другим. – Он умер. В том же году. Его секрет умер вместе с ним.

Он медленно повернулся к дочери, и в его глазах Вэй Лань прочла нечто новое – не холодную ясность, а тяжелое, почти физическое напряжение.

– Это не послание, Вэй Лань, – произнес он тихо, но так, что каждое слово врезалось в память. – Это обвинение. Приговор. И он вынесен мне лично.

Он снова посмотрел на розу, и теперь его рука, всегда твердая, слегка дрогнула. Он не прикоснулся к ней, словно боясь, что от его прикосновения шелковый пепел прошлого рассыплется в прах, унося с собой последнюю ниточку к истине, которую он пытался забыть.

Лон Шаорань замер на мгновение, его взгляд прикован к хрупкому шелковому цветку, лежавшему на стальной полке. Казалось, все вокруг – голубоватый свет ламп, напряженное дыхание дочери, скептическое присутствие Ли – отступило, оставив его одного с этим призраком.

Он сделал почти неуловимое движение рукой, и из внутреннего кармана его пальто появился узкий, полированный пинцет из темной стали. Все его движения были выверены, лишены суеты, но когда пинцет сомкнулся на стебле розы, Вэй Лань заметила едва заметный сбой в идеальной механике – кончики его пальцев дрогнули. Всего на миллиметр. Но для Лон Шаораня это было равноценно крику.

Он медленно, с почти болезненной осторожностью, поднес розу к лицу. Он не вдыхал аромат сразу, а дал ему подняться к носу естественно, как будто боялся спугнуть.

И тогда он уловил его. Легкий, едва уловимый, плывущий в воздухе след. Смесь белого жасмина и чего-то еще… неуловимого, экзотического, пряного. Аромат, который не спутать ни с чем.


Воспоминание, как удар ножом


Темная комната. Свет от уличных фонарей, пробивающийся сквозь жалюзи, рассекает полумрак серебристыми полосами. У окна – профиль женщины. Высокие скулы, изгиб шеи, темные волосы, собранные в небрежный узел. Марьяр Ли. В ее волосах, над ухом, горит точно такая же алая шелковая роза. Тот же аромат – жасмин и тайна – плывет в воздухе, обволакивая его, как обещание и как прощание. Она оборачивается, ее губы шепчут что-то, что он не может расслышать…


Настоящее время


Лицо Лон Шаораня превратилось в каменную маску. Ни единой морщины не дрогнуло. Но глаза… его глаза выдали все. В их темной глубине бушевала буря из давно похороненной боли, немой ярости и – что, возможно, было самым страшным – крошечной, ядовитой искры надежды.

Это длилось всего три секунды. Потом его веки медленно сомкнулись, и когда они вновь открылись, буря улеглась, сменившись ледяным, сконцентрированным огнем. Он резко, почти отрывисто, повернулся к инспектору Ли, голос его был низким и не терпящим возражений.

– Мне нужна ваша передвижная ДНК-лаборатория. Сейчас же.

Вэй Лань, наблюдая за этой мгновенной трансформацией, почувствовала, как холодок пробежал по ее спине. Она видела не просто следователя, нашедшего улику. Она видела человека, который только что увидел призрак своей личной трагедии, и этот призрак пах жасмином и шелком.

– Отец, – тихо начала она, но он ее перебил, его взгляд был прикован к розе в пинцете.

– Молчи, Вэй Лань. Не сейчас. – Он не смотрел на нее, его весь фокус был на цветке. – Сначала факты. Потом… потом твои вопросы.


И в том, как он произнес «твои вопросы», она услышала не отцовский запрет, а предупреждение солдата, готовящегося к бою, исход которого был неизвестен и страшен.

В стерильном свете передвижной лаборатории, размещенной в грузовике у входа в «Золотой Феникс», воздух гудел от напряжения и тихого жужжания оборудования. Два техника в белых халатах работали молча, их движения отточены до автоматизма. Внутри центрифуги вращалась проба, взятая с шелковых лепестков, – единственная ниточка, связывающая настоящее с призраком прошлого.

Лон Шаорань стоял у открытой задней двери фургона, опершись плечом о косяк. Он смотрел в ночь Шанхая, но видел не неоновые огни, а тени двадцатилетней давности. Вэй Лань приблизилась к нему. Тишина между ними была громче любого крика.

– Отец, – наконец произнесла она, нарушая заговор молчания. Ее голос прозвучал тихо, но твердо. – Марьяр Ли. Кто она?

Шаорань не повернулся. Его профиль в свете ламп был резким и неприступным.

– Это не имеет значения.

– Имеет! – Вэй Лань сделала шаг вперед, ее пальцы сжались. – Ты только что увидел призрак, и этот призрак заставил твою руку дрогнуть. Впервые в жизни. Для меня это имеет значение. Для этого дела это имеет значение.

Он медленно повернул голову. Его глаза были узкими щелочками.

– Ты ведешь это расследование как следователь прокуратуры? Или как моя дочь, которая лезет в дела, ее не касающиеся?

– Я лезу в дело, которое касается меня, потому что кто-то оставил эту розу именно для тебя! Или для меня! Нас связали этой нитью, отец. Игнорировать это – преступная халатность.

Уголок его губ дрогнул в подобии усмешки, лишенной всякой теплоты.

– Халатность. Ты думаешь, я не знаю, что такое халатность? – Его голос стал тише, но от этого только опаснее. – Марьяр Ли была… агентом. Моим агентом. И моей ошибкой.

Вэй Лань замерла, ощущая, как под ногами уходит почва.

– Ошибкой?

– Доверие – это слабость, Вэй Лань. Любовь – уязвимость. Она использовала и то, и другое. – Он снова посмотрел в ночь. – Ее задачей было внедриться в синдикат «Черный бамбук». Моей задачей – ее прикрывать. Она исчезла. Вместе с ней исчезли улики, миллионы долларов и… – он запнулся, – … часть моей веры в то, что я все контролирую.

– Ты думал, она мертва.

– Я надеялся, что она мертва, – поправил он с ледяной жестокостью. – Потому что альтернатива была хуже. Предательство всегда хуже смерти.

– А эта роза? – Вэй Лань указала на фургон. – Что она значит?

– Это был наш знак. Сигнал, что все в порядке. Или… что все кончено. – Он закрыл глаза на мгновение, словно стирая образ. – Она всегда носила такую в волосах. Я подарил ей первую. Мастер Ли-Цзы… он делал их только для нас.

Внутри лаборатории запищал сигнал. Один из техников обернулся.

– Результат будет через пять минут.

Напряжение достигло пика. Шаорань оттолкнулся от косяка и подошел к Вэй Лань вплотную. В его глазах горел тот самый холодный огонь, который она видела раньше.

– Вот что будет иметь значение, дочь. Если ДНК с этой розы принадлежит Марьяр… это значит, она жива. И она не просто напоминает о себе. Она объявила войну. Не синдикату. Мне. И все, что связано со мной, – он посмотрел прямо на нее, – включая тебя, становится мишенью.

Он повернулся и сделал шаг к фургону, где техник уже печатал заключение.

– Так что задавай свои вопросы, следователь прокуратуры. Но будь готова к ответам, которые могут разрушить все, что ты знаешь о нашей семье. И о себе.

Тесное, технологичное пространство передвижной лаборатории внезапно сжалось до размеров экрана секвенатора ДНК. Гул приборов, до этого бывший просто фоновым шумом, теперь отдавался в висках оглушительным роем. Тиканье таймера отсчитывало последние секунды старой жизни.

БИП.

Звук был резким, коротким, как выстрел. На экране всплыло изображение. Линь Шао. Ее лицо, запечатленное скрытой камерой, было холодным и прекрасным, как лезвие ножа. А под ним поплыли строчки, набранные безжалостным цифровым шрифтом.


СОВПАДЕНИЕ: 99.9%


Сердце Вэй Лань на мгновение замерло. Она смотрела на цифры, не в силах осознать.


ВЕРОЯТНОСТЬ РОДСТВА: ОТЕЦ/ДОЧЬ


Словно ледяная волна накрыла ее с головой. Воздух перестал поступать в легкие. Она медленно, очень медленно перевела взгляд с экрана на отца.

Лон Шаорань сидел неподвижно. Его каменная маска, которую он оттачивал десятилетиями, треснула. По его лицу пробежала судорога, губы чуть приоткрылись. Глаза, всегда такие узкие и всевидящие, расширились от шока, в них плескалось чистое, животное непонимание. Он откинулся на спинку кресла, будто получив удар в грудь, и его могучие плечи сгорбились под невидимой тяжестью. Дыхание стало тяжелым, прерывистым, свистящим звуком в тишине фургона. Он смотрел не на экран, не на дочь, а в пустоту, в которую только что рухнула вся его выстроенная вселенная.

Из его груди вырвался шепот, хриплый, полный смятения и давно похороненной боли, обращенный к призраку из прошлого.

«Марьяр…»

Это было имя. Признание. Приговор.

Вэй Лань смотрела на отца, потом на экран, на лицо незнакомки, которое вдруг оказалось до боли знакомым – в ее чертах она с невероятной ясностью увидела и отца, и какую-то иную, дикую красоту.

«У меня есть сестра.»

Мысль была тихой и оглушительной. Сводная сестра. Рожденная от Марьяр Ли. Женщины-призрака. Женщины-предательства. Женщины, которую он любил.

Все кусочки пазла с грохотом встали на свои места, образуя картину, от которой перехватывало дух. Алая роза. Нефритовая печать. Не ограбление. Не вызов. Это было… возвращение. Заявление прав. Дочери. На наследие. На внимание. На отца.

– Отец… – голос Вэй Лань сорвался, он был чужим, полным того же смятения, что и шепот Шаораня. – Что… что это значит?

Но Лон Шаорань не слышал ее. Он был в другом времени, в другой комнате, с другим обещанием, которое только что воскресло из мертвых, чтобы разорвать ему сердце.

– Отец!

Вэй Лань рванулась вперед, хватая его за рукав. Прикосновение к ткани, казалось, обожгло ее. Он не реагировал, его взгляд был прикован к внутреннему видению, более реальному, чем все, что их окружало.

– Что это значит? – ее голос сорвался, в нем смешались требования следователя и отчаянная мольба дочери. – Кто она? Линь Шао? Ты… ты знал? Ты знал о ней все эти годы?

Лон Шаорань медленно, очень медленно перевел на нее взгляд. Но он видел не ее. Сквозь нее он видел другое лицо, с темными, как у Марьяр, глазами и его собственным, стальным подбородком.

– Нет, – это слово вырвалось у него хрипло, будто его выдирали из глотки. – Нет. Я не знал. Я думал… – он замолкает, его челюсть сжимается так, что кости выступают белыми пятнами. – Я думал, она могла быть беременна. Но когда она исчезла… я искал. И не нашел ничего. Никаких следов ребенка. Никаких записей. Как будто… как будто его никогда и не было.

Он снова уставился в пустоту, и в его глазах плескалась бездонная, старая ярость, направленная не на кого-то, а на самого себя.

– Они все продумали. Скрыли ее от меня. Марьяр… или те, кто стоял за ней.

– Почему? – Вэй Лань не отпускала его рукав, ее пальцы впивались в ткань. – Почему скрывать ребенка? Чтобы шантажировать тебя? Чтобы нанести удар, когда он вырастет? Этот удар и есть сейчас? Она пришла за своим наследством? За местью?

– Месть… – он повторил это слово, пробуя его на вкус, и оно, казалось, обожгло ему губы. – За что? За то, что я не спас ее мать? За то, что я позволил ей исчезнуть? Или… – его голос опустился до опасного шепота, – … за то, что я посчитал ее предательницей и перестал искать?

Он резко встал, сбрасывая ее руку. Его движение было резким, почти животным. Он прошелся по тесному пространству фургона, его плечи задевали стены.

– Она не просто вор, Вэй Лань. Она моя кровь. Она прошла через системы, которые я помогал создавать. Она знает мои методы. Она оставила розу, зная, что я ее узнаю. Она взяла печать, зная, что это привлечет мое внимание. Это не ограбление. Это… демонстрация силы. Контроль.

Он остановился перед ней, и его лицо, искаженное болью и гневом, было пугающим.

– Она говорит мне: «Смотри, отец. Я выросла в тени. Я стала тобой. И теперь я пришла забрать то, что ты у меня отнял – свое прошлое. Свое имя».

– Что мы будем делать? – прошептала Вэй Лань, ощущая, как почва уходит из-под ног. Ее уверенность, ее статус следователя прокуратуры – все это рассыпалось в прах перед лицом этой семейной драмы.

– Мы? – Он горько усмехнулся. – Ты продолжишь расследование. Официально. Ищешь опасную преступницу Линь Шао. А я.… – он повернулся и снова посмотрел на экран, на лицо своей второй дочери. – Я буду искать свою дочь. И я найду ее раньше, чем она совершит следующую ошибку. Или прежде, чем она нанесет следующий удар.

Он вышел из фургона, оставив Вэй Лань одну в гудящей тишине, с лицом сестры на экране и с камнем на душе. Война была объявлена. И врагом оказалась ее собственная кровь.

Дверь фургона захлопнулась за Лон Шаоранем, оставив Вэй Лань в гудящей тишине, нарушаемой лишь монотонным пиком приборов. Она сидела неподвижно, уставившись в то место, где только что было лицо ее сестры. Линь Шао. Ее сестра. Слова отца висели в воздухе, тяжелые и ядовитые. «Она моя кровь. Она стала тобой. Она пришла забрать то, что я у нее отнял».

Ее мир, выстроенный с такой тщательностью – карьера, статус, четкое понимание того, кто она и откуда, – дал трещину. Внезапно оказалось, что у ее истории есть теневая, параллельная ветвь. Девушка, выросшая в тени, в то время как она сама росла в свете. Преступница, против которой она должна была вести дело.

Она машинально извлекла флеш-накопитель из секвенатора. Крошечный кусочек пластика и кремния, хранящий взрывчатую правду. Она зажала его в кулаке так сильно, что костяшки побелели.

Дверь фургона скрипнула. На пороге стоял инспектор Ли, его лицо выражало нетерпеливое любопытство, смешанное с дурным предчувствием.

– Ну что? – спросил он, вглядываясь в ее застывшее лицо. – Есть что-то? Кто эта девчонка? Старик что-то прошептал и ушел, будто привидение увидел.

Вэй Лань медленно подняла на него глаза. Ее взгляд был пустым, остекленевшим. Она видела его, но не слышала. Слова застревали где-то в горле, не в силах пробиться через хаос мыслей. Сестра. Моя сестра. Дочь Марьяр Ли.

– Вэй Лань? – Ли нахмурился, сделав шаг внутрь. – Вы что-нибудь слышали? Что показал анализ?

Она встала. Движение было механическим, лишенным обычной для нее грации. Она проигнорировала его вопрос, проскользнув мимо него в проеме двери так близко, что пола его пиджака коснулся ее плащ. Ее плечо слегка задело его, но она не извинилась, не обернулась.

– Эй! Куда вы? – Ли повернулся, следя за ней взглядом. – Ответьте же!

Но Вэй Лань уже шла по подъездной аллее, ее прямая спина была единственным ответом. Она дошла до своего служебного седана, села за руль и на несколько секунд просто сидела, сжимая руль и глядя в темное лобовое стекло. Потом она резко завела двигатель.

Вернувшись к фургону, она подошла к группе ожидающих техников и офицеров.

– Все данные по ДНК – строго конфиденциальны, – ее голос прозвучал ровно, металлически-холодно, выдавливая каждое слово. – Образцы уничтожить. В базу ничего не вносить.

– Но, товарищ следователь…

– Искать Линь Шао, – продолжила она, перекрыв его возражение. – По всем каналам. Рассматривать как особо опасную преступницу. Все ее известные приметы, все возможные места выхода на связь. Улика, – она кивнула в сторону «Золотого Феникса», имея в виду розу, – передается в мое личное распоряжение.

Не дав им опомниться, она развернулась и пошла назад к машине. Ее пальцы сжимали флешку в кармане. Они будут искать Линь Шао как преступницу. А она… она будет искать ее как сестру. Чтобы задать ей единственный вопрос: «Почему?» И чтобы понять, кто же они друг для друга – враги или единственные родные люди, затерявшиеся в лабиринте лжи, оставленном их общим отцом.

## Глава 2 Первое противостояние


Его убежище было похоже на гибрид операционного зала и аскетичной кельи. Стеклянные поверхности, холодный блеск нержавеющей стали, приглушенный серый цвет стен. Ни единой лишней детали, ни намека на личную жизнь. Лишь на стенах мерцали голографические проекции – сложные схемы, карты с горящими точками, формулы, похожие на заклинания. В центре этого пространства, в кресле с идеальной эргономикой, сидел Лон Шаорань.

Перед ним парил огромный прозрачный экран, на котором возникали и таяли образы. Досье на Линь Шао. Он листал его не как начальник, просматривающий отчет, а как хирург, вскрывающий труп незнакомой, но пугающе знакомой болезни.

Кадры с камер наблюдения пролетали чередой: Париж, залитый дождливым светом. Токио, залитый неоновым адом. Дубай, ослепительный под палящим солнцем. И везде – она. Но никогда – одна и та же. Блондинка в очках, с книгой в руках, исчезающая в толпе у Лувра. Брюнетка с драматичными татуировками на предплечье, смешивающаяся с богемой в районе Роппонги. Рыжеволосая авантюристка в белом плаще на фоне бескрайних песков. Призрак, меняющий кожи.

Текст бежал строчками, выстраиваясь в леденящую душу биографию-головоломку.

«Линь Шао. Или Анна Ленуар. Или Миюки Танака. Или… [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ]. Образование: Сорбонна, история искусств. Отчислена за несанкционированный доступ к оцифрованным архивам Лувра. Не с целью вандализма. Цель – восстановление провенанса утраченных работ. Первое известное дело: кража картины Модильяни из частной коллекции в Монако. Картина возвращена законным наследникам спустя месяц анонимной почтой. Стиль: бескровный, элегантный, с элементами перформанса. Цели – всегда артефакты с запутанной историей, спорным правом владения. Никогда не нападает на людей. Ни разу не применила оружие. Почему?»

«Почему?» – этот вопрос горел в его сознании. Он откинулся в кресле, сцепив пальцы. Она не была алчной. Она не была жестокой. Она была… исправителем. Мстителем за историческую справедливость. Или так она сама себе это объясняла?


Он увеличил последнюю фотографию. Кадр с панорамных камер «Золотого Феникса». Линь Шао в черном платье, ее лицо – маска спокойствия. Но Шаорань увеличил изображение еще больше, пока не заполнил весь экран ее глазами. Глубокими, темными, как у Марьяр. Но в них не было ни капли материнской таинственной неги. В них горел холодный, сфокусированный огонь. Не жадность вора, оценивающего добычу. А одержимость охотника, выслеживающего дичь.

И в этих глазах он увидел себя. Себя – тридцатилетнего, не знающего пощады к тем, кто нарушает его личный кодекс.

Его пальцы, лежавшие на сенсорной панели, замерли. Он смотрел на это лицо, на эту кровь от крови его, на этот призрак, явившийся из тьмы, чтобы бросить ему вызов.

– На кого ты охотишься, дочка? На старых демонов? На мои грехи?» – произнес про себя Шаорань

Он сделал паузу, и следующий вопрос прозвучал еще тише, обращенный уже не к ней, а к самому себе: «…Или на меня?»

Тишина в стерильном пространстве его убежища была иной, нежели в подземелье «Золотого Феникса». Там она была взрывоопасной, наполненной эхом недавнего вторжения. Здесь же она была глубокой, бездонной, как космос, и такой же холодной. Лон Шаорань откинулся в кресле, отодвинувшись от мерцающего экрана, но образ дочери – незнакомки, призрака, плоти от плоти его – продолжал стоять перед ним, затмевая все схемы и карты.

Он закрыл глаза, но это не помогло. Под веками его разум, этот безупречный механизм, принялся раскладывать по полочкам новую, оглушительную реальность.


Линь Шао.


Имя обжигало, как раскаленное железо. Не ее настоящее, конечно. Одно из многих. Как и он в молодости. Как и Марьяр.

Мысли текли, сталкивались, образуя опасные водовороты.

Она не вор. Воры берут чужое ради наживы. Она… возвращает. Или забирает то, что, по ее мнению, принадлежит ей по праву. Картина Модильяни… законным наследникам. Печать эпохи Мин… с запутанным провенансом. Она не грабит музеи. Она исправляет чужие ошибки. Чужие грехи.

Его пальцы непроизвольно сжались. Чьи грехи она исправляла? Его? Мира, который он когда-то поклялся очистить, но который в итоге лишь погрузился в более изощренную грязь?

Он снова открыл глаза, и его взгляд упал на строку: «Никогда не нападает на людей. Почему?»

Почему? Потому что люди – это не цель. Они – помеха. Шум. Ее война ведется с историей, с системой, с призраками вроде меня. Она не убивает солдат. Она взрывает арсеналы.

В этом была ужасающая, отвратительная логика. Логика, которую он сам когда-то понимал. Логика фанатика. Или святой.

Он медленно поднялся и подошел к стене, где висела карта мира с отметками ее передвижений. Париж, Токио, Дубай, Шанхай. Не случайный маршрут. Каждый пункт – узел на паутине. Каждое дело – нить, которую она тянула, распутывая клубок.

Что ты ищешь, девочка? – пронеслось в голове, и это слово «девочка» резануло своей нелепостью. Она не была девочкой. Она была силой. Стихией, вызванной им на свою же голову.

Ты получила мой ум. И ярость Марьяр. Что из этого сильнее?

Он вспомнил ее глаза с той фотографии. Холодные. Решительные. В них не было ни капли сомнения. В его глазах сомнение было постоянным спутником, тенью, отбрасываемой каждым принятым решением. В ее – нет. Она знала свою правду. Абсолютно.

И в этом заключалась ее главная уязвимость. Абсолютная уверность – слепа. Она заставляет видеть только цель, но не ловушки на пути.

Ты идешь по моему следу, дочь. Так же, как я иду, по-твоему. Ты оставляешь мне алые розы, а я читаю твои цифровые следы. Мы танцуем этот танец, еще не видя друг друга.

Он повернулся к экрану, к ее лицу. Его собственная маска, надетая двадцать лет назад, давно приросла к коже. Но сейчас он чувствовал, как под ней что-то шевелится. Что-то старое и опасное. Не боль. Не раскаяние. Нет. Нечто более примитивное и могущественное.

Инстинкт охотника, учуявшего достойную добычу.

И тихий, предательский голос, шепчущий из самых потаенных глубин: Моя кровь. Моя плоть. Мое величайшее поражение и… мое единственное безусловное наследие.

Он выключил экран. Комната погрузилась в полумрак. Но образ Линь Шао продолжал гореть в темноте перед ним, как негатив, выжженный на сетчатке. Охота началась. И впервые за долгие годы Лон Шаорань не мог сказать наверняка, кто в ней станет добычей.

Тишина сгущалась, становясь почти осязаемой. Лон Шаорань стоял в центре своей стерильной лаборатории, но видел не голограммы и сталь, а пыльные лучи закатного света, пробивающиеся сквозь разбитое окно на заброшенном текстильном складе в районе Пуси. Запах старого дерева, машинного масла и влажной штукатурки. Двадцать пять лет назад.

Она всегда находила.

Эта мысль пронзила его сейчас с новой, болезненной остротой. Сколько бы он ни менял места, сколько бы ни запутывал следы, Марьяр появлялась бесшумно, как тень, отбрасываемая его собственным одиночеством. Она входила не в дверь – она возникала из полумрака, уже стоя там, с едва уловимой улыбкой на губах и алой розой в волосах.

«Как?» – спрашивал он тогда, и голос его звучал молодо и раздраженно.

«Ты оставляешь след в воздухе, Шаорань, – смеялась она, ее пальцы скользили по рукаву его куртки. – Он пахнет одиночеством и стальным порохом. Его не спутать ни с чем».

Он провел рукой по лицу, словно пытаясь стереть призрак. Это была не магия. Это была высочайшая степень наблюдения, слияние с окружающей средой, чтение паттернов, невидимых обычному глазу. Он научил ее этому. Или она научилась, глядя на него.

И среди всех их убежищ – вентилируемых чердаков, пустующих галерей, залов закрытых кинотеатров – было одно. Место, которое он считал своим святилищем. Не просто укрытие, а ковчег. Старая обсерватория на окраине города, заброшенная еще в начале века. Он нашел ее случайно и никогда никому о ней не говорил. Никогда.

Никогда.

Ледяная волна прокатилась по его спине.

Кроме нее.

Он помнил ту ночь. Поздно. Шел дождь. Он был ранен после провальной операции, его преследовали. Он повел ее туда, движимый инстинктом, более сильным, чем осторожность. Инстинктом животного, ищущего самое надежное логово.

«Здесь безопасно», – сказал он, его голос хрипел от боли и усталости.

Она молча осмотрела круглый зал с разбитым куполом, под которым угадывались очертания гигантского телескопа. Ее пальцы коснулись ржавых шестеренок.

«Да, – прошептала она. – Здесь пахнет вечностью. И одиночеством. Как и ты».

Больше он никогда не приводил ее туда. И сам бывал редко. Это место стало памятником моменту слабости, доверия, которое, как он считал, обернулось предательством.

И сейчас, глядя на карту маршрутов Линь Шао, на ее безупречно выстроенные, но всегда уводящие в никуда следы, его разум с ужасающей ясностью выделил одну точку. Район старой обсерватории. Никаких краж поблизости. Никаких дел. Просто… тишина. Белое пятно на ее криминальной карте. Как пустота в центре урагана.

Она знает.

Мысль была тихой и абсолютной.

Она знает про обсерваторию. Она не использовала ее. Она… сохранила. Как святыню. Как место силы. Или как ловушку.

Его сердце, привыкшее биться с ровным, холодным ритмом, сделало один тяжелый, неуверенный удар. Если Линь Шао была плотью от Марьяр, если она унаследовала ее дар находить его, ее знание его тайных троп…

… то старая обсерватория была не просто точкой на карте. Это был ключ. И она оставила его для него. Сознательно. Как когда-то оставила алую розу.

Он подошел к панели управления и одним точным движением вывел на экран спутниковый снимок. Заброшенный купол, поросший сорняками парк вокруг. Ничего. Полная тишина.

Но теперь он видел не тишину. Он видел приглашение. Вызов, брошенный через годы.

Ты ждешь меня там, дочь? Среди осколков наших звезд?

Его пальцы сомкнулись на краю консоли. Охота только что перешла на новый, куда более опасный уровень. Уровень, где приманкой было его собственное прошлое.

Лон Шаорань не взял с собой ничего. Ни оружия, ни гаджетов. Только ключи от неприметного черного электромобиля, стоявшего в подземном гараже. Это движение было инстинктивным, очищенным от десятилетия сыскной практики. Он не готовился к засаде или штурму. Он ехал на встречу.

Ночной Шанхай проплывал за стеклом как размытая акварель – подернутые дымкой неоновые иероглифы, зеркальные фасады небоскребов, в которых тонули звезды. Он вел машину автоматически, руки лежали на руле, но его разум был там, в прошлом, на пыльном полу обсерватории, под сломанным куполом, сквозь который когда-то были видны звезды.

Городской гул, привычный как собственное дыхание, отступил, сменившись нарастающим гулом в собственной крови. Каждый поворот, каждое ускорение приближали его не просто к месту, а к развязке, которую он откладывал двадцать лет. Он ловил себя на том, что его пальцы сжимают руль с силой, от которой немели суставы. Не из страха. Из странной, болезненной надежды, смешанной с леденящей яростью.

Что я найду там? Ее? Ловушку? Или просто призрак, который снова ускользнет?

Он свернул с широкого проспекта в лабиринт узких переулков, где неоновый свет сменяли одинокие фонари. Тень от его машины скользила по граффити на стенах, удлиняясь и искажаясь, как его собственные подозрения.

Он ехал не как охотник, выслеживающий добычу. Он ехал как магнит, которого неудержимо тянет по давно забытой, но единственно верной орбите. И на другом конце этой невидимой нити, он был уверен, его ждала она. Дочь. Наследница. Тень, наконец обретшая плоть.

В то время как черный электромобиль рассекал ночную мглу Шанхая, в другом его конце, на высоком этаже безликого башни, царила иная тишина. Съемная квартира Линь Шао была образцом обезличенного уюта, который предоставляют состоятельным призракам: дорогой минимализм, нейтральные тона, ни одной личной фотографии. Это было не жилище, а временная операционная база, паутина, сотканная на один вылет.

В центре гостиной, на стеклянной поверхности стола, царил хаос, резко контрастирующий со стерильной чистотой остального пространства. Открытый ультратонкий ноутбук, мигающий строками кода, специализированное оборудование для взлома, напоминающее хирургические инструменты. И среди этого технологического нагромождения – она.

Нефритовая печать эпохи Мин.

Под холодным светом встроенной в стол LED-панели камень отливал глубоким, живым зеленым. Линь Шао, согнувшись над ним, водила по его граням подушечками пальцев. Ее движения были не ласковыми, а настойчивыми, исследующими, почти болезненными. Она искала зацепку, скрытый механизм, потайную резьбу – все, что могло бы подтвердить ее догадки, связать этот артефакт с пропавшим отцом.

Но камень хранил молчание.

Ее обычная холодная уверенность дала трещину. В уголках рта залегла легкая дрожь, а взгляд раз за разом отрывался от печати и устремлялся к экрану ноутбука. На нем в режиме разделенного окна шел новостной репортаж. Кадры с панорамным видом на «Золотой Феникс», взволнованные лица репортеров.

«…неслыханная дерзость, кража века…» – неслось из динамиков.

Она почти не слышала слов. Она ждала. Ждала единственного имени.


И вот оно прозвучало. Голос диктора стал почти благоговейным:

«…к расследованию привлечен легендарный Лон Шаорань, бывший оперуполномоченный, чье имя стало синонимом правосудия…»

Линь Шао замерла. Ее пальцы, скользившие по холодному нефриту, вцепились в него так, что костяшки побелели. Весь воздух будто выкачали из комнаты. Она сидела, не двигаясь, глядя в пустоту, но видя не ее, а другое лицо – властное, холодное, с глазами, в которых она когда-то, давным-давно, искала защиту.

На ее собственном лице застыла гримаса, в которой смешалось все: животный страх перед этим человеком-легендой, старая, как сама жизнь, ненависть к отцу-призраку, бросившему ее мать… и порочное, неудержимое любопытство. Любопытство ребенка, который наконец увидел гиганта из своих страшных сказок.

Ее губы дрогнули, и тишину комнаты разрезал шепот, полный горькой иронии и обреченного признания:

– Ну конечно. Кого же еще? – произнесла про себя Линь Шао

Она отпустила печать, откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Игра только что изменилась. Охота превратилась в диалог. И ее молчаливый вызов – алая роза – наконец получил ответ. Ее отец вступил в игру. Теперь оставалось только ждать, чей ход будет следующим.

Тишина в стерильной квартире сгустилась, стала тягучей и звенящей. Шепот, сорвавшийся с ее губ, эхом раскатился в сознании, рождая лавину мыслей, сдержать которую было невозможно.

Кого же еще…

– Он и правда верит, что он – правосудие? Что его легенда искупит все те темные комнаты, в которых он оставлял людей? Маму… – улыбаясь произнесла Линь Шао

Ее пальцы снова потянулись к печати, но теперь не для изучения, а для тактильного контакта, якоря в бушующем море эмоций.

Он сейчас там. В своем стеклянном кабинете. Строит мой профиль. Раскладывает мои жизни по полочкам, как чужие вещдоки. «Линь Шао. Анна Ленуар. Миюки Танака». Для него это всего лишь коды, анатомия призрака. Он ищет закономерности, слабости. А твоя единственная слабость, отец, в том, что ты веришь в логику. В холодный расчет.

Она провела пальцем по резному дракону на нефрите, ощущая под подушечкой шероховатости веков.

Ты думаешь, это про артефакты? Про деньги? Про тщеславие вора?

Нет. Это про правду. Та, что была похоронена вместе с мамой. Ты закрыл то дело. Списал ее на предательство. Удобно, не правда ли? Считать ее предателем, а не жертвой.

В горле встал ком – старый, детский, невыплаканный. Она сглотнула его с привычной жестокостью к себе.

Ты ищешь меня как преступницу. А я все эти годы искала тебя как отца. И все, что находила – это следы, ведущие в никуда. Стену из молчания. Теперь… теперь стена заговорила. Ты вышел из тени.

Ее взгляд упал на экран, где замерло его имя – Лон Шаорань. Символ непоколебимой власти и закона.

И что ты увидишь, легендарный консультант, когда разглядишь мое лицо в своем объективе? Свои черты? Ее глаза? Призрак женщины, которую ты сломал?

Она резко встала, отходя от стола, словно от раскаленного металла. По комнате забегала тень – беспокойная, заряженная энергией.

Хорошо. Пусть будет так. Ты хочешь охоты? Получишь ее. Но это будет не твоя охота. Это будет наша. И я заставлю тебя смотреть. Смотреть в глаза своему прошлому. В мои глаза. И ответить, наконец, на единственный вопрос…

Она остановилась у огромного окна, за которым лежал, сверкая, чужой и безразличный, Шанхай. Город, который он когда-то считал своим.

…стоило ли твое «правосудие» ее жизни? И моей? – с небольшой ледяной яростью сказала себе Линь Шао.

Черный электромобиль бесшумно замер в тени, в сотне метров от заброшенной обсерватории. Лон Шаорань вышел, и ночь тут же поглотила его темное пальто, сделав неотличимым от других теней. Он не спешил. Его шаги по заросшей дорожке были бесшумными, выверенными – не крадущимися, но и не производящими ни единого лишнего звука.

Он подошел к тяжелой металлической двери, ведущей в техническое помещение под главным залом. Дверь была старая, покрытая ржавчиной и граффити, но замок – современный, электронный. Обычный человек увидел бы лишь непроницаемую преграду.

Шаорань не стал смотреть в дверной глазок – его бы там все равно никто не ждал. Вместо этого он снял перчатку и провел кончиками пальцев по косяку, чуть ниже уровня глаз. Его пальцы, чувствительные как у хирурга, уловили едва заметную шероховатость, микроскопические заусенцы на краске. Следы вскрытия. Очень аккуратные, почти идеальные, но он знал, что ищет. Она была здесь. День назад. И, будучи вынужденной действовать быстро, оставила тот самый невидимый автограф, который мог прочитать только он.

Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. Не торжествующей, а удовлетворенной. Его догадка оказалась верной. Это было их место. И она подтвердила это, посетив его.

Он достал из кармана не отмычку, а небольшой, плоский гаджет, напоминающий медицинский сканер. Он поднес его к считывателю электронного замка. Гаджет беззвучно мигнул синим светом, эмулируя цифровой отпечаток, который когда-то, двадцать лет назад, открывал эту дверь для него и Марьяр. Он не взламывал систему. Он напоминал ей о старом, забытом коде. О долге.

Раздался тихий, почти вежливый щелчок. Слово «входи» на языке механизмов.

Лон Шаорань сделал глубокий вдох, вбирая в себя запах прошлого, пыли и предстоящей встречи. Затем он толкнул дверь и переступил порог, исчезая в темноте, которая, как он знал, уже не была пустой.

Тишина в комнате была не просто отсутствием звука. Она была живой, упругой, наполненной невысказанными словами и невыплаканными обидами. Линь Шао сидела, склонившись над печатью, ее спина – прямая, но неестественно застывшая линия – была обращена к двери. Она слышала щелчок. Негромкий, как падающая на бархат булавка. И все же он прозвучал в ее ушах громче любого взрыва.

Она не обернулась. Ее пальцы продолжали водить по холодному нефриту, но в этом движении теперь читалась не сосредоточенность, а колоссальное усилие воли.

«Я думала, вы постучите. Или, по крайней мере, позволите системе оповещения сработать. Я потратила на нее целых десять минут». – не оборачиваясь сказала ему ровным, но с ленцой, но в нем было слышна сталь.

В дверном проеме, заполняя его собой, возник он. Лон Шаорань. Его темный силуэт казался источником тишины и холода. Он вошел бесшумно, как и подобает тени.

«Призраки в стучать не нуждаются. Так же, как и воры, следующие по стопам своих матерей. Особенно те, кто оставляет столь… сентиментальные визитные карточки».

Он медленно двинулся вдоль стены, не глядя на нее. Его глаза, словно сканеры, скользили по предметам в комнате, считывая невидимые следы ее жизни. Он изучал не дочь, а фантом – образ, сложенный из пыли, привычек и молчания.

«Париж. Вы жили там последние три месяца. Снимали квартиру в 6-ом округе. Предпочитаете зелёный чай кофе. Левша. И у вас болит правое плечо – старый вывих, недолеченный. Вы спали на диване, а не в кровати. Значит, ждали гостей. Или опасались их».

Только тогда Линь Шао медленно, с театральной неспешностью, повернулась в кресле. Ее лицо было прекрасной и бесстрастной маской, отполированной годами скрытности. Но глаза… ее темные, как бездонные колодцы, глаза горели. В них плескалась ярость, боль и то самое любопытство, которое свело их в этой комнате.

«Блестяще. Как в учебнике. Мама говорила, что вы любите демонстрировать свои фокусы. Она называла это "цирком одинокого гения"». – произнесла свозь улыбку

Она не сводила с него взгляда, бросая вызов. Он отвечал ей ледяной аналитикой. Она парировала ударом ниже пояса – памятью о матери. Первый залп в их долгой, отложенной на двадцать лет войне был сделан.

Шаорань замолк. Его пронзительный, аналитический взгляд, скользивший по деталям интерьера, наконец замер и устремился на нее. По-настоящему. Впервые за два десятилетия он смотрел не на призрак из базы данных, не на аватар преступника, а в глаза своей взрослой дочери. Он видел свои скулы, свой упрямый подбородок. И глаза… глаза Марьяр, но без их таинственной дымки, а с выжженной, стальной яростью. В его собственном взгляде, за холодным интересом криминалиста, на миг шевельнулось что-то древнее и неуместное – что-то вроде признания.

«Зачем? Деньги? Слава? Или это какой-то извращенный способ привлечь мое внимание?»

Словно пружина, сорвавшаяся с упора, Линь Шао резко встала. Стул с грохотом откатился назад.

«Ваше внимание? Вы думаете, весь мир вертится вокруг вас? Нет. Это не для вас. Это для неё. И для человека, которого вы оклеветали и сломали».

Она выдохнула эти слова, и комната, казалось, содрогнулась от их силы. Шаорань замер. Его безупречная маска на мгновение дрогнула, в глазах мелькнуло недоумение, быстро сменившееся стремительным перебором файлов в памяти.

«…Ли Цзян? Твоего деда». – тихо сказал Шаорань, проверяя гипотезу

«Дело «Поющий нефрит». Ваш первый громкий провал. Вы были так уверены в его виновности, что не увидели настоящего преступника. Вы разрушили нашу семью, прежде чем она успела появиться! Мама ушла в тень, пытаясь его спасти! А вы… вы поставили на нем клеймо, и его убили в тюрьме через месяц!» – Торжественно произнесла Линь Шао

Ее голос звенел от непролитых слез и ярости, копившейся с детства, проведенного в изгнании, с именем опозоренного деда.

«Улики были неопровержимы» – не заявил, а отрезал он, и в его тишине прозвучала сталь. «Его отпечатки. Его мотив» – не добавил, а выложил на стол, как козыри, последние аргументы.

«Улики вас подвели, детектив» – не крикнула, а прошипела Линь Шао, и ее голос жал, как натянутая струна. «Как и ваша знаменитая логика. Эта печать… она была на каждом месте преступления, которые вы вменили моему деду. Но не как трофей убийцы. Как знак. Как предупреждение от настоящего преступника, который смеялся над вами!» – не произнесла, а выплеснула она всю накопившуюся горечь. «И она ведет не к моему деду!»

Она стояла, дыша прерывисто, сжимая в руке холодный нефрит, ее глаза сверкали победоносной, горькой ненавистью. Она не просто обвиняла его в разрушении своей жизни. Она обвиняла его в профессиональной ошибке, в том, в чем он был всегда непогрешим – в слепоте. И впервые за много лет Лон Шаорань не нашел, что ответить.

Слова Линь Шао повисли в воздухе, как ядовитый туман. Громкость исчезла, ее сменила гнетущая плотность тишины, которую нарушало лишь тяжелое, сдавленное дыхание Шаораня. Его лицо, всегда бывшее крепостью, показывало первые трещины. Он не моргнул, не отвел взгляд, но в его глазах бушевала внутренняя буря – отрицание, ярость, и, что самое страшное, зерно сомнения.

«Что…» – не выдохнул, а просипел он, и это было не слово, а звук ломающихся внутри опор. «…что ты говоришь?»

Он не осознавал, что перешел на «ты». Это было бессознательное, вырвавшееся из самых глубин, где она все еще была маленькой девочкой на потерянной фотографии.

«Я говорю, что вы были слепы» – не заявила, а выдавила она, и каждый звук был горьким, как полынь. «Все эти годы. Вы так хотели закрыть дело, так хотели доказать свою правоту, что не увидели узора» – не упрекнула, а констатировала, холодно и беспристрастно, будто читая приговор. «На каждом месте преступления, которое вы вменили Ли Цзяню, оставался этот знак. Этот самый узор. Вы списали его на его одержимость нефритом. А я…» – она сделала паузу, и в ее голосе впервые прозвучала не ярость, но изможденная тяжесть десяти лет, – «…я потратила десять лет, чтобы найти его настоящий источник» – не похвалилась, а подвела черту, поставив точку в долгом и одиноком расследовании.

Она сделала шаг к своему ноутбуку, не сводя с него взгляда, как укротительница с диким зверем.

Он тоже сделал шаг, но не к ней, а в сторону, словно ища опору. Его рука непроизвольно сжалась в кулак.

«Улики были железными. Его отпечатки. Его алиби…»

Резко обернувшись, она перебила его, и в ее голосе зазвучала холодная ярость

«Его алиби было сфабриковано! Свидетеля подкупили. А отпечатки… О, это был самый изящный трюк. Преступник подбрасывал их специально. Он знал, что вы молоды, амбициозны и не потерпите неудачи. Он использовал вас, Шаорань. Он использовал вас, чтобы убрать моего деда и скрыть свои собственные следы».

Она ударила по клавише ноутбука. На экране возникла сложная схема – переплетение лиц, дат, финансовых потоков.

Указывая на экран

«Чжан Цзинь. Ваш нынешний начальник. Тогда – ваш напарник. Это он был тем самым свидетелем, который подтвердил алиби моего деда. И это он, спустя месяц после ареста Ли Цзяня, внезапно разбогател. Он и был настоящим «Поющим нефритом». Он убивал своих конкурентов и сваливал вину на моего деда, самого известного торговца антиквариатом в городе. А вы… вы были его идеальным орудием».

Шаорань смотрел на схему. Его разум, вышколенный годами, уже видел логику, ужасающую в своей простоте. Он видел пробелы, которые когда-то игнорировал. Он видел совпадения, которые тогда казались незначительными. Его собственное дело, его первый триумф, краеугольный камень его легенды… оказался пеплом.

Он отступил еще на шаг и опустился на подоконник, словно ноги подкосились. Он смотрел не на нее, а в пол, и его голос был голым, лишенным всякой защиты.