# Зигзаг у дачи

Павел Алексеевич Астахов, Татьяна Витальевна Устинова

В новом романе Татьяны Устиновой и Павла Астахова из цикла «Дела судебные» переплетаются любовь и предательство, вера и цинизм, борьба за выживание и стремление к справедливости.

Судья Елена Кузнецова готовится к свадьбе с бизнесменом Виталием Мироновым, который мечтает построить «поселок будущего» с использованием самых передовых технологий.

А тем временем ее сестра Натка продает свой старый дачный домик. Соседи, пожилые супруги Сизовы, очень обеспокоены сменой владельца. Вскоре выясняется, что новый собственник под надуманным предлогом отбирает у Сизовых их дом и землю, стремясь воссоздать «родовое гнездо».

Муж Натки, майор Таганцев, начинает собственное расследование, чтобы помочь старикам, и Елене тоже приходится подключиться…

# Татьяна Устинова, Павел Астахов. Зигзаг у дачи

© Астахов П., Устинова Т., 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

⁂


## 1930-е годы. Село Рождествено

Агафон Матвеевич Дорофеев стоял перед развалинами храма Рождества Пресвятой Богородицы и глотал слезы. Здоровенный, косая сажень в плечах, крепкий еще пятидесятилетний мужик, здоровье которого не подкосили даже три года в ссылке на Урале, не стесняясь, плакал, глядя на руины взорванного большевиками храма. Нехристи, как есть нехристи.

С именами представителей дорофеевской семьи были связаны и расширение храма, и роспись его стен, и строительство новой колокольни. Из поколения в поколение Дорофеевы были главными пожертвователями, благодетелями, а также ктиторами храма.

Рождествено в начале двадцатого века являлось довольно крупным селом, в котором проживало больше тысячи человек. Были тут и купцы, и представители духовного звания, и, разумеется, крестьяне, имевшие с купцами самые крепкие связи как с основными приобретателями своей продукции.

Вся жизнь села была связана с храмом Рождества Пресвятой Богородицы, который, без сомнения, являлся не только центром Рождествено, но и его сердцем. Купцов Дорофеевых чтили здесь как главных храмостроителей и благотворителей. До революции они занимались заготовкой яиц для отправки за границу, собирая в сезон до пятидесяти вагонов, а также торговали рыбой, говядиной, раками и икрой. Дорофеевым не только принадлежали пятьдесят десятин земли в округе, у них даже свои магазины в Москве и Твери имелись.

Отец Агафона – Матвей Сергеевич – сам был образованным человеком и об обучении сына позаботился. Мальчик окончил городское училище, а затем сельскохозяйственные курсы, но, женившись, жить вернулся в Рождествено. Здесь ему легче дышалось. После случившейся революции, даже двух, большевиков Агафон Матвеевич всерьез не принял. Не мог поверить, что эта шайка, состоявшая из местных пьяниц, бездельников, воров, попрошаек и бродяг, захватила власть надолго. Был уверен, что обычным людям, в том числе и крестьянам, никакая революция ни к чему.

За себя он не беспокоился, ведь жил, как и все его предки, истинным тружеником и патриотом, искренне любил святую Русь, соблюдал церковные каноны. И оказался не готов к полной конфискации имущества семьи, которая случилась в 1920 году. Всю семью Матвея Сергеевича, живущего с сыном после смерти жены, самого Агафона Матвеевича, а также троих его дочерей и жену Настасью, тогда на сносях, выгнали из дома на мороз, не дав даже одеться.

Матвей Сергеевич, разменявший восьмой десяток, кротким нравом не отличался. Выхватил ружье, что висело в сенях, да начал палить по обидчикам. Те ударили старика дубиной по голове. Добивали уже ножами. Прямо на глазах у сына, беременной снохи и внучек. В ту же ночь Настасья умерла в родах. Похоронив жену, а вместе с ней так и не родившегося малыша, Агафон отправил дочек, которым к тому моменту было от восьми до четырнадцати лет, в Москву, к дальним родственникам, а сам поселился в бедняцком домике на окраине села, покосившемся, со щелями, в которые заметало снег.

Собственный дорофеевский дом тогда разобрали, раскатали по бревнышку. Говорили, что эти крепкие, вековые бревна нужны на строительство новой школы и клуба. Да эти подробности враз постаревшему Агафону были без надобности.

Пережить ту первую зиму помогло то, что многие односельчане оказались людьми, помнящими добро. И сам Агафон, и отец его, Матвей Сергеевич, жили зажиточно, но и в долг давали легко, часто без отдачи. Многим своим односельчанам Дорофеевы помогли встать на ноги, и когда случилась беда, те в ответ приютили и помогали, кто чем может. Отдавали давно забытые долги продуктами, а кто и деньгами.

Больше всех помогал Платон Тихонов, вдовец, живущий вдвоем с дочерью Татьяной. На ней спустя год Агафон Матвеевич и женился. Татьяна оказалась женщиной тихой, богобоязненной и беззаветно любила мужа, хоть и был он старше ее на пятнадцать лет. Во втором браке родились еще трое детей, в том числе долгожданный сын, наследник, названный Ванечкой.

Кипучая деятельная дорофеевская натура проявила себя и в годы НЭПа, когда вместе с новой своей женой Дорофеев открыл небольшой магазинчик, торгующий полотном. Впрочем, вскоре поиски классовых врагов начались с новой силой, и в 1930 году Агафона Матвеевича арестовали и отправили на три года в ссылку на Урал.

И вот теперь он возвратился из ссылки в родное Рождествено, чтобы воссоединиться с семьей, и стоял перед взорванным недавно храмом, не стесняясь собственных слез. Уцелела лишь находящаяся рядом высокая полуразрушенная колокольня, та самая, что возвели на пожертвования его семьи.

Впрочем, и самого Рождествено больше не существовало. Родное его село стерли если не с лица земли, то уж совершенно точно с географических карт. В рамках борьбы с церковью и всем, что с ней связано, название посчитали неподходящим, и теперь носило село совсем другое, «революционное» имя.

Тяжесть, сковавшая грудь перед руинами храма и не дававшая вздохнуть, оказалась пророческой. В небольшой часовенке, чудом уцелевшей при сельском кладбище, Агафон Матвеевич пять лет прослужил церковным старостой. Собирал деньги в церковную кружку, а также приношения от прихожан, продавал восковые свечи и огарки, покупал все необходимое для церкви, вел приходно-расходные книги, поддерживал в чистоте и исправности ризницу и церковную утварь, топил печь.

Стал он совсем «божьим человеком», не думая о деньгах и не заботясь о пропитании семьи. Дом держался на Татьяне, а точнее, на принадлежащей ей швейной машинке, с помощью которой она обшивала всю округу, зарабатывая хотя бы на хлеб. Ну и односельчане по-прежнему не давали пропасть, поддерживая Дорофеевых по доброй памяти.

Люди, приходившие в кладбищенскую церковь, плакались старосте Агафону, жалуясь на тяжелую жизнь, на нищету, вызванную продналогами и продразверсткой, на голод. Спрашивали, как он думает, когда же закончатся их мучения. Агафон Дорофеев отвечал всем словами из Библии: «Все пройдет, пройдет и это». Кто-то донес, и старосту арестовали. Через три недели он был приговорен тройкой НКВД к расстрелу, приговор привели в исполнение в марте 1938 года, после чего Агафона Матвеевича похоронили в безвестной братской могиле.

Дочери от первой жены Анастасии, живущие в Москве, вышли замуж и в положенный срок сами стали матерями. Ваня, старший наследник от жены Татьяны, чтобы избавиться от клейма «сына врага народа» и поступить в институт, сразу после ареста отца тоже уехал в Москву, где сменил фамилию. Две младшие дочери остались в бывшем Рождествено, с матерью.

С отрекшимся от отца сыном Татьяна до самой смерти не разговаривала, хотя тот не раз приезжал в надежде на примирение. Даже дочку один раз привозил к бабушке, но и милая девчушка не растопила лед в сердце Татьяны. Не смогла она простить сына.

В январе 1957 года Татьяна Платоновна обратилась к прокурору района с просьбой о пересмотре дела ее расстрелянного мужа. Первоначально ей отказали, но в апреле 1989 года Агафон Матвеевич Дорофеев был реабилитирован, а в августе 2000 года причислен к лику новомучеников и исповедников Российских на Архиерейском соборе Русской православной церкви в Москве для общецерковного почитания. Татьяна Платоновна этого уже не узнала, она умерла десятью годами ранее в возрасте девяноста семи лет, практически сразу после того, как добилась посмертной реабилитации мужа.

## 2020-е годы. Село Красные Холмы

Предложение продать дачный домик в деревне стало для Натки полной неожиданностью. С одной стороны, о продаже небольшого деревянного строения, доставшегося ей в подарок от одного из былых ухажеров, она никогда не думала. Приятно иметь дачу, куда можно вырваться летом, чтобы подышать свежим воздухом. Да и с соседями – бывшими школьными учителями, стариками Сизовыми – за много лет у Натки сложились очень добрые отношения.

Сизовы немало помогли ей с Сенькой, когда он был маленький, заменив мальчику бабушку с дедушкой, а сейчас охотно возились с Настюшкой. С другой стороны, Натка могла вырваться на дачу, чтобы пожить там, не больше двух недель за все лето. Работа не позволяла, да и не любила она неблагоустроенный деревенский быт. Сенька же проводил в деревне с поэтичным названием Красные Холмы все лето, вот только жил, разумеется, у Сизовых. Так это и после продажи дома возможно. Сизовы, у которых нет своих детей и внуков, и к Сеньке, и к Насте относятся как к родным, так что ничего для детей в плане каникул за городом не изменится.

Основным аргументом за продажу было то обстоятельство, что дом давно нуждался в ремонте, причем капитальном. Он и достался-то Натке потому, что такая халупа ее тогдашнему ухажеру была ни к чему, иначе вряд ли он «с барского плеча» отвалил бы ей пять соток земли всего-то в семидесяти километрах от Москвы, пусть и не по самому «модному» направлению, но все же.

За прошедшие годы домик совсем осел и скособочился. Зимой в нем никто не бывал, соответственно и не топил. Василий Петрович Сизов лишь пару раз протапливал печь перед началом летнего сезона, этим все и заканчивалось. В общем, дом нуждался в солидном ремонте, то есть в деньгах, которых у Натки и раньше не имелось, а сейчас и подавно. Двое детей и ипотека, какие уж тут ремонты.

Деньги были вторым аргументом в пользу того, чтобы согласиться с неожиданным предложением. За покосившуюся халупу с протекающей крышей и провалившимся крыльцом давали неожиданно приличную сумму, которую можно пустить на погашение все той же ипотеки. Сейчас откажешься – второй раз столько точно не предложат.

– Наташа, это и смущает, – осторожно сказал Таганцев, когда Натка поделилась с ним своими мыслями. – Дом старый, а сумма, прямо скажем, приличная. Зачем кому-то тратить такие деньги за пять соток без всякой надежды на расширение.

– Может, они еще и с соседями договорятся? – разумно предположила Натка. – Мне Сизовы говорили, что в деревне скупка земли началась. Они продавать отказались, конечно, у них же другого жилья нет, а вот Ковалевы согласились, и Рымбаловы тоже. Сам знаешь, после того как в деревне стройка началась, в ней все равно покоя не прибавилось. С мигрантами ты тогда, конечно, разобрался, но луг все равно уже застроили, дорогу к реке заборами перегородили, так что как прежде уже не будет.

– Наташа, дом твой, так что тебе и решать, – покачал головой Костя. – У меня все равно нет времени туда ездить, а дети, пока Сизовы живы, и так не пострадают. Старики им всегда рады. Так что хочешь продавать – продавай. Я не возражаю. Мне эта деревенская жизнь никогда не нравилась.

Подумав еще немного, Натка подписала договор купли-продажи. Она немного боялась, чтобы не обманули, но Таганцев подстраховал, так что деньги она получила вовремя и в полном объеме. Правда, ипотеку гасить не торопилась, положила всю сумму на счет в банке. Пусть лежат и прирастают процентами. Ставка Центробанка сейчас выше, чем проценты по их ипотечному кредиту, так что одна выгода с этой продажи. Честное слово.

Сизовы огорчились, конечно, но не из-за того, что Натка больше не станет приезжать в Красные Холмы.

– Вы с Костей можете считать, что наш дом – это и ваш дом тоже, – сказала Татьяна Ивановна, блестя глазами. – Вы в любое время можете приезжать к нам. И Сенечку с Настенькой оставлять тоже. И вообще мы тебя, Наташенька, в завещание вписали. Так что рано или поздно, а дом все равно вам достанется. Нам его больше завещать некому. Одни мы с Васенькой на всем белом свете.

Огорчила их смена владельцев дома. Вдруг рядом поселятся какие-то неприятные люди? Нет ничего хуже, чем собачиться с соседями. Натке было немного не по себе от того, что старики так волнуются и она – причина их тревог, но не отказываться же из-за этого от выгодной сделки.

К концу мая все формальности были соблюдены, оставалось лишь передать ключи, а для этого предстояло съездить в деревню в последний раз, чтобы забрать из дома немногие хранящиеся там личные вещи. Натка тянула до последнего, потому что Костя был в командировке, а машина – в ремонте. Выручила сестра Лена, согласилась в субботний день свозить Натку в Красные Холмы.

– Немного жаль все-таки дома, – задумчиво сказала она, когда ее автомобиль свернул с трассы и, поднимая столб пыли, двинулся по проселочной деревенской дороге. – Много хороших моментов с ним связано.

– Сизовы сказали, что и ты можешь к ним приезжать в любое время, – заметила Натка.

– Да мне есть где проводить выходные, – Лена засмеялась. – Хотя в доме Виталия теперь живет Варвара с семьей, но загородные отели никто не отменял. Да и Виталий загорелся идеей построить новый дом. А зная его пробивной характер, можно не сомневаться, что через год-другой будем владельцами загородной недвижимости.

– Он и в тот дом, что Варваре отдал, никогда не ездил, – пожала плечами Натка. – Зачем ему еще один? При вашей помешанности на работе и любви к загазованному мегаполису вы и туда ездить не будете.

За разговором не заметили, как доехали до дома Сизовых. Он был не чета Наткиному – основательный, кирпичный, с проведенным отоплением и водоснабжением от скважины. Лет пятнадцать тому назад, когда Сизовы вышли на пенсию, они продали свою московскую квартиру, решив, что на пенсии лучше жить на свежем воздухе, а на вырученные деньги полностью перестроили дом, подведя к нему все коммуникации.

Разумеется, деньги еще и остались, так что старики положили их в какой-то частный банк под бешеный процент в надежде получить достойную прибавку к пенсии. Спустя пару лет банк, конечно, лопнул, а управляющий его сбежал со всеми деньгами вкладчиков. Так что старики остались ни с чем. Произошло это еще до того, как Натка получила в подарок домишко по соседству, и уж тем более задолго до того, как с Сизовыми познакомился Костя Таганцев, так что помочь им никто не смог, да и не пытался.

Эту грустную историю Натка знала во всех деталях, потому что старики рассказывали ее часто, сочувствовала, но особо не вникала. Что ворошить былое, если сделать ничего нельзя.

Василий Петрович и Татьяна Ивановна, предупрежденные о том, что Натка и Лена приедут, ждали их на улице. При виде сестер, вылезающих из машины, Татьяна Ивановна огорченно всплеснула руками.

– Деточек что же не взяла, Наташенька? Так уж я по ним соскучилась. С майских праздников не виделись.

– Да мы решили по-быстрому, туда и обратно, дел много, – виновато объяснила Натка. – Да и до каникул меньше недели осталось, Татьяна Ивановна. У Сеньки, правда, еще соревнования по плаванию в середине июня, но все равно меньше чем через месяц он к вам до конца лета приедет.

– А Настенька? – всполошилась Сизова.

– И Настюшка тоже. Она уже каждый день мечтает о ваших блинах со сгущенкой и топленом молоке. Ждет не дождется, пока у бабы Тани окажется.

Сизова просияла.

– А я блинов-то и сегодня напекла. Проходите, чаю попьете с дороги.

– Пусть Лена пьет чай, а я пока вещи соберу, – решила Натка.

– Может, тебе помочь? – предложила ей сестра.

– Да там немного. Я же тут не хранила ничего. Так, по мелочи. Я быстро управлюсь.

Она ушла, а Лена в ожидании чая осталась в сизовском доме, прошлась вдоль стен, сплошь усеянных фотографиями. На одной можно было разглядеть молодых еще Василия Петровича и Татьяну Ивановну, стоящих на берегу какой-то реки, большой, полноводной, и влюбленно смотрящих друг на друга. Они были просто загляденье, какие красивые. И счастливые.

– Что? Смотришь, какие мы с Васенькой были?

– Красивые очень. Это вы где?

– На Иртыше. В Казахстане. Целину поднимали.

И, видя искренний интерес Елены Кузнецовой, Татьяна Ивановна начала рассказывать.

В 1965 году была она девятнадцатилетней Танечкой, студенткой Ставропольского педагогического института, только что успешно сдавшей летнюю сессию и перешедшей со второго курса на третий. Летние каникулы вместе с друзьями решили провести, поднимая целину. Жили в разбитом на берегу Иртыша палаточном лагере, строили жилые дома и места общего пользования. Правда, худосочная Татьяна в строительстве не участвовала, была в стройотряде стряпухой, потому что уже тогда готовила не просто хорошо, а отменно.

– В соседнем палаточном лагере расположились студенты не абы откуда, а из Первого московского института иностранных языков, – с удовольствием рассказывала о прошлом Татьяна Ивановна. – И среди них мой Вася. Я его как-то сразу глазом выцепила из толпы, хотя он был не самый высокий и не самый красивый. У них заводилой считался Толик Белов, вот тот уж красавец так красавец, все девчонки из-за него чуть ли не дрались. Чуб у него такой вился, кудрявый. И рост под два метра. А по вечерам устраивали танцы. Вот Толик однажды меня и пригласил. То ли назло остальным девчонкам, то ли из-за того, что я на него внимания не обращала, а его это заводило ужасно.

– И вы пошли? – улыбнулась Лена, представив эту картину.

– Пошла. Неудобно было отказывать, а он во время танца начал меня в сторону кустов тянуть. Мол, чего упираешься, несговорчивая такая. Ничего бы он мне такого не сделал, тогда-то не в моде было, нравов все были строгих. Просто поцеловать хотел, но я и на то не соглашалась. Меня так родители воспитали, что нельзя дарить поцелуя без любви. Нынешней-то молодежи смешно, а для нас обыденно было. В общем, я упираюсь, Толик меня за руку тянет, рассвирепел даже, что я упрямая такая. И тут Вася подходит. Ниже Толика на целую голову, худощавый, в очочках своих круглых.

– Драка была?

– А как же, – с нескрываемым удовольствием подтвердила Татьяна Ивановна. – Да Вася еще и победителем из нее вышел. Он, оказывается, боксом увлекался. Любительским, во дворе с мальчишками тренер какой-то известный занимался. Вася нанес Толику какой-то удар, от которого тот в нокаут и свалился. Правда, успел до этого Васе бровь разбить. Картина нарисовалась та еще. Кровища из рассеченной брови хлещет, на землю капает, у ног поверженный враг, а Вася меня так крепко за руку держит. «Пойдем, – говорит, – отсюда». Так меня больше и не отпускал никогда.

Вернулась Натка, принесла сумку с вещами. Положила на стол ключ от своего теперь уже бывшего дома.

– Татьяна Ивановна, вы ключ новым хозяевам отдайте, пожалуйста, когда они приедут.

– Так передам, чего ж не передать, – пожилая женщина вздохнула. – Как-то неспокойно у меня на душе, Наташенька. Не к добру эти новые дом купили, ой не к добру.

Старые люди не любят перемен, это Натка отлично знала.

– Может, они еще лучше нашего будут, – дипломатично сказала она. – Мы и приезжали-то всего пару раз за все лето, а дому настоящий хозяин нужен. Да и вам помощь и присмотр. А то у меня иногда душа болит, что вы тут зимой фактически одни остаетесь.

– Да уж. Когда-то Красные Холмы большим селом были. Тут чуть ли не тысяча семей жила. Но мы-то это время не застали. Когда мы наш домик купили, тут уже меньше ста домов было, а сейчас, почитай, вообще тридцать, да и то зимой не все живут.

Сизова махнула рукой.

– А как вы вообще в Красных Холмах очутились? – полюбопытствовала Лена. – В Москве-то я понимаю как. Вас Василий Петрович привез.

– Да. Мы после того первого лета на Иртыше расстались, конечно. Я в Ставрополь вернулась, Вася – в Москву. Но каждый месяц виделись. То он ко мне прилетал, то я к нему. Чтобы летать друг к другу, он, конечно, даже вагоны по ночам разгружал, чтобы денег на билеты заработать, а я на зимние каникулы да на майские праздники приезжала. У меня в Москве родственники были, так что я у них останавливалась. Мой отец-то московский был, а на Ставрополье вслед за мамой уехал. Прятались они там.

– От кого прятались? – не поняла Натка.

Татьяна Ивановна поджала губы.

– От НКВД, от кого тогда еще прятались. Я, деточки, подробности не очень знаю. Родители мои не любили про это говорить. Всю жизнь в страхе прожили. Папа мой, чтобы от репрессий уцелеть, фамилию даже сменил. Но и это не помогло. Институт-то он окончил, а на работу его не брали, узнали, что сын врага народа. Он тогда на матери моей женился, ее фамилию взял, стал Агафонов. А потом они и вовсе из Москвы уехали. Мама-то со Ставрополья была, из небольшого села, там они и затерялись. Но с родней папа отношения поддерживал. Особенно со своей сестрой, тетей Клавой. Переписывались они. Потом война началась, папа на фронт ушел. Повезло ему в живых остаться и вернуться домой. Я в сорок шестом году уже родилась. После войны то есть. Помню, в детстве мы с папой в Москву приезжали, и он повез меня куда-то в эти края. То ли в Красные Холмы, то ли куда-то в село по соседству. Мне года три было, так что все смутно очень в памяти запечатлелось. Помню только дом не очень большой, старый, требующий ремонта, вот как ваш сейчас. И еще каких-то людей, которые гонят нас оттуда, говорят, чтобы мы уезжали.

– Почему гонят?

– Не знаю. Папа никогда не рассказывал. Вообще он про детство свое, про юность говорить не любил, словно и не было у него прошлого до того, как он на маме женился и стал Агафоновым. Но это точно не тетя Клава была. Ту я знала, в Москве всегда у нее останавливалась. В семидесятом году мы с Васей поженились, и я в столицу перевелась. В педагогический институт. Родители мои на нашу свадьбу приезжали.

Татьяна Ивановна сняла со стены и протянула гостьям еще одну фотографию. На ней счастливые молодожены – она сама в белом коротком платье и фате по плечи, Василий Петрович в черном костюме – стояли рядом с двумя парами постарше, видимо, с родителями.

У Василия Петровича отец был военный, офицер с погонами полковника, а мама – типичная учительница с гладкой прической и строгим лицом. У Татьяны Ивановны родители выглядели попроще, сразу видно, что сельские труженики. У отца взгляд тяжелый, а у матери словно раз и навсегда испуганный. Натка жалостливо вздохнула.

– В начале семьдесят первого сынок наш родился, – Татьяна Ивановна достала альбом с фотографиями, в нем больше десятка черно-белых снимков смешного карапуза с кудрявыми волосиками. Сначала совсем кроха, от фотографии к фотографии он становился старше и смешнее. – Вот тут мы только из роддома приехали. Вот тут ему полгода. А вот годик. Это он у Васеньки на руках. А здесь мы в парке Горького гуляем. Костику уже три.

Значит, сына Сизовых звали Костиком. Раньше Татьяна Ивановна никогда о нем не говорила, хотя фотография красивого улыбчивого парня висела у нее на стене среди остальных, с рассматривания которых и начался сегодняшний разговор. Натка знала, что сын Сизовых погиб в Афгане, и не бередила глубокую рану, оставшуюся в сердце матери.

– Жили мы ладно да складно. Мы же с Васенькой за все годы даже не поссорились ни разу, – Татьяна Ивановна снова улыбнулась. – Квартира нам досталась от его родителей. Мы оба учителями в школе работали. Я русский язык преподавала, Васенька – иностранный. Немецкий, точнее. Его в свое время военным переводчиком приглашали, а он отказался, остался в школе, чтобы в командировки не ездить, быть со мной и с сыном. Каждую свободную минуточку мы старались вместе проводить. Словно знали, что недолго нам радоваться.

Пожилая женщина тяжело вздохнула. Вытерла глаза кончиком фартука, который не снимала, кажется, никогда.

– Ужасно-ужасно, – Натка передернула плечами.

Ей даже представить было страшно, каково это – похоронить единственного сына.

– Ужасно, да, – согласилась Татьяна Ивановна. – Костик-то после школы сознательно в армию пошел. Не стал в институт поступать, сказал, что сначала отслужит, а уже потом учиться будет. Отправили его в Афганистан, исполнять интернациональный долг. Я уж так плакала в тот день, когда их отправляли, так плакала. Сердцем чувствовала, что больше его не увижу. Вскоре он и погиб. Остались мы с Васенькой одни на всем белом свете. Родители наши к тому моменту тоже умерли, а мне в наследство от моих дом на Ставрополье остался. Мы его продали, свои деньги добавили (мы сыну на кооперативную квартиру копили, хотели взять, как из армии придет, а не довелось) и купили этот вот земельный участок с домиком, что на месте этого стоял. Место специально это выбрали, пусть непрестижное, зато зеленое, да и папа мой корнями отсюда. Тянуло меня сюда. Все-таки понятие «родина» не пустой звук, пусть ничего я про прошлое своей семьи и не знаю. Дом нам с Васей и не дал пропасть после смерти сына. Мы долго горевали, оплакивали Костика, но жизнь-то продолжается. Так бог рассудил, не нам на него пенять. Так что мы храним память о сыне, молимся за упокой его безгрешной души да стараемся людям помогать, добрые дела совершать, а злые стороной обходить. А уж как на пенсию вышли, так московскую квартиру продали, дом перестроили и совсем тут поселились. Да, впрочем, это вы и так знаете.

Да, эту часть сизовской биографии и Натка, и ее сестра знали отлично.

– Поедем мы, Татьяна Ивановна, – вздохнув, сказала Натка. – Вы не переживайте, мы будем вас навещать. Если что-то нужно привезти, продукты или еще что, вы звоните, не стесняйтесь.

– Да чего ж стесняться, – Сизова всплеснула руками, – свои же люди. Ты же нам, Наташенька, как дочка стала за все эти годы. На-ка, увези домой, я тебе баночку малинового варенья приготовила, две банки клубничного компота из прошлогодних запасов, а еще пироги. Вчера пекла, знала, что вы сегодня будете. Все как Сенечка любит. Один с картошкой, один с творогом. А для Кости твоего – с капустой. Костю твоего я ж тоже полюбила. Хороший он у тебя.

Натка снова вздрогнула от того, что Таганцева звали так же, как погибшего сына Сизовых. Несчастные старики невольно вспоминали его каждый раз, как Таганцев наведывался в деревню.

– Леночка, и тебе вот я тоже пироги завернула. Мужа угостишь.

Отнекиваться сестры даже не пытались, знали, что все равно бесполезно. Загрузили вещи и гостинцы в машину и уехали домой, по дороге обсуждая, какие все-таки хорошие люди Василий Петрович и Татьяна Ивановна, и какая у них, оказывается, была непростая, даже тяжелая жизнь.

⁂

У бизнесмена Виталия Миронова появился новый «пунктик». Ему стало жизненно важно, чтобы у его семьи все было самое лучшее. Для своей жены, пока гражданской, судьи Елены Кузнецовой и их общего сына Мишки Виталий был готов сделать все и даже больше.

Упорства в достижении поставленной цели ему было не занимать. В молодые годы, когда он женился на юной девушке Варе, мечтавшей стать актрисой, все это упорство направлялось на окончание аспирантуры, становление в хирургии, в том числе пластической. Виталий тогда шел к мечте открыть собственную клинику, и сил на то, чтобы замечать потребности молодой жены и уж тем более им соответствовать, категорически не хватало.

Собственно говоря, именно поэтому Варя и сбежала от него в Америку. После этого Виталий женился снова, на своей коллеге, враче Марине, которая полностью разделяла стремления мужа, а ее отец, человек влиятельный и не бедный, вложился в будущий бизнес зятя, немало сделав для него на этапе становления и раскрутки.

Прожив с Мариной полтора десятка лет и став отцом двоих детей, Виталий все же развелся, потому что никогда свою вторую жену не любил. Это был деловой союз двух людей, один из которых целовал, а второй только подставлял щеку. И этим вторым как раз и был Миронов.

Теперь же, разменяв шестой десяток, он вдруг впервые понял, что такое любить по-настоящему, и вкладывал в новые отношения весь нерастраченный пыл души. Бизнес уже налажен и требовал всего лишь хозяйского пригляда. Свободные деньги имелись, и их требовалось куда-то вкладывать. Любимая Лена категорически отказывалась стать домохозяйкой и вести образ жизни, традиционный для жены богатого человека.

С Мишкой сидела няня, а Лена вышла на работу в Таганский суд, снова днем проводя заседания и верша справедливость, а вечерами дописывая нескончаемые бумаги, которые норовят завалить с головой любого судью. На очередное предложение руки и сердца – Миронов его делал с регулярной периодичностью – она наконец-то ответила согласием.

Свадьба, намеченная на начало сентября, должна состояться в Калининграде, на берегу моря, с присущим Миронову размахом, но ее подготовкой занимались специально обученные люди, потому что Лене все эти предсвадебные хлопоты совершенно неинтересны, так что Миронов невольно заскучал.

Его деятельная натура нуждалась в масштабном проекте, и, думая, куда вложить деньги, чтобы диверсифицировать бизнес, Миронов все чаще обращал свой взгляд в столь далекую от косметологии и пластической хирургии отрасль, как загородное строительство.

Профессиональный интерес совпал с личным. После того как свой выстроенный за городом дом Виталий отдал первой жене Варваре, никакой загородной недвижимости у него не осталось. О доме Миронов не жалел, потому что по-настоящему тот никогда ему не нравился. Прямоугольная коробка казалась креативному бизнесмену очень унылой, да и все остальные дома в поселке были под стать: помпезные, величавые, словно кичливо выставляющие напоказ богатство своих хозяев.

Вдобавок еще и пробки. В свой загородный дом Миронов ездил крайне редко еще и потому, что дорога на работу и обратно занимала полтора часа в одну сторону, а иногда и два. Не мог он себе позволить такого неразумного расходования времени. Сейчас, подбирая землю для потенциального строительства нового дома, Виталий смотрел на те части ближнего Подмосковья, которые меньше затрагивались пробками, пусть даже и не были столь престижными, как, скажем, Рублевка.

Он осознавал, что дом на свежем воздухе все же нужен. Мишка растет, нехорошо ребенку целыми днями находиться в загазованном мегаполисе. А значит, загородному строительству быть. Как человек основательный, к изучению вопроса о том, что изменилось в строительных технологиях за время, прошедшее с момента возведения предыдущего дома, Миронов подошел со всей ответственностью.

Он хотел построить удобное, современное, комфортное и экологичное жилище, обеспечивающие все потребности его семьи. И с головой погрузился в изучение новых технологий, благо их существовало огромное количество. Никаких тяжелых особняков со львами и рыцарями, кариатидами, башнями и каменными заборами. Никаких многоэтажных замков.

Его новый дом будет современным, легким, компактным, хотя, разумеется, и со всеми удобствами. В доме должно быть много света и воздуха. Стоять этот дом будет на большом, обязательно открытом пространстве, отделенном от участка соседей только зеленой живой изгородью. Что ж, это означало, что и о соседях придется думать самостоятельно.

От идеи обосноваться в каком-нибудь из существующих подмосковных населенных пунктов Миронов все более склонялся к мысли о своем собственном, возведенном с нуля поселке нового типа, в котором все домики строятся по одному проекту, отличаясь лишь количеством внутренних помещений в зависимости от потребностей жильцов.

Инфраструктура поселка тоже должна быть общей. Своя коммунальная система, поставляющая в виллы воду, тепло, канализацию и прочие блага цивилизации, поможет существенно сэкономить на подведении их к каждому конкретному участку, да и обслуживать ее централизованно в будущем будет проще и выгоднее.

По сути, Миронов склонялся к строительству чего-то, максимально приближенного к южноафриканским лоджам, которые он с интересом наблюдал во время путешествия в эту страну десять лет назад, когда еще был женат на Марине. Виталий и ездил в Южную Африку вместе с ней, проведя там отпуск. Именно в лодже для туристов они тогда и размещались, хотя и местные жители предпочитали именно подобный стиль жизни.

Лоджи представляли из себя совокупность десятка небольших домиков, построенных в аутентичном стиле, с крышами из природных материалов с разбитыми вокруг лужайками, полностью благоустроенной территорией с одним общим административным зданием. Лоджи для местных строились из расчета на одну семью, а туристические – на целую компанию, сочетая отдельные спальни с общим каминным залом.

В лодже также мог располагаться отдельно стоящий ресторан или кафе, собственный бассейн с пляжной зоной, парковка для гостевых машин, пункт охраны, детская площадка или даже детский клуб, в котором дети в дождливую погоду проводят время под присмотром опытных аниматоров.

Разумеется, поселок его мечты будет более цивильным, комфортным и оборудованным по последнему слову науки и техники. Никаких камышовых кровель. Энергосберегающие технологии – самые передовые, солнечные панели на крышах, системы интеллектуального видеонаблюдения и охраны, централизованная система отпугивания комаров, гербицидная система борьбы с клещами, одуванчиками, борщевиком и прочими представителями флоры и фауны, а также полностью замкнутый цикл переработки отходов.

На проработку последнего вопроса Миронов потратил не меньше двух недель. Оказывается, учеными давно разработан процесс переработки канализационных отходов в топливные гранулы, который позволяет использовать иловые осадки очистных сооружений как источник экологически чистой энергии.

Для того чтобы посмотреть, как это работает на практике, Виталий съездил в Казань, где местный «Водоканал» построил цех термомеханической обработки илового осадка, в котором на выходе получались гранулы от трех до восьми миллиметров, их затем использовали как биотопливо для цементных заводов. Значит, и для небольшой котельной, отапливающей лоджи, они тоже подойдут.

Если объем производимых отходов окажется больше, чем количество топлива, в котором будет нуждаться поселок, значит, можно производить еще и удобрения, а их по весне раздавать обратно жильцам. Пропорционально проживающим членам семей, а значит, количеству фекалий, поступающих в общую канализационную систему.

В этом месте Лена, с которой Миронов, разумеется, делился своей новой идеей, наморщила нос и категорически отказалась обсуждать конверсию дерьма дальше.

– Хорошо, – покладисто согласился Миронов, готовый на что угодно, лишь бы любимая его слушала. – Тогда я расскажу тебе про душевые, которые нужно оборудовать в каждом доме. Благодаря особой системе ионизации в ванных расходуется в десять раз меньше воды, а моет она чище, так как снимается лишняя электризованность, то есть вода как бы заземляется, проходя через системы очистки. Та будет замкнутой, в резервуар для очистки будут поступать не только канализационные стоки, но и дождевая вода, и роса, и прочие естественные испарения земли. Они будут собираться в специальных резервуарах. А руководить всей системой и контролировать ее бесперебойную работу станет искусственный интеллект.

Лена слушала, недоверчиво улыбаясь. На ее лице отчетливо был написан весь скепсис: «Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало». Но Виталия это не останавливало. Идея строительства такого поселка все больше захватывала его ум. Он даже название ему придумал – «Прекрасная Елена», но под натиском скромной Лены решил назвать «Поселок Будущего», а также начал подыскивать компанию, которая взялась бы за разработку проекта, пусть пока и без привязки к местности. С последним возникла проблема, потому что новый поселок нуждался в значительном земельном участке, полностью свободном для строительства.

Своей «голубой мечтой» Миронов просто бредил. Он мог чуть ли не сутками напролет рассказывать о своем проекте всем, кто был согласен слушать. При одном упоминании чудо-поселка начинали шарахаться в сторону и Натка, и Костя Таганцев, и Ленина дочь Сашка, у которых все эти чудо-технологии уже навязли в зубах.

Лена вскоре осталась единственной, кто не убегал при виде горящих глаз Виталия. Она поддерживала все увлечения своего любимого человека. Миронов знал, что идея поселка будущего ей тоже нравится. Правда, Лена была категорически против экономии воды и прочих коммунальных благ.

– Мы же не европейцы, которые из-за дороговизны сначала в тазике умываются, потом моют посуду, а потом эту же воду в унитаз смывают, – говорила она. – Моя однокурсница Полина вышла замуж за немца, так когда она приезжает в Москву проведать маму, первым делом несколько часов в ванне отмокает. В Германии она не может себе позволить понежиться в полной горячей воды ванне. Это так дорого, что становится непозволительной роскошью даже для вполне обеспеченных людей. У Полины муж врач, так и то они не могут потянуть такой расход. Мне бы не хотелось так жить.