# Право на рай

Татьяна Дивергент (Свичкарь)

Сборник повестей о наших современниках. Мистика, жажда приключений, романтика – героям приходится пройти многочисленные испытания, чтобы найти свое место в жизни

## Совет на миллион

Иногда Фаина задумывалась – может, мама родила ее зря? Самой маме это не приходило в голову. Наоборот, она хвалилась – ей все советовали избавится от ребенка. Ни профессии, ни работы, ни крыши над головой. Зато не выпускает изо рта сигарету, почти каждый день напивается в той или иной компании, там же, где пила – остается ночевать. Да знает ли она вообще, кто отец ее нерожденного чада? Не девка – оторва. Сама себя называет – байкершей. А народ о таких отвязанных, что пулей проносятся на своих мотоциклах по дорогам, и вовсе говорит, содрогаясь: «Мясо. На такой скорости если что случится – костей не соберешь»


– А я на всех наплевала, и тебя родила, – с гордостью говорила мама Маргарита, или Марго, как ее все называли.


И надо сказать, что, обзаведясь младенцем, Марго здорово остепенилась. Нет, в чужих глазах она и осталась такой же неприкаянной, но если сравнивать с ней прежней – перемена была разительной.


Марго с дочкой поселилась в караване – жилом прицепе. Был у нее друг – хозяин турбазы. Там было разное жилье – корпуса, для тех, кто побогаче, вигвамы – деревянные домики, упрощенный вариант, и самое дешевое, где можно было поселиться – прицепы.


Первое, что запомнила в своей жизни Фаина – вот такой старенький прицеп. Она ползала по разобранной кровати. Всюду окна – слева и справа, сзади, и даже над головой. А впереди – с двух сторон – шкафчики. Если у них открыть дверцы – дом будто делится на две комнаты. На одной половине – Фаина, на другой – там, где откидной столик и два стула – Марго. Одна, или с кем-нибудь из гостей. Они пьют пиво и слушают музыку. Иногда Марго и засыпает там, на мягком стуле, уронив голову на стол.


Если идет дождь, он барабанит по металлическому домику, будто ты сидишь в консервной банке и тебя поливают из шланга. Но хуже всего, если на улице холодно. Ватное одеяло тяжелое и отсыревшее, под ним не согреешься. Фаина спит в куртке, и все равно ночами просыпается от того, что замерзла, не чувствует ни рук, ни ног.


Она рано научилась включать кипятильник, согревать себе чай в поллитровой банке. Какая-нибудь комиссия, нагрянь она сюда, убила бы Марго. Ребенок у нее делал всё то, что детям делать категорически нельзя. Захватывает полотенцем банку с кипятком, наливает себе в чашку. Будит нетрезвую маму и укладывает ее спать. А если на кого-нибудь из маминых друзей нападет желание поговоить, Фаина сидит напротив, укутавшись в тряпье, покорно слушает и кивает…


И какой-нибудь заросший бородой мужик, в бандане в черепами, расчувствовавшись, кивнет ей, погладит по голове, а порой еще и достанет из кармана шоколадку.


Фаина пошла в школу, когда они переехали. Матери – чьей-то забубенной дочери, потому что своих дедушку и бабушку Фаина ни разу не видела – перепало наследство. Марго уехала на несколько дней, поручив дочку друзьям, жившим в таких же прицепах по соседству. Фаина вспоминала, как до поздней ночи сидела с ними у костра. Она была на редкость послушным ребенком. Позже она задумывалась – почему? Не в Марго же пошла она характером – той не только палец в рот было не клади, она вообще никакого удержу не знала. Наверное, всё-таки отец, о котором Марго ни разу не обронила дочке ни слова – был тихим и робким молодым человеком. Эта застенчивость стала единственным, что он оставил в наследство Фаине.


Марго вернулась такая же, как всегда – кто уж там в роду у нее умер, она не горевала. Наоборот, она была непривычно возбуждена, и сказала, что они сейчас купят себе комнату.


Сделка состоялась очень быстро, и двух недель не прошло, как они переехали. Для Фаины это было ударом. Размышляла она обо всем этом позже, когда подросла. Наверное, денег матери дали совсем мало, и хватило только на такое жилье. Самый старый фонд, дома, которые уже никто и никогда не будет ремонтировать. Проще снести. Комната пятнадцать квадратных метров в коммуналке. Темный и мрачный двор, со всех сторон окруженный такими же убогими домами. Подъезд – обшарпанный, только фильмы ужасов тут снимать. Длинный узкий коридор, окрашенный синей краской, местами уже отваливающейся – и восемь дверей. Шесть комнат, общая кухня и уборная. Ванна настолько чудовищно грязная, что никто из жильцов и не пытался с ней что-то сделать. Может быть, другие ходили в баню? Фаина помнила, как ее мама в комнате мыла, в тазике. А потом те, кто жил внизу, приходили ругаться, что у них мокрое пятно на потолке.


Пусть в прицепе было тесно и холодно, но там вокруг – природа, там были мамины друзья. А здесь – мрачно, солнце никогда не заглядывает на северную сторону. И во дворе – ни травинки. Дома же вокруг- злые тетки. Одна из них рассчитывала купить за гроши ту комнату, которую у нее перехватила Марго. И эта самая тетка возненавидела новую жилицу и ее дочку. Марго то всегда могла отбрехаться, она и в общую кухню выходила без страха. Остальные женщины чувствовали – эта способна на все, она и поварешкой в лоб засветит – только гул пойдет, и смолками в ее присутствии. Только губы поджимали, показывая, что она им чужая и своей никогда не станет.


А Фаина боялась выйти лишний раз в коридор, и даже еду себе не разогревала – ела холодным то, что оставляла ей мать. Как мышка прокрадется до туалета и обратно, и снова усаживается на широкий щербатый подоконник, сидит и высматривает – не идет ли Марго. А что еще делать? Читать Фаина в ту пору не умела, да и не было у Марго книг. И телевизора не было.


Теперь Фаине кажется, что за окном всегда шел дождь. Но такого, конечно, быть не могло. Это просто настроение такое было, будто на душе постоянно – дождь и слякоть.


Когда пришла пора идти в школу, мать отвела Фаину в самую ближайшую – ту, что в соседнем дворе. В ту пору Марго уже работала – в магазине «Вина и настойки». Впрочем, это был скорее не магазин, а что-то вроде бара. Конечно, приходили и те, кому вино на вынос – Марго наливала его из маленьких бочонков в пластиковые бутылки. Но постоянно торчали тут у высоких столиков мужики, покупали вино, а чаще настойки, трепались между собой часами, и в воздухе стоял такой запах, что и не надо никого просить – мол, дыхни. И так, понятно, что все пьяные.


На блюдечке лежали леденцы, маленькие в ярких обертках. Их можно было брать бесплатно всякому, кто купил себе выпить – на закуску. Но подобного рода закуской мужики никогда не соблазнялись, и Марго каждый вечер приносила Фаине эти конфеты.


А вот со школьной формой сглупила. Друзья время от времени подкидывали ей одежду – ту, из которой выросли их собственные дети. Марго совершенно во всем этом не разбиралась, для нее эти вещи были – как с другой планеты. Она сама носила такие рваные джинсы, что порой, одеваясь, проваливалась ногой в дыру, а не в штанину. И футболки с вызывающими надписями, хорошо, что на работе надо было сверху надевать глухой халат. Потому что от того, что было написано у Марго – поперек через всю грудь, порой даже мужчины начинали краснеть и моргать.


И вот перед тем, как повести дочку в школу, Марго вытащила из мешка какой-то темный сарафанчик, покрутила его, повертела и решила, что он вполне сгодится для школы. И туфли вон те – еще вполне целые, не разваливаются. Единственное, что Марго купила дочери – это очень красивый бант. Такой, как огромная бабочка, и еще с него спускаются и завиваются такие белые ленточки, как локоны.


Фаина целый вечер его рассматривала, даже дышать на него боялась. Про букет же для учительницы Марго и вовсе не подумала.


Первое сентября стало для Фаины катастрофой. Уж слишком отличалась она от других ребят, что пришли нарядными, во всем новом, хрустящем, наглаженном. Школьный двор тонул в цветах, звучала веселая музыка, а Фаина стояла красная от смущения и стыда, и глазах ее плескалось отчаяние. Кто-то из девочек, оказавшихся с нею рядом, сморщил носик:


– Фу! От тебя же воняет…


Сама Фаина не ощущала запаха, но может быть, она впитала запах старого дома? Или так пах узел с вещами, который принес кто-то из маминых друзей, и откуда Марго выудила этот сарафан. Фаина не помнила, постирала его мама или нет.


Но стоило сказать такое одной девочке, как все будущие одноклассники стали демонстративно шарахаться от Фаины. Для них это была игра. То же самое продолжилось и после линейки в классе.


– Я не буду с ней сидеть!


– И я!


– Нина Васильевна, она вонючка.


– О, Господи, – у молоденькой учительницы уже голова шла кругом, – Хорошо… Как тебя зовут? Фая? Пусть Фая у нас пока посидит одна…


У учительницы была куча дел. Нужно сказать детям, что приносить завтра на уроки, ответить на вопросы родителей, столпившихся в дверях. И все-таки, когда все уже расходились, она задержала Фаину, которая хотела незаметно ускользнуть.


– Погоди…Скажи маме, чтобы она тебя сегодня выкупала, вещи твои постирала, и пусть завтра оденет тебя поаккуратнее. И сама уже начинай следить за собой. Ты же не хочешь, чтобы над тобой все смеялись…


В довершении несчастий у Фаины украли бант – ее главное сокровище.


Придя домой, девочка рыдала до самого вечера. Разговор с Марго ни к чему путному не привел. Мать грозилась прийти в школу и выдрать всех, кто обижал дочку.


– Второй раз они не вякнут, – уверяла она, – Будут тебя десятой дорогой обходить.


Фаина представила, какой станет ее жизнь, если все начнут обходить ее даже второй дорогой или третьей, а не десятой.


– Научи меня лучше стирать, – тихо попросила она маму, – Ну и гладить тоже.


Вскоре девочка уже полностью могла заботиться о себе сама. Теперь она подолгу стояла перед небольшим зеркалом, оглядывала себя со всех сторон – все ли пуговицы застегнуты, не помята ли юбка? Выглядеть аккуратной – это стало ее манией. Но то ли первое впечатление оказалось самым сильным, то ли запах старого дома был неистребим – Фаина так и не смогла найти себе в школе друзей – все ее сторонились. Училась она не лучше, и не хуже других, уроки делала столь же старательно, как и за своей одеждой следила, и исправно приносила четверки, изредка перемежаемые тройками, если контрольную давали слишком уж трудную.


И учительница с чистой совестью перестала обращать на нее внимание. Девочка тихая, незаметная, двоек не получает… Нина Васильевна, конечно, видела, что в глазах всего класса Фаина стала изгоем. Она несколько раз попробовала поговорить с детьми о том, как важно жить дружно, и что в хорошем коллективе никто не должен оставаться за бортом, но прочувствованная беседа никакого воздействия на ребят не возымела, и учительница отступилась – так было проще. Она успокаивала себя тем, что рукоприкладства у нее в классе не, Фаину никто не бьет, а что ее не любят – так ведь заставить любить невозможно.


К тому же девочка ведет себя вполне разумно – не пристает к одноклассникам, не добивается их расположения, похоже, она смирилась со своим одиночеством. Наверняка, доучится до десятого класса, а потом уйдет в какой-нибудь техникум или училище. Может, там к ней иначе будут относиться. А что Фаина совершенно «погасла» – никогда и никто не слышал ее смеха, не знал ничего о ее жизни вне школы, ни разу не пробежала она наперегонки с другими девчонками – это так и осталось всеми незамеченным.

Это случилось, когда Фаина перешла в шестой класс.


Позже она сама спрашивала себя – зачем это сделала? Директор ввела новое правило. В школе перестал работать буфет. Теперь можно было только купить полный обед – первое, второе и третье. Нашлись семьи, где родители сочли, что это дорого, и перестали давать детям деньги на питание. «Утром позавтракай хорошенько, – говорили они своим чадам, – А придешь после школы и тебя будет ждать домашний обед. Совсем обнаглели в школе, только деньги гребут».


Что получилось на практике. К полудню те ребята, которые перестали ходить в столовую, уже изнывали от желания перекусить, и просили одноклассников:


– Принеси из столовки пару кусков хлеба…


– Да повариха ругается…


– А ты незаметно…


Фаина не ела вместе со всеми, начиная с первого класса. Ей не хотелось подвергаться нападкам еще и в столовой. Она убедила Марго, что кормят в школе невкусно, и мать стала класть ей с собой что-то съестное – бутерброд с колбасой, яблоко…


И в тот день Фаина просто пожалела свою одноклассницу Соню – девочку из многодетной неблагополучной семьи. Соня, как водится, просила ребят вынести ей хлеба, и все ей отказали.


Когда класс опустел, Фаина достала из сумки бутерброды:


– У меня два. Будешь?


Соня взяла угощенье, поднесла его ко рту, потом демонстративно скривилась, и побежала выбрасывать бутерброд в мусорную корзину:


– Фу! Фу, как воняет! Ты его на помойке, что ли, нашла?


Бутерброд «вонял» только краковской колбасой, но Фаина представила, что будет дальше – вернутся из столовой ребята, и Соня всем расскажет, что Вонючка хотел ее отравить – подсунула бутерброд, который нашла на свалке. И весь класс с радость подхватит новую дразнилку – всё развлечение среди долгого дня, заполненного скучными уроками.


А для Фаины это была, наверное, последняя капля. Она-то думала, что Соня своего рода тоже изгой. И одета всегда бедно, и скандальная ее мамаша чуть не каждую неделю приходит ругаться с учительницей и ребятами – ей все кажется, что ее дочку кто-то обижает. Поэтому в классе Соню недолюбливают, и стараются с ней не связываться. А теперь, значит, она решила стать популярной за счет Фаины. За то, что возглавит, уже начавшую затихать травлю.


– У меня голова болит, – бросила Фаина учительнице, столкнувшись с ней в дверях.


И не дала возможности себя остановить – побоялась, что разрыдается при всех. Давно с ней не случалось такого, но тут она окончательно пала духом. Фаина вылетела из школы, застегивая на ходу пальто, и думала только о том, что нынче пятница, и мерзких одноклассников она не увидит теперь аж до понедельника.


Марго пришла, как всегда поздно. Ее магазин закрывался к одиннадцати, и она появлялась дома к полуночи. Порой шутливо заявляя, что у нее каждый день, как Новый год. Если учесть, что всё чаще она заканчивала день – хмельной и веселой, в это можно было поверить. Начинала она с «легкой артиллерии» – яблочного и вишневого сидра, а порой и разливного шампанского, а заканчивала «Рябиной на коньяке» или «Горькой перцовой». Настоящий ценитель вин за голову бы схватился от этого пойла, но Марго в настоящий момент жизни оно заходило прекрасно, и пока еще на ее лице не проступили следы излишеств.


Она всё также напоминала француженку – распущенные волосы, светлые глаза под крыльями бровей, густая челка, смешливый рот…Немало клиентов приходило не только, чтобы выпить рюмочку, но и чтобы поболтать с Марго. И угощали ее, конечно.


Обычно, к приходу матери Фаина уже спала. На плите Марго ждал немудреный ужин – вареная картошка, жареные котлеты «Ложкарев» или макароны с сыром. Но на столе непременно горел светильник. Это была единственная вещь, которую Марго взяла из родительского дома, а может, она принадлежала еще ее бабушке. Это был мраморный домик – заснеженный, с маленькими окошками на три стороны света. Фаина привыкла засыпать, глядя на него – ей казалось, что в комнате она не одна. И тот, кто сейчас сидит там – в избушке, тоже задумался, замечтался, и ждет, когда она поступит в дверь. «Но я не могу, – думала Фаина, – Я слишком велика, а он слишком мал, и мы всегда будем ждать друг друга».


У Марго сердце оборвалось, когда она увидела, что в комнате темно, и ночник не горит. Она хлопнула ладонью по выключателю, не сомневаясь, что случилась беда. Не дай Бог, Фаины нет дома, пропала…


Она испытала огромное облегчение, увидев дочь, сидящей в старом кресле у окна. Пусть заплаканная, но здесь и живая. Снова нахлынула усталость.


– Что случилось? – спросила она.


Фаина уже только всхлипывала – чуть слышно, тоненько.


– Ну, – Марго потрепала ее по волосам. Не было у нее сил сейчас лезть дочери в душу, выяснять, из-за чего у нее плохое настроение. Хотелось только лечь и уснуть. И пол под ногами слегка качался.


И Фаина знала, что мать не будет говорить с ней по душам. Никогда этого не было, не будет и теперь.


– Можно, я кого-нибудь заведу, – попросила она.


Мысленно она проговаривала все это – что не может больше быть одна, что у нее нет ни одного друга, и уже нет сил терпеть насмешки – весь мир против нее.


– Заведу? – удивилась Марго, – Ты имеешь в виду щенка или котенка?


Фаина кивнула, продолжая смотреть в темное окно, по которому бежали струи дождя.


Живность настолько не входила в круг интересов Марго, что ей потребовалось сосредоточиться, будто ей дали решить трудную задачу по математике.


– Ну-у-у, не зна-а-аю, – протянула она с сомнением, – Соседи нас тогда, пожалуй, совсем загрызут, нет?


Но девочка взглянула на мать такими страдальческими глазами, что Марго впервые заметила – от Фаины только эти огромные глаза и остались.


– Тогда котенка, – разрешила она, – С ним хоть гулять не надо. Меньше будешь попадаться на глаза этим вредным бабкам. И да, коты не лают и не грызут обувь.


Фаина порывисто обняла ее, прижалась, вдохнула родной запах. Кроме мамы у нее никого нет. А у Марго заболело сердце – какая же дочка худенькая…И никогда не попросит есть, точно забывает об этом. Может, кагора ей принести? Раньше вроде бы давали детям кагор при малокровии…


На другой день была суббота. То есть, был шанс. По выходным на городском рынке торговали разными зверюшками. Аквариумными рыбками, птицами, кошками и собаками. Денег у Фаины было немного – она откладывала по чуть-чуть от тех купюр, что Марго давала ей на поход в ближайший продуктовый. Но девочка знала, что нередко беспородных животных отдают бесплатно. В хорошие руки.


Марго еще спала, когда Фаина, наскоро выпив кофе, тихонько выскользнула из квартиры. Чтобы мать не волновалась, она оставила записку «Пошла на рынок» и положила ее возле электрического чайника. Марго тоже – первое что делала утром – это пила кофе. Так что всяко увидит.


…Конечно, самым заманчивым становится недостижимое. Фаина в пятый раз прошла мимо тетеньки, у которой за пазухой сидел белый пуделек. Песик не знал, что его продают, он был уверен, что хозяйка- его семья, они – одно целое, поторчат в этом странном месте и пойдут домой. Пуделек высовывал из-под куртки острый носик, оглядывался с любопытством. Хозяйка просила дорого, может быть, в этот раз щенок и вернется домой, не найдётся желающих брать его за такую цену.


С котами, как назло, дело обстояло плохо. Предлагали породистых, и ясно было, что денег у Фаины не хватит – ни на этого сиамского, ни вон на того, персидского. Правда, один мужик, проходивший мимо, подмигнул Фаине:


– Тебе кошак нужен, маленькая? Пошли, я тебе этих блохариков в ближайшем дворе наловлю хоть мешок.


Фаина покачала головой и испуганно отступила. Хоть и водились у Марго забубенные друзья, а все-таки она крепко внушила дочке, что с незнакомыми дядечками, предлагающими тебе щенка или котенка, никуда ходить не следует.


А потом она увидела ее. Старушку, которая сидела чуть поодаль от всех. Одета она была так, что невольно притягивала внимание. Какая-то старая жилетка, отороченная серебристым мехом. Зеленая шляпка с зеленым перышком. Фаина еще не видела в жизни, чтобы кто-то носил шляпу с пером. Разве только в сказках. И еще на старушке были круглые очки. Она выглядела как старая интеллигентка, которая немножко сошла с ума. Или совсем не немножко напилась. В этом Фаина разбиралась.


Перед старушкой стояла клетка с крысами. Четыре белые крысы жили своей жизнью, мало обращая внимания на людей и вообще на происходящее вокруг.


– Иди сюда, – сказала старушка.


Фаина даже не сразу поняла, что это ей. Но бабушка, даже сумасшедшая, это всё-таки не чужой мужик. Фаина робко приблизилась.


– Давай сюда руку, – велела старушку. Взяла Фаину за руку, и открыла окошечко в клетке, – Протяни крысам ладошку. Не бойся, они не кусаются.


Девочке хотелось сказать, что крыса ей не нужна, и вообще она боится грызунов. Но Фаина была слишком робкой и чаще всего предпочитала не возражать.


Когда ее ладонь очутилась в клетке, крысы заинтересовались, потянулись обнюхивать. Фаина с трудом удерживалась, чтобы не вскрикнуть и не отдернуть руку от их крошечных влажных носов и острых желтоватых зубов. Но тут одна из крыс запрыгнула ей прямо на ладонь.


– Вот ее и бери, – велела старушка, – Дай мне какую-нибудь денежку, какая у тебя есть? Что тут? Пять рублей? Отлично, давай…


Старушка стала рыться в своей одежде, будто карман, куда она хотела спрятать монетку, находился где-то глубоко, как минимум, под двадцатью кофтами.


– Но я не хочу крысу. Я не люблю крыс, – пролепетала Фаина.


– И не люби, – разрешила старушка, – Но эта крыса тебе нужна.


Она выделила последнее слово голосом, и Фаина опять-таки не решилась спорить.


– А это девочка или мальчик? – безнадежно спросила Фаина.


– Это? – старушка задумалась, – Оно, пожалуй, и то и другое.


Она была сумасшедшая, без вариантов.


– А как зовут? – Фаина не добавила «его» или «её».


– Богатство, – сказала старушка, – И теперь у меня остался один мальчишка и две девчонки. Это точно. Его зовут Талант, а их – Власть и Любовь. А дома у меня есть еще Удача, и Здоровье, и Счастье…


Старушка уже бормотала себе под нос, вновь погружаясь в задумчивость.


У Фаины была с собой сумочка, сшитая из разноцветной тесьмы, в ней она планировала нести домой котенка. Теперь туда отправился крыс. Всю дорогу он вёл себя на редкость тихо. Только в маршрутке, когда Фаина держала сумочку на коленях, ощущалось, что в ней лежит что-то мягкое и тяжеленькое. И шевелится.


Фаина. вздохнув, представила, что сказали бы ребята, если бы узнали, что Филатова дружит с крысой. Не иначе, как саму ее крысой бы и прозвали. Другое дело, что она никому не скажет о своем питомце. И как-то еще отнесется к нему мама?


– Фу, – закричала Марго, – Гадость, выкинь!


– Мам, – Фаина прижимала сумку к груди.


Если что – разобраться с крысой было просто. Выкинуть ее на ближайшую помойку – и все. Или она там приживется, или первая же попавшаяся кошка ее слопает. Но выбросить живое существо Фаина не могла.


– Ты что, и деньги за нее платила? – мама глядела на Фаину с состраданием, как на убогую.


– Пять рублей, – прошептала девочка.


Марго вздохнула так глубоко, будто пыталась сдержать рыдания.


– Ладно, – сказала она, вставая, – Этой твари понадобится клетка, ведь так?


– Наверное, – согласилась Фаина с виноватым видом. Клетка – это дополнительные расходы, это она прекрасно понимала.


– Кажется, в подвале я видела старую птичью клетку. Сиди, я сама принесу. Я знаю, что ты туда боишься ходить.


Подвал проходил подо всем домом, был сырым и темным. У каждого жильца там была кладовка-клетушка. В подвале пахло прокисшими солеными огурцами. Фаина боялась туда ходить даже вместе с мамой и фонариком.


Марго действительно видела там пыльную старую клетку. Может быть, она кому-то принадлежала, а может хозяин давно уже умер или переехал. Марго готова была поскандалить, если бы кто-то решил эту клетку у нее отобрать. Или, в крайнем случае, заплатить. В конце концов, крыса – это единственное, что у нее попросила дочь.


– Вот, – сказала Марго, внося клетку в комнату, – Протри ее мокрой тряпкой, она вся пыльная. Очень надеюсь, что эта тварь из нее убежит.


– Ага, и утром прыгнет тебе в кровать, – сказала Фаина и пошла мыть крысиную квартиру.


Как зовут крысу, Фаина решила матери не говорить. Марго умела временами совершенно безжалостно смеяться. В такие минуты девочка сама себе давала клятву, что не расскажет больше матери ничего и никогда. Клялась в стотысячный раз. А потом в сто тысяч первый раз нарушала клятву.


Крыса сбежала на другой же день. Еще вечером Фаина допоздна сидела возле клетки, протягивала Богатству сухарики, а он брал их цепкими лапками, с длинными розовыми пальчиками, и грыз так аппетитно, что Фаина почти простила своему новому другу то, что он крыса. Пожалуй, да… Она смогла бы носить его на руках. Со временем. Когда привыкнет.


Утром Фаина первым делом бросилась к клетке. И увидела, что та пуста. Только в одном месте прутья чуть разогнуты.


Фаина ахнула от горя.


– Он сбежал! – она никогда не повышала голос, а тут прямо крикнула.


– Кто? – сонная Марго приподнялась на кровати, – Эта тварь? Слава тебе, Господи…


И рухнула обратно на подушки – досыпать.


– Это ты ей пожелала, – Фаина разрыдалась второй раз за два дня, – Ты хотела, чтобы ее не было…ты принесла эту сломанную клетку…


Марго молча положила одну из подушек себе на голову, чтобы плач дочери не мешал ей спать.


Фаина кинулась обыскивать квартиру. Она предвидела, что, если не найдет крысу в комнате, придется идти в коридор, в кухню, к соседям. А после вопроса – не забегала ли к вам наша крыса? – их с мамой хорошо, если не выселят.


Фаина даже заглянула в ночник-избушку. Вдруг крысе понравился домик, и она решила жить там. Но внутри мраморной избушки было пусто и холодно. Только маленькая лампочка.


Ни в шкафу, ни под диваном, ни в комоде… нигде- нигде не было Богатства. Фаина легла на пол и заглянула под старую тумбочку, оставшуюся от прежних хозяев.


А там, в стене, была дыра… Черная дыра с неровными краями, точно прогрызенная чьими-то острыми зубками.


– Мама, дай телефон… С фонариком…


– Ты мне дашь поспать или нет, – окончательно рассердилась Марго, – Господи, один день в неделю…. Отстань-отстань-отстань….


Она пыталась устроиться в постели так, чтобы снова вернуться в сон, но ей это никак не удавалось.


Фаина с телефоном уже была у крысиного лаза, и черт побери, там, а глубине вроде бы поблескивали чьи-то глазки. А может, зубки.


– Файка, если ты нашла свою крысу, не хватай ее голыми руками, – Марго смирилась с тщетностью своих попыток выспаться, – Она тебя тяпнет. Замотай чем-нибудь руку. Моим шарфом…


Ага, можно подумать, в эту маленькую норку она сможет просунуть руку, обмотанную толстым вязаным шарфом. Хорошо бы, хоть так, протиснулась…


Забыв о страхе, Фаина нырнула рукой в образовавшуюся дыру. Она была неожиданно глубокой, и там… Да, там было мягкое теплое тельце крысы. И еще что-то… Какой-то предмет с твердыми гранями. Но в тот же миг Фаина поняла, что сейчас пытаться достать его нельзя. Потому что вмешается мама, и тогда всё…Что бы там ни нашлось – это будет, в первую очередь, мамино. Но ведь это не над ней издевались в школе. Не она рыдала так, что не хватало сил вдохнуть, и вздох получался похожим на стон. Не она ездила на рассвете на рынок и толковала с безумной старушкой.


Фаина вытащила из норы только крысу.


– Вот она… или он…. Спрятался и сидел там тихо.


– Нашла? Ну и успокойся. Я поправлю клетку, а потом, может, купим ему стеклянный аквариум, —Марго нехотя зашлепала босыми ногами по полу. Начинался новый день.

Фаина сама не понимала толком, почему исследование тайника она отложила на следующий день. Ей хотелось, чтобы дома была она одна. Может быть, тогда произойдет чудо. А если нет – и в крысиной норе окажется какая-нибудь ерунда – например, старая жестяная баночка, да еще и пустая – ну, что ж, тогда и смеяться над ней – с ее надеждами, как у малого ребенка, будет некому.


И весь воскресный день Фаина с тревогой поглядывала на маму – не затеет ли она уборку, не станет ли мыть полы, отодвигая мебель. Но Марго убиралась исключительно по вдохновению, а оно сегодня ее не посетило. Она в очередной раз чертыхнулась по поводу грязной ванной – после того, как туда зайдешь, хочется хлоркой облиться. У Марго был день, когда всё вокруг ей не нравилось – и в ободранной убогой кухне вечно толкутся эти бабки-сплетницы! И за окном такой унылый беспросветный пейзаж, что хочется стать Раскольниковым и схватиться за топор. В итоге Марго задернула шторы и снова улеглась, правда, на этот раз – смотреть фильм. Тропики, бесконечные пляжи, юные и красивые герои, любовь – такая, какой не бывает в жизнь – это было то, что дорого сердцу Марго, и что уносило ее из хмурой и слякотной осени в тот мир, в котором она хотела быть.


Фаине же нынче всё вокруг казалось удивительным. Она занималась обычными делами – варила на плитке суп, мыла посуду, готовила уроки – и всё у нее ладилось. Будь она дома одна, она бы еще и напевала. Марго сто раз твердила дочери, что у нее нет голоса и слуха, но иногда пение – это совсем не про музыкальность, а про состояние души.


Крыс вел себя совершенно обычно и больше не пытался сбежать. Он часто поднимался на задние лапки, держался передними за прутья клетки, и смотрел, чем занимается Фаина. А девочка чувствовала себя так, будто в семье у нее появился заговорщик.


На другой день нужно было идти в школу. Обычно Фаина воспринимала понедельник, как казнь египетскую. Впереди была еще целая неделя, полная бесконечных уроков, а главное – издевательств одноклассников и всеобщего отторжения. Но сейчас девочка жила одним… Когда она вернется, и окажется дома одна…Что тогда произойдет? Она думала только об этом, и казалась такой отстраненной и погруженной в свои мысли, что словно бы не существовала. И одноклассники впервые отстали. Дразнить «манекен» было совершенно не интересно.


Учительница попыталась было выяснить, почему в пятницу Фаина сбежала, не дожидаясь конца уроков. Соня держалась неподалеку и вела себя очень вызывающе. Она думала, что Фаина на нее пожалуется, и приготовилась дать отпор, пустив в ход любые аргументы – мол, не моя вина в том, что Вонючка питается отбросами, вот только не надо мне их предлагать. Но Фаина на вопросы учительницы лишь пожала плечами:


– Я уже не помню, почему ушла. Кажется, у меня голова заболела.


– Так надо было обратиться к школьной медсестре…


– Хорошо, в следующий раз я так и сделаю.


Но только лишь прозвенел последний звонок, как Фаины и след простыл. Она сама себе говорила, что просто волнуется за крыса – как он там, целый день без нее. Она боялась признаться себе, что всё поставила на эту карту – она ждет, что в крысиной норе обнаружится что-то необыкновенное. И просто не перенесет разочарования.


Крыс встретил ее какими-то странными звуками, напоминающими тихое повизгивание. Он словно устал ждать и торопил ее. Но теперь уже и Фаина спешила, хотя точно знала, что Марго не придет раньше двенадцатого часа ночи.


Фаина только курточку сбросила. А потом с усилием отодвинула от стены массивную старую тумбочку. Взглянула на крыса, повисшего на прутьях клетки, и запустила руку в нору – глубоко, до самого локтя. Мгновение спустя она уже извлекла на свет шкатулочку. Села прямо на пол и начала рассматривать ее, замечая при этом, что руки у нее дрожат.


Шкатулка была из потемневшего металла, между граней вился узор. Замочек явно ерундовый – ногтем подцепить и откинуть. Н Фаина медлила, хотя внутри явно что-то лежало. Она перевернула шкатулку и увидела выгравированную на дне дату – 1865 год. Явно шкатулочка была сделана именно тогда. Но ведь дом, где они сейчас с мамой живут – не такой же старый? Фаина впервые задумалась о том, кто жил в этой комнате до нее? И почему ему пришла в голову мысль, – замуровать в стене шкатулку, а после – не забрать ее? Может быть, помешало что-то трагическое, и он не успел?


Фаина глубоко вздохнула, без всяких усилий справилась с замком, и откинула крышку. Вот тут дыхание у нее и прервалось. Сказка продолжалась. Действительно кто-то решил доверить вечности украшения. Кольца и броши художественной работы с крупными камнями, браслет, будто сделанный из сверкающего кружева – столь тонка была металлическая вязь узора, и столь многими искорками камней унизана, нить жемчуга… Но внимание Фаины привлек простой овальный кулон. По форме он напоминал ту же шкатулку в миниатюре, и столь же легко открывался… А внутри был…да, это был портрет – старинная миниатюра. Ребенок. Фаина даже не смогла бы сказать – кто это, мальчик? Девочка? Черные локоны, белая рубашечка…И взгляд больших глаз – одновременно беспомощный, доверчивый и властный.


Фаина поняла – все она отдаст маме, только не вот это. Она заметалась по комнате, и не сразу сообразила, куда спрятать вещицу. У нее был ее собственный тайник, случайно появившийся. Мама купила ей дешевый письменный прибор из голубой пластмассы. Сверху был наклеен тоже пластмассовый, только белый, профиль Пушкина. Фаина клала ручки в специальную ложбинку, а потом как-то обнаружила, что, если за нее потянуть – выдвинется маленький, почти плоский ящичек. Туда можно было прятать разную мелочь, и Марго бы ее в жизнь не сыскала.


Фаина спрятала кулон, а потом выхватила из клетки крыса и поцеловала его в крохотный влажный нос, забыв о длинных желтых зубах и ощутимом запахе.


– Спасибо тебе!


Когда Марго вернулась домой – Фаина не спала. Они сидела возле стола, а на нем стояла открытая шкатулка. Если глаза и вправду могут гореть от восторга, то у Фаины они именно горели.


– А ты чего не легла? – легко удивилась Марго и подошла к столу, – Что это у тебя? Ой… Ой-е-ей….


Несколько мгновений она походила на слабоумную – глаза остекленели, рот полуоткрылся. Фаина поспешила всё объяснить – но в приемлемом для мамы контексте. Ни про старушку, ни про крыса, она даже не упомянула. Сказала, что убиралась, мыла пол, тут под рукой что-то поддалось, в стене образовалась дыра, а там, внутри, вот это все и лежало.


Марго издала вопль, а кричала она так, может быть, только в юности, когда носилась на своём байке как угорелая. Это немедленно вызвало реакцию в коммунальной квартире – в стены застучали с двух сторон, а пару мгновений спустя, еще и забарабанили в дверь.


– Что случилось?


– Вас там что, убили?!


– Вызовите полицию! Выселить их к чертовой матери!


Марго откликнулась длинной витиеватой фразой, в которой было лишь два цензурных слова «старые кошелки», а остальное – рекомендательный маршрут, куда этим кошелкам предлагалось идти.


После этого она позвонила по телефону одному из своих многочисленных друзей.


– Гарька, бросай всё и давай сюда…Что, ты не хочешь бросать подушку? Еперный бабай…Твоя тема…Тут такие цацки… не спрашивай откуда, это Тысяча и одна ночь.


От возбуждения Марго снова начала ругаться, да так, что Фаина ее уже окончательно перестала понимать.


Жильцам коммуналки в эту ночь всё-таки не удалось поспать. Их ждало одно потрясение за другим. Сначала явился Гарька – амбал лет под сорок, который старушкам мог привидеться только в страшном сне. Двухметрового роста, широкоплечий, в черной, утыканной всякими металлическими прибамбасами куртке. Бородатый, с прокуренным низким голосом. Старушки тут же дрожащей стайкой сбились в кухне и вызвали полицию. Пока ехали стражи порядка, Гарька успел оценить найденное сокровище.


– Безбедная житуха вас теперь, девки, ждет… Марго, не боись…Скоро всё обговорим.


Он исчез раньше, чем приехали полицейские. И шкатулку унес с собой за пазухой. Марго все-таки была чудовищно легкомысленна, доверив то, что посчитала настоящим сокровищем – своему старому знакомому. Фаина может быть и попросила бы мать быть осторожнее. Но теперь она воспринимала клад, как нечто, почти не имеющее к ней отношения. А медальон мать все равно бы не нашла.


Когда приехала полиция – два молоденьких паренька, – им пришлось удовольствоваться захлебывающимися речами старух о том, что эта распутница – и пять пальцев зловеще указали на ухмыляющуюся Марго – среди ночи водит к себе разных криминального типа личностей, не стесняясь ребенка.


Марго, видимо, пребывала в эйфории.


– Хотите выпить, мальчики? – предложила она незваным ею гостям.


На нее все-таки составили бумагу. Фаина дрожала – к ним в первый раз на ее памяти приезжали люди в форме. Она боялась, что мать заберут. Но Марго небрежно распилась, и с милой улыбкой проводила полицейских как лучших друзей.


– Что теперь будет? – дрожащим голосом спросила Фаина.


– А, штраф, наверное, заплатим, – Марго зевнула и наконец-таки стала раздеваться на ночь, – Всё это фигня. Спи, котенок, теперь у нас начинается новая жизнь.


Гораздо позже Фаина поняла, что мать решила не обнародовать находку, а сбыть ее через своих действительно полукриминальных друзей. И тьфу-тьфу-тьфу через левое плечо сто тысяч раз – ее и вправду не обманули в том плане, что она получила даже больше, чем рассчитывала. Наверное, и Гарик неплохо нагрел руки. Но Марго была довольна.


Фаина так и не узнала, сколько в точности денег получила ее мать, но Марго немедленно пошла вместе с дочерью к риелторам – покупать новую квартиру. Причем вела себя, как заезжая звезда. Собственно, это было все, на что им хватало. Квартира в новом доме, которую мать и дочь обе считали шикарной – дом стоял в элитном районе, на крыше был сад, а в подъезде сидел консьерж. И еще Марго купила себе машину – не новую, как она говорила, но тоже шикарную. Правда, было еще кое-что по мелочи – одежда для них обеих. И к этому изобилию как-то сама собой приплюсовалась новая работа у Марго.


Тот же Гарик – наверное, он очень хорош обстряпал дельце, и в благодарность расстарался – устроил Марго к немолодому, весьма странному характером, но модному писателю. Марго стала у него домоправительницей или вроде того, а со временем – и настоящей правой рукой.


Трудно было представить, что она подойдет для этой роли. Не шибко-то образованная, далеко не идеальная хозяйка, она, тем не менее, пришлась ко двору. Писатель считал Марго забавной, и она совершенно не раздражала его. Подобрались два сапога пара. Марго заказывала ту еду, которую писатель любил, если нужно было сделать генеральную уборку- звала ребят из клининговой компании, сама не пачкалась. Но писатель почему-то решил, что ему и нужна такая женщина в доме – которая ничего не принимала близко к сердцу, и чувствовала его настроение – могла молчать целыми днями или рассказывала разные байки, которых с ней приключилось множество.


В быту писатель был нетребователен, лишь бы крепкий кофе всегда оказывался под рукой. И вечерами, когда Марго уходила домой, она всегда оставляла для него наполненный термос.


– Сердце загонишь, – предупреждала она.


Они почти сразу перешли «на ты», словно и не хозяин и прислуга, а приятели.


Писатель только отмахивался.


– Жить надо так, будто на мотоцикле несешься… Ну, вот как ты мне давеча рассказывала. Если и врежешься на такой скорости – долго страдать не придется. Раз – и сразу в рай


– Уверен? – смотрела Марго с прищуром.


– Ну или в ад, – поправлялся писатель, – А что, может там даже веселее…как написал один хороший поэт. Южаков некто:


Готовишься к раю? На входе с собой имей


Jim Beam, Harley-Davidson, Durex… Но всё ж поверь:


Во всяком эдеме есть тайно стучащий змей


И тот, кто однажды укажет тебе на дверь.


Готовишься вечно дымиться в огне печи?


Готовься, но помни, лелея свою печаль:


Во всяком аду есть подсобка, бушлат, ключи,


Ночные беседы и с сахаром чёрный чай.


Марго кивала, и тихонько притворяла за собой дверь. Будущее писателя ее не касалось.


А что же Фаина? Мать немедленно забрала ее из прежней школы. Не потому, что хотела избавить девочку от одноклассников, которые столько лет ее травили. Просто рядом с элитным домом была столь же элитная школу, и Фаину туда брали. Добираться – ближе некуда. Школа – во дворе, можно из окна смотреть, зажгли ли утром в твоем классе свет, или еще нет. И уж тут невозможно было представить, что кого-то из учеников станут изводить. В классе – пятнадцать ребят, все – примерно воспитанные, и учительница, похожая на Мэри Поппинс воркует над каждым.


Но перед этим у Фаины мог бы быть час триумфа – если бы она его захотела. Вместе с матерью они пошли в старую школу – забирать документы. Откуда-то стало известно, что их маленькая семья разбогатела. Правда, доподлинно никто не знал – каким образом. Но они шли по школьным коридорам – Марго и Фаина, «В крутом шмотье» – как потом рассказывала та же Соня, давясь избытком эмоций – «Знаешь, сколько стоит такая куртка? А сапоги… Отпад вообще… Прикиньте, девки…Фаина теперь… не доплюнешь до нее…»


Фаина слышала этот шепот, который сопровождал их с матерью, но шла, не поднимая глаз. Она знала, что никогда не осталась бы по доброй воле в этой школе, даже если бы ее тут начали носить на руках. И торжества над теми, кто ее обижал, она не хотела. Скорее бы забрать документы – и забыть об этом месте» – вот и всё.


В новой школе ей было так спокойно, как будто её окружали дети с другой планеты, где нет таких чувств, как злоба, зависть, травля. Если она задавала вопросы – ей приветливо отвечали, несколько девочек показывали всем своим поведением, что не прочь с нею дружить, а учительница искренне старалась, чтобы Фаина поняла новую тему и справилась с контрольной работой.


Прошлое постепенно стало забываться. Фаина с удивлением чувствовала, как душевная боль всё слабеет, на первое место выходят какие-то радости жизни. Она отмечала, что ведет себя теперь как обычная девочка – просит у мамы сходить в нею в магазин за той или иной обновкой, время от времени остается у одной из своих новых подруг ночевать, и оклеивает свою комнату плакатами с изображениями одной из модных рок-групп.

Когда Фаина перешла в старшие классы – писатель умер, а поскольку близких у него не было, он оставил завещание, по которому все переходило к Марго. В том числе – гонорары за его книги. Фаина с матерью переехали еще раз – теперь в загородный дом покойного. Квартиру Марго решила пока сдавать.


– Когда окончишь школу и станешь совершеннолетней – она отойдет тебе, – пообещала Марго дочери.


Школу Фаине не захотелось менять на другую, и теперь Марго каждое утро отвозила ее к началу занятий на своей новой машине. Вскоре после смерти писателя и вступлении Марго в наследство, умер и крыс. Он и так оказался долгожителем. Марго не узнала тайну зверька, и не понимала, почему дочь всеми силами старается его спасти.


– Купишь нового, делов-то, – фыркала она, когда Фаина со слезами возвращалась от ветеринара.


У крыса выросла большая опухоль, и операция лишь ненадолго продлила его дни. Вскоре после того, как крыса не стало, Марго в припадке уборки – а за наведение порядка она бралась именно так – порывами, выбросила старый письменный прибор вместе со старинным кулоном.


Фаина не собиралась открывать матери свою тайну, но теперь в отчаянье рассказала, чего лишилась. К несчастью она заметила пропажу лишь на другой день, и компания, которая отвечала за уборку контейнеров, уже очистила их – мусор вывезли рано утром.


Легкомысленная Марго махнула рукой:


– Не будем же мы перебирать всю городскую свалку. Эх, жаль, конечно, но знай – так бывает. Ничем нельзя дорожить слишком сильно.


И Фаина смирилась. Хотя так и не сказала матери, что на самом деле ей было жаль вовсе не драгоценности, а портрета – сколько бы он ни стоил. За это время человек, изображенный на миниатюре, словно бы стал ей родным. И когда подружки заводили разговоры о мальчиках, Фаина думала о нем. Хотя это было глупо и по-детски. С тем, кто смотрел на нее с портрета большими черными глазами – они безнадежно разминулись во времени – вот и все.


С тех пор никаких сюрпризов, связанных с деньгами, в их семье не было. Но жили они более, чем благополучно. Книги писателя продолжали выходить и счет в банке постепенно рос. Если бы Марго привыкла к роскоши, она бы успешно все тратила. Но она по-прежнему обходилась довольно скромной суммой, а остальное решила сберечь для дочери.


На выпускном вечера Фаина первый раз в жизни напилась. Бывшие одноклассники словно сбросили с себя благопристойные маски, юноши и девушки веселились так, как прежде не могли себе позволить. К счастью, это не имело для Фаины дурных последствий – она всего лишь уснула на рассвете и проснулась к вечеру, запив таблетку от головной боли чашкой кофе.


Училась она – когда ей перестали мешать – отлично, и без проблем поступила в институт. Марго не одобрила ее выбор – сама она никогда не пошла бы на биофак, но и не мешала.


– Лучше бы что-нибудь творческое, – вздохнула она, – Эстрада, шоу-бизнес, литературный институт…


Фаина посмотрела на нее, как на маленькую:


– Мама, но у меня нет способностей…


– Ну да, ну да, – Марго покивала, – Но некоторые и безо всяких способностей ухитряются пробиться…Просто там другая жизнь – будто подхватывает и несет. Яркие впечатления, интересные люди. А что ждет тебя? Будешь всю жизнь по утрам ходить на одну и ту же работу, а по вечерам возвращаться домой, и сама не заметишь, как состаришься. Когда вокруг рутина – жить летит очень быстро, десять лет – как один миг.


– Ну почему же на одну работу? – задумчиво сказала Фаина, – Хотя нет, на одну – как раз лучше. Я бы хотела найти свое дело, и никогда его не бросать.


На четвертом курсе университета она вышла замуж. Фаина никуда не рвалась ехать летом, ей хватило бы и практики. Последний летний месяц она предпочла бы провести дома – всласть отоспаться, поваляться в саду с книгой и банкой кока-колы, послушать музыку, окликнуть хотя бы по телефону всех знакомых, с кем не было времени повидаться. Но Марго купила ей путевку в Турцию и вытолкала отдыхать чуть ли не силой.


– Ты будто и не моя дочь, – твердила она, – Ну как можно быть такой занудой? Книжки и подружки – и ничего кроме?


Видно, какие-то высшие силы услышали Марго, и уже в самолете Фаина познакомилась с Юрием. Он был бизнесменом, жил в одном с ней городе и тоже летел на отдых. Сначала они держались поблизости, так как других знакомых у них тут не было, потом незаметно сдружились, а потом стали проводить вместе все время.


Свадьбу решили сыграть перед Новым годом. Юрий сказал, что это – самое романтичное время. И действительно – всё было красиво. И наряд Фаины – кроме белого кружевного платья к нему полагалась накидка – для тепла – ведь предстояло фотографироваться под открытым небом. Накидка была оторочена белым мехом, и в этом наряде Фаина напоминала Снегурочку. Хорош был и загородный ресторан в старинной усадьбе, и свадебное путешествие в Прагу. Когда они встретили Новый год на площади, и в бокалам дымился глинтвейн.


Марго осталась одна, но она совсем не грустила. Фаине даже показалось, что мать чувствует облегчение. Теперь она сочла свой родительский долг окончательно выполненным, и вернулась к той жизни, которой жила раньше. К ней стали приезжать старые друзья, и когда Фаина навещала мать, она нередко заставала у нее шумную вечеринку.


Фаина получила диплом, но дальше на какое-то время вышла заминка. О том, чтобы молодая женщина пошла работать в школу, не могло быть и речи.


– Я тебя потеряю, – серьезно сказал ей муж, – Учитель – это профессия круглосуточная, а я хочу, чтобы ты хоть немножко принадлежала и мне, и нашим детям.


Фаина подумала было о заповеднике – но туда пришлось бы далеко ездить. Сотрудники переселялись в маленький поселок, строили там дома или получали комнаты в общежитии. Конечно, Юрию это не подходило – он не мог бросить свой бизнес. Сошлись на университете. Фаине нашлось место на одной из кафедр. «А дальше будем посмотреть», – как говорил Юрий.


В душе он больше всего хотел, чтобы жена ушла в декрет. Сам он был единственным сыном у родителей, рос, скучая по сверстникам, и мечтал, чтобы в его собственной семье детей было много.


Но беременность у Фаины не наступала. Не сразу, но она послушалась уговоров мужа, и они оба обратились к врачу. Были выявлены кое-какие проблемы, пройдено лечение, но ничего не помогло.


Порой Фаина грустно думала о старушке с крысами. Той, конечно, уже не было на свете. А то впору было бы съездить к ней и попросить зверька по имени «Многодетность». Тогда бы Фаина, наверное, родила сразу семерых. Горькая шутка, но ничего иного молодой женщине не приходило в голову.


Юрий говорил о поездке заграницу, а тамошних врачах. А потом будто махнул рукой и прислушался к совету немолодой знакомой.


– Возьмите ребенка в детдоме, – сказала она, – Не раз так бывало – люди уже отчаются, примут чужого малыша, а Бог даст своего.


– Главное тогда – не отказаться от приемыша, – Юрий пытался говорить легкий тоном, но видно было, что мысль запала ему в душу.


С точки зрения всяких надзорных органов они были идеальными кандидатами – молодая обеспеченная пара, которой для полного счастья не хватало только младенца. Впрочем, насчет младенца они как раз разошлись во мнениях. Юрий настаивал на том, что брать надо совсем маленькую девочку, не старше года, чтобы у ребенка не сохранилось воспоминаний о прошлом, и малышка считала их своими настоящими родителями.


– Но это нечестно, – возражала Фаина, – Всё равно мы должны будем рассказать приемному ребенку правду.


– Но зачем?! – возражал Юрий, – Это же психологическая травма.


– Затем, что разные случаи бывают в жизни, и сын или дочка, когда подрастут, имеют право потянуться к своим корням.


– К какому-нибудь алкашу из подворотни?


– Или к оступившейся матери, которая уже сто раз прокляла свои ошибки. К какой-нибудь Фриде, которой день за днем, год за годом судьба кладет на прикроватный столик тот самый платок.


Юрий только рукой махнул, не желая спорить дальше. Но в детском доме им действительно рекомендовали посмотреть сначала не младенцев, а ребят хотя бы из младшей группы. Уверяя, что это уже отнюдь не кот в мешке – тут виден будет и характер, и наклонности. В то же время дети еще достаточно малы, чтобы у них сформировался внутренний стержень, и к новой обстановке они привыкнут быстро.


Позади были сбор документов, и всяческие освидетельствования, и школа приемных родителей. Они стояли в игровой комнате, очень светлой и уютной, и вокруг книг толпилось штук двадцать ребят . В рубашонках и платьицах, в полуспущенных колготках, кто-то держал палец во рту, кому-то надоело разглядывать незнакомых дядю и тетю, и он вернулся к игре.


Юрий озирался растерянно, а воспитательница старалась обратить его взгляд то на одного ребенка, то на другого, о каждом говорила что-то хорошее.


– Вот Наденька, она у нас уже сама себя обслуживает, и кроватку может застелить, и мне всегда помогает игрушки в ящик убирать.


– А Пете нравятся книжки, он часами рассматривает картинки, наверное, первым читать начнет.


-Оленка настоящая артистка, во всех концертах у нас участвует, стишки читает. Очень артистичная девочка.


Время от времени Юрий взглядывал на жену, как бы спрашивая ее совета, но Фаина молчала. И тут из спальни вышел еще один мальчик, и она забыла обо всем.


Это была копия того ребенка, чей портрет в медальоне она так долго хранила. Он взглянул на нее – и Фаина чуть не вскрикнула. Те же черные глаза…


Воспитательница тоже заметила мальчика.


– Это Сашенька, – сказала она со вздохом, – Он еще не говорит, но всё впереди. Мы просто немножко отстаем от других, да Сашенька?


Забыв про мужа, Фаина подошла к мальчику, присела перед ним на корточки и спросила:


– Поедем домой?


Он смотрел ей прямо в глаза, и казалось, понимал больше, чем мог бы выразить словами, даже если бы говорил.


Директор детского дома пыталась их отговорить, сделать так, чтобы они выбрали другого ребенка.


– Зачем вам Саша? – спрашивала она супругов, – Вы же не можете сказать, что полюбили его с первого взгляда? Так не бывает. У него проблем по здоровью – выше крыши. Еще неизвестно, восстановится ли речь, и в каком объеме. И насчет умственной полноценности мальчика есть сомнения.


Юрий разводил руками, как бы говоря, что он все понимает, но ничего сделать не может. Воля жены. А Фаина спрашивала, будто не слыша директора:


– Он сирота?


– Абсолютный, – вздохнула директор, – Воспитывала его молодая мать, кто отец – она сама, по-моему, точно не была уверена. А потом ушла и пропала…


– Так почему же вы уверены, что он сирота? – вмешался Юрий, – Мать, может быть, еще объявится, и ее восстановят в родительских правах.


– А потому я уверена, – директор разгладила ладонью папку, лежащую н столе, – Что тело матери через неделю нашли в реке. Сама она утопилась, или… Полиция говорит, что вроде сама.. нет, мол, следов насилия.


– Какой ужас, – выдохнул Юрий. Он вырос в благополучной семье, и с такими ужасами не соприкасался, – Она, часом, не наркоманка.


– Нет. Молоденькая совсем девочка, дурью не баловалась.


– Но как она могла? На кого же оставила сына?


– Видимо, вот такая минута у нее настала, что ей было уже все равно. Саша тогда еще говорил. Мама с ним попрощалась, сказала, чтобы он по ней не грустил – и ушла. Когда его к нам привезли, он все ждал, что за ним придет мама. А потом одна воспитательница у нас тут проговорилась, что мама его умерла – с той поры он и замолчал. Вот теперь и не знаем, что с ним делать. Если заговорит – оставим у себя, если нет – придется в специальный интернат отправить.


– Не придется, – сказала Фаина как о решенном, – Мы его забираем.


– Позвольте, но не можете же вы прямо сейчас… Так не бывает. Надо все оформить. Этой займет время.


– Так давайте начнем оформлять, – в голосе Фаины звучало нетерпение, – Давайте закончим поскорее эту волынку…Я уверена, что тут, у вас, он не начнет говорить.


– У нас хорошие условия, – директор даже обиделась, – Посмотрели бы вы, что в иных детских домах творится…


Фаина только рукой махнула. После довольно бурного обсуждения, примерно всплыл срок, когда они смогут забрать Сашу.


– Фаечка, но почему именно этот мальчик? – осторожно спросил Юрий, когда они ехали домой.


– Потому что своих детей не выбирают, – коротко ответила она, – Это мой ребенок, и все.


И Юрий смолк, объясняя происшедшее лишь тем, что женщины, наверняка что-то чувствуют… Они же вынашивают ребенка, может и тут жена что-то ощутила. Какой-то знак свыше.


Саша не говорил еще долго. Фаина готовилась к его приезду, как пробовал шутить Юрий «на разрыв». Буквально вылизала весь дом, детская комната была наполнена игрушками и шарами.


– Ты думаешь, мальчик жил в таких условиях? – выразительно спросил Юрий, выделяя слово «таких».


– Ты думаешь, Саша не будет этому рад? – вопросом на вопрос ответила Фаина.


Юра только плечами пожал. И Фаина была тронута до слез, когда провела малыша в его комнату, и он замер на пороге, не решаясь его переступить. Рассматривал букеты шариков и кроватку с пологом, и игрушки – будто в сказку попал. Он осмелился войти, только крепко держа Фаину за руку.


– Это все твое, – сказала она ему, – Осматривайся, привыкай, а потом будем обедать.


Стол тоже накрыли праздничный – был и торт, и разные фрукты. Но когда Сашенька допивал молоко из чашки, у Фаины появилось странное чувство. Будто только теперь она сама поняла, что это ее дом, и самый нужный и родной для нее человек находится рядом.


В последующие дни разные мелочи еще не раз заставляли сжиматься ее сердце. Теперь Фаина всегда брала мальчика, когда куда-нибудь шла. В продовольственный ли в магазин или гулять в парк. Придя в супермаркет, она спросила Сашу:


– Что ты хочешь есть?


Он неуверенно пошел вдоль полок. Фаина ожидала, что Саша выберет сладости, или вообще забудет о еде и потянется к игрушкам в сетчатой корзине. Но он увидел пакетики с супами, теми самыми, которые надо разводить в чашке кипятком, и обрадовался им как старым знакомым. Протянул ручку, а потом оглянулся на Фаину – мол, можно?


Она только закивала. Он взял один пакетик и так и нес его в руках до кассы. Фаина понимала, что это какой-то паззл от картинки его прежней жизни, и не стала рвать эту нить. С тех пор, как другие мамы покупают детям шоколадки, так она кидала в корзинку пакетик быстро-супа. Саша ел любой – гороховый, куриный, грибной, сырный. Медленно зачерпывал ложечкой густой перламутровый суп, как лакомство вылавливал сухарики. Это было нездорово и неполезно, но черт бы с ним…


Ходил он за Фаиной как тень – не раздражал, не надоедал, не требовал к себе внимания. Ему нужно было лишь, чтобы она была рядом. В нем будто не осталось энергии ребенка, который носится, шумит и никак не может угомониться, так что в шутку его называют энерджайзером. Если Фаина читала или шила, Сашенька пристраивался рядом, клал голову на диванную подушку и смотрел на нее неотрывно. Глаза у него были большущие, а ресницы длинные, как у девчонки.


Фаина забеспокоилась, и повела приемного сына к врачу. Терапевт, которому каждого ребенка приходилось принимать не больше десяти минут, нашла, что мальчик ослаблен – какое там питание у него было! – посоветовала кормить получше, назначила витамины.


– А летом поедем к морю, – пообещала Фаина сыну, когда они вышли из поликлиники, – Ты ведь не знаешь, что это такое, да?


Она часто теперь испытывала чувство, которое можно было назвать и восторгом, и трепетом – ей предстояло открывать этому маленькому человеку мир, о котором он не имел понятия. И море, и чаек, и сахарную вату, и аттракционы, и любимых книжных героев – все он получит из ее рук. Он делал ее всемогущей волшебницей.


К Юрию мальчик шел только, если мужчина подзывал его. Приближался послушно, стоял рядом, слушал то, что ему говорили, но как только Юрий замолкал, Саша опять спешил к названной матери. Фаина попробовало было «подружить» мужа и сына. Она просила Юрия почитать ребенку, отправляла их обоих гулять. Но у Юрия всё получалось как-то неловко, будто от смущался в душе, и возился с малышом через силу. Сашенька тоже чувствовал себя скованным, и расставались они с облегчением.


Рядом с Фаиной Саша незаметно заговорил – не было у него никакой задержки – видимо, просто сказался пережитый стресс. Первым его словом было: «Еще» – когда Фаина читала ему книжку, и она закончилась. У нее перехватило горло, но она сделала вид, что ничего особенного не произошло, и просто потянулась за новой книгой сказок.


Саша никогда не говорил попусту. Не болтал, как другие малыши, которых с трудом-то и замолчать заставишь. Он мог взять Фаину за руку и повести за собой:


– Пошли…


Когда хотел показать ей что-то интересное. Или просил о том, что ему нужно:


– Дай попить…


Летом они действительно поехали к морю, и там Фаина в первый раз почувствовала, что муж ревнует ее к Саше. Он был недоволен тем, что они мало времени проводят вдвоем:


– Уложи ребенка спать, и пойдем куда-нибудь вместе, погуляем.


– Он еще маленький. Проснется, увидит, что никого нет, испугается…, – тихо возражала Фаина.


– Брось, дети спят крепко. Оставь включенным ночник и пошли, пройдемся по набережной.


Но Фаина качала головой:


– Сходи сам… Ну, пожалуйста. Я буду рада, если ты развлечешься. А мне потом расскажешь.


И на пляже она все время была рядом с Сашей, хотя прежде так любила заплывать далеко в море. А теперь с увлечением искала вместе с ребенком ракушки и строила песчаные замки. И в экскурсиях они теперь были ограничены – ездили только на те, где малыш мог быть вместе с ними.


– Ты испортила нам обоим отдых, – в сердцах сказал Юрий за несколько дней до отъезда, – И прости, я не понимаю твоей тако безумной привязанности. Ведь это все-таки чужой ребенок.


– Мне он уже не чужой, – Фаина редко решалась возражать мужу в открытую, – А ты, мне кажется, и к родному так же относился бы.


– А вот нет, – Юрий был задет за живое, – Там, я думаю, на подсознательном уровне сработало бы… Чувствовал бы, что сын – самое дорогое, что у нас с тобой есть. А насчет Саши мы же договорились, что это пробный вариант, репетиция – перед собственным ребенком. Вроде как мы расслабимся, успокоимся, что малыш уже есть, и тогда у нас получится родить своего.


Фаина, глядя на мужа широко распахнутыми глазами, сказала едва ли не со страхом:


– Никогда не думала, что ты к маленькому ребенку отнесешься как к пробному шару, как к эксперименту какому-то…


– Ладно, я уже вижу, что этот приемыш стал тебе дороже и меня, и всех родных вместе взятых.


Юрий махнул рукой и перевел разговор на другую тему. Но Фаина видела, что муж глубоко обижен.


Вечером, когда она укладывала Сашу, тот неожиданно сказал:


– Иди с ним гулять. Иди гулять с Юрой.


В этом была некая странность – он не называл их «папой» и «мамой», звал по именам. Юрий не раз говорил, что это непорядок, надо переучивать. Но Фаина возражала: «Возможно, он еще хорошо помнит свою родную маму, и понимает, что мы чужие».


– Как же я уйду? – Фаина наклонилась к кроватке, – А ты?


– Я буду спать, – сказал мальчик и закрыл глаза.


В тот вечер Фаина с мужем недолго погуляли по набережной. Молодая женщина все равно торопилась в гостиницу.


И Саше же настоял, чтобы в последний вечер Фаина вдвоем с Юрием пошли в ресторан. Предполагался романтический вечер. Свечи на столе, девушка со скрипкой, марочные вина… Они танцевали, и Юрий обнимал Фаину так нежно, как в первые дни их знакомства.


А потом она почувствовала, что ей не по себе. И они рано ушли в гостиницу. В небе горела полная луна, был потрясающий вечер. Но у Фаины все плыло перед глазами. Она отравилась. И остаток ночи провела в номере, скорчившись над тазиком.


Юрий предлагал вызвать врача, но она отказалась:


– Это обычное дело на юге…Мне бы отлежаться, ведь завтра поезд…


Саша ухаживал за ней до рассвета. Приносил воду, и просто держал ее за руку, когда ей казалось, что она умирает.


– Не надо мне было идти, – сказала она, – Если бы я сидела рядом с тобой, и рассказывала тебе сказки, ничего бы не случилось… Вот я какая размазня. Испортила вам последнюю ночь у моря.


Он вглядывался ей в лицо тревожными глазами:


– Это все ерунда, лишь бы тебе стало легче…


Почувствовав что-то, Фаина приподняла голову. Юрий стоял в дверях и смотрел на них.


– Какая у вас идиллия. Что ж, не буду мешать, – и он закрыл дверь.


Фаина беззвучно заплакала.


– Не обращай внимания, – тихо сказал Саша, – И постарайся уснуть. Я с тобой посижу.


Когда они вернулись домой, вроде бы жизнь пошла как обычно. Только Юрий подчеркнуто не говорил про Сашу, он будто все меньше его замечал. Фаина старалась сгладить положение – ей было больно терять хорошее отношение мужа, и она ужасно боялась, что Юрий захочет вернуть причину их раздора в детский дом. Она старалась тщательнее, чем всегда сделать домашнюю работу, расспрашивала мужа о делах, постоянно была к нему внимательна, но не могла не признаться самой себе, что сердце ее уже отдано мальчику.


Когда Саша пошел в школу, в первую же учебную осень он тяжело заболел. Играл с ребятами, они вытаскивали друг друга из какой-то лужи, а водица-то ноябрьская, ледяная… И не сразу -то по домам разбежались. Фаина только ахнула, когда сын пришел в мокром пальто. Ни помогла ни горячая ванна, ни огненно-горячий чай с медом.


Участковая врач послушала мальчика и дала сутки – если до завтрашнего дня не станет лучше, в больницу, без разговоров. Но уже в тот же вечер Саше сделалось много хуже. Он начал задыхаться, и Фаина вызвала «скорую помощь».


В стационаре, куда их отвезли, все еще было по старинке. Саша считался «большим», и должен был лежать бе матери. Фаина буквально на коленях стояла, молила оставить ее с сыном.


– Платную палату, что угодно… Хотя бы на первое время, пока ему не станет лучше. Я от него не отойду…


В конце концов, измотанная пожилая врач сжалилась над ними, и положила обоих в «бокс», небольшую стеклянную клетку, где обычно в первые дни после поступления в больницу находились матери с грудными детьми.


Но Саша и вправду был «тяжелым». Ему ставили капельницы – одну за другой, давали кислород. И видимо, чтобы отвлечься от страданий, он попросил:


– Расскажи сказку…


А Фаине и в голову не пришло, когда она собиралась в больницу, положить в сумку хоть какую-то книжку. И тогда, торопясь исполнить просьбу мальчика, она рассказала ему о волшебных крысах. Он был первым, кто услышал эту историю от начала и до конца.


Конечно, его заинтересовало сокровище, которое таилось долгие годы в потайном месте.


– Ты так и не узнала, кто там жил? Кто все это спрятал?


– Нет, дорогой, – она качала головой, – У меня с самого начала было чувство, что это все не мое… Надо отдать маме, а дальше – как она решит. И позже я не интересовалась. А кулончик тот берегла.


– А нарисованный мальчик, правда, был похож на меня?


– Как две капли воды, – сказала она твердо.


Он обнял ее очень-очень крепко и шепнул:


– Я тебя люблю.


С тех пор он иногда, когда его уже выписали, в те часы, что они оставались одни просил ее рассказать историю про крыс.


– Не надоело?


– Нет… Про это правда, никто не знает? Только мы двое?


– Только мы.


– А сейчас бы ты какую крысу взяла?


– Видишь ли, меня никто не спрашивал. Та, что сама ко мне пришла – ту я и унесла. Это была судьба. А ты, сынок?


Он сжимал руки вокруг ее шеи:


—У меня все есть. У меня ты есть. Это и любовь, и счастье, и богатство.


Саша рос, а своих детей у пары так и не появилось. Потеряв надежду стать «настоящим отцом», как он говорил, Юра убеждал жену вернуться на работу.


– Ты совсем выпадешь из обоймы. Нельзя же жить только домашними делами. Это как-то…мелко, что ли? Ну что ты будешь вспоминать в старости? Как варила борщи?


– Ты не хочешь, чтобы я сидела на твоей шее? – откликалась он вопросом.


– Да причем тут это?


Фаине казалось, что она окончательно все забыла – то, что учила в школе, и в университете. Но, конечно, если бы пришлось – всё вспомнилось бы. Главным было не это. Работа потребовала бы огромной части ее времени, сил, интересов. Пришлось бы отнимать всё это от дома, от Саши. А с ней что-то делалось, она будто всё время боялась, что с ним что-то может случиться, что судьба его у нее отнимет.


Именно за него боялась, а не за мужа, хотя Юрий все меньше времени проводил дома. С Фаиной они больше не ссорились. Она старалась ему угодить, и избегала задавать вопросы, а он был снисходителен и отстранен.


В старших классах Саша стал для Фаины «вторым я». Они понимали друг друга с полуслова, и не было у нее более надежного друга и помощника. Незаметно, неизвестно у кого – не в школе же, на уроке труда – он научился делать всю мужскую работу. Ездил помогать Марго, которая к старости стала плохо видеть. Ухаживал за ее садом – он вообще любил всю эту красоту. Весной мог принести из продовольственного коробки с полуживыми растениями, стоят там такие в сезон. Большинство садоводов уж зареклось их там брать, всё равно не приживутся. А Саша выхаживал эти чуть живые прутики. Какие-то животворящие руки у него были – и розы цвели дольше чем у других, и ягод было – не собрать.


– Я вроде бы как биологом была, – с усмешкой над самой собой говорила ему Фаина, – А ты может на какой-нибудь садоводческий пойдешь? Явные наклонности у тебя…


– Я не хочу уезжать учиться далеко, – отвечал он.


И Фаина понимала, он не хочет ее бросать. А может, уже появилась девушка? Саша был красив – нередко девчонки оборачивались ему вслед. Но Фаина не замечала, чтобы сын кем-то увлекся. А вот разлуку друг с другом они всегда переносили тяжело. Ну, Фаина-то ладно – она всегда знала, в том, что касается Саши – она немножко сумасшедшая. Ей хочется, чтобы сын все время был на глазах. Но так нельзя, с этим надо бороться.


А Саша, когда его однажды отдали в летний лагерь, на четвертый день пришел домой. Вечером, после отбоя выбрался из окна, и всю ночь шел по шоссе, бедняга.


– Что ты наделал? – ахнула она, когда сын появился на пороге.


– Я не хочу там оставаться, – сказал он, умоляюще, – Там всё надо делать вместе, всё время на глазах быть. Ходить строем, в столовой сидеть всем вместе, спать в общей комнате. И самое главное – там нет тебя…


Фаина посмотрела на него с грустной улыбкой:


– Ну, нужно же становиться самостоятельным. Я не всегда буду рядом. Ты взрослеешь.


– Самостоятельным, но не винтиком в машине. А с тобой я хочу быть рядом, пока смогу…


– Ну попросил бы, я и приехала, забрала тебя. Тебе нам с тобой придется выслушивать упреки…


– Я скажу, что всё придумал сам, и ты ничего не знала. Взял и ушел. Во-первых, это правда. Во-вторых, я не допущу, чтобы тебя ругали из-за меня…


В этом был весь Саша – он всегда старался оградить ее от любых неприятностей.


Но чем дальше шло время, чем старше становился мальчик, тем всё больше мучительное чувство разрасталось в душе у Фаины. При том, что внешне их семья выглядела вполне благополучной – достаток, отсутствие ссор, в выходные дни их часто видели втроем – они проводили время вместе, порой на природе, порой выбирались в театр или на премьеру фильма – при всём при этом Фаина осознавала, что есть Юра и есть она сама вместе с Сашей. Две семьи по сути. Ей не нужно было никого, кроме него. И она в свою очередь была центром его интересов, средоточием его души.


Фаина будто держалась на краешке обрыва, и пропасть под ним называлась – безумие. Нельзя было, чтобы так и продолжалось. При этом она знала, что никому не может открыться – ни врачу психиатру, ни священнику на исповеди. Может быть, только Марго….Которая сама совершала безумства и ошибки на каждом шагу, а следовательно никого не осуждала.


Всё решил случай. Когда Саша учился в выпускном классе, с ним вместе занималась девочка, с которой за долгие школьные годы намучились все учителя. Она вечно не находила общего языка с одноклассниками, устраивала драму из-за любого пустяка, и вот теперь из-за того, что учительница, по мнению Наташи, поставила ей несправедливую оценку, девочка решила выпрыгнуть из окна. С третьего этажа. Практически на сто процентов это была инсценировка. Наташа хотела лишь распахнуть раму, встать на подоконнике на глазах у всей школы, пообещать вот сейчас шагнуть вниз…. И чтобы учительница просила прощения, и больше никогда-никогда не занижала оценки. Тогда Наташа милостиво согласилась бы остаться в живых. Но Саша не разбирался в таких нюансах. Он вернулся из столовой раньше других, увидел Наташку, распахнутое окно, в два прыжка оказался рядом, и рывком сдернул одноклассницу на пол.


Он сам потом не помнил, за что ее схватил. Оказалось – за волосы. Наташка больно ударилась затылком, и переиграла спектакль на ходу. Она устроила истерику, твердила, что Иноземцев набросился на нее, избил, швырнул, вон, на затылке набухает шишка. Через полчаса к скандалу подключилась мать Наташи, которая твердила, что напишет заявление в полицию, Сашу поставят на учет и так далее, и тому подобное, без конца.


Учителя, не видевшие, как было дело, пытались найти какой-то компромисс. Они не могли обвинить Сашу, который никогда не был замечен ни в чем подобном, и в то же время понимали, что мать девочки может навлечь на школу неприятности.


Фаина в этот день чувствовала себя плохо. Она с утра думала о том, что нужно, наверное, все-таки сдаться врачу, пусть назначит ей таблетки от депрессии. А потом ее вызвали в школу.


Домой они возвращались вместе с Сашей. Юноша казался погруженным в себя, и Фаина не задавала ему вопросов. Она понимала, что нужно поговорить, объяснить, что так бывает в жизни – самые лучшие намерения могут быть превратно поняты, но это вовсе не значит, что в дальнейшем людей, оказавшихся в беде, нужно бросать на произвол судьбы. Но не было сейчас у Фаины сил – вести все эти разговоры.


И только когда Саша уже ложился спать, он подозвал ее.


– Ты мне веришь? – спросил он Фаину.


Он не уточнял, в чем она должна поверить ему, но она поняла и кивнула.


– Я тебя люблю, – сказал он, перед тем как закрыть глаза.


Она еще сидела возле его постели, пока он не заснул, будто Саша был маленьким.


Поняв, что он, наконец, заснул, она нагнулась над ним, легко прикоснулась губами к его волосам и сказала чуть слышно.


– Я тоже тебя люблю. Просто мы… разминулись во времени.


Юрий тоже уже спал, и никто не видел, как Фаина закрыла за собой дверь квартиры.


Её не нашли. Следующая неделя прошла в сумятице поисков, разговоров с полицией, со следователем. Не было никаких следов и никаких зацепок. Женщина вышла из дома – и точно растаяла.


Юрий не мог поверить в случившееся. Он уверял, что Фаина найдется. Может, у нее была подруга, о которой они не знали, и она сейчас отсиживается у нее. Может – бывает и такое – она просто решила куда-то на время сбежать. Купила билет, или остановила попутную машину. Но она вернется, потому что у нее никого больше нет, кроме них.


Марго уже окончательно потеряла к той поре зрение, различала только свет и тьму. Когда полиция спрашивала ее о дочери, Марго покачала головой:


– Она не вернется.


– Откуда вы знаете? Она с вами связывалась? – полицейский так и впился в нее взглядом.


В незрячих глазах Марго отразилась бесконечная печаль.


– Она никогда не оставила бы мальчика. Если она решилась уйти, то – навсегда.


– Но она жива?


Марго не ответила.


Тяжелее всех исчезновение Фаины сказалось на Саше. Та школьная история разрешилась сама собой. С Наташей и ее матерью учителя разговаривали уже другим тоном – у юноши горе, пропала мать, и «добивать» разборками его в это время никто не станет. Но Сашу уже не волновали все эти перипетии. Для него рухнул целый мир. Когда-то, когда он был совсем маленьким, вот так ушла его родная мать, а теперь исчезла бесследно Фаина.


Слышал ли он эти ее слова «Мы просто разминулись во времени»? Или это было одним из тех снов о которых до конца жизни уверен, что это – святая правда. О том, что стало с его матерью, Саша в конце концов узнал. Но судьба Фаины так и осталась неизвестной.


Тогда же – в первый раз и навсегда – Саша поссорился с приемным отцом.


– Не изображай убитого горем, – сказал он резко, – Я же знаю, что у тебя давным-давно другая женщина, другая семья на стороне.


Юрий был поражен, но не стал оправдываться. Спросил только: я


– Откуда ты узнал?


Саша горько усмехнулся.


– Первый раз увидел вас случайно… в городе. Ты же знал, что Фаина почти из дома не выходит. И не слишком-то старался спрятать свою пассию. А потом – нетрудно было догадаться. Все эти клиенты, которые могут встретиться только вечером или в выходные дни. Все эти «деловые звонки», когда ты вместе с телефоном уходил в другую комнату…


– Она тоже знала? – Юрий имел в виду жену.


– По-моему нет. А если знала, то не от меня. Я никогда не стал бы говорить ей ничего, что могло бы расстроить ее.


– Вот! – закричал Юрий, – В этом-то и было всё дело. Всё это время вы вели себя как двое влюбленных, так что мне места не было. Я не мог вмешаться в ваши отношения, я был лишним! Сто раз я хотел вернуть тебя в детский дом, но я знал, что тогда Фаина от меня уйдет, уйдет вместе с тобой.


Саша побледнел.


– А потом тебе стало все равно, не правда ли? Ты просто завел себе новую женщину.


– Женщину, которая любит меня. А уйти от Фаины я не мог, я чувствовал, что она сходит с ума, что в любую минуту, ее возможно, придется положить в больницу. И всё это происходило не из-за меня, а из-за тебя, сынок, – тон Юрия был полон яда, – Потому что ты такой маленький, а она такая старая. С этим Фаина смириться не могла.


Саша вскинул руку, как будто хотел дать пощечину приемному отцу. Они стояли друг против друга. Потом юноша сел и спрятал лицо в ладони. Юрий понял, что он плачет.


– Я ухожу, – сказал Саша.


– Слава тебе, Господи, но куда? Думаешь, Фаина не хотела бы, чтобы ты кончил школу? У тебя вот-вот начнутся экзамены.


– Школу я окончу. А жить буду у Марго. Ей сейчас нельзя оставаться одной. А ты ведь привезешь сюда свою подругу и… У вас же, кажется, есть родной сын? Так что тебе есть, с чем сравнивать – чувства к собственному ребенку, и к чужому? Что ж, совет да любовь…


Марго приняла Сашу так, будто он и должен был жить здесь.


– Это был дом Фаины. А теперь это и твой дом, – сказала она.


Саше полоснули по сердцу эти слова. Даже мать говорила о Фаине в прошлом. Но жить с Марго ему оказалось легко. Она и к старости сохранила свой характер – мало что принимала близко к сердцу и ничего не боялась, даже смерти. В доме она научилась передвигаться ощупью, и очень редко во что-то врезалась или что-то роняла. Варила кофе в автоматической кофеварке, щедро добавляла в чашку коньяк, слушала музыку, и иногда тихонько подпевала, пританцовывала. По выходным к ней нередко приходили друзья, и, если не заглядывать в комнату, а слушать смех, выкрики, мелодии – можно было подумать, что там собралась молодая компания.


…Юрий, которого Саша так ни разу и не назвал отцом, поступил точно так, как и предсказывал Саша. Он привел в дом молодую девушку, Марину, которая давно уже была его настоящей женой и родила ему сына Славика.


Он нашел то, что искал. Марина работала в компании у его партнера, сидела в офисе, одна улыбка ее стоила миллион. Юрий сам не понимал, почему она согласилась с ним встречаться, а потом на годы смирилась с ролью любовницы.


– Хочется настоящего после всего этого суррогата, – говорила она, – Ты- как раз настоящий. Тысячи мужиков врут, говоря, что жена больна, и поэтому они не могут оформить развод. Но я знаю, что ты не врешь. И что тебе отчаянно хочется уйти, из семьи, где тебя не ценят, но ты этого не делаешь. Твоя Фая действительно больна, а приемыш – еще мальчишка и не сможет заботиться о ней. Но настанет время, когда ты освободишься, и тогда ты будешь со мной. И не потому, что я молодая и красивая, а потому что ты меня любишь. Я это вижу.


– Если я – один из тысяч, то такая как ты – одна на миллиард.


Именно о Марине он думал, выбирая подарки на Новый год, Восьмое марта, Дни рождения. Он счастлив был совершать ради нее безумства, покупать дорогие и редкие вещи, и заодно, попутно – брал что-нибудь для Фаины и Саши.


А когда Марина родила Славика, Юрий впервые почувствовал, что жизнь обрела смысл. Иногда они лежали и мечтали, как будут жить когда-то, куда поедут, что станут делать…


– Но ведь неизвестно, когда это все произойдет, – Марина с улыбкой опускала его с неба на землю.


– Что именно?


– Когда ты освободишься и как. Но Бог нас не покарает, мы же не желаем Фаине ничего дурного. Мы просто хотим, чтобы она как-нибудь исчезла, сама собой, правильно? Может быть, она тоже влюбится и уйдет к другому…


Он качал головой:


– Она уже влюбилась, и это неизлечимо.


Юрий рыдал на поминках, которые решил устроить по Фаине. Ее все не находили, а он мучился, ожидая развязки, и желал подвести какой-то итог.


– Вы можете искать годы, – сказали ему в полиции, – Так мы ищем одну женщину, музыкантшу. Вышла из дома вечером погулять, сказала матери, что заодно купит хлеба. И с тех пор ее никто не видел. Если не нашли в течение первых дней после исчезновения – приготовьтесь к тому, что это затянется надолго.


Но Юрий уже не мог ждать. Он созвал знакомых – дальних и близких, и в их присутствии оплакал Фаину будто мертвую.


– Я уверен, что она уже не найдется, – говорил он, – Ничего удивительного, всё к этому шло. Ее душевное состояние в последнее время… Слезы… подавленность…


– С жиру, короче, бесилась, – сказала одна из общих знакомых, которая сама имела виды на Юрия, – Всю жизнь не работала баба, вот и съехала с катушек.


Саша, конечно, не присутствовал на этих «поминках». А на другой день Юрий привез домой Марину и сына. И, закрыв за собой дверь, закружил молодую женщину на руках:


– Свобода! Свобода! Маринка, мы, наконец-то свободны, веришь?


Через несколько недель они уехали на солнечный юг, в то самое путешествие, о котором давно мечтали. И – Юрий оказался прав – родной сын ему ничуть не мешал.


Время от времени, раз в несколько месяцев, Юрий звонил Саше. Говорил вежливым, нейтральным голосом. Спрашивал, все ли в порядке? Ни в чем ли Саша не нуждается? Может быть, денег дать. На все вопросы юноша отвечал:


– Спасибо, мне ничего не нужно.


В эти первые, самые трудные годы, спасением для Саши стала бабушка. Порой они сидели вместе возле камина, и Саша смотрела на знакомые черты, в которых было так много общего с его приемной матерью.


Только с ней, Марго Саша один раз заговорил о Фаине.


– Ты думаешь, она умерла,– спросил он? – Почему же тогда я ни разу не видел тебя плачущей? Даже Юрий, и то…


– Что ж мне плакать? – Марго усмехнулась, – Сколько там мне осталось? Всё равно мы скоро увидимся… Пусть хотя бы там, на том свете…


– Значит, ты думаешь? – он не мог продолжать.


Марго положила руку на грудь, помедлила несколько мгновений, точно прислушиваясь, а потом сказала просто:


– Я знаю.


– И …как?


В голосе Марго послышалась строгость:


– Так, как она сама решила.


Больше эту тему они не поднимали никогда. Но Саша еще долго ходил к реке. Туда, где, как говорили, нашли когда-то тело его родной матери. Он часами смотрел на воду и ждал… Какого-то наития… прозрения… Но тайна так и не открылась ему.


Экзамены он сдал хорошо. Он мог бы блеснуть, но с уходом Фаины все в его душе погасло. Довольно было и средних баллов.


Вместо армии он проходил альтернативную службу – не мог оставить Марго, и наплел, что он пацифист. Но проблем не возникло. В городской больнице позарез нужны были санитары. Он помогал переносить больных, и делал всю ту грязную, тяжелую работу, которая так необходима, и за которую молодежи так часто не хочется браться. Особенно практически за бесплатно. Но у Марго было достаточно денег, чтобы они не нуждались, да Саша и знал себя – к материальной стороне жизни он был нетребователен до безобразия.


Марго дала ему полную свободу – и никогда не заговаривала ни о выборе дальнейшего жизненного пути, ни о женитьбе.


– Милый мальчик, – говорила она, – У тебя своя голова не плечах. А я уже слишком устала, чтобы брать на себя ответственность за чужую жизнь.


Она до последнего старалась обслуживать себя сама, и просила до удивления немного – купить бутылку ее любимого коньяка или принести диск того или иного музыканта.


А незадолго до смерти она попросила отвезти ее к морю.


– Не думай, что старая карга окончательно сбрендила, – сказала Марго, ероша волосы тем же движением, что и в молодости, – Я просто хочу попрощаться со своим любимым уголком.


Он встревожился:


– Ты плохо себя чувствуешь?


Она посмотрела на него поверх очков, которые давно уже были практически бесполезны:


– Если ты спрашиваешь про тот свет, то я на низком старте. Но к морю мы еще успеем.


Это была одна из самых странных поездок в жизни Саши. Марго крепко держала его под руку и вела себя так, что люди не сразу понимали, что она почти не видит. Они поселились в гостинице простой, дешевой, но на самом берегу. Так что, сидя на балконе, можно было услышать, как шумит море. У этого жилья был один недостаток – набережная под окнами. Вечером из каждого кафе неслась своя музыка. Пахло шашлыками, жареной кукурузой и какими-то пряностями. Продавали разливное вино, взлетали в небо качели.


Марго до глубокой ночи, почти до рассвета, сидела на балконе с сигаретой:


– Настоящая феерия, – говорила она, – Это то, что я и хотела.


Они вернулись, закончилось лето, а осенью Марго слегла, и через два дня ее не стало. Дом писателя, где она прожила большую часть жизнь, она завещала какому-то благотворительному фонду, а Саше оставила квартиру – ту самую, что когда-то покупала для себя и дочери.


Саша работал в МЧС. Одно время он думал о медицинском институте, он уже многое повидал. Но в то же время чувствовал, что не сможет двадцать четыре часа в сутки жить для больных, как те немногие врачи, которыми он восхищался. Ему нужно было хотя бы какое-то время оставаться наедине с собой, со своими мыслями, со своей душой.


В МЧС он работал посменно. Никакой особой романтики. Чаще всего звали открыть запертые по неосторожности двери квартир, порой просили снять с дерева любимого кота или кошку, вызволить из беды любимое животное. В эпоху расцвета заморской болезни «скорая помощь» сбивалась с ног, и нередко приходилось помогать транспортировать в больницу тяжелых пациентов. Иногда работали в сотрудничестве с пожарными, водолазами.


Может быть, Саша пошел в эту сферу потому, что надеялся хоть что-то узнать о Фаине? Хотя бы из чьих-то воспоминаний, может быть, дастся в руки оборванная ниточка, выведет туда, где она сейчас…


В свободное время Саша нередко бродил по улицам. Его заносило в те районы города, где дворы напоминали колодцы, а дома уже еле держались от старости – и видно было, что вот-вот их снесут. Узкие улочки, запах сырости… Он говорил с этими домами – про себе, конечно, чтобы его не сочли за сумасшедшего. Касался ладонью шершавых стен, про себя спрашивал – не слышали ли они чего о Фаине?


Потом в городе решили прокладывать новую ветку метро. Так говорили. Шесть десятков домов шли под снос, так как не выдержали бы прокладки подземных путей. Начались обычные разборки. Циничные с одной стороны и отчаянно-бесплодные с другой. Люди, прожившие в этих домах весь век, сопротивлялись переезду, тем более, что деньги им всегда предлагали минимальные – только и хватит, что на убогое жилье где-нибудь на окраине.


Саша знал, что будет дальше. Людей всё равно выселят. Дома их снесут. На опустевшем месте построят элитные здания, которым никакая подземка не помешает. И продадут их втридорога.


Кто-то всё-таки смирялся и уезжал, другие говорили, что не покинут свои дома до последнего – пусть хоть бульдозером сносят вместе с ними. Речь шла о каменных строениях. Саша помнил, что когда собирались сносить дома деревянные, и люди проявляли подобную неуступчивость – жилье попросту сжигали. Кто это делал – Бог весть, концов так и не находили. Загорались дома всегда ночью, и бывали случаи, когда люди не успевали выбежать.


Один раз они спасли мать с детьми, а какое-то редкое лекарство для младшего ребенка не вытащили из огня. На другой день волонтеры дали объявление о сборе денег в соцсетях, чтобы купить этот препарат.


И теперь Сашу вызвали в один из подобных домов.


– Там бабка пропала, не приходит, а в комнате плачет ребенок, – объясняла по телефону взволнованная женщина, – Мы уже хотели дверь ломать, но решили сами не действовать. Пусть профессионалы. Чтобы нас потом не обвинили ни в чем плохом.


– Вы совершенно правильно сделали, – отвечала диспетчер, – Саша, съездишь?


Вскрыть замок в старой двери – не такой уж большой труд, и Саша не предполагал, что задержится надолго.


На этой улице он еще не бывал. Если бы Марго была жива, она объяснила бы ему, что это тот самый дом, и та самая коммунальная квартира, в которой они с Фаиной когда-то жили.


Женщина лет сорока в обтрепанном халате встретила его в подъезде.


– Бабка, – сказала она, – У нас живет поехавшая бабка. Честно, я согласна переехать только ради того, чтобы избавиться от такого соседства. Крыс она разводит. Представьте? Другие их травят, а она разводит… Весь дом провоняла своими пацюками… И сбегают они у нее -ф-фу…


Саша уже поднимался по лестнице.


– И вот мы ее предупредили, что вызовем санэпидемстанцию, или как это сейчас называется контора, и весь ее хвостатый контингент ликвидируем. Так она сегодня собрала тварей в лукошко и пошла на рынок. Людям, говорит, раздам. Раздаст она! Кто эту гадость в руки-то возьмет…. Знаете, вот каждый раз, когда она уходит из дома, я в глубине души, надеюсь, что она не вернется… не старуха, ведьма какая-то… И вот нет ее и нет, а потом слышим – в комнате будто плачет кто-то. Мы давай стучать, а там только всхлипывают. Тогда мы в МЧС и позвонили.


Саша машинально ответил словами диспетчера:


– Вы все правильно сделали.


– Вот и я так считаю, – обрадовалась женщина, – А может, когда вы дверь откроете, мы все-таки какую-нибудь службу вызовем, а ? Пусть в вашем присутствии комнату осмотрят, сфотографируют… И наложат на бабку какой-нибудь штраф за антисанитарное состояние.


– Там посмотрим. Эта дверь, говорите?


– Эта, эта…, – Саша заметил, что его окружает уже несколько женщин. Всё это были любопытные соседки. Видно, старушка не пускала их в свою комнату, и они не знали, что делается там, за дверью.


Он достал инструменты. За дверью было тихо. Саше потребовалось не больше минуты, чтобы ее открыть.


… Возможно, соседки сразу заметили и нищую обстановку, и погрызенную крысами шаль на спинке стула. Возможно. Саша видел только девочку, стоящую в глубине комнаты. Две короткие косы чуть ниже плеч, бумазейное платьице… Так одевали детей давным-давно. К груди девочка прижимала большую серую крысу, которая, кажется, и не пыталась вырваться.


Девочка была – вылитая Фаина, такая, какой он видел ее на фотографиях. Сходство было настолько полным, что он закрыл глаза.


– Это ж смотри ты! Ребенок!


– Откуда она ее притащила?


– Девочка, эта бабушка тебе родная, да? – загомонили за спиной соседки.


«Мы опять разминулись во времени», – хотел сказать Саша и не мог.


Вместо этого он спросил:


– Как зовут твою крысу?


– Это Люба, – сказала девочка, – То есть, ее полное имя – Любовь. Вот так…

## Пещера

Даже те, у кого была плохая память на лица, её обычно запоминали сразу. У Маши были глаза разного цвета – один светло-карий, почти жёлтый, другой – голубой. И родимое пятно на виске. Небольшое, в форме кошачьей лапки.

Женя звал ее Муркой. Она – Маша, Маруся. Разные глаза, как у кошки, метка на виске. От Маруси до Мурки недалеко. Но это было Женькино имя для нее, никто после его не повторил.

Оказывается, они жили в соседних дворах. Но немножко разминулись во времени. Всего десять лет. В зрелые годы – ни о чем. В детстве и юности – целая эпоха. Она была еще ученицей «началки» с пышными бантами в коротких толстых косках, когда он окончил школу и поступил в вертолетное училище.

Он знал, что всё равно уйдет из дома – в их семье все мужчины были военными. Отец ждал, что сын поступит в военно-технический институт, до которого сорок минут общественным транспортом. А Женька хотел уехать на край света, потому что не мог смотреть, как отец бьет мать. Причем, даже когда Женька вырос, и мог бы скрутить отца в бараний рог, мать не давала за себя заступаться. Любила такой сумасшедшей любовью. И не было для нее минут слаще, чем те, когда отец, протрезвев, на коленях просил прощения.

Женька понимал, что рано или поздно или уб-ьёт отца, или сойдет с ума от этой больной жизни. Он и Достоевского потом никогда читать не мог, находя перекрестное эхо, в страданиях героев – и самых близких ему людей.

Окончив училище, он успел еще попасть в Афганистан, незадолго до того, как там всё кончилось. Вернулся без единого ранения, только много седины появилось. Но он был светло-русым, и окружающим это в глаза не бросалось. Просто волосы будто немножко подернуты пеплом. Ну и душа тоже.

Его позвали преподавать в родное училище, и он согласился.

А в соседнем городе открыли педагогический институт с особой направленностью. Тут вам и традиции старины, и духовность, и форма… И дважды в год непременно – балы. Один Рождественский, зимой, другой – на Троицу. Факультативом, но обязательным, в институте шли бальные танцы. Занимались весь год – уж у кого как получалось, не взыщите. И на бал прийти нужно было согласно дресс-коду: в платье – «в пол» в перчатках, а некоторые девчонки еще и веера брали. Вы тоже сразу представили себе девушек? И правильно, юношей тут было – кот наплакал. Ну математики еще, физики… Но среди филологов – девчонки сплошь.

На занятиях бальными танцами они допрашивали преподавательницу:

– На балу мы будем танцевать друг с другом, да?

Наталья Николаевна пожимала плечами, но говорила:

– Наверное, ректор что-нибудь придумает.

И ректор придумал. Договорился и сделала «заказ» в вертолетное училище, потому что военный – он должен быть не только «красивый и здоровенный», но еще обязан уметь танцевать хотя бы вальс.

Маша, она же Маруся, она же будущая Мурка, на бал идти не хотела вообще. Потому что неискушенные в старинных нарядах девчонки, не шили и не покупали себе платья вечерние, а как одна уцепились за свадебные. Вот это шик и блеск, лучше ничего быть не может. Кто-то одолжил такое платье у знакомых, кто-то взял напрокат, кто-то купил на Авито…Короче, только у них на курсе было двадцать четыре невесты, а место «фрейлинского шифра» можно было прикалывать надпись «Хочу взамуж».

Маша в ту пору вообще не любила подходить к зеркалу. Меченая, б—ин, или как Сережка Лобода говорил после каждой фразы «меченая, в натуре, кабаны..». Сколько раз ей хотелось удалить это чертово родимое пятно! Мама ее водила в больницу, когда ей было лет десять, но старенький дерматолог покачал головой и сказал: «Лучше не трогать. И вообще не загорать и не травмировать». У мамы вообще россыпь таких черных пятен шла наискосок по плечу, и мама боялась, что они переродятся. Она всегда боялась какого-нибудь жуткого диагноза. И с Маши взяла обещание – знак, данный ей от природы – не трогать: «Никогда… сколько будешь жить на свете… ради меня».

Значит, что мы имеем? Разные глаза как у кошки – плюс черное пятно. Какие балы, вы о чем? Маша и на уроках танцев была худшая. И опять же мама настояла – поедешь! Договорилась со своей знакомой, которая в доме культуры руководила театральным кружком. И та одолжила платье. Простое, голубое, шелковое, в пол. Настенька из «Морозко» носила, когда дошла от статуса "затурканной падчерицы" до «любимой невесты».

Но, оказавшись на балу, Маша сразу поняла, что женихи даже не посмотрят в ее сторону. Когда начались танцы, она постаралась скрыться за спинами преподавательниц. И уже оттуда глядела, как ее однокурсницы кружатся в объятиях курсантов.

А потом, чтобы немного передохнуть, студентки и курсанты затеяли игру в «Почту». Маша взяла на себя роль почтальона – переносила записки от юношей девушкам и обратно. Было много смеха, девчонки порой краснели так, как когда-то их юные прапрабабушки. А Маша радовалась, что её это все минует – и ожидание записки, и разочарование, что тебе никто не написал. И уж совсем мельком она отметила командира курсантов – или как у них там по чину называется этот дяденька, что их привез. Он стоял чуть поодаль и оттуда смотрел на своих воспитанников. Лицо еще молодое, а волосы седые.

Но когда заиграли вальс, и Маша вновь хотела ускользнуть в свой тихий уголок и сделаться незаметной, оказалось, что этот человек стоит перед ней и приглашает ее на танец!

Первое, что она готова была сказать:

– Нет-нет, я не танцую, я не умею…

Но рядом была Наталья Николаевна, которая мучилась с ними со всеми целых полгода, и Маша не посмела публично расписаться, что так ничему и не выучилась. И еще она хотела сказать своему кавалеру, что она "деревянная", и отдавит ему все ноги и вообще…

Но у него были такие сильные руки, и он так уверенно и просто вёл ее, безо всяких этих выкрутасов – типа «кружитесь дамы», что танец показался Маше естественным, будто она выучила его с детства. Ей даже глаза хотелось прикрыть от облегчения – она могла танцевать с ним и с закрытыми глазами.

Это потом уже они выяснят, что оба – из одного города, и даже из соседних дворов, и окончили одну школу. И попытаются припомнить друг друга. Она вроде бы видела его вместе с другими мальчишками на пруду с удочкой, а он – кажется – запомнил ее с девочками на качелях. Или – прыгающей через скакалку. А может – она прыгала в «классики». Были ли те качели и скакалка – это совершенно неважно.

А вот то, что он будет ждать, пока она окончит институт… И то, что среди однокурсниц со всеми их влюбленностями и романами, она одна знала, что изо всех шести миллиардов – или сколько там людей на Земле – она нашла того единственного, что ей предназначен… Вот это только и имело значение.

Она уехала к нему на следующий день после того, как получила диплом. В небольшой серый город, на три четверти состоящий из одноэтажных и двухэтажных домов. Здесь не было ни театра, ни музей, а вертолетное училище являлось главной достопримечательностью.

Через год у них родился сын. Евгений мечтал о дочке, которая будет похожа на его жену, он хотел, чтобы стало – «две Мурки».

Когда на свет появился мальчик, акушерка, принимавшая его, вздохнула:

– Ну вот, еще одна одинокая женщина…

– Что? – не поняла Маша, – Кто?

– Ты. Вырастет твой сын и заберет его другая. Жена. А ты останешься одна. Так что давай, приходи еще за дочкой.

Но за дочкой Маша прийти не успела. Евгений погиб. Нелепо. Новичок-шофер, из училища, неловко сдал на своем грузовике назад, и прижал Женю к стене.

Его еще успели отвезти в больницу. Но там шла плановая операция – кому-то мастерили красивый нос. Никто из хирургов освободиться не смог, а медсестры – много ли могут сделать? Врачи подошли, когда все уже было кончено. Впрочем, позже они говорили, что шансов не было с самого начала.

Завешивая зеркала в доме, Маша взглянула на себя, и подумала, что Женя оставил седину ей в наследство. Теперь у нее были такие же волосы, как у него.

И еще ей было жаль, что в свое время Женька не позволил назвать сына в его честь. Так – звучало бы в доме родное имя. А может быть, и к лучшему, что не позволил. Говорят, что нельзя, чтобы в семье двух звали одинаково. Один уйдет. Если бы было два Женьки, она бы себя сейчас винила – накликала.

Судьба Женьки – не погиб в небе, но погиб на земле. Пусть у Антона доля будет иной.

Маша воспитывала сына, как и прочие матери-одиночки. Тяжело до невозможности. Но каждое утро откуда-то отыскиваются силы, чтобы прожить еще один день. Маша знала, что больше не выйдет замуж. Это было так же невозможно, как воскресить Женьку.

Она осталась в этом городе, где помнили ее мужа, и говорили, что Антон на него похож. Когда сын стал постарше, она вместе с ним поехала навестить маму. Антон познакомился во дворе с ребятами. Слово за слово, и он сказал им, что отец у него был летчиком и погиб.

Дети стали над ним ржать. Не смеяться, а натурально ржать, как над дурачком.

– Ты что, правда в такие сказки веришь? Да отец тебя просто бросил! Нафиг вы ему с матерью не нужны оказались! Или мать у тебя вообще не знает, чей ты сын!

…Антона отняли соседки. Он кинулся бить мальчишек, а они, естественно кинулись всей толпой бить его. Маша смывала кр-овь с разбитого лица сына, смазывала зеленкой синяки и ссадины и плакала.

– Ради Бога, не связывайся с ними больше, – просила она.

– А то еще кто-нибудь случайно ударит камнем в висок, – подхватывала бабушка, закоренелая оптимистка в больших-больших кавычках, – Они маленькие, им ничего не будет, а мы тебя потеряем…

– Но я же не смогу слушать, когда они так говорят про папу. Про тебя и папу, – Антон был непривычно серьезен, а Маша смотрела на его ресницы. Они были длинные-длинные. Совсем как у Женьки.

Антон не унаследовал судьбу отца. Женю тянуло в небо, его сына – под землю. Маша потом думала, что страсть ко всяким «каменюкам» зародилась у мальчика, еще когда они ездили к морю.

Маша работала в школе, вела русский и литературу, у нее был длинный учительский отпуск. Маша брала сына, и они отправлялись куда-нибудь в тихий приморский поселок, совсем не модный и «не раскрученный». Им мало было нужно. Море, горячий южный воздух, который пах хвоей и розами, и общество друг друга.

Если бы дать Антону волю – он не вылезал бы из воды. Маша понимала – так нельзя. Морские ванны, солнечные ванны – всё должно чередоваться. В здоровье сына заключалась ее жизнь.

Когда Антон был совсем маленьким, она говорила ему:

– Посиди немного на берегу. Посмотри, какие красивые камушки… Видишь, на них белые разводы – следы волн…. Построй замок из песка и камней.

Маша сама не заметила, как сын увлекся всем этим каменным миром. Даже больше – для него это было каменное царство. Сказка. К Антону в руки будто сами собой приходили сердолики и янтарь. Когда он научился хорошо плавать и нырять, он мог нырнуть за камнем, поманившем его со дна. Из глубины.

В школе, когда ребята ходили в походы, рюкзак Антона по возвращении был гораздо тяжелее, чем у прочих. Маша любила сидеть рядом с Антоном по вечерам, когда сын показывал ей отпечатки древних раковин, в невзрачных с виду камушках, и прозрачный кварц, и другие диковинки, которые ему удалось отыскать.

И как у отца, у Антона после школы не было сомнений – тот в небо, этот – в глубины. Геология и только геология. А еще с настоящей страстью, стал Антон заниматься спелеологией – изучать пещеры. Сначала это привело Машу в полный ужас. Ей казалось, что сын невероятно рискует – каменные своды над головой. Каждый раз, отправляясь с товарищами в пещеры, они будто играют в квест «Замурованы заживо».

Не доходило до нее, что Антон уже не ребенок – высокий красивый парень, что он влюблен в свои пещеры так, как иные бывают влюблены в женщину. Он приезжал из института летом и зимой – на каникулы. И почти всегда с кем-нибудь из друзей. В квартире становилось весело и шумно. Маша стояла у плиты, ей казалось, что молодежь всегда голодна. Что они там едят, в своем общежитии? Ей хотелось, чтобы дома они ели непрерывно.

А по вечерам, они гасили в комнате свет и смотрели слайды. Это были запечатленные моменты подземный путешествий. Огромные залы, и тесные «шкуродеры», сталактиты и сталагмиты, светлячки на стенах, превращающие пещеры в подобия галактик, подземные озера и реки. И Маше пришлось согласиться – это завораживающий мир. И он навсегда покорил ее сына.

И красотою неземной, и неприступною стеной.Когда тебя со всех сторон сожмут тиски холодных стен Ты не грусти таков закон земля испытывает всех И темнотой, и теснотой, и ревом рек, и тишиной,

И холод недоверчивых глубин!И если ты все это испытал Без сил не лег, сорваться не сглупил Тебя своим признает темнота

… В тот год сын привез с собой девушку, Майю. Неприметную пчелку, которая – похоже – стала его спутницей в этих походах.

Маша видела сына меньше, чем обычно. А она так ждала Антона! Каждый день с ним был для нее драгоценен.

Но теперь сын с утра отправлялся куда-нибудь вместе с Майей. То показать ей город, то на какую-то окрестную турбазу, то просто в кино или в кафе.

И Маша плакала, засыпая по вечерам. Молодежь до полуночи пила в кухне чай, ребята смеялись, а Маша поворачивала подушку так, чтобы под щекой она была сухой, а не мокрой от слез. И вспоминала те, уже практически забытые слова акушерки: «Вот еще одна одинокая женщина».

Нельзя было мешать сыну – у него своя жизнь, но всё же, когда Антон сказал, что не приедет на зимние каникулы – отправится в очередной поход, куда-то в очередные пещеры, Маша спросила только, скрывая ревность:

– С Майей?

– Нас целая группа пойдет…

Тогда Маша думала, что ее боль – на пределе возможности. Почти такая, как тогда, когда она потеряла мужа. Теперь в свою жизнь уходил и сын.

А потом ей позвонили – случилось несчастье. В пещерах, куда отправились ребята – обвал. Есть погибшие. Антон жив, но в тяжелом состоянии. Лежит там, за тридевять земель от нее.

И, похоже, уже не встанет.

О Майе не прозвучало ни слова. Маша и не спрашивала. Ей было жутко. Хотела сына привязать к себе? Судьба сказала: «Получи». Ходить он больше не сможет. Всегда будет с ней. Пока жив. А сколько он проживет после такого?

В пещере жил дух. Нет, пожалуй, не дух – ведь это не так страшно. В пещере жило некое Существо. В облике человека, но не человек. Майе казалось, что она узнала это в самый первый раз, когда ее привезли к бабушке в далекую сибирскую деревню. Сколько ей тогда было? Три года?

Мама была против:

– Зачем тащить Майку через полстраны, в такую глушь? Она – кроха. Мало ли что случится…. Там ещё, пойди, до врача доберись.

Хотя речь шла – минуточку – о ее маме, бабушке Майи.

– Ладно тебе, – папа, как всегда, был беззаботен, – Она крепкая девочка! Зато какое путешествие, сколько впечатлений!

И был поезд, и несколько дней пути. Маленький резиновый пупсик, чьи наряды Майя упаковала в спичечные коробки. Верхняя полка, плывущие за окном пейзажи, покачивающаяся подушка, и особые сны, когда из одного – чуть проснувшись – проваливаешься в другой. Никогда больше Майя не спала так крепко, как в дороге.

Потом год за годом родители привозили ее бабушке, несколько дней наслаждались воздухом – настолько чистым, что с непривычки кружилась голова. Шли на речку, но вода в ней была холодной, это вам не южные моря. Пытались собирать грибы, но безбожно путались в съедобных и ядовитых, бросали эту затею – и возвращались в свою городскую жизнь, пообещав Майе приехать за ней к концу лета.

Бабушка Анастасия не сдувала пылинки с городской внучки, не пыталась ей угодить. Майя мигом вливалась в компанию ребят – сверстников, что играли не деревенских улицах. И, набегавшись за день, жадно, как волчонок, ела и рассыпчатую кашу, и грибную похлебку, и картофельные лепешки – всю эту нехитрую бабушкину еду. А, став постарше, даже научилась у бабушки готовить прозрачные леденцы на палочках, то грошовое лакомство, которое так ценится детьми во все века.

Но Майя, едва ли не с самого начала стала осознавать, что жизнь в этой деревне отличается от привычного отдыха других ребят – в селах, у своих бабушек. Во-первых, здесь лес вокруг стоял такой густой, и тянулся на такие расстояния, что все – и дети, и взрослые – понимали: с ним шутить нельзя. В тайге не составляло никакого труда заблудиться, а в холодную пору – и замерзнуть за считанные часы. Тут можно было провалиться в одну из рек, нешироких, но чертовски глубоких – с обрывистыми берегами и быстрым течением. Не выберешься ведь без помощи! Да и с помощью еще неизвестно как обернется. А еще здесь реально было забрести в болото, никак не обозначенное на карте. Встретиться с медведем или волками.

Но самым загадочным – в всяком случае для Майи – были пещеры. Одна из них особенно манила – как местных жителей, так и приезжих. Но войти в нее можно было только с воды. И, как ни странно, это природное препятствие кое-кому сохранило жизнь. Не каждый добирался на лодке до скалы,, стоявшей над рекой. Вход в пещеру был лишь чуть выше уровня воды. Это – летом. Зимой в ту глухомань никто не отваживался забраться, а весной пещеру полностью затапливал паводок.

Если же вы были достаточно упёрты и обзаводились лодкой, то могли доплыть до черной зияющей пасти, войти внутрь, и обнаружить там череду невысоких камер, которые соединяли меж собой – лазы. Представьте этакие бусы наоборот, где вместо бусин – как раз пустоты. Каждая следующая камера была меньше предыдущей, а еще к поверхности из них тянулись узкие «колодцы», недоступные для человека, и «органные трубы» – воронки, промытые водой. Было тут и немного сталактитов, но не особенно живописных – о них и говорить не стоит.

Но в шестой, предпоследней камере вас ждало подземное озеро. Вроде бы совсем небольшое, метра четыре. Но не стоило пытаться пройтись по нему, как по луже. На дне озера был еще один ход – и он резко уходил в глубь, в седьмую камеру, полностью затопленную. И вот там-то, согласно местным легендам, хранились сокровища.

Один раз сюда приезжали спелеологи, попробовали добраться до седьмой пещеры с аквалангом, но помучились, и решили не рисковать – слишком узок длинный ход, легко застрять в нём, вода мутная, очень опасно.

– Да и вряд ли там есть что-то интересное, – говорили они местным ребятам, которые жадно их расспрашивали, и так надеялись, что в «Семёрку» все же хоть кто-то да проникнет.

В легенды о сокровищах спелеологи не верили напрочь.

– Ага, – скептически сказал один из них, Роман, – Откуда им тут взяться, подумайте сами. Раньше ни телевизора, ни интернета не было, вот народ и придумывал себе занятие – искать клады. А че? На халяву обогатиться совсем-таки неплохо. У нас, где я живу – тоже чего только не нагородили – на Волге, имею в виду. Там и клад Стеньки Разина в ста разных местах закопан. И инопланетяне геомашину запрятали в Жигулевских горах. Крутая штука – может тебя в другие галактики перемещать. И ледяная пещера где-то есть, там мамонты стоят окоченевшие. И древняя амеба под Волгой лежит, а внутри нее есть подземный ход с одного берега на другой. Слушайте больше!

Местные были разочарованы донельзя. Спелеологи уехали, а на следующее лето Васька Фёдоров всё же нырнул на дно Шестой – и неожиданно для всех достал обрывок старинного украшения. Четыре рубиновые подвески на золотой цепочке…Как они ему попались – Бог весть. Что золото и настоящие камни, не лажа какая-нибудь – это всё подтвердилось. Подвески вроде бы передали в городской краеведческий музей, а только в экспозиции потом их никто не видел. Исчезли.

Ну и, конечно, Васькина находка на короткий срок положила начало настоящему подводному паломничеству. Когда каждый надеялся чем-то разжиться на дне, а может – чем черт не шутит – добраться и до Семёрки. Но через несколько недель случилось то, что было неизбежно при таком подходе – Мишка Киселев утонул, зацепившись за что-то в подземном – и одновременно подводном – ходе.

И с тех пор, хотя Мишку давно уже похоронили, другие ребята в этом месте нырять уже опасались. Родилась новая легенда – что клад теперь сторожит утопленник. Мол, сам погиб и других погубит. Что же касается клада – его приписывали то ли местным разбойникам, то ли тем, хитромудрым, кто скрывал часть растекшихся по миру драгоценностей Царской Семьи.

Бабушка Анастасия к разговорам про эту пещеру относилась снисходительно. Один лишь раз сказала Майе, глянув на внучку поверх очков.

– Ну, ты же у меня умная девочка, не пойдешь туда?

Майя закрутила головой, что значило «нет, конечно» – тем дело и кончилось.

Но вот в другой раз…. Тогда девочке нагорело сильно. Она впервые видела бабушку Анастасию напуганной донельзя.

Случилось это, когда ребята пошли за ягодами. Сопровождали их два неизменных родительских наказа – на болота не забредать, и глядеть под ноги. Гадюки, знаете ли… Дети тогда забрели непривычно далеко, но влетело Майе не на это. Когда все поняли, что устали уже сильно, а до дому добираться еще несколько часов – решили сделать привал. Можно было только удивляться, что городская девочка оказалась более неугомонной и выносливой, чем деревенские ребята.

Три девочки и два мальчика – устроились на отдых на берегу реки – на импровизированном маленьком песчаном «пляжике». Тут можно было и выкупаться – холодная вода смывала усталость, и перекусить. А потом ребята просто лежали, прикрыв глаза, подставив лица солнцу. Майю же заинтересовала речка – она вьется, изгибается то туда, то сюда. Так что там – за следующим поворотом?

Майя пошла, не сказав никому ни слова, да еще так быстро и тихо ушла, что никто не заметил. Девочка шла по узкому бережку – завернула туда, потом сюда, скоро полоска берега стала почти исчезать: обрыв и дальше река – и Майя хотела уже было вернуться. И тут заметила, что чуть выше на берегу – засохшее дерево, напоминает человека, воздевшего в небо руки. А прямо за этим деревом – вход в пещеру – невысокий и узкий, скорее, щель, полузаросшая травой.

Майя решилась. Она подошла, раздвинула траву, и встала «на пороге». Сзади ее спину грело солнце, а тьма впереди – дышала холодом, сыростью – и даже вроде бы ветром, который приносило откуда то из глубин. Тьма была густой, плотной, как живое существо. А у Майи с собой – ни фонарика, ни даже спичек.

И тут девочка услышала, что ее зовут ребята, причем голоса были испуганные. Майя отлично понимала почему. Она – маленькая, она – городская, она – даже не горошина, а маковое зернышко в этом лесу. Если потеряется….

Поэтому она откликнулась сразу – закричала так громко, как только смогла, и поспешила назад к ребятам. Пока добиралась – они всё время окликали друг друга. Но когда Майя вернулась – на нее накинулись разом. То, что она «дура набитая», и ее больше никто никогда с собой не возьмет – это были самые мягкие выражения. Она пробовала оправдаться, рассказывая про пещеру, но ее никто не желал слушать.

На обратном пути старшая девочка, Зоя, демонстративно вела ее за руку, но при этом никто из ребят не желал разговаривать с Майей. Бойкот, все понятно.

Ну и, конечно, дома Майя не могла не рассказать обо всем этом бабушке. Главной была обида на ребят, и девочка плакала. Но про пещеру, и дерево с воздетыми вверх ветками-руками, она тоже не забыла.

Анастасия Николаевна ахнула, схватила внучку за плечи и встряхнула так что у Майи голова мотнулась

– Никогда! Никогда больше туда не ходи! Не приближайся к этому месту! Никогда! Лучше гадюки и медведи, Господи прости….

– Бабушка, – сказала потрясенная Майя, – У тебя у самой сейчас глаза светятся как у волка….

– Это от страха. И от слез…

Бабушка отпустила Майю, села, оперлась на руку, чтобы скрыть от внучки лицо. Но Майя заметила, что она действительно плачет.

Девочка немедленно забыла обо всем, забралась бабушке на колени, и попробовала силой оторвать ее руки от лица.

– Майка, слезь, у меня колени больные…

– Скажи, чиво там такое страшное? – потребовала Майя.

– Ты не поймешь! Ты мне можешь просто поверить?

– Я пойму…

И тогда бабушка сдалась, и рассказала то, что было действительно похоже на страшную сказку. Может, другие и не знали её. Но бабушкина семья жила в этих краях всегда. Прадеды и прабабушки, и их прадеды и прабабушки… Никто из их рода не помнил других мест и не покидал этих. Мать Майи – первая отсюда уехала. И вот все эти пра, и прапра, и прапрапра знали, что эта пещера как нить клубка – тянется далеко-далеко под землей. Никто не дошел до ее конца. Потому что там на пути – и обрывы, и обвалы, п подземные ручьи. Шестая и Седьмая пещеры это просто детская песочница по сравнению с этой.

Но если кто-то доберется до самого конца – увидит там огонь. Огонь загорается, если в самой глубине, в исходной точке – появляется живая душа. Белое его пламя возносится ввысь не просто так. Пока оно горит – живой может говорить с мерт-выми.

Предки не просто верили в священный огонь, они считали это – столь же достоверным, как то, что по утрам встает солнце, а за зимой приходит весна. Но никто даже не пробовал добраться до потаенных глубин. Это – путь для особенных, для героев, куда уж простым смертным…

А потом одна из женщин решилась туда войти. Никто уже не помнит, как ее звали. Она была вдовой. Ее единственного ребенка украли, а может, он заблудился в тайге. И мать ринулась в эту пещеру, находясь в том отчаянье, когда уже просто мечтаешь наложить на себя руки. Но это грех, и надо, чтобы это сделал кто-то другой.

Женщина была уверена, что ее ребенка уже нет в живых, и хотела – если ей это будет позволено свыше – еще раз поговорить с ним перед собственной см-ертью.

Никто не сомневался в том, что женщина не выйдет из пещеры. Но прошло время, может год, а может, два – и охотники заметили у входа – высокую фигуру в черных лохмотьях – остатках траурного платья. Волосы у женщины были тоже черные – длинные и спутанные. Охотники решили, что увидели то ли призрака усопшей, то ли духа горы – и в испуге бежали.

Но позже Женщину видели еще многие, и кое-кто осмелился заговорить с ней. Она никогда не появлялась, если люди шли специально для того, чтобы увидеть ее. А потом снова стояла у входа в пещеру и смотрела прищуренными глазами на свет, от которого, наверное, давно отвыкла.

Как стало известно, что женщина теперь умеет колдовать? Она склонилась над стариком, который заблудился, и изнемог от голода и раны, полученной на охоте. Склонилась, и шептала что-то, и старик твердил, что это ему не привиделось – ее жесткие черные волосы, касались его лица.

И он встал, и обрел силы, чтобы добраться до людей. С тех пор ее так и звали – реже Колдунья, чаще – Черная женщина. К ней ходили, когда отчаивались получить исцеление другим способом, или если изнемогали от душевной тоски, так что жизнь казалось постылой.

Не всегда ее удавалось увидеть, и никто не стал бы искать ее в глубине пещеры, но когда Черная женщина выходила – она помогала. И люди жили еще долго после того, как она произносила над ними свои слова.

Люди старались отблагодарить ее. Кто-то нес ей одежду, кто-то вышитый цветной пояс, нож или что-то из еды. Но из рук в руки ей никто ничего не передавал. Она подходила лишь к тем, кто был на пороге смерти, чья душа уже витала между мирами.

Люди оставляли свои подношения на большом камне. Иногда они исчезали на другой же день, а иногда лежали долго – и тогда их забирал кто-то другой.

Но годы шли, и все понимали – что Колдунья, если она еще из плоти и крови – неизбежно состарится и сама уйдет в мир теней.

И тогда одна женщина принесла ей ребенка. Свою маленькую дочь, которую она родила от заезжего цыгана, и много претерпела от этого позора.

– Возьми мое дитя, – взмолилась она, – Все равно моя дочь не нужна никому, она отверженная. Пусть она со временем сменит тебя, и продолжает делать добрые дела.

Потом несчастная говорила, что это был единственный случай – когда Черная женщина вышла – и взяла ребенка у нее из рук.

Но страшное началось именно после этого.

– Бабушка, – Майя готова была умолять, – Расскажи, что было дальше!

– Не к ночи об этом вспоминать, – твердо сказала Анастасия Николаевна, – Завтра. Соберусь с силами и расскажу. Но ты обещаешь мне, что никогда-никогда больше не подойдешь к тому месту. Забудешь, что оно вообще существовало.

– Бабушка, так что там с колдуньей?

Анастасия Николаевна лепила пельмени. Она всегда готовила их сразу много, впрок. И Майе разрешалось помогать. Она уже научилась класть фарш ровно, сколько надо – одну чайную ложечку. А прежде шарахала столько, что не помещалась начинка в один кружок теста, и приходилось добавлять еще один, и еще…. Выходили пельмени-Голиафы. Но сейчас доски уже заполнились симпатичными маленькими пельмешками, на плите в кастрюле кипит вода, пахнет лавровым листом. Скоро они сядут обедать, а бабушка молчит. Раскатывает последнюю колбаску теста.

– Ну, – Майя ёрзала на стуле.

Анастасия Николаевна вздохнула. И, видимо, решилась покончить со всем этим, чтобы больше к разговору не возвращаться.

– В тех местах… недалеко от пещеры … стали находить останки животных. Растер-занных… ну просто зв-ерски. Извини. Находки такие случались нечасто, а может, люди не всегда их замечали. Что ж, природа жестока. Удивляло только одно – именно тут никогда прежде не встречали крупных хищников.

Прошло время, и Старую Колдунью уже никто не видел. Не появлялась она ни в прошлом году, ни в следующем. Что ж, у всего бывает свой срок, и, наверное, она ушла в Мир теней, с которым уже давно была «на ты», а теперь стала частью этого мира.

Но кто-то в пещере был. И люди, когда шли туда просить о своем, теперь брали с собой жертву. Ты еще не знаешь этого, но когда-то во многих религиях было распространено. Нужно было принести с собой хоть что-то, хоть живого петуха….Потому что новая Хозяйка пещеры считала, что желания людей сбываются лишь тогда, когда в дело идут не только те загадочные слова, что она произносит, но и кровь. А может быть, Хозяйка была просто голодна. И ей нужна была не просто еда, а еще и с-мерть живого существа, вот этот самый дух смерти. Он ее питал.

Все это было давно… и я знаю это только по рассказам тех, кто слышал… из поколения в поколение пересказывали… Говорили, что если войти в эту пещеру, там можно увидеть тела не только животных… но и людей. и все они сухие, точно высосаны гигантским пауком… И у того места есть своя музыка… Эолова арфа звенит струнами на ветру, ветер играет свою мелодию. И тут ветер тоже играет, только не струнами, а сухими костями, древними как белый огонь. Это – завеса, и никто не пройдет ее, не сойдя при этом с ума.

Я знаю лишь об одной женщине, которая на моем веку решилась войти в пещеру. Заметь, что шли туда только женщины – те, что потеряли своих детей или любимых.

Никто не знает, удалось ли ей что-то увидеть, сбылось ли ее желание – поговорить с ус-опшим. А только всем стало ясно, что она помешалась. Это случилось еще до того, как появилась на свет твоя мама. Женщину увезли в психиатрическую больницу, и назад она не вернулась.

С тех пор – ничего. Никто не знает, что происходит там, внутри. Может быть, хранительницы огня сменяют друг друга. Когда одна старится – на смену ей приходит другая. Или последняя из них превратилась в дикое существо и живет охотой. Кто об этом расскажет?

Тем, кто еще помнит всю эту историю – остается одно, радоваться, что пещера так далеко, что она почти неприметна постороннему глазу. Собственно единственный опознавательный знак – это дерево с руками-ветками. Кажется, оно всегда было сухим – о нем рассказывали все, кто ходил к пещере. Ведь это дерево – дуб, а дубы живут сотни лет. Пещера скрыта в лесу, и очень мало шансов, что кто-то отыщет ее и шагнет внутрь. Но как же вы с ребятами далеко забрались в тот раз… Ты понимаешь теперь, почему я так испугалась?

У Майи холодок по спине прошел. И с тех пор на эту тему они больше никогда не говорили. Но теперь девочка знала, что в лесу, не так уж далеко от их деревни – за полдня дойти можно, где-то в глубинах пещеры, живет кто-то – может быть женщина, а может, некое существо, которое связывает живых с мертвыми, но берет за это страшную плату.

Позже Майе стало казаться, что она знала это всегда.

**

Геологический факультет она выбрала не потому, что интересовалась тайнами, которые хранит земля. Она пошла, если так можно выразиться, «за Наташей». Была у нее в старших классах подруга Наташа, на которую Майя смотрела восторженными глазами, ходила за ней тенью, и не представляла себе, что после школы они расстанутся – и разъедутся в разные стороны.

Наташа, по мнению Майи, умела все. У нее тоже были деревенские корни, и золотые руки. Уезжая летом к своей бабушке, она помогала ей не только в традиционных женских работах – в доме, на огороде и на скотном дворе, но бралась за что угодно. Бралась переложить печь, помогала перекрывать крышу, копать погреб… И всё у нее получалось. Вернувшись в город, Наташа ходила в конный клуб, на время прибилась к уличным фокусникам, научилась у них разным штукам. Она никогда не проигрывала в карты, лучше всех – из тех, кого знала Майя – играла на гитаре и пела, могла сшить бальное платье, и заморочить голову любому принцу. Так что он плюнул бы на свое королевство – и ушел бы вслед за Наташей бродить с какими-нибудь фокусниками или шутами по городам и весям.

Наташа выбрала геологию, мужскую, в общем-то профессию, ее не пугала жизнь в экспедициях, жажда приключений переполняла ее, и уместить мятущуюся Наташину душу в обычную человеческую жизнь – было все равно, что попытаться море перелить – и уместить – в какую-нибудь чашку.

А потом как-то сам собой к учебе приплюсовался еще спелеологический клуб. И были пещеры Урала – Сугомакская мраморная, напоминающая чертоги Снежной королевы, и пещера Сказ – с ее волнистыми стенами и зеркальным полом, точно тут поработала фантазия великого Антонио Гауди.

И был Антон, который постепенно становился для Майи и важнее и роднее и ближе даже Наташи. У подруги своя судьба – черноокая Наташа очаровала без всякого труда одного из легендарных спелеологов их клуба, и путешествия свои уже планировала в формате «мы с ним», вспоминая о Майе лишь в те минуты, когда подруга обращалась к ней.

Но Антон и Майя понимали друг друга с полуслова. В общежитии они жили на одном этаже, и время для них неслось так стремительно, что день мешался с ночью, когда они мечтали, спорили, восхищались и строили планы. И если бы у них попросили подобрать сравнение для самой жизни – они бы, пожалуй, сказали, что это – огромная пещера сказочной красоты: стоишь, закинув голову, и слов найти не можешь. И эта жажда жизни, и восторг перед ней – тоже было тем, что их объединяло.

Но о той, самой страшной из слышанных ею сказок, а может, это была и не сказка вовсе – Майя Антону никогда не говорила. Она и других в это не посвящала, но тут иное – с другими она боялась, что ее поднимут на смех. Что же касается Антона – у Майи был веский повод молчать. Она знала – заикнись ему только о таинственной пещере, которую невозможно пройти до конца, как он загорится, и решит сделать это первым. И не успокоится, пока не поймет, что за тайну скрывает это место.

А тайна эта был – см-ерть, про то Майя точно знала.

Они еще успели побывать в пещере Орешной, вновь онеметь от могущества природы и почувствовать себя точно на другой планете. Полюбоваться искусными глиняными скульптурами, созданными теми, кто был тут до них. И, сидя на камнях, они в шутку слепили из глины кольца, и обменялись ими, будто само подземное царство скрепило их брак.

Они мечтали бродить по свету, и открывать разные уголки этого удивительного мира. А потом случился тот самый обвал. И что обидно, даже не в одной из пещер, а в старых штольнях. Их поход подходил к концу, когда местные ребята уговорили побывать в штольнях, которые выходят к удивительному по красоте озеру – иначе, мол, туда не доберешься. Только через старые штольни.

Они пошли, соблазненные простотой и доступностью маршрута, и его конечной целью. И оказались погребены под землей. Они могли поги-бнуть все, но кто-то свыше решил, что некоторые из них должны еще пожить.

Майя пришла в себя в маленькой местной больнице. Сложный перелом руки, сотрясение мозга… врачи говорили, что произошло, описывали травмы, но она плохо понимала. Голова болела так, что Майя мечтала об одном – пусть бы все это кончилось скорее. Вызвали родителей, и оба примчались тут же. После этого была и отдельная палата, лучшие обезболивающие и другие лекарства, от которых девушка почти все время спала. Когда боль и тошнота отступили, дав ей возможность что-то понимать, Майя спросила:

– Где Антон?

Мама держала ее руку, и Майя сосредоточилась на этом ощущении. Она снова ощутила себя маленькой и на какое-то время забыла обо всем. Но потом облизала губы и снова спросила:

– Где Антон?

– Он поги-б, – сказала мама.

И Майя уже ничего не слышала.

Позже, когда, благодаря усилиям врачей, она все-таки стала поправляться, и лежала исхудавшая, бледная, но говорила уже связно и все понимала, Майя попросила рассказать ей, как это произошло.

Родители сказали, что поги-бло трое, Антона достали последним, состояние его было совершенно безнадежным, санавиацией его все-таки оправили в область, а потом мать забрала его тело в родной город.

– Я…хочу… с ней… поговорить…., – голос Майи был чуть слышным, шелестел.

– Пожалуйста, – сказала мама мягко, – Не надо… Его мать хочет сейчас отстраниться от всех нас…Чтобы ей ничто не напоминало… Может быть, она считает, что в эти штольни Антон пошел не сам, его уговорили, те кто был с ним рядом.

Майе стоило закрыть глаза, как она представила себе мать Антона. Маленькую женщину с такими волшебными глазами. Ни у кого больше Майя подобных не видела. Она знала, что у этой женщины в жизни оставалось только одно – сын. А теперь она сделалась самой нищей из всех нищих. Как Иов.

Отец уехал – ему нужно было возвращаться на работу. Мама вывозила Майю в больничный сад, катала в инвалидном кресле по дорожкам.

– Я могу сама, – говорила девушка.

– Давай, ты сначала окрепнешь… Наберись сил. Тебе больше нельзя падать.

– Я не представляю, как я приду в институт, а там нет Антона.

– А ты туда не вернешься, – сказала мама. Тон у нее был странный, она то ли просила, то ли обмолвилась, как об уже решенном, – Никакой геологии больше, никаких подземных приключений. Хватит. Мы тебя чуть не потеряли… Да, я понимаю, что учиться тебе осталось один год. Наплевать.. на все амбиции, на все прочее. Окончишь какое-нибудь медицинское училище. Или педагогическое. Работа будет всегда и везде. Станешь жить рядом с нами. Мы не сможем без тебя. Когда ты выздоровеешь, я увезу тебя домой.

– Я поеду к бабушке Анастасии, – сказала Майя.

– Что? – мама будто не расслышала, а потом повторила как о невозможном, – Что ты хочешь?!

– Если Антона больше нет, я поеду к бабушке Анастасии, – повторила Майя, – И не нужно отговаривать меня. Это не поможет.

**

Месяц спустя, мама посадила Майю в поезд. Врачи удивлялись – молодежь обычно легче восстанавливается после травм. Майя же выглядела так, будто ее гложет тяжелая болезнь, и еще неизвестно, чем кончится дело. Оправится она или уйдет на тот свет. Одни глаза от нее остались.

Девушка не знала, сколько раз за это время ругались ее отец и мать.

– Зачем ты сказала ей, что парень умер? – в сотый раз спрашивал отец, – Мы же этого не знаем наверняка, мы же даже не связывались с его родными.

– Потому что, если он жив, – яростно отвечала мама, – Он снова затащит Майку в какую-нибудь яму, в какую-нибудь беду, и оттуда она уже не выберется.

– А если он остался инвалидом?

– И в этом случае – я тоже права! Наша девочка поправится, станет прежней, но ты знаешь, какая у нее совесть… Она будет до конца жизни привязана к этому парню, станет горшки из-под него выносить…

– Ты что, не видишь, как она сейчас мучается?

– Это пройдет. Это как бинт с раны сорвать одним движением. Очень больно, но потом боль стихает. А ты хочешь, чтобы она мучилась год за годом? Слава Богу, что она хотя бы с институтом послушалась… Обойдемся мы без этого высшего образования. В трех остановках от нашего дома – медколледж – какая прелесть! Пойдем туда, я еще и отвозить Майечку на занятия буду, и назад ее забирать… Я ее больше из виду не выпущу…

– По-моему, ты сломала ей жизнь, – грустно сказал отец, – А если Антон жив, то и ему тоже.

– Чушь!

– Хорошо хоть, ты согласилась отпустить ее к бабушке. Может, там она немного придет в себя.

– Майя дала мне слово, что из бабушкиного дома – ни ногой. Будет дышать воздухом. И эти сибирские ягоды, травы… Моя мама понимает всё это очень хорошо. Она поставит Майю на ноги.

… Слово, данное родителям, теперь мало что значило для девушки. Для Майи теперь вообще ничего не имело значения. Она появилась в доме бабушки, и Анастасии Николаевне потребовалось взять себя в руки, чтобы общаться с внучкой так просто, будто ничего не случилось.

Она поставила на стол ужин свои несравненные картофельные лепешки – ароматные и горячие, налила Майе чаю. Не задавала вопросов. Сама рассказывала немудреные деревенские новости. Кто из знакомых девчонок вышел замуж, у кого родились дети. Многие уехали из этих мест. Несколько стариков умерло.

Анастасию Николаевну беспокоило, что дом ветшал, а поправить его – нужны деньги, не ее маленькая пенсия… Но об этом потом.

– Да, об этом потом, – подтвердила Майя, – Бабушка, скажи лучше, за том время, что меня тут не было, никто не видел Чёрную Хозяйку? Она еще жива? Или, может, кто-то слышал о ней?

– Я, – начала Анастасия Николаевна и осеклась.

Они взглянули друг на друга, и каждая поняла, что у другой на уме.

Маша лежала в больнице вместе со взрослым сыном. Денег на платную палату не было, бесплатная- рассчитана на четверых. Но нередко другие койки пустовали. Антон – тяжелый больной, другим пациентам было некомфортно рядом с ним. Нередко ночью ему становилось плохо, приходилось включать свет, звать дежурного врача, начиналась вся эта катавасия.... Не отдохнешь.

Если оставалась свободная койка, Маша спала на ней, не раздеваясь. Не было места – дремала на стуле рядом с сыном, положив голову на кровать. Иногда после полуночи медсестры пускали ее на топчан в процедурной.

Машу не гнали – она взяла на себя всю черную работу по уходу за Антоном – мыла его, переворачивала, меняла белье, выносила утку. Если была нужда – помогала и другим больным. Больше всего она боялась, что настанет день, и ей скажут: "Уходи". Она помнила, что в детстве ее клали в больницу одну, без родителей. Было тоскливо и одиноко.

Но с Антоном хуже: он умрет, если ее не будет рядом. Сын жив ее уходом и ее энергетикой, которую она отдает ему всю, оставляя себе только, чтобы хватило сил дышать.

Больше всего врачам не нравилось, что у Антона не падает температура. . Первое время они говорили: «Ничего удивительного. На парне живого места не осталось». Но время шло, а жар не уходил. Прогнозы становились все менее обнадеживающими.

С другими больными и теми, кто за ними ухаживал, Маша общалась, в основном, в коридоре, у окна, где раздатчица наполняла тарелки. Машу она кормила без слов – еда всегда оставалась в больнице. А вот уговорить Антона съесть хоть несколько– была та еще задача.

Ещё недавно – здоровый, красивый парень. За считанные недели исхудал, нос заострился, мышцы растаяли. У Антона не было сил держать на весу руку, взять градусник.

С родными «тяжелых» больных Маша чувствовала себя на одной волне. И у неё, и у них – всё висело на волоске. Но рано или поздно другие пациенты начинали идти на поправку, Антон же – нет. И Маше становилось обидно до слёз.

Впервые за много лет на нее накатила острая тоска по мужу. Хуже, чем после его смерти. Тогда она была как бы оглушена. До неё все плохо доходило. А сейчас ей больше всего хотелось поехать на кладбище, сесть на скамейку. Выть в голос. Тогда, наверное, Женька там, на том свете, услышит, и сделает что-то, чтобы сын выжил. Она верила, что у мужа, который пребывает в иных мирах, возможности для этого больше, чем у нее.

Антон путал день и ночь. Инстинктивно он страшился темноты, порою до самого рассвета лежал с открытыми глазами. А Маша боялась задремать хоть на мгновение. Пока она может говорить с сыном – это как подарок свыше. А вдруг его скоро не станет?

Больница сделалась Маше домом. От страшного нервного напряжения она начала курить. И нередко ночами спускалась на первый этаж, стояла у того входа, куда «скорые» привозили людей.

Она знала уже, какой из двух душей в санузле работает лучше. Научилась отпирать и запирать дверь на маленький балкон в конце коридора – настоящее "ласточкино гнездо". Но в солнечный день это была отрада – выбраться сюда на несколько минут, и постоять, глядя на лес, и реку, видневшуюся за ним. А еще в больнице было что-то вроде зимнего сада. В рекреации стояло несколько пальм в кадках, и мягкое кресло притулилось к стене за ними. Подремать тут полчаса, если с Антоном всё более-менее – это самый настоящий кайф.

Девушка помолчала. А потом сказала, глядя бабушке прямо в глаза:

– Учти, у тебя я разрешения спрашивать не буду. И удержать себя не дам.

Анастасия Николаевна выдержала ее взгляд.

– В таких делах не остановить.

Майе показалось, что она ослышалась. Но бабушка сказала именно это.

– Я знаю, что туда идут те, кто иначе руки на себя наложит. Но подожди. Дай себе время. Потому что потом ничего поправить уже будет нельзя. Тебе всего-то… Чуть за двадцать… Ты что, не веришь, что кого-то еще полюбишь? И разве весь смысл жизни только в любви – кроме нее, больше ничего нет?

Они снова встретились глазами. И в голосе Анастасии Николаевны зазвучала бесконечная тоска.

– Я знаю, ты даже проститься не подойдешь…

– Подойду, – сказала Майя.

Она знала, прежде чем уйти совсем, ей надо побывать на этом месте, примериться. Душа должна прийти в такое состояние, чтобы ни сожалений, ни колебаний… Странно, сейчас Майе казалось, что самым горьким для нее будет – если в пещере ничего не окажется, только каменные стены. Если вся эта история – чистый обман, легенда. И надеяться больше не на что. Только на то, что они встретятся с Антоном после того, как настанет ее собственный срок.

Майя встала рано, и до обеда вместе с бабушкой занималась домашними делами, стараясь этим успокоить старушку. Как бы говоря – не сегодня. Но после обеда, когда бабушка прилегла и задремала, девушка отправилась в путь.

Ей хотелось выйти из деревни незаметно, чтобы никто не стал расспрашивать, куда она направляется, не навязался в попутчики. И Майе это удалось.

Лес начинался почти сразу за деревней, и девушка вступила в него не без трепета. Но, хотя она так давно тут не была – Майя начала узнавать и знакомые тропинки, которые были столько раз исхожены в детстве, и даже отдельные деревья. Дикую яблоню, на ветвях которой было так удобно сидеть вместе с подружками. Густой кустарник, где они устраивали себе «дом». Пережидали тут дождь, и так любили рассказывать друг другу страшные истории. Майя была лучшей рассказчицей.

Девушка слегка усмехнулась, но усмешка эта была горькой. Вон, подальше растет дуб, а внизу ствола у него что-то вроде дупла. Они использовали его как почтовый ящик. Причем передавали не только записки, но и конфеты.

Все вокруг было таким мирным, освещенным дневным солнцем, что казалось – нет тут места потустороннему. Вот уже слышен шум реки. Каждый год весной вода так высоко поднимается, что не узнать эту мирную речушку. Там, где летом устраивали пикник – все залито, а если все же пройти вперед в высоких рыбацких сапогах, то будь внимателен: вот-вот дно резко оборвется, и глубина там будет еще та… Сначала обрывистые берега, потом привычное русло реки… И то и дело шурша, друг за другом, точно вагоны состава – выплывают из-за поворота льдины.

Сейчас, узнавая знакомые места, Майя боялась увидеть то, о чем говорила бабушка – какое-нибудь растерзанное животное. Чем дальше шла, тем страшнее становилось. А вдруг и на нее неожиданно бросится женщина в черных лохмотьях?

«Что за глупости! – твердила себе Майя, – Во-первых, этого тысячу лет уже не случалось. Во-вторых, ты же и хочешь встретиться с ней. И, наконец, она не может растерзать тебя просто так, даже если ты и готова принести себя в жертву. Черная женщина должна дать что-то взамен».

Жертвы… Она вспомнила деревенских животных. Когда Майя приезжала сюда на каникулы, она относилась ко всем четвероногим так, как у себя в городе относилась бы к кошкам и собакам.

Большим облегчением для девочки было то, что бабушка не держала ни кроликов, ни свинью, ни бычков, словом никого, кого потом можно увидеть на столе.

У Анастасии Николаевне в курятнике жили куры и петух, столь нарядно-пестрый, что он казался девочке сказочным. Его звонкий крик будил Майю по утрам, но она за него за это нисколько не сердилась. А еще бабушка научила внучку собирать яйца, и малышке это ужасно нравилось.

Жила у бабушки и коза – белая, старая, безрогая, столь спокойная и мудрая, что в подружках она уже не нуждалась. Доилась коза не ахти как, но кувшин молока всегда стоял в холодильнике, и за лето на такой еде – домашние яйца, молоко, хлеб и овощи – Настя буквально расцветала.

Один раз, когда по восточному календарю ожидался Год Козы, из города приехала корреспондентка с фотоаппаратом. Ей нужен был снимок на первую полосу. Девушку привели к Анастасии Николаевне, а потом все вместе пошли в хлев в Белке.

– Ресницы ты ей накрасить не забыла? – спросил у бабушки сосед, что сопровождал журналистку.

Фотография Белки украсила новогодний номер газеты.

Для Майи же летом все бабушкины животные становились друзьями. Непуганые куры позволяли брать себя на руки, можно было прижаться к теплому боку Белки и рассказывать ей свои секреты прямо в длинное ухо. Серый пес Волчок, который никогда не сидел на цепи – с восторгом сопровождал девочку на прогулках.

И если деревенские дети рассказывали о том, что в хозяйстве заре-зали козу, или отправили в суп петуха, Майя готова была заплакать, а ее новые друзья крутили пальцами у виска – городская, малохольная…

Разувшись, девушка шла по узкой полоске берега, порой оступаясь в воду, огибала поворот за поворотом. И вдруг сильно вздрогнула. Перед ней была та самая небольшая поляна, и засохшее дерево поднимало к нему руки-ветви, будто в жесте отчаянья

А вход в пещеру так зарос диким кустарником, что Майя не сразу его увидела. Даже испугалась, что его уже нет… Мало ли… Обвал… Ее передернуло. Но потом она заметила щель, черную щель, что вела вглубь скалы.

Майя должна была войти внутрь пещеры в первый раз после того, что с ней случилось. Но она вошла бы сюда уже не той робкой девочкой, что когда-то. Сколько ею было пройдено подземных дорог!

Решится ли она сейчас?

Майя пошла ко входу очень медленно. Нервы были готовы реагировать на любой шорох, на любую тень. Она готова была что-то увидеть. Может быть, если Хозяйка выйдет к ней – и сбежать уже не удастся? Майя могла поверить, что существо, живущее в черных глубинах, повелевает силами природы. Забурлит за спиной река, отрезая путь к спасению, сомкнутся ветви деревьев… Что за чушь! Что за дичь!

Майя остановилась у входа лишь на миг – и шагнула внутрь. Она знала, что вот сейчас дневное тепло сменится на холод – так всегда бывает, когда над головой – гора. Это нормально…

Серые каменные стены… Ничего особенного. Почти сразу подземный ход сворачивал влево и под небольшим уклоном уходил вниз. И там царила тьма. Майя не взяла с собой фонарика, а на мобильнике, как назло, зарядка была на исходе. Сейчас нельзя было идти далеко в глубины. Она еще не готова. И все же Майю поразил гладкий как стекло пол в этой пещере. Тут хорошо должны быть слышны любые шаги. А потом под потолком засветился мох, точно мягко зажегся свет, оповещая кого-то о ее прибытии.

Маша собиралась в дорогу. Конечно, главное было – найти человека, который станет ухаживать за Антоном. Причем не воспользуется тем, что парень беспомощен как ребенок, а хозяйка отсутствует.*

Кроме того, надо было переделать еще тысячу дел. Потому что, если все пойдет так, как задумано, Маша уже не вернется.

Антону оформили инвалидность. Теперь, пока жив, он будет получать пенсию. Маша продавала все, что у нее могли взять. Оставляла лишь то, что нужно будет сыну. Чуть-чуть посуды. Постельное белье. Альбом с фотографиями… Драгоценности продала все. Хотя смешно говорить, что у нее были драгоценности. Сережки, кулон на цепочке и два колечка, одно из них – обручальное. Все это было куплено еще при Жене, и теперь перекочевало в ломбард. Даже обручальное кольцо Маша себе не оставила. Всё, что удалось выручить, она положила на счет. На имя сына. Оставила только деньги для сиделки.

Женщина, которая станет ухаживать за Антоном, отыскалась в последнюю минуту. Сестра соседки, оказывается, искала работу. Саму соседку Маша знала много лет, с тех пор как поселилась в этом доме. Знала и доверяла ей.

Самым тяжелым выдался последний день перед отъездом. Хотя все хлопоты были уже позади. Всё решено, подписано, собрано и уложено.

С утра Маша поехала на кладбище, на могилу Жени. Во время похорон ей было ни до чего, она сама была полумертвая. А потом пожалела, что не позаботилась, не купила места, рядом с мужем. Но напротив, через дорожку, возле одной из старых могил – место было. И раньше Маша все собиралась пойти к кладбищенскому начальству, поговорить, купить его для себя…Чтобы когда-то они с Женей были снова рядом. Почти.

А теперь рядом им уже не быть. Или наоборот – они скоро встретятся?

Маша долго сидела на низкой деревянной лавочке возле памятника мужа. А потом припала к нему головой.

– Я так устала, – сказала она сквозь слезы, – Я так хочу к тебе…. Ты только Антошке помоги…

От сына она скрывала скорый отъезд так долго, как это могла. Но дольше тянуть оказалось уже невозможно, и Маша представила ему Софью – улыбчивую полную пожилую женщину.

– Мама скоро вернется, – сказала Софья Антону, – А пока мы с тобой и вдвоем со всем справимся. Правда ведь?

Но сын что-то почувствовал.

– Куда ты едешь? – спросил он, и в голосе его звучала тревога.

– К знахарке, – сказала Маша самым спокойным тоном, каким только могла, – Традиционная медицина все, что могла для тебя сделала. Посмотрим, что сможет нетрадиционная. Мне дали адрес одной женщины, она ставит на ноги самых тяжелых…

– Ах, мама, мама, – похоже, Антону было горько от ее наивности, – Какие травы, какие заговоры… Ты только измучаешься в дороге. Я же знаю, как ты не любишь ездить. Это все глупости, брось…

Он не мог даже взять ее за руку, чтобы удержать.

– Я очень скоро вернусь, – беззаботно сказала Маша, – А может, мне наоборот, тоже надо ненадолго сменить обстановку. Вот сяду в поезд, заберусь на верхнюю полку и буду спаааать…

– От Майи ничего не было? – спросил Антон.

Маша понимала – сын скрывает свои чувства. Когда он узнал, что Майя жива и поправляется, он запретил матери окликать девушку. Антон понимал, что теперь он – глубокий инвалид, и это испытание не каждая выдержит. Но, может быть, он надеялся, что Майя напишет или позвонит ему сама?

Маша только головой покачала.

– Она живет где-то там…Не знаю, точно где, но она родом из Сибири, – Антон закрыл глаза, то ли устал, то ли ему просто не хотелось больше говорить.

Поезд уходил рано утром, и этом было хорошо. Маша долго стояла над спящим сыном, а потом наклонилась и поцеловала его как маленького, не разбудив.

О том, что нужно бы взять с собой какой-то еды, Маша подумала только на вокзале. Но денег у нее с собой было в обрез, а тут все втридорога. Огромный вокзал в этот час, когда все окна в окрестных домах еще темные – жил своей жизнью, и Маша четверть часа сидела на мягкой дорожной сумке, рассматривала руки – такие старые, как будто ей уже сто лет – и слушала, как объявляют о прибытии и отправлении поездов.

У нее было неудобное место – верхнее боковое в плацкарте. А может быть, это было самое лучшее место… Маша застелила полку бельем, и сразу легла, отвернувшись от прохода – к окну.

…На следующий день к вечеру, сосед снизу, мужчина средних лет, обеспокоенно тронул ее за плечо.

– Вы там живы?

– Не знаю, – сказала Маша, не оборачиваясь.

**

«Завтра я пойду туда», – думала Майя. Вот странно, всегда, перед любым путешествием много времени занимали сборы. Нужно было продумать все, до мелочей, потому что в горах, в пещерах, этих самых мелочей, от которых порой зависела жизнь, неоткуда было взять.

А теперь, когда она уходила навсегда, ей решительно ничего не надо было с собой брать. Бабушка не догадывалась, что Майя уже назначила себе срок. А девушка незаметно для других подводила итоги, подбивала дела.

Позвонила родителям. Трубку взяла мама. Майя сказала, что у нее все хорошо, и у бабушки тоже. А мама спросила, когда дочка вернется назад.

– Не переживай, встретимся, – сказала Майя, – Я вас очень люблю

– Мы тебя тоже… Ой, у меня убегает варенье, – мама отвлеклась, – Минутку, убавлю огонь. Скажешь бабушке, что, если она передаст нам клюквы…. И грибов…

Майя слушала мамин голос, не вдумываясь в то, что она говорит, и кивала, кивала…

А вечером они с бабушкой долго сидели за столом. Анастасия Николаевна нажарила крупных семечек. И под это нехитрое развлечение хорошо шли разговоры. Они вспоминали детство Майи…

– Бабушка, ты, по-моему одна тут держишь козу, – сказала Майя, – Вот я не помню, у Белки жених когда-нибудь был? Иначе… откуда молоко?

– Она порою просится пастись вместе с овцами. И, наверное, где-то находит приключения на свой хвост…Раньше я раздавала козлят. А сейчас Белка уже старая, и молока, наверное, скоро не будет…Новую козу не возьму. Мы уж вместе с этой состарились…

Перед тем, как идти спать, Майя крепко обняла бабушку, закрыла глаза, вдохнула родной запах…

Она проснулась на рассвете. Это было удачное время. В деревне еще все спят, но в лесу уже не придется плутать в потемках. Майя не стала отпирать дверь, выбралась через окно. Она зорко следила, чтобы за нею не увязался друг детства – Волчок.

Не хватало еще взять его с собой в качестве жертвы.

Иногда в травматологию забредали больные с пятого этажа. Вернее, не совсем больные. На пятом делали косметические операции. Там лежали сплошь женщины. Дамы обычно ходили парами, обсуждали – кого устраивает новая форма носа или ушей, а кто недоволен результатом.

Как-то один из пациентов, примерно Машин ровесник, попробовал пофлиртовать с ней. Она посмотрела на него как на сумасшедшего. И он отошел смущённо.

Наконец, настал день, когда лечащий врач сказал Маше, что жизнь Антона вне опасности. Именно жизнь. Все остальное – Бог весть. Больше всего Маше захотелось упасть, уснуть и проспать три дня. Но это было нельзя. За сыном требовался такой же тщательный уход, как и прежде.

И все же Маша решила устроить себе отдых на вечер. Позвонила подругам, договорились встретиться в кафе, что рядом с больницей.

Закадычных подруг у Маши было две. Варя и Лена.

Маша запомнила Варину фразу: «В любой непонятной ситуации – вари суп и люби себя». Подруге досталось по полной. Слабенькие дети – в поликлинике у них были самые толстые карточки. Родители, что слегли один за другим. Муж, который с удовольствием играл вторую скрипку в семье – делал то, что Варя говорила. А сам, дай ему волю, не вставал бы с дивана. Много лет Варе приходилось самой обо всём заботиться, за всё отвечать, и всё держать в голове.

И бывали моменты, когда она почти превращалась в загнанную лошадь. И всегда за миг до этого Варя успевала остановиться. Она словно шагала в сторону – и пусть жизнь течет мимо стремительным потоком. Варя вставала к плите. И не торопясь, отдаваясь полностью этому занятию, варила суп. Каждый раз – без рецепта, импровизируя. Томила овощи, клала их в золотистый душистый бульон, делала домашнюю лапшу, мелко резала зелень. И первую тарелку набирала себе, ела долго, наслаждаясь каждой ложкой. «Суп надо варить не только на воде, а на любви», – говорила она, если кто-то оказывался рядом, присоединялся к ней за столом, и восторгался вкусом.

А потом, Варя брала книгу. Именно книгу с полки. Никакого интернета. Только шуршат страницы. Нет мира за окном, есть мягкая подушка, уютный свет льется от лампы, а вместо действительности – грезы и сон.

Это давало силы на следующий день впрячься в быт, и тянуть свой воз дальше

Маше жизненно необходимо было услышать сейчас от Вари эти слова: «Остановись. Переведи дыхание. Почувствуй, что ты сама еще жива. И тогда силы начнут прибывать».

Роль Лены была – взгляд со стороны. Худенькая, высокая, Лена вовсе не хороша собой, но в своё время удачно вышла замуж – супруг ее за несколько лет разбогател. Лена понимала, что вся семья держится на нем, и подчинялась безропотно. Даже дочку не посмела назвать тем именем, которое нравилось ей, и согласилась на то, что выбрал муж.

Зато дом стал полной чашей, зимой Лена ходила в изящной норковой шубе до пят, а летом семья путешествовала по Европе. Лена чувствовала дух времени. Маша знала – когда подруга выскажет свое мнение = это значит, так будут думать о Машиной ситуации все «приличные люди».

Маша еще не была в этом кафе. Она вообще редко заглядывала в подобные заведения – экономила деньги. Но Лена никогда не терялась, и через минуту рядом с ними уже стоял официант. Варя заказала мороженое, Лена – чизкейк и кофе, а Маша, голодная после больничной еды – спагетти.

– Главное – Антошка выжил, – сказала Варя, – Остальное – приложится.

– Какие перспективы? – спросила Лена.

– Ходить вряд ли будет, и уход – как за младенцем, – у Маши не было сил скрывать это от подруг.

– Тебе надо поместить его в дом инвалидов, – сказала Лена, – Не работать ты не сможешь, вам не на что будет жить. Да и, скорее всего, потребуются дорогие лекарства. Пахать в школе днем, а всё остальное время ухаживать за тяжелым больным – ты не потянешь, сама сгоришь очень быстро.

– Выпить хочешь? – спросила Варя, и не дожидаясь ответа подруги, заказала коньяк и закуску.

**

Антона выписали из больницы через полтора месяца. В это время ясно было, через что им с матерью придется пройти. Дома надо перестроить под инвалида весь быт. А еще – на Антона неизбежно накатит депрессия, и нужно будет как-то справиться, сдюжить.

Маша вернулась в школу. Варя была права – не работать нельзя. И прежде ей было тяжело, но дело своё Маша любила. Засыпала в обнимку с тетрадями, которые не успела проверить, и в пять утра вставала, чтобы окончательно подготовиться к грядущему дню.

Невозможно было не привязаться к некоторым ребятам, и Маша, когда видела Игоря из пятого «А», или Олю из седьмого «Г», часто жалела, что у нее только один ребенок. Столько в этих детях было жадного любопытства, так часто она улыбалась их смешным словечкам, так близко к сердцу принимала их работы – огорчалась или радовалась, что чувствовала ребят уже почти родными.

Маша понимала, что хотя русская литература – и подобна безбрежному океану, но мало его школьникам. Нужны авторы, которые говорят на том же языке, что и дети, и отвечают именно на те вопросы, которые волнуют их. Она не жалела времени на дополнительные занятия, ходила со своими учениками в кино, могла пожертвовать уроком, чтобы обсудить какие-то книжные новинки.

Дети скучали по ней и ждали, когда она выйдет – ведь учебный год уже давно начался. Но когда Маша появилась в учительской, и стала ловить на себе жалостливые взгляды коллег – она поняла, насколько изменилась. Встала перед большим зеркалом, что висело на стене, начала красить губы – и увидела серое, осунувшееся лицо, затравленные глаза.

– Мы тут денег собрали, – завуч подошла к ней с купюрами в руках, – На лекарства, на памперсы, на что там нужно. Вот – хоть немного…

А еще недавно они все восхищались Антоном, и рассматривали фотографии, которые приносила Маша, и завидовали, что у нее такой сын. Красавец, спортсмен, умница. «На памперсы» – Маша закивала, спрятала деньги в сумку, а глаза ее наполнились слезами.

Еще более непосредственной была реакция детей. Хоть они и обрадовались, и обступили учительницу, а кое-кто даже кинулся обниматься, все же ребята замечали с тревогой:

– Вы такая худенькая стали!

– У вас сын заболел, и вы тоже, да?

– А он живой или умер?

Маше пришлось собраться с силами, чтобы начать урок и вести себя как обычно – говорить с теми же интонациями, не забыть ничего и продержаться до звонка.

В первый же вечер, когда Маша вернулась домой, чуть не падая от усталости, ей позвонила самая скандальная из мамаш, которая не стеснялась набирать номер классного руководителя, даже если на часах было уже десять вечера.

– Я же не просто так звоню, – огрызалась она, если кто-то напоминал ей, что у учителей тоже есть рабочий день, и он кончился,– Значит, у меня вопросы какие-то важные имеются. Не затыкайте мне рот, я мать!

На этот раз мать жаловалась на то, что с ее дочери требуют деньги за питание, хотя Ира больше не будет есть в школьной столовой.

– Анна Сергеевна, я прекрасно помню эту историю, – Маша едва шевелила языком, – У Иры долг с прошлого года, тем, кто в столовой работает – им тоже надо отчитаться, не из своих же денег им возмещать недостачу.

– Там дают все невкусное! – возмущенный голос женщины отдавался у Маши где-то в глубине головы, – Ира никогда не могла это есть.

– А теперь ваша Ира просит ребят, которые питаются – принести ей из столовой куски хлеба! – Маша сорвалась едва ли не впервые.

Потом бросила телефон и заплакала. Но только у Антона могла быть депрессия. Маша просто не имела на нее права.

Через несколько недель с целым пакетом бумаг – карточка Антона, его рентгеновские снимки, медицинские заключения – Маша поехала на консультацию к профессору, о котором говорили, что он «первый после Бога»

За прием она заплатила баснословную для нее сумму. И в очереди у кабинета сидели люди, которые отдали такие же деньги. Очередь была большая, но двигалась быстро. Наверное, профессор был и правда корифеем в своем деле, ему десяти минут хватало, чтобы вынести окончательный вердикт.

Однако, когда через дошел до нее, и Маша начала было рассказывать седовласому вельможе , как Антон чувствует себя сейчас, и попыталась задать вопросы, которые ее волновали – профессор остановил ее жестом. Он листал выписки, что привезла Маша, просматривал результаты анализов, но делал это стремительно, будто тасовал карты.

– Вы уже, наверное, понимаете, – он бросил на Машу взгляд, – Ходить ваш сын не будет никогда. Более того, последствия травм со временем будут проявляться все сильнее и сильнее. Если хотите знать прогноз…Готовьтесь к тому, что ваш сын проживет лет пять.

– И ничего нельзя сделать? – у Маши задрожал голос, – А если мы соберем деньги, поедем лечиться заграницу….

– Не смешите! Что вы возлагаете такие надежды на эти зарубежные клиники? Недавно мать увезла туда мальчика, практически безнадежного. Только за то, чтобы расписать ему диету, там взяли примерно десять тысяч на наши деньги. А обследования, а лечение…. У вас столько богатых знакомых, что вы надеетесь собрать миллионы? А уми-рать того парнишку все равно привезли к нам… Позовите следующего, пожалуйста.

Назад Маша пошла пешком. Она не представляла как с таким лицом сядет в общественный транспорт. Идти было трудно. Очень. Ноги не слушались. Потом ее взгляд почему-то выхватил бомжа. Он был еще молодой и без обеих ног. В этот на редкость холодный день, он приткнулся на своей тележке возле стены дома. На нем была одна тельняшка, ни куртки, ни даже свитерка. Маша достала кошелек, и положила купюру в фуражку, что лежала на земле рядом с его тележкой. До этого там были только мелкие монетки.

Но стоило ей отойти на несколько шагов, как бомж сказал ей в спину:

– Поезжай в деревню, которая называется…. Тебе там помогут.

Маша остановилась, и лишь потом медленно обернулась.

– Что вы сказали? – переспросила она

Он повторил название села.

– Откуда вы знаете, что я… что мне…, – она подбирала слова.

– Да от тебя просто веет смертью, – сказал он, – Поезжай. Другого выхода нет.

**

– Что ты задумала? – холодея, спросила Анастасия Николаевна внучку.

– Если она стирает границы между мирами, может быть, она не только разрешит мне поговорить с ним… Но и согласится обменять меня на него, – Майя говорила точно сама с собой, – Другой жертвы у меня для нее нет. Только я сама…

– И давно ты это надумала?

– Как только узнала, что Антона больше нет, – сказала Майя.

Последний поворот. Главное было – не колебаться. Майя глубоко вздохнула, и сжала кулаки так крепко, что ладоням стало больно от врезавшихся ногтей. Вот и поляна. И дерево.

И… Майя не верила своим глазам. И женщина. Но не тот страшный призрак в черном. Обычная тетка, в мятом жёлтом плаще. Она стояла у самого входа, спиной к Майе, и вроде бы не решалась войти.

Это что ж такое делается?! То сюда долгие годы никто не приходил, вон, вход аж травой зарос, то столкнулись сразу две желающие принести себя в жертву. Что же – Хозяйка будет выбирать из них двоих? Или спросит – кто первая в очереди? Или сожрет обеих сразу? Это был черный юмор от страшного нервного напряжения.

– Эй! – крикнула Майя, хотя была еще далеко. Она торопилась, чтобы женщина не вошла первой, – Я тоже сюда!

Женщина обернулась резко. Майя узнала ее в тот же миг. Это мать Антона! Маше, чтобы понят, что за девушка перед ней, потребовалось несколько мгновений. Так они и стояли, и были не в силах заговорить друг с другом. В театре это назвали бы «немой сценой».

Потом Майя облизала пересохшие губы и подошла. Ей пришло в голову, что войти в пещеру можно было бы и вместе. Держась за руки. В пасть к ведьме. Или на тот свет.

– Когда он умер? – спросила Майя.

Этот вопрос всё объяснил матери Антона.

– Он жив, – сказала она.

Майя медленно качала головой. Этого быть просто не могло. Она же чувствовала, что Антона уже нет на свете. И зачем тогда его мать приехала сюда, если он жив? Зачем она ей лжет?

– Он жив, но он безнадежен. И я здесь за тем, чтобы появилась надежда, – Маша точно прочла ее мысли, и спросила в свою очередь, – А ты?

И тут Майя поняла, что, наконец, может выразить словами то, что до сих пор ей сформулировать не удавалось. Все же она постояла, собираясь с мыслями.

– Я никогда не верила, что есть тот свет, – сказала она, – Но вот здесь, а этой пещере, он, может быть, и существует. Может, тут есть ход туда. Портал. Или не знаю что. Я пришла… Я хочу быть с Антоном. Если бы я ушла из жизни, где угодно в другом месте – ну уто-пилась бы, или с крыши спры-гнула – то меня бы просто не стало. А если я уйду тут, мы с Антоном, наверное, встретимся… Вот почему я…

Обе снова замолчали. Сейчас решалось то, что будет дальше. Маша усмехнулась. Потом пошарила рукой в кармане и достала ключ.

– Ты помнишь, где мы живем? – спросила она, – Не мучься дурью, нечего тебе тут делать. Поезжай к Антону, и выхаживай его, как сможешь. А я – туда.

Она кинула на вход в пещеру.

– Ну да, – сказала Майя, – А потом Антон мне скажет, что потерял вас – из-за меня. Что вы подставились. Это я должна быть.

– Тебе жить надо, ду-ра… Антон узнает, как все было, – теперь Маша в этом уверилась, – Держи ключ. Деньги на дорогу есть?

– Я ничего с собой не взяла. Пустой кошелек. Ни копейки. Зачем, раз всё равно… Но бабушка даст…

Маша не обняла ее на прощанье. Только положила девушке руку на голову, точно благословляя. Майя заметила, как изменилось ее лицо. Оно будто застыло. Девушке показалось, что у той, которая живет в пещере, тоже должно быть такое выражение лица. Древняя-древняя маска

– Иди, – сказала Маша.

Майя отошла не несколько шагов и обернулась. Она увидела, как мама Антона вошла в черную пустоту. Больше они не встретятся.

Но теперь Майя знала, что это все не легенда и не выдумка. Что-то такое было в самом воздухе. Он точно наэлектризовался. И сейчас должно произойти то – страшное, потустороннее – что теперь ее не коснется.

… Маша медленно шла по узкому подземному коридору. Она никогда не бывала в пещерах. Разве что когда-то ездила в Пятигорск, а там есть туннель к озеру Провал. Они с Женей были на курорте давно, еще до того, как в туннеле провели свет. Тогда они просто вошли во тьму, держась за руки, и боясь оступиться. Поддерживали друг друга. А где-то вдалеке слабо, голубым светом сияло озеро.

Здесь было не то. Маша сама не знала бы – куда надо идти. Но впереди, точно слабый фонарь то там, то здесь мягко начинал светиться мох на потолке. Призрачный зеленый огонь. Маша шла на него. И когда доходила до цели – огонь гас, и впереди разгорался новый.

Выхода отсюда Маша никогда не найдет. Это был путь в один конец. И очень долгий. Она забыла про время – зачем оно ей теперь? Но Маше казалось, что прошел уже не один час с тех пор, как она вошла в пещеру.

А потом, так же как тогда она вдали увидела озеро, угадала его по голубому сиянию, теперь Маша увидела странный свет. Да, он был белым, но каким-то…нездешним. Она не знала, как выразить это лучше. Неземной? Маша поняла, что ее путь почти закончен.

Она вошла в маленький зал. В центре его был выложен из каменных плит круг, и в нем-то диковинным белоснежным цветком поднималось вверх пламя. Не отвести глаз от его игры, от переливов его лепестков.

Последней Маша увидела женщину. Старую, худую, словно живые мощи, женщину в черном балахоне. Она сидела и смотрела на огонь, подпирая голову руками. Похоже у нее уже не было сил встать.Но если всё же оглядеться вокруг… Нет, завеса из сухих костей, пройти которую нельзя, не сойдя с ума… это была выдумка. Но останки тут были, и Маша вспомнила Костницу в Чехии. Ни грамма плоти, только бережно сложенные в узоры – или символы, имеющие своей значение – кости. Людей. А может, и животных тоже…

– Я уже думала, что сюда никто не придет, – сказала женщина, – Но это происходит всегда.

– Я пришла тебя сменить.

– Это правильно, – старуха кивнула, но еле-еле, она берегла последние силы, – Огню нужна живая душа. Только тогда он будет гореть.

– Кто ты? – спросила Маша, – Кем ты была прежде?

– Разве ты действительно это хочешь знать? Здесь все становится неважным. Прежде у меня была жизнь. А теперь я берегу вечность. Видишь, как ярко горит огонь? Это значит, мой земной путь на исходе, и душа моя уже там, – старуха указала на пламя, – А когда ты меня сменишь, огонь станет маленьким, точно от свечи. Но с годами он будет разгораться все сильнее и сильнее.

– Но там, на земле, про тебя все забыли, много лет никто не приходит сюда. Так кому все это нужно? – Маша медлила перевести взгляд на пламя, чтобы оно опять не заворожило ее.

– Так всегда бывает. Та, что должна сменить – приходит в самую последнюю минуту. И я так пришла в свое время. Вон прежняя Хозяйка, – старуха кивнула в тот уголок у стены, где костей было немого, горстка всего. Мы сменяем друг друга и ждем. И те, кому это нужно, кому мы нужны – рано или поздно находят сюда дорогу, находят нас…

– И вы их уб-иваете?

Ни тени гнева не появилось на лице старухи.

– Я знаю, почему ты это спросила. Одна из нас превратилась в настоящего зверя. Но разве среди земных царей никогда не было безумцев?

Старуха вздохнула:

– Огонь при ней почти погас. А ведь ему дано воскрешать души…

– Вы берете на себя слишком много. Любая вера… В любой вере вас бы прокляли.

– Ты меня не поняла. Мы не боги. Мы не воскрешаем из мертвых. Но те, кто прежде не хотел жить, кому стало не для чего жить, посидев у огня, оживают душой, потому что понимают – смерти нет.

– Но зачем здесь ты? – спросила Маша, – Если этот огонь вечен, разве он не может гореть сам по себе?

– Его пища – не дрова, – старуха указала костлявой рукой на пламя, – Это моя душа. Пока еще. Совсем немного. А потом будет твоя.

Она взглянула на Машу из-под распущенных прядей седых волос. И неожиданно Маша представила ее совсем молодой девушкой. Очень сильной и очень страстной. Наверное, другим тут не было места.

– Не бойся, – сказала старуха, – Я знаю, что ты пришла сюда не просто так. За твою жертву я должна кое-что тебе дать. И я дам. Садись…Ведь это теперь твой дом.

Маша села рядом с ней, оперлась спиной о каменную стену.

– Теперь смотри, – разрешила старуха, кивнув на пламя, – И всё будет твое.

Огонь медленно, не неуклонно стал уменьшаться. Маша не сразу это заметила. В зале сгущалась тьма. Маша испуганно взглянула на Хозяйку – вдруг пламя погаснет совсем? Старуха уже не сидела, а лежала рядом с ней, мертвая птица, иссохшее тело.

Теперь делом новой Хозяйки было – смотреть на огонь, кормить его своей душой. Скоро она забудет всё, что было в ее жизни, всех, кто был ей дорог. И потекут годы – до того часа, как в пещеру войдет другая женщина. Молодая. И скажет:

– Я пришла тебя сменить…

Но пока Хозяйка еще помнила….

Маша увидела сына. Там, на земле, была ночь, и сын спал. Но она могла говорить с ним – в его сне.

Она видела, как белый огонь охватывает его. Но это не было жертвенное пламя, но напротив – исцеление. Все, что было изломано, искорежено в его теле, сейчас расправлялось, оживало, наливалось силой.

– Куда ты ушла? – спросил Антон.

Так горестно мог бы ребенок спрашивать мать, которая умерла. На кого ты меня бросила?

– Все хорошо, – сказала она, – И ты, и я – мы будем жить долго. И мы встретимся. Но там, где я сейчас, я нужна больше, чем тебе. Поверь… Спи…

И вот уже не было у нее перед глазами Антона, но в свете пламени она увидела Женьку. Он вздохнул радостно и облегченно – точно давным-давно ждал ее, и она, наконец, пришла.

– Ты тоже сейчас исчезнешь? – спросила она.

– Нет, я буду с тобой. Всегда, когда ты посмотришь на пламя…

– Что-то мне это напоминает, – она задумалась, – Фильм «Привидение». Белый свет…

Теперь она уже забывала всё. Забывала стремительно. Все долги были отданы, и даже, как ее звали – она скоро не будет знать. Но рядом с ней был тот, кого она любила. Чувство это осталось, нет, оно стало сильнее. И оно было спокойным, как это не обжигающее, ласковое пламя. Они – она и он – больше не расстанутся в той вечности, которая их ждет.

Время тоже переставало иметь значение. Пролетели ли часы, месяцы, или годы…Но знала она, что свой век, который она проведет возле этого пламени, не будет бесцельным. Скоро сюда придет уничтоженная горем душа, и здесь обретет силу жить…

Там, в конце этого бесконечного коридора зима пришла на смену осени. На поляне, на снегу, были только птичьи следы. Но настает день, когда протянется ко входу в пещеру свежая цепочка следов, и кто-то перешагнет порог.

**

Когда Майя вышла из леса, она встретила рыбаков, направлявшихся к реке.

– Куда так далеко одна ходила? – удивился один из них, – А если бы кабаны? Я вчера видел парочку.

– Да я уже никого не боюсь, – сказала Майя.

– Вот кабан тебе покажет, какой он добрый….

Анастасия Николаевна стояла у калитки и смотрела на дорогу. Лицо ее было серым, как та самая придорожная пыль.

– Бабушка! – издали крикнула Майя, – Всё хорошо! Иди домой. Я тебе сейчас накапаю твои капли. Ты совсем никакая…Прости меня!

Они крепко обнялись и так стояли без слов, чуть покачиваясь. Майя почувствовала, как промокает блузка у нее на груди от бабушкиных слез.

– Это все выдумки. – быстро заговорила девушка, – Выдумки и бред. Там ничего нет, в этой пещере. И мне ничего не грозило. И еще я сегодня поеду к Антону, потому что он жив.

Бабушка всплеснула руками:

– Откуда ты знаешь?

– Встретила его маму, она мне все рассказала, – Майя говорила, будто это было самое обычно дело, – Дашь мне денег на дорогу, ладно? Если я не достану билетов на сегодняшний поезд, то поеду автостопом, вот и все. Или пойду пешком. Или полечу.

– На метле? – уточнила Анастасия Николаевна и рассмеялась сквозь слезы.

Через пару часов, когда внучка с сумкой в руке уже готова была переступить порог, Анастасия Николаевна спросила ее:

– Что мне сказать твоим родителям?

– Что я их прощаю. Теперь мне легко прощать. А ведь всё все могло обернуться совсем по-другому. Но больше всего из тех, кто мне родной по крови, я люблю тебя, бабушка! Мы с Антоном приедем к тебе. Жди! Я тоже хочу остаться в этих местах, как все в нашем роду.

…Бабушка таки успела набить ее сумку соленьями, вареньями и травами, которые, по ее словам, были необходимы больному. Но Майя даже не почувствовала веса своей клади.

*

Антон не знал, зачем мама оставила его, и не верил ни в какую сибирскую знахарку из далекой деревни. Скорее всего, мама уехала к каким-нибудь известным врачам за «вторым», «третьим», «десятым» мнением. Отвезет им последние деньги. Антон видел, как из дома исчезают вещи, и догадывался – куда. Но ничего не говорил матери, потому что не смог бы помешать ей. Раз она решила…

И всё же сейчас он нуждался в ней, как никогда, потому что он был беспомощнее младенца, и страшно одинок. Никого, кроме мамы у него не осталось. А она уехала и неизвестно когда вернется.

Софья была добрая, веселая, и делала всё, чтобы ему было хорошо. Жарила пирожки, находила для Антона интересные фильмы по телевизору. И скрупулезно выполняла все медицинские назначения. Таблетки давала едва ли не минута в минуту. Сказано в два, значит в два. Среди ночи? Заведет будильник, встанет, нальет лекарство. Никогда не ленилась помыть больного, сменить ему белье, уложить поудобнее. Подходила к нему несколько раз по ночам, чтобы узнать – все ли в порядке.

Но Антон знал, как только приедет мама – Софья уйдет, не оглядываясь. И будет радоваться тому, что мама ей хорошо заплатила, а работа закончилась. Поэтому он был со своей сиделкой вежлив и немногословен – и только. Никакой искренности. Почти никаких жалоб. В больнице он привык терпеть боль, и теперь стал мастером в этом искусстве. Сил у него было еще мало, и Антон часто засыпал. Но почему-то происходило это все время днем, а ночами он лежал, глядя в темноту и старался бороться с тоской, которая, оказывается, ничуть не легче реальной физической боли.

Больше всего он боялся теперь, что мама умрет раньше него, а он останется и будет в тягость для всех, для чужих людей, которым придется заботиться о нем по обязанности. И в том состоянии, в каком он находится сейчас, он даже не сможет наложить на себя руки.

Софья будто услышала и тихо подошла к нему:

– Второй час ночи… ты чего не спишь? Больно?

– Больно, – ответил он, потому что от этой острой тоски у него сводило дыхание. Потом спохватился – сиделка бы этого не поняла, – Нет-нет, не то… не нужно мне никаких обезболивающих.

– Укол может?

– Не надо?

– Или, тебе хоть ВКПб дать?

– Что, простите?

– Смесь эту, для сна… ну вале-рьянка там, пус-тырник… пять компонентов, в аптеке ее ВКПб зовут. Кот у меня, подлец, ее очень уважает… Только куплю, солью из всех пузырьком в один флакон, так он отыщет даже на верхней полке, на пол сбросит, разобьет и ну давай в луже валяться…. Алкаш кошачий, право слово…

Софья присела на край постели.

– Может, что рассказать хочешь? Поговорить? Мама твоя сказала, что вы ночами разговаривали, когда в больнице лежали.

– А она не сказала, когда приедет? – надежда на это была слабая, но вдруг мама все же обмолвилась сиделке о сроках.

Софья только покачала головой. Потом, шаркая тапочками, она все же принесла ему свое «сонное лекарство»

– Покрепче тебе развела, право слово, как коньяк, – и она помогла ему выпить темно-коричневую жидкость из рюмки.

Вскоре его действительно стало клонить в сон, и он сам не заметил, как оказался в другой реальности. И вот тут он увидел маму.

Это была мама, и будто не совсем она. Мама сидела почему-то в пещере, у костра. Незнакомая пещера, он точно знал, что никогда тут не был. Лицо у мамы было такое строгое, что ясно – ее нельзя обнять, ее нельзя позвать, попросить вернуться. Она вся – там, погружена в свои мысли.

Говорят, те, кто уже умер, если привидятся во сне живым – не дают к себе прикоснуться. Неужели….

А потом между ними точно повисла завеса. Дымка. Заколебался воздух, точно над костром. Антон опустил глаза на свои руки и увидел, что они горят. Но никакой боли он не чувствовал. Уже давным-давно не было ни дня, ни ночи, чтобы у него ничего не болело.

Но у каждого чуда есть цена.

– Мама, вернись, – попросил Антон.

Она взглянула на него, и опять он подумал – мама ли это?

– Вернись!

– Теперь у тебя все будет хорошо, – услышал он, – Засыпай!

И последним, что он осознал, перед тем, как погрузиться в сон, это его вопрос – маме: «Ты будешь мне хотя бы сниться?»

…Антон проснулся и понял, что уже поздно. Всё тело ныло, точно он залежался, так бывает, когда сон глубок, и не шевелишься несколько часов подряд.

Антон сел и с наслаждением развел руки в стороны, потягиваясь так упоенно, как это могут делать, пожалуй, только кошки. До кончиков пальцев. Очень хотелось кофе. Они с мамой позволяли себе эту роскошь – покупали кофейные зерна, сами мололи их, потом ставили на огонь турку. Кофе получался таким крепким, что казался густым. Но сейчас сошел бы и растворимый.

Антон начисто забыл, что недавно самым большим его достижением было – приподнять голову от подушки.

Молотый кофе нашелся в той самой баночке, коричневой, жестяной, где хранился всегда. В холодильнике обнаружился сыр. Антон поставил на огонь сковороду, растопил кусок масла, разбил яйца…Накрыл всё крышкой, и она тут же стала запотевать.

Послышались частые шаркающие шаги – Софья почти бежала на кухню. Наверное, она подумала, что в квартиру ворвался кто-то чужой. Она застыла в дверях. Софья забыла, как надо креститься, но рука сделала все сама.

*

К счастью, Майе удалось купить билет на поезд. Последний билет. Плацкарт. Боковая верхняя полка у туалета. Сосед снизу настроился на то, что толком поспать ему не дадут. Возле уха кто-нибудь будет все время хлопать дверью.

Сосед вышел на первой же станции, где поезд стоял четверть часа, и вернулся с пивом и рыбой. Проводница сделала вид, что закрыла на это глаза. Дяденька, видимо, тихий, и сидел от нее далеко. Если что – можно сделать вид, что проводница знать ничего не знала, ведать не ведала.

Зато пассажиры, ехавшие напротив, поглядывали на мужика, который чистил чехонь и наливал себе пенное – с завистью, сожалели, что им это не пришло в голову.

По вагону пошла женщина с сетчатой корзиной, предлагая – соки, минералку, шоколад, печенье… Мерным голосом. Никто ничего у нее не брал.

– А шампанского у вас нет? – спросила Майя, резко садясь на своей верхней, и с опозданием понимая, что она сейчас стукнется головой, – Б-лин…

Она потерла макушку:

– Когда следующая станция? – спросила она.

– Через два часа, – откликнулся дяденька снизу, – Давай вдвоем рванем. Ты за шампусиком, я за пивасиком. Эту полторашку я к тому времени уже приговорю. А то ты больно скромная, так и на поезд опоздаешь. Рыбки хочешь?

Есть Майя не могла. На следующей станции они с попутчиком успели добежать до продовольственного магазина на привокзальной площади, дядечка прорвался к кассе с их покупками первый:

– Я шофер «скорой», меня в машине ждут… Скорее-скорее, сейчас с мигалками поедем…

– А шампанское для кого?

– Так для больного же…. Что б не мучился.

Хорошо, что их не побили.

Майя купила две бутылки игристого, то есть, того суррогата, что проходит под этим видом. Она пила его чашками, как лимонад, и проводница, в конце концов, забеспокоилась, не упадет ли она ночью с полки. Предложила пристегнуть ремнями, как маленькую

Ночью Майя стояла в тамбуре, потому что не могла ни спать, ни даже лежать. Денег у нее осталось – только на проезд в автобусе: от вокзала до дома Антона. Но в кармане у нее лежал ключ, самое главное сокровище. Она то сжимала его в руке, то отпускала, и лишь слегка касалась пальцами, но все время помнила о том, что он есть.

…Она была тут только один раз, но вспомнила и дом, и подъезд, и лестничную клетку. Казалось даже собака, что гуляла во дворе, узнала ее.

Тихо и легко повернулся ключ в замке…. В конце концов, даже если Антон никогда не встанет, они все равно вдвоем смогут все. Даже парить на парашюте. Она будет его держать. А парашют станет парить над ними, как расписные ангельские крылья.

….Живой и здоровый Антон стоял посреди комнаты. Укладывал вещи в сумку.

– О, – сказал он, как будто они расстались вчера, – А я к тебе собрался! Позвонил, понимаешь, твоим родителям. Говорят – тебя нет, гостишь у бабушки. Адрес мне почему-то не дают. Ты мне когда-то письмо оттуда присылала, искал-искал конверт….

– Нашел?

– Не-а. Зато вспомнил название деревни. Думаю – приеду, поспрашиваю, мне покажут, где бабушкин дом…

– Слушай, – сказала Майя, – Я страшно хочу есть. Двое суток только пила. В смысле бухала.

– Ты? – поразился он.

– Короче, я пошла ставить чайник.

В кухне сидела пожилая женщина и плакала. Майя прикрыла дверь и глазами спросила Антона – это кто?

– Она, понимаешь, жалела, что в жизни мало верила. А сегодня поняла, что Бог есть.

– Пойти, что ли, к ней присоединиться? – задумчиво спросила Майя сама себя, – Кстати, держи, это тебе от бабушки. Сама удивляюсь, как дотащила.

…Вечером они остались в квартире одни. Сидели, пили чай с вареньем из морошки.

Помнил ли Антон что-нибудь о прошлом? Майя знала, что не спросит его об этом, пока он не заговорит сам.

– Слушай, какой ветер за окном, – сказал он.

– Это что! – живо возразила она, – Вот когда такой ветер бывает там, где бабушка, мне всегда кажется, что он подхватит наш дом, ну как у Элли с Тотошкой и унесет куда-нибудь на край света

– А на краю света мы еще так и не побывали….

– Зато мы были на других планетах. Мне всегда казалось, что все эти пейзажи, которые мы видим под землей – это своего рода космос. Или вообще другое измерение… А может быть, совсем рядом – ад.

Среди ночи Майя проснулась. Ветер стих, и Антон рядом крепко спал. Они забыли выключить радио и где-то далеко, в глубине квартиры пела Ирина Богушевская:

…Ведь там опять зима с этим белым огнём.

Оставь меня в раю, средь любви, средь печали.

Я всё тебе спою, что узнаю о нём.

## Глубина

Ему до отвращения не хотелось начинать жизнь с чистого листа. Но это происходило будто помимо его воли, само собой. Он сидел в парке и пил пиво. Просто тупо сидел и пил из бутылки, а вокруг была сказочная красота апрельского приморского городка.

Он подумал, что хотел бы остаться тут, в этом маленьком парке возле двухэтажного белого Дома культуры. Здесь не было ни одного человека, только теплый ветер, запах хвои, и свежая легкая горечь распустившихся тюльпанов. Сидеть тут до самой ночи… А потом пойти вон в тот двухэтажный дом – типичная «сталинка», но эта чуть потрескавшаяся старая штукатурка, виноград и розы, оплетающие стены наводили на мысли о Шекспире. На этом балконе легко было представить Джульетту, и она стояла бы здесь в самый глухой час, когда уже погасли все огни в окнах, и лишь светлячки вились бы вокруг нее как звезды.

Он отхлебнул еще.

Вместо этого придется идти в отель – в безликий дорогой номер, а завтра выходить на работу. Откуда взять силы?

Он вспомнил старый-старый фильм. Измученная балерина, репетиция идет уже не первый час. Наставники, жалея, дают ей передохнуть. А после – получается еще хуже. И тогда они говорят ей:

– В танце отдохнешь…

И ведь находит балерина в себе что-то, что позволяет ей – и ритм, и нужные черты сценического образа.

«В танце отдохнешь», – так говорил он себе, когда покупал в этом городке фирму. За этим было желание – уехать подальше, чтобы ничто не напоминало. Нужно будет думать и о своем доме – не век же в гостинице жить…

Он бросил опустевшую бутылку в урну – стекло звякнуло о железо, но не разбилось.

Теперь Олег сидел, закрыв глаза, подставив лицо солнцу – бесцельно, бездумно. Вот чего он хотел меньше всего – так это думать.

…Это случилось восемь месяцев назад. Они с Оксаной договорились ехать в Питер вместе. Они часто так куда-нибудь срывались. Это называлось – протестировать. Это был их бизнес – автодома. Аренда, продажа…Время от времени они брали одну из «яхт на колесах» и уезжали куда-нибудь, чтобы проверить машину в деле. Бывало, что и за Полярный круг гоняли, и на Дальний Восток. Тогда было больше сил, и романтики в душе.

А тут они нацелились на Карелию. Но за две недели до поездки Олег слег – с ветрянкой. В тридцать четыре года, ага. Бог знает, как он избежал этой хвори в детстве, но тут заболел – от пацана во дворе, разукрашенного зеленкой как индеец.

Через несколько дней Олег случайно коснулся шеи, нащупал волдыри. Он не чесался, не мучился – только температура зашкаливала и в зеркало на себя хотелось смотреть через вуаль, будто он – какая-нибудь дама из девятнадцатого века.

Оксана настроилась на поездку и не могла скрыть раздражения. Понимала, что Олег не виноват, и все равно злилась. Потом смягчилась настолько быстро, что он понял – она что-то задумала.

– Котик, я поеду одна…

– Ты не поедешь одна, – сказал он спокойно, – Я тебя не отпущу. Если тебе приспичило отдохнуть, бери билет на самолет и бронируй номер в гостинице. Но не в одиночку – на этой колымаге, по нашим дорогам.

Оксана и тут уступила. И даже сделала как в вальсе – и раз-два-три – третий шаг навстречу. Решила не замахиваться на Карелию, а поехать к шапочной подруге, бывшей однокласснице, которая работала на турбазе под Питером.

– Одиннадцать дней, – поклялась Оксана, – Вместе с дорогой – две недели. И я вернусь.

Она не вернулась. Исчезла, не доехала до этого клятого Рощино. Испарилась. У Олега было чувство, что ее и не искали толком. В полиции ему намекнули – а не решила ли ваша девушка бросить вас, молодой человек? Вы ей просто, знаете ли, надоели…

Олег нанял частного детектива. Всё, что тому удалось узнать ценою долгих стараний – Оксана приехала в Питер уже затемно, поезд опоздал. И решила не добираться в этот поздний час до базы отдыха. Иди-от-ка, вместо того, чтобы снять хотя бы койку в хостеле – повелась на настойчивые предложения одной из теток, что стоят вдоль платформы:

– Квартира на ночь!

– Комната на сутки…

А утром Оксана ушла из этой комнаты, куда глаза глядят, оставив свои вещи. Даже сумочку, в которой лежал кошелек, карточки, немного налички, и футляр с украшением, которого Олег не помнил. Потом у него всплыло в памяти название– фероньерка.

Странный желтый камень, в центре которого свет сужался как зрачок – держался на цепочке. Цепочка обвивалась вокруг головы, а камень лежал на лбу. Эту побрякушку Оксана купила где-то на Востоке. В Китае? А может, в Египте.

Сыщик пожал плечами, передав Олегу вещи и забирая гонорар:

– Больше ничем не смогу вам помочь. Дальше все следы обрываются.

Все эти месяцы Олег жил, не веря в произошедшее, не слишком ясно соображая. Ночами он почти не спал, а днем чугунную голову впору было поддерживать руками.

– Рви когти, – сказала ему Марго, старшая, не знай-сколько-раз – многоюродная сестра, – Поезжай туда, где ты еще не был, и считай, что прошлого у тебя нет.

И вот – приехал. Олег сам не знал, почему выбрал именно этот городок. Что вообще за привычка такая у людей – лечиться морем? Нет, не привычка – что-то сродни инстинкту. Как птицы безошибочно знают, что им надо– на юг. Так и люди. Когда на душу надвигается зима, чтобы не заледенеть, чтобы выжить – добраться, доползти, припасть головой к этой первородной колыбели, чтобы волна трепала волосы и пела: «Ш-ш-ш-ш».

Еще когда он подъезжал – после бесконечных степей его встретила полоса гор – невысоких, теснящихся, покрытых ярким зеленым бархатом далекого леса – дорога закружилась серпантином, и появилось чувство, что горная гряда отделила его – от прошлого, от прежней жизни. А впереди ждало море – не знающее забот, живущее своей жизнью, беспечное и исцеляющее.

– Э-э-эй, – услышал Олег.

Голос был нежный, почти вкрадчивый. Олег не заметил, как подошла девушка. Когда он открыл глаза, она стояла перед ним, поставив ножку на край скамьи, опершись локтем на колено, и опустив подбородок на открытую ладонь. Девушка улыбалась. У нее были жгучие черные глаза, выбеленные волосы до плеч, и челка почти до бровей. Красивое лицо. Но эти яркие краски – глаза, ресницы, брови – говорили о том, что она, скорее всего, нерусских кровей. Армянка, может. Тут много армян.

– Что-то рано вы к нам приехали, – продолжала девушка, по-прежнему улыбаясь ему так, словно он единственный в этом мире, – Купаться еще нельзя, холодно. Может быть, вы приехали ко мне?

Олег бездарно пропустил этот комплимент – он же намек – мимо ушей.

– А почему вы решили, что я приезжий? – спросил он.

Девушка слегка присвистнула, как будто он задал ей вопрос элементарный, вроде того – день сейчас или ночь.

– Хотите сказать, городок этот так мал – что вы знаете всех в лицо?

– И не только людей. Я тут могу с каждой собакой поздороваться. Но мне удивительно, что вы забрались в этот район. Обычно народ, который к нам приезжает – это или командировочные, они обычно селятся в гостиницах вдоль трассы, или курортники – эти выбирают поближе к морю. Они и не видят ничего, кроме набережной и прилегающих улиц. И экскурсионные автобусы туда за ними приезжают. А это местечко, оно, так сказать, только для своих.

Олег хотел сказать, что тоже уже почти свой. Но что-то удержало его.

– Я живу в гостинице у моря, – сказал он, – В «Флибустьере».

Она вскинула соболиные брови – видно, немногие из ее знакомых могли позволить себе там остановиться. Впрочем, сейчас, когда сезон еще не начался – цены были божеские.

– Меня зовут Юля, – сказала девушка, стоя все так же, не меняя позу – и глаза ее жгучие были совсем рядом.

Это певучее имя ей подходило.

– Хотите, я покажу вам город таким, каким вы его не увидите? Я тут родилась, и тут выросла – я облазила тут все горы, все крыши домов, босиком прошлась по здешней реке…

Олег видел, что она принимает его за туриста, которого через несколько дней в поселке уже не будет. Значит, девушка не рассчитывает на долгий роман. Сам он, впрочем, и короткого не хотел.

– Ты похож на кастри-рованного кота, – без обиняков говорила ему Марго,– И что, оставшаяся жизнь пройдет у тебя под знаком Призрака Оксаны?

Почему он вспомнил про кота? Потому что Юлька напомнила ему кошку. Которую – гони не гони, она продолжит тереться о ноги, виться между ними, мурлыкая и игнорируя то, что тебе не до нее.

– Хорошо, – сказал он, – Покажи…

С ней просто невозможно было говорить «на вы». Она заулыбалась еще пуще, и протянула ему тонкую руку, делая вид, что способна поднять его со скамейки. И весь дальнейший путь она просто не способна была идти рядом с ним – забегала вперед, пританцовывала, и руки ее не знали покоя – то она взмахивала ими, как крыльями, то указывала на что-то, то касалась плеча Олега, будто ласкала его.

…Действительно, таким город он бы без нее не увидел. Юлька провела его и по местному Арбата, где первые этажи были сплошь – стеклянные витрины магазинов, и по маленькому крытому рынку – почему-то в этот день там было почти пусто, торговали только сыром – самодельным, зато с травами и орехами. Потом Юлька сворачивала в какие-то переулки, чтобы показать ему дворы – она знала, в которых из них сейчас особенно пышно цветут цветы. Даже на одуванчики указала, ткнула пальцем:

– Гляди, какие они, как звезды на на траве – завиваются в спирали…Будто золотые галактики. На зеленом небе.

Она тоже перешла «на ты».

Они забрались на склон горы – и Олег подумал, что именно тут была бы лучшая смотровая площадка. Городок лежал внизу, и видно его было – от края до края. И не только городок.

– Смотри, – говорила Юлька, – Если приедешь к нам еще, уже по теплу, упаси Боже, не ходи на общий пляж, особенно туда, где впадает в море река. Ф-фу… Хочешь отдохнуть здоровым – не ходи. Вон – по той дорожке идешь себе и идешь, огибаешь мыс, и будет тебе такой дикий пляж, что закачаешься. Там сначала отмель, а дальше… Вода прозрачная-прозрачная, и подводные скалы… На них можно сидеть, на них можно стоять. И с берега покажется, что ты святой – ходишь по морю…

Потом они сидели в чебуречной, которая тоже была «только для своих» – в каком-то подвальчике. Всего четыре столика умещалось тут. И огромного роста чернобородый хозяин принес им чебуреки, вкуснее которых Олег не пробовал в жизни. Юлька обмакивала поджаристые края в острый соус, улыбалась гордо – знай наших! Больше всего, Олег был благодарен за то, что она ни о чем не расспрашивает его.

Спросила только:

– Ну как?

И это относилось к чебурекам.

Когда они вышли из подвальчика, солнце стояло уже низко, и Олег знал, что закат тут будет быстрым, молниеносным. Только что было еще светло, и вот – уже ночь.

– А теперь, – сказала Юлька, – Я бы хотела взглянуть, как выглядит «Флибустьер». Я там никогда не была.

…Она не надеялась, что утром ей удастся уйти так, как этого хотелось – еще до того, как ее новый знакомый проснется. Но все получилось. Был шестой час утра, а Олег спал крепко, как мертвый.

Юльке казалось, что он устал – страшной какой-то усталостью, смертельной, запредельной, той, что не дает уснуть. И только после этой ночи, проведенной с нею, его, наконец, отпустило.

Юлька нечасто позволяла себе такой праздник души и тела. Она действительно родилась в этом городе и прожила тут двадцать с лишним лет, «варилась в собственном соку».

Давно уже стало тесно здесь ее беспокойной натуре, но уехать она пока не могла – на то были свои причины. Время от времени у нее случались «курортные романы», но вчера она вовсе не была настроена ни на что такое. Обычно к Юльке клеилась – одинокие курортники так просто напропалую. Если не в настроении – только успевай отбиваться и шлепать по рукам.

Но этот красивый парень ничего от нее не хотел. Он просто сидел, откинув голову на руки, и подставив лицо солнцу. Даже не смотрел на нее. Почему же ее повело к нему как магнитом?

И странно – еще несколько часов назад она не думала, что сможет его «отогреть». Да, он шутил и приветливо говорил с нею, но где-то в глубине души – был замерзший как ледышка. Юлька уж не надеялась, что он и в гостиницу ее позовет. Разве что она приклеится к нему намертво, сделает вид, что не замечает отказа.

Юлька перевела дыхание, когда – будто заболтавшись – вошла вместе с Олегом в роскошный вестибюль отеля. Они поднялись по лестнице. Он отпер номер…

Юлька знала, что его занесло в их городишко (который лучше назвать поселком) – ненадолго. Пара дней, от силы – неделя, и Олег исчезнет. И черт знает что, она сама от себя такого не ожидала, но все, что накопилось у нее в душе за эту долгую зиму, все одиночество, всю тоску по чему-то яркому, прекрасному… всю жажду любви, которой она еще собственно и не знала толком – все досталось ему в эту ночь. Ей хотелось, чтобы под этим теплым душем – ее рук, ее губ, прикосновений – он оттаял хоть немного. Давно ей не хотелось ничего с такой силой. И давно ей самой не было так хорошо – пронзительно хорошо, до слез.

Лучшей наградой ей было то, что он уснул. И вот теперь она собиралась выскользнуть из номера на цыпочках, чтобы не разбудить его. И чтобы никогда – никогда он не сказал ей этих слов: «Ну что ж, прощай»…Он не должен был расстаться с ней вот так, по доброй воле. Лучше уж по-английски.

…Она знала, что на улице в этот час слишком холодно для ее тоненького как чулок платьица. Но делать было нечего.

Она шла к двери на цыпочках, держа в руке туфельки на каблучках-шпильках. И вдруг увидела приоткрытый сейф.

Позже Юлька не смогла бы объяснить, что заставило ее заглянуть в глубину сейфа. Она не была воровкой, хотя к вещам и деньгам относилась легко. Могла забыть, что брала у кого-то в займы, или наоборот – давала кому-то в долг. Одалживала у подружек вещи, или что-то из косметики, бижутерии. Бывало, что и без спроса. Но никогда ей не пришла бы в голову мысль кого-то обокрасть.

Она увидела аккуратно сложенные пачки денег. Валюта, вроде бы – доллары. Так сложилась жизнь, что иностранные деньги Юлька в руках еще не держала. С математикой же у нее вообще был полный ш-вах. Мать даже не надеялась, что дочка сдаст выпускные экзамены.

– Хуже то, что тебя будут обсчитывать в магазинах, ты не сможешь расплатиться за коммуналку…Тебе ж без разницы – пять умножить на пять или пять плюс пять – ты всё одно двадцать пять насчитаешь. – вздыхала она.

Юлька искренне хлопала ресницами.

– Но в телефоне же есть калькулятор….

Экзамен по математике Юлька сдала против всяких правил. Ей нужно было получить хотя бы минимум баллов, одолеть «базу». А директору школы намекнули: если кто-то из его учеников завалит ЕГЭ, школу возглавит другой человек. В экзаменационной комиссии нашлись те, кто симпатизировал Анатолию Юрьевичу – молодому, обаятельному, из хорошей семьи.

И Юльке каким-то чудом умудрились подсказать, так что она заработала баллов – на «тройку».

И сейчас, хоть режьте ее на месте, не смогла бы она сказать, сколько вон та зелененькая бумажка будет в пересчете на рубли. А если две бумажки?

И без всякой задней мысли Юлька решила воспользоваться случаем. Осторожно вытянула купюру, полюбовалась на нее, даже на свет посмотрела (а интересно, водяные знаки там есть?) и сунула банкноту в сумочку – больше на память, чем из расчета.

А потом Юлька заметила еще кое-что интересное. Коричневый кожаный футляр. Из него высовывался край какого-то украшения. В этом Юлька разбиралась лучше, и навскидку определила, что вещица дешевенькая – вряд ли стоит даже пару тысяч, рублей, конечно.

Металл, из которого сделана цепочка – даже на серебро не тянет, а камушек – соколиный глаз, что ли…или тигровый… Что-то в этом роде. За эту фи-гню уже точно никто не будет в претензии. Юлька даже сомневалась, что вещь принадлежала Олегу. Может, побрякушка уже лежала в сейфе, кем-то забытая, когда он перекладывал туда деньги.

Не трогая футляра, Юлька осторожно подцепила кончиком длинного ноготка цепочку, и украшение тоже перекочевало в ее сумочку. В качестве «памятки» о встрече – оно годилось даже лучше, чем доллар.

…Выйти из гостиницы удалось без всякого труда.

Утро было чудесное – солнечное. Воздух еще чистый и прохладный. Юлька шагала по набережной широким танцующим шагом. Она почти не спала ночью, но это всё была ерунда, она знала, что сегодня ей будет сопутствовать чувство полета: расправь руки – и лети.

На набережной никого почти не было, только Наташа готовилась уже открывать киоск, раскладывала товар. Никто из ее соседей-торговцев еще не пришел.

Юлька не стеснялась Наташу, впрочем, сейчас она бы никого не стеснялась. Она закружилась, переступая, постукивая каблучками по каменным плиткам – закружилась грациозно, как в вальсе. Наташа засмеялась – и окликнула ее:

– Откуда идешь?

Но Юлька – обычно открытая душа – на этот раз лишь головой покачала – мол, не скажу, чтобы не завидовала. И неожиданно для себя предложила.

– Давай, я у тебя что-нибудь куплю. Я сегодня счастливая, у тебя торговля хорошо идти будет.

У Наташи, как у большинства других торговцев, был настоящий мини-маркет. Тут можно было купить все – начиная от никому не нужных «магнитиков», и до кремов от солнечных ожогов, пользовавшихся громадным спросом. Шляпы и платки, мыло ручной работы и специи в ярких баночках, сувениры и украшения из ракушек, отдельно раковины всех размеров, подушечки и саше с душистыми травами.

Юлька, падкая на духи и вообще все яркие цветочные запахи, облюбовала маленький пробник, аромат которого показался ей каким-то неземным.

– Вроде жасмин…а может, и ладан. И еще какая-то горьковатая нота…Будто райский сад, куда только после смерти и попадешь…

Юлька вытащила из сумочки зеленую бумажку.

– Я вот таким вот расплачусь, ладно? Все равно мне его, у нас, деть некуда. Возьмешь?

А вот чего не заметила Юлька, пряча склянку с маслом, это того, что неплотно застегнула замочек. И когда забежала домой – надо же было переодеться перед работой – сколько ни перетряхивала она сумочку, но так и не смогла найти побрякушку. Выходит, на память об Олеге, и об этой ночи у нее не осталось ничего, совсем ничего.

*

Соня жила у самого моря. Ветхий домик стоял так близко к воде, что бабушка каждую весну говорила:

– Вот увидишь, еще несколько лет, и нам придется отсюда переселяться. Рано или поздно вода подмоет берег – сначала рухнет наш сад. А потом и дом.

Сад было не особенно жалко – всего-то и росло в нем, что яблони в высокой траве. Бабушка уже ходила с палочкой, ей трудно было заниматься землей, а Соню она не принуждала («Проснется если тяга, тогда сама…»)

Когда наступал сезон, яблоки в две недели осыпались дождем. И тогда бабушка пекла пироги, и варила варенье. И ставила яблочный сидр на всю зиму, а запах во всех комнатах стоял такой, о каком говорят – хоть ножом режь.

В детстве Соня думала, что не будет ничего страшного, если сад переселится на дно моря и достанется какой-нибудь Русалочке. Ведь у дочерей Морского Царя из сказки Андерсена были же свои сады?

Вот уж чего Соня не боялась – так это моря. Когда-то ее, крохотную, двухлетнюю, родители привезли сюда и отдали бабушке.

– У нее одна пневмония за другой. Врачи говорят: «Такие дети долго не живут» Разве что морской воздух спасет ….

Может, Соня действительно была так плоха. А может, ее родители искали какой-то «спасательный круг» для бабушки, только что потерявшей мужа. Бабушке снова нужно было отыскать для себя смысл жизни, и беспомощная внучка подходила для этой роли как нельзя лучше.

Анастасия Николаевна, сначала повинуясь чувству долга, а потом всей душой привязавшись к девочке, исполняла свои обязанности сверхдобросовестно.

Тут был и сон на свежем воздухе, и солнечные ванны, и обливания морской водой. А плавать Соня научилась будто сама собой. Хотела обняться с морем, а получилось – поплыть.

Анастасия Николаевна придерживалась строгих правил: дети купаются только на мелководье, и только под присмотром взрослых. А именно – без бабушки Соне запрещалось даже по краю воды ходить. И несколько лет правила эти строго соблюдались. Но потом появился Митя и все полетело в тартарары.

Митя был практически их соседом – жил в том же районе, только на несколько улиц дальше от берега. Познакомились они с Соней, когда ей было восемь, а ему двенадцать лет.

Митя спалил Соню «на горячем». Она выпускала рыбу. Бабушка объясняла внучке, что рыбаки уходят в море не просто так. Анастасия Николаевна подбирала понятные слова. Семьям рыбаков не обойтись без улова. Его или съедят или продадут, и на вырученные деньги будут жить.

Ну ладно, с этими большими рыбинами, что мужчины привозили в лодках, всё понятно, хотя их тоже жалко. Но вот эта мелочь, которая плещется в ведерках – ей же еще жить и жить. И что там, простите, есть или продавать?

И Соня подкрадывалась неслышно, на цыпочках, за спинами рыбаков, выхватывала из ведерка мелкую рыбешку – одну или несколько, как повезет – и неслась прочь, чтобы выпустить ее в море.

Чаще всего это удавалось сделать незаметно. Если рыбаки и замечали, то ругались, как правило, беззлобно. Все равно эту мелюзгу они по большей части отдавали кошкам, что дежурили поблизости в ожидании и надежде.

Но один раз Соня заметила, что за ней наблюдает смуглый мальчик, что загорал на камнях рядом с пирсом. Он сидел, обхватив колени, подставив дочерна прокаленную спину солнцу и внимательно смотрел на нее.

Соня метнула на него взгляд гневный и одновременно испуганный – она равно боялась, что он окликнет рыбаков и укажет на воровку, и в то же время не хотела унижаться перед ним, делать умоляющий знак, чтобы он этого не делал.

Но мальчик лишь смотрел на нее – и только. А потом другой пацан, у которого Соня утащила рыбешку, заметил это, взъярился, п погнался за ней. Он мог бы и не догнать ее – Соня бегала быстро, неслась как ветер. Но тут дорогу пацану заступил тот, черноволосый мальчик. И Соня издали смотрела на их разборку. Вот один схватил другого за рубашку, вот они гневно говорят что-то друг другу, вот белобрысый парень ослабляет хватку, и возвращается на пирс, где осталась его удочка…

Соня приблизилась к мальчику, вступившемуся за нее – осторожно и нехотя. Надо было поблагодарить, но она боялась услышать что-нибудь грубое. Например, что она ведет себя как ду-ра.

Но он сказал только:

– Рано или поздно тебя побьют.

Соня дернула плечом. Что ж делать, такова плата, и она на нее подписывается. А потом она заметила, что на камнях рядом с мальчиком лежала зеленая резиновая маска со стеклом. Соня давно о такой мечтала, но бабушке даже заикаться не стоило. Анастасия Николаевна не умела нырять. А кто проследит за ребенком под водой?

– Ты с ней плаваешь? – спросила она едва ли не с благоговением, – А можно мне….посмотреть.

По версии бабушки – Соня сейчас играла на детской площадке, той самой, где качели и алюминиевая ракета – в парке, в одном шаге от дома. Бабушка варила варенье и отпустила внучку под честное слово.

Но сейчас девочка забыла обо всем. Нагретую солнцем и вместе с тем еще мокрую маску она надевала с таким чувством, будто ей протянули корону. Соня даже заходить в море далеко не стала – дно здесь понижалось круто, и ей хватило нескольких шагов от берега, чтобы стало – по грудь.

Она опустила лицо в воду.

И пропала.

Исчезли звуки – море будто ладони к ушам приложило, делая знак: слушай только меня. Исчезло небо, люди, все… Был голубой, чуть туманный мир, гладкие камни на дне – такие яркие и крупные… Все точно во сне.

….Кто-то рывком поднял голову Сони. Мальчик смотрел на нее с искренней тревогой.

– Ты утонула, что ли? Вторая минута пошла, а ты – лицом в воду…

– Я и не заметила.

Когда мальчик убедился, что с ней все в порядке, тон его стал недоуменным:

– Да на что тут смотреть-то… Вода и камни. Тут же пляж. Ни водорослей, ничего, даже рыбы не заплывают, медузы только если… Вот на диком пляже…

– Ты мне его покажешь? – спросила Соня, глядя на мальчика, как на божество.

Да так оно и было. Мальчика звали Митей, и на все последующие годы детства и юности Сони, он стал для нее не только непререкаемым авторитетом, но и тем, кому она едва ли не поклонялась.

Позже бабушка познакомилась с Митей и сделала вывод, что ему можно доверять. Воспитанный мальчик, из хорошей семьи – родители интеллигентные люди. Митя старше Сони, голова не плечах есть…Бабушка лишь самой себе могла признаться, какое испытала облегчение – есть с кем отпустить девочку погулять, не нужно теперь сопровождать ее всюду.

Знала бы Анастасия Николаевна, что эта парочка ее безбожно обманывает! Нет, Митя и Соня гуляли и по городу, выучив его до последнего камушка, до того, что – глаза им завяжи – они пришли бы туда, куда им нужно, безошибочно, не споткнувшись. Они катались на аттракционах, и просиживали по два сеанса подряд в открытых кинотеатрах. Но все же главной страстью их было море, и скоро не было бы такого подводного уголка у берега, который бы они не изучили.

Начиная с ранней весны и до поздней осени, каждую свободную минуту они проводили, если не на самом берегу и не в воде, то где-то поблизости. Как другие девчонки скрывают от близких запах табака, когда начинают курить, так и Соне приходилось нюхать свои вещи, и поспешно бросать их в стирку, так как тянуло от них этим непередаваемым запахом моря – йода, рыбы, водорослей – а нечего бросать шмотки, где придется, если вам приспичило именно тут нырять.

Потом Митя окончил школу и уехал учиться далеко, на север, в Питер. Соня же в старших классах подрабатывала тем, что сопровождала туристов на «подводных экскурсиях» – показывала начинающим дайверам, где лучше нырять, чтобы увидеть что-то красивое или хотя бы необычное. Если не затопленный корабль, то живописные подводные скалы или пещеры.

Летом Митя приезжал – такой незнакомый и такой родной – высокий, раздавшийся в плечах, в черной куртке с заклепками. С новой татуировкой дракона – от запястья до плеча. И первая же их встреча заканчивалась тем, что они бежали к морю, чтобы заново встретиться – уже на глубине.

Зимой, конечно, купаться было нельзя. Да и к той поре, когда Соня возвращались из школы, светлого времени оставалось всего-ничего. Вот-вот должно было начать темнеть.

Но и зимою жить было можно, особенно, когда сделаешь уроки и уляжешься на ковер возле камина – самую большую комнату в доме Анастасия Николаевна не позволяла называть «залом», она так и именовалась «большая комната».

Соня читала. Бабушка сумела привить ей любовь к книгам. А если приходил Митя – он утраивался рядом, то есть, плюхался на ковер – и они немедленно начинали строить планы. На следующее лето центр дайвинга, где подрабатывала Соня, хотел открыть новую подводную экскурсию – к тому месту, где в восьмидесятые годы затонул корабль. Ребятам это было давно известно, и Митя отнесся к плану скептически.

– Фиг-ня, – сказал он, – Во-первых, это довольно далеко от берега, значит, придется всех этих лопоухих туда на катере везти. Во-вторых, сорок метров. Ну и сколько они у тебя там пробудут? Восемь минут? Десять? Сколько среди них будет подготовленных? Кто будет готов идти на такую глубину? А поплавать над корабликом, посмотреть на него сверху не получится. Всегда найдется кто-то, кому нужно нырнуть, руками потрогать, что-то на память приволочь. Тебе это надо – нести за таких кр-етинов ответственность?

Соня пожала плечами. Ее саму глубина в сорок метров не пугала, она уходила и на большую. Но друг был, конечно, прав. И ладно бы еще туристов сопровождал сам Митька – он мог любого поставить на место – и словами. А если надо – то и взяв за грудки. Соню же туристы часто воспринимали, как бесплатное приложение к навигатору. Спасибо тебе, девочка, привезла на место, а дальше мы сами разберемся, что к чему.

– Я в Испании нырял, я в Турции нырял, я Египте нырял, – зло передразнил Митя, – И чего я, в нашем Черном море не нырну, что ли?

И добавил:

– Как ты их потом вытаскивать будешь?

Соня еще не дала согласие тем, кто предложил ей поработать в этом проекте. Единственный аргумент «за» был тот, что плату предлагали уж очень заманчивую.

Митя перевернулся на спину, лежал, положив руки за голову, рассматривал посверкивающие подвески хрустальной люстры.

– Мой тебе совет – никаких пещер, никаких глубоководных погружений. Вон, катерок на отмели лежит, да еще музей подводных скульптур – и хватит с твоих туристов за глаза. Пусть ош-иваются по барам и пьют. Это – да, это – по теме.

Тут Митя не мог рассуждать спокойно, потому что в прошлом году, в Италии, в подводной пещере погиб его троюродный брат. Дайвер-любитель, в одиночку сунувшийся туда, куда соваться не следовало. Акваланг зацепился, освободиться самостоятельно парень не сумел. Единственный сын у матери был, между прочим…

Анастасия Николаевна сидела в кресле и вязала. Ребята забывали о ее присутствии, потому что бабушке и в голову не приходило включить телевизор, или начать болтать просто потому, что иначе – скучно. Анастасия Николаевна обычно думала о чем-то своем, только чуть слышно позвякивали спицы. Но в этот раз она прислушалась к разговору молодых людей.

– Я знаю это место, – сказала она, – Там иногда не просто не вытащишь, там и не найдешь человека.

Два лица поднялись к ней. Ребята смотрели на старую женщину с откровенным удивлением. Никогда прежде она не вмешивалась в их «морские темы».

– Подводные течения? – предположил Митя, – Тела уносит?

И добавил, обращаясь, к Соне:

– Твои парни из центра окончательно рехну-лись, выискивая «интересненькое». Пусть сами туда плавают… Хоть с туристами, хоть без. И ныряют хоть с камнем на шее.

Бабушка опустила вязание на колени.

– Я даже не знаю, Митя, в течениях ли там дело. Ведь я еще помню времена, когда тот корабль, о котором вы говорите, спокойно плавал по морю, и не было никакого интереса дайверам в том районе нырять. Обычное морское дно. И все же желающие находились, и кое-кого из них самих потом не нашли. Причина в миражах…

– В чем? – Соне показалось, что она ослышалась. Миражи – это про пустыню, море-то тут причем…

– Время от времени, очень правда, редко – один раз в двадцать-тридцать лет, а то и еще реже, люди видели над этим местом что-то вроде миража, – пояснила бабушка, не обращая внимания на скептическое выражение лиц молодежи.

Анастасия Николаевна поднялась, хотя ей и через комнату перейти было уже трудно.

– Бабушка, что тебе подать?

Она сделала знак рукой – мол, все в порядке, я сама. Добралась до старинной этажерки из потемневшего дерева, и в стопке журналов отыскала тот самый. А когда вернулась в кресло, открыла журнал на месте, где у нее, оказывается, и закладка лежала.

"Из ночного моря поднялся город, – читала она с выражением, – Он светился различными цветами, словно ночная радуга, опустившаяся на землю. Возносились многоцветные стены и башни, словно россыпь драгоценных камней была брошена со звездного неба на землю. Но даже отсюда было видно, что от многих дворцов остались одни руины. И все это окружал некий сложный клубок эмоции, будто время иных миров царило здесь. Нам казалось, что мы слышим странный пульсирующий звук – тихую погребальную песню, несущуюся над волнами и над этим волшебным городом.

Он был то мягким и нежным, то становился яростным и вызывал боль. Звук нарастал, делался невыносимым, а затем замирал. Но даже тогда ощущение скрытого ужаса не пропадало. И в сиянии города, всё, что было лишь легендами для нашего мира, становилось реальным, рождая страх и некую древнюю ненависть.

Этот город пропал так же внезапно, как и появился. Но у нас с этой ночи начались неприятности…"

Вот с той поры туда и влечет ныряльщиков. Все думают, что может быть, там что-то было…когда-то. Действительно, древний город, своего рода Атлантида, и на дне можно найти его следы. Но там, скорее, Бермудский треугольник…Если хотите, я потом расскажу вам продолжение этой истории. Не сейчас, попозже. Вы сначала это переварите. Я вижу, что вы мне не верите….

Соня смотрела на Митю, на выражение его лица, на котором явно читался скептицизм, но парень был слишком хорошо воспитан, чтобы сказать что-то язвительное пожилому человеку.

– Честное слово, детка, – сказала Анастасия Николаевна, – Ты сейчас – моя главная и единственная радость, но мне было бы легче на душе, если бы родители в свое время забрали тебя. Когда тебе исполнилось лет семь, и ты перестала болеть. Но ты же в курсе, Митя, как у нас все получилось…К той поре отец и мать Сони развелись, потом делили квартиру, была неустроенная личная жизнь. Дальше отец женился, потом моя дочь снова вышла замуж, родились дети. И теперь уже ясно, что Соня останется со мной. Но это море…Я уже точно знаю, когда я умру – во время ваших очередных погружений.

Соня кинулась возражать, но сама себя поймала на том, что теперь решение отказаться от погружений к кораблю – не казалось ей таким уж окончательным.

*

До девяти часов утра – времени, когда открывался офис – Юлька успела.

Принять душ и вымыть голову. Подружки говорили, что этим выбеленным цветом она погубила волосы, теперь они мертвые. Но Юлька ничего не могла с собой поделать – это были ее, именно ее – цвет и прическа, с другой головой она не могла себя вообразить. И теперь мыть длинные, жесткие точно у куклы пряди приходилось долго – с разными масками и лечебными составами.

Еще Юлька успела выпить литр кофе. Она могла позволить себе пить его сколько хочется – хоть с сахаром и сливками, хоть с пирожными. Тонкая в кости, она оставалась худенькой, почти бесплотной, что бы ни ела. А сейчас кофе ей был необходим. Хоть адреналин еще и переполнял ее, но ко второй половине дня это спадет, а работать с чугунной головой будет трудно.

Основная работа Юльки была – на телефоне, уба-лтывать клиентов. Но когда клиенты приходили в офис, их тоже часто получали ей – особенно если речь шла о мужчинах. Изящная, красивая блондинка, которая – от недалекого ума – готова, кажется, к самым рискованным приключениям – заставляла даже самых почтенных из них, почувствовать себя мачо. И вот уже очередной дядька лет шестидесяти готов был не только арендовать машину или автодом, но и приглашал Юльку провести с ним отпуск.

В самом начале, когда она только пришла сюда, ей пробовали поручить и работу с бумагами, как и прочим сотрудникам, но быстро убедились в ее полной неспособности к этому. Юлька не только считать не умела, над ее ошибками коллеги ржали украдкой аки кони. Написать «Египет» черед «б», а не через «г» – это было еще самое невинное. Но клиентов она притягивала как магнитом, поэтому и не волновалась, что ей рано или поздно укажут на дверь.

…И вот она уже сидела на своем месте, поворачивалась то туда, то сюда на вертящемся офисном стуле. На ней было черное мини-платьице «чуть ниже стри-нгов» и бархотка с крестиком на шее.

– Это ты так понимаешь «строгий деловой стиль»? – спросила Галя, проходя мимо с папками, – Гляди-ка, черный надела… Перед новым начальством хочешь предстать в лучшем виде?

Юлька захлопала ресницами. Она не понимала, что тут плохого, и что она сделала не так. Во всем мире черный считается строгим цветом. А нарядов длиннее этого у нее собственно и не было. Крестик, вот опять же, в тему…

Вместе с тем Юлька чувствовала, что то самое чувство полета, сопутствовавшее ей с раннего утра, постепенно покидает ее. Хорошее настроение сменяется плохим.

Она сломала ноготь. И думала еще об одной чашке кофе, хотя сердце уже билось где-то в горле. Но тут оно сделало скачок и остановилось. Потому что в офис вошел Олег.

Юлька сразу решила, что он пришел за ней. Как он ее нашел? Мог ли он и вправду в нее влюбиться, и совершить ради этого хотя бы такой подвиг – отыскать ее в незнакомом городе? Она-то в него влюбилась почти с головой. Но до этого момента прекрасно понимала, что безнадежно всё. Что для таким как он- такие как она – это девушка «на один отпуск» или «на одну командировку».

И вот теперь он здесь.

Выглядел он так, словно и не было этой почти бессонной ночи. Свежая голубая футболка, джинсы…выбрит… «Наши девчонки будут пи-сать кип-ятком», – подумала Юлька мрачно. И наверняка какая-нибудь из них начнет клеить Олега прямо здесь.

Юлька смотрела на Олега неотрывно, а он будто не чувствовал ее взгляда – говорил с Галей «первой после Бога». Галей, которая была заместителем и правой рукой прежнего хозяина фирмы.

Галя повернулась к коллегам, сказала, трогая дужку громоздких очков.

– Представляю вам нашего нового начальника. Олег Викторович…Думаю, сегодня-завтра он с каждым из вас познакомится лично, поэтому представлять вас не буду. Пока занимайтесь той работой, которая у вас есть, а потом поговорим о новой концепции….

Олег чуть сморщился – его раздражали такие слова. И тут он заметил Юльку, которая даже чуть приподнялась, так ей хотелось поймать его взгляд. Но странное выражение приняло его лицо – брови сдвинулись, он смотрел на нее вроде бы с тревогой.

Может, не хотел, чтобы кто-нибудь узнал, что у него завязался спонтанный роман с одной из подчиненных. А может – Юльке это впервые пришло в голову – он…обвинит ее в воровстве? Неужели он пересчитывал с утра деньги, и заметил отсутствие той несчастной зеленой бумажке? В конце концов, она потратила на него вчера весь день…не считая ночи. Неужели он такой жмот? Кстати, сколько она у него все-таки свистнула? В пересчете на отечественные рубли?

Юлька не могла сосредоточиться на делах. Ей нужно было позвонить как минимум полудюжине клиентов, а она то брала телефон, то клала его на место, пока Наташа, сидевшая за соседним столом, не спросила ее удивленно:

– Да что с тобой сегодня?

Олег вместе с Галей сидел у себя в кабинете, и она вводила его в курс дела. Девчонки по этому поводу хихикали, хотя уж заподозрить Галю во флирте с руководством – мама дорогая, придумали бы что-нибудь поостроумнее!

Наконец, оба вышли, и вот тут-то Олег направился прямо к Юльке. Она уже откровенно нервничала. А он, видимо, прикидывал – поговорить с ней прямо здесь или лучше наедине. Решение он принял быстро.

– Пойдем ко мне в кабинет, – сказал он.

Юлька поплелась за ним покорной овечкой, и, хотя комнату эту знала, как свои пять пальцев, не решилась даже сесть на стул, а замерла у двери. Она всей шкуркой своей чувствовала, что речь пойдет не о том, кто в кого влюблен, ох, не о том.

– Юля, ты взяла фероньерку?

– Чего? – она распахнула глаза.

– Ну ту… штучку… на железной цепочке. С камнем. Верни ее, пожалуйста.

Щеки Юльки загорелись – ее таки уличили в воровстве. Будь побрякушка при ней, она немедленно выложила бы ее на стол и постаралась бы отшутиться. Но что она могла сделать сейчас?

– А что я? Почему я? – лепетала она.

– Я знаю, что это ты. Юля, ее надо вернуть.

– А что… она дорога тебе как память? Или.. ты ее сам украл? – Юлька даже фыркнуть попыталась.

– Это очень опасная вещь. Я даже не могу объяснить тебе – настолько. Поверь мне на слово.

Если бы Олег знал, что Юлька окажется одной из его будущих подчиненных, то не допустил бы этой случайной связи. Всю вину за то, что произошло, он брал на себя. Это ему захотелось погреться пусть даже у такого маленького костра человеческого тепла. Это он счел Юльку пустоголовым мотыльком, который беспечно полетит дальше, когда они расстанутся.

И вот она сидела здесь, эта девочка, хлопала ресницами, такими тяжелыми от слоев туши, что казалось – они сейчас обвалятся. К тому же ресницы были уже мокрыми. И как ей было все объяснить, причем так, чтобы не напугать, и при этом она его послушалась?

Когда Оксану перестали искать уже все – остались лишь выцветшие, изорванные объявления на столбах и строчки где-то в отчетах – Олег пошел к экстрасенсам, ясновидящим – всем тем, кого он обычно считал шушерой, что наживается на страдании людей. Друзья видели, что он не совсем в себе, и, в конце концов, один из них принес телефон той самой тетки.

– Говорят, она не совсем безнадежна, – пояснил он, – То есть, не окончательная аферистка. Кое-кому реально помогла.

И Олег пошел. Оказывается, экстрасенсы тоже ведут прием «для своих». По рекомендации эта самая Надежда приняла его не в «магическом кабинете», куда к ней стекались клиенты, и где были свечи разных цветов, и хрустальные шары, и благовония, и черные карты, и прочая ерунда.

Тетка позвала его к себе домой. Это оказалась самая обычная квартира, и сама она была самая что ни на есть обыкновенная. Грузная, не накрашенная, в халате. Даже открыла ему не сразу – только что помыла голову и замывала мокрые волосы красным махровым полотенцем, укладывала его в импровизированный тюрбан.

Надежда провела его в комнату, они сели в кресла друг напротив друга, между ними был лишь низкий журнальный столик.

– Расскажите мне то, что вы знаете, – попросила экстрасенс.

Кивала, слушая его рассказ. А потом попросила дать ей фотографию Оксаны и что-нибудь из ее вещей.

Олег был готов к этому, и достал из бумажника снимок – один из последних, где Оксана смеялась, и в помине не было никакой тревоги, никакого отчаяния. И платочек – легкий как лепесток, сине-голубой, который она любила носить на шее, он принес. И вот это самое украшение, которое было с ней почти до конца.

Надежда долго смотрела на снимок – то касалась его пальцами, то просто держала над фотографией ладонь. Потом то же самое проделала с платком. Машинально, не глядя, потянулась к цепочке – и отдернула руку. Будто перед ней паук, или змея – или чего там еще априори до потери пульса боятся женщины.

– Уберите это! – велела Надежда.

Она сдерживала страх, но он звучал в ее голосе. И Олег тогда тоже испугался.

– А что? Это как-то связано…, – начал он.

– Нет-нет, эта вещица не уби-ла вашу подруга…но это ужасная вещь… слишком сильная. Уберите ее из моего дома…Ладно, хорошо, сидите… Я вам сейчас скажу, то, что я вижу…А потом вы сразу уйдете, и ее унесете.

Экстрасенс говорила взволнованно, протягивала вперед руки с растопыренными пальцами. Точно защищалась. Олег спрятал украшение обратно, нагрудный карман. Но еще несколько минут потребовалось женщине, чтобы овладеть собой.

Она стала рассказывать про Оксану, но всё банальное – о том, что не видит девушку мертвой, что та, возможно, потеряла память и прочее, прочее. Надо не отчаиваться, надо искать. Олег не был экстрасенсом, но он чувствовал – до какой же степени женщине хочется, чтобы он ушел и унес с собой то, что сейчас лежало у него на груди.

И только тогда он заинтересовался самой фероньеркой. В одну из бессонных ночей он неожиданно вспомнил, где Оксана купила ее – это было в Греции, в маленькой лавочке, куда они случайно зашли. Оксане хотелось серьги, Олег же убеждал ее не покупать золото у кого попало, практически у уличных торговцев. Надо найти хороший магазин, где, во всяком случае, все изделия из драгоценного металла, без подделок…..

Но ей глянулись серьги с бирюзой, которые торговец отдавал за малую плату, а ведь еще можно было поторговаться. И Олег не стал возражать, а когда сделка свершилась, старик, загорелый настолько, что его кожа казалась черной, достал словно из ниоткуда – эту самую цепочку с камнем и вложил Оксане в ладонь, сжал ее пальцы.

– Это ваша вещь. Берите, берите… Подарок, – говорил он.

…Олег сидел в библиотеках, обращался к ювелирам, к специалистам по антиквартиату – но никто не мог сказать о фероньерке ничего, что объяснило бы страх ясновидящей.

И лишь случай свел его с историком, специалистом по Средневековью. Этому седому человеку с орлиным носом, хватило одного взгляда, брошенного на золотистый камень, напоминающий глаз хищника.

– Жутковатым украшением вы обзавелись, – сказал он.

Олег готов был вцепиться в этого мужчину.

– Да расскажите же! – Олег двигал фероньерку по столу, поближе к ученому, – Что это такое? Мне все говорят – ничего особенного, и лишь одна женщина напугалась этого камня до такой степени, что у нее затряслись руки.

– Надеюсь, никому в вашей семье не придет в голову носить эту вещицу, – ученый, тем не менее, не побоялся коснуться цепочки, пропустил ее между пальцев. – У этих камней, и у этого вида украшений – своя мрачная история. Если надеть фероньерку с этим камнем, так, чтобы он лежал на лбу – да еще при натуральном, природном свете – солнечном или лунном – вас впечатлит эффект. Он будет подобен действию сильнейшего нар-котика, того, что дарует состояние блаженства. Такие украшения могли давать – как милость тем – кто приговорен к смертной казни, даже самой страшной, вроде сожжения на костре.

– Вместо общего наркоза? – попытался пошутить Олег.

Но ученый не принял его лёгкого тона.

– Жертвоприношения, сожжение… что угодно… надев это не себя, человек находился будто в ином мире, он не чувствовал боли. Случалось, толпа, собравшаяся посмотреть на казнь, считала, что ее обманули, потому что жертва не издавала ни звука. И палачу приходилось разгребать багром пылающие дрова, и показывать человеческие ост-ан-ки, чтобы люди поверили. При этом ни камню, ни цепочке ничего не делалось – они легко переносили огонь.

Узнику получить такое украшение перед смертью – было большой милостью.

Но если этот камень женщина надевала просто так… Я говорю женщина, потому что – какому же мужчине придет на ум нацепить на себя женскую побрякушку? Так вот…особа эта впадала в состояние транса – особенно, если на камень падал свет – солнца …или луны… Не знаю уж, что за прекрасные миры она там видела, райские кущи, что ли… Как вы понимаете, надежных свидетельств тут быть не может – уж о каких экспериментах говорить! Но, – голос ученого изменился, будто за насмешкой скрывалась тревога, – Когда неосторожная дама возвращалась в реальный мир, ей тут было, простите, тошно. После того, что она видала, лицезреть нашу действительность она уже не могла. Слишком уж разительный контраст. Оставалось только наложить на себя руки. Есть воспоминания о таких случаях…

– Что же, и моя Оксана могла?…

Олег не договорил. Ученый пожал плечами.

– Только не говорите тем, кто занимался ее розыском, – посоветовал он, – И вас примут за сумасшедшего, и меня – заодно с вами. А подругу свою…Ну, не следует так уж, наверное, полагаться, на старинные свидетельства. Давно я не слышал о таких камнях, не всплывало ничего подобного. Я уж полагал – их и не осталось вовсе. Спрятаны, или уничтожены… А вот поди ж ты.

– Что же мне теперь с ним сделать? – Олег поднял камешек за цепочку и покачивал его, – Он же не должен больше принести кому-то вред…

Но ученый уже отвлекся, уже обдумывал что-то иное.

– Если его никто не будет носить, то никакого вреда он не причинит. Положите его куда-нибудь в укромное место, в сейф, что ли… А выбрасывать не советую. Лучше при случае продайте знатокам…коллекционерам. Хорошие деньги получите, если найдете того, кто в этом разбирается. Ба-а-альшая редкость у вас сохранилась.

С тех пор вестей от Оксаны так и не было, камень хранился в футляре, а когда Олег приехал в этот маленький городок, он не нашел ничего лучше, чем положить его в сейф.

И вот как все это было объяснить Юльке?

– Послушай, – мягко сказал он, – Я не собираюсь ни поднимать шум, ни – Боже упаси – как-то тебя наказывать. Но, пожалуйста, верни мне это украшение. Иначе может случиться беда…

– Да не знаю я!

Наконец, слезы брызнули. Чувствовалось, что Юльке хочется сорваться на крик, на визг даже – но его непременно услышали бы из-за двери.

– Потеряла я его… Сама не знаю, зачем взяла. Ну ерунда же, ну скажи, что это дешевка…Взяла! На память просто. А теперь – не знаю, где… В сумочке эта дрянь лежала, где выпала – да х…

– Ты пробовала искать?– он говорил нарочито спокойным тоном, чтобы и она успокоилась.

– Да по дороге я потеряла! – ей было уже все равно, услышат ее или нет, – Наверное, уже сто раз кто-то поднял! Скажи, сколько она стоила, эта дрянь, я тебе отдам…

Олег махнул рукой.

– Иди, – сказал он.

Юлька поняла это по-своему.

– Ты меня увольняешь? – она часто моргала, и тушь растекалась все больше.

– Иди работай, Юля… Больше ни ты, ни я ничего сделать не можем. Никто тебя не тронет, иди…

Олег отошел к окну, и смотрел в него. Он стоял спиной к Юльке, но она все равно понимала, что он смертельно устал.

*

Это был тот уголок пляжа, который Соня не любила больше всего. Здесь река разделяла берег надвое. В море уходил длинный пирс, по правую руку была небольшая гавань, где стояли яхты, дальше начинались частные пляжи баз отдыха. Слева же – тянулся общественный городской, и вот тут-то, возле реки и было самое бойкое его местечко.

Платные шезлонги и зонтики, вышка спасателей, чуть выше – набережная, где всегда музыка, и шум, и выкрики торговцев, и эти несчастные расписные попугаи, которых фотограф приковывает к жердочке металлической цепочкой….

Загорелые ребята-спасатели уже не раз предлагали Соне присоединиться к ним, но она шарахалась, как черт от ладана.

– А чего так? – недоумевал Артем, – В следующем году школу окончишь, восемнадцать лет…зачем тебе куда-то уезжать. Если что, ты ныряешь лучше всех нас, пока мы лодку заведем, да пока до места доберемся, ты уже вытащишь уто-пленника… Как тогда, помнишь?

Вот из-за этого «тогда» Соня и не согласилась бы на такой вариант ни за что. Это случилось дальше отсюда, ближе к горам. Двое совсем молоденьких парашютистов – парень и девушка… Их отнесло ветром, запутались в стропах, стали тонуть… Как та девочка кричала… И довольно далеко от берега. Соня тогда бежала к морю – как была – в сарафане, шлепки сбросила только. Не потерять глазами место, где девочка ушла под воду, не потерять, успеть…

Девчонку эту она тогда вытащила на берег. А парня…когда спасатели нашли его – было уже поздно. Какая там слава… Соня держалась только пока была вся эта суета на берегу. Отвечала на вопросы, еще что-то этой девочке говорила успокаивающее.

А потом ведь не домой пошла, а к Митьке – слава Богу, он тогда приехал на каникулы. И он возился с ней до поздней ночи, как с маленькой – и чаем отпаивал, и обнимал, и плакала она у него на плече. Он же и бабушке позвонил, и в третьей часу пошел ее провожать.

– Почему у меня такое чувство, что я человека уби-ла? – в сотый раз спрашивала у него Соня, и ее трясло крупной дрожью.

И он в сотый раз ей отвечал:

– Ты не убила, ты спасла…

– Но я выбрала… Ее выбрала, а не его…У меня же не было права делать какой-то выбор… Кто я такая? А он – единственный сын был у матери.

– Девушка тонула ближе к берегу, шансов спасти ее было больше. Твой мозг как компьютер все за тебя просчитал. Поплыла бы туда, где он – скорее всего, они бы оба погибли…

…Да, это место возле мыса видно было и отсюда. Соня до сих пор избегала на него смотреть. Но ей нужно было в дайвинг центр, она собиралась сказать, что подумала – и все-таки согласна сопровождать туристов к тому самому затонувшему кораблю. Только, конечно, сначала надо побывать на месте и посмотреть на все самой.

А пока Соня увидела девочку лет пяти, которая плакала, стоя у края воды, и мама ее утешала. Рановато приехали для туристов.

Соня хотела пройти мимо. Но девочка плакала так горько, что остановилась Соня почти против своей воли.

– Что случилось?

– Кукла у нее утонула! – в сердцах сказала мать, – Говорила, не подходить к морю… Так нет, решила украдкой выкупать свою игрушку. Теперь вот найти не может. Я тоже не полезу искать – вода ледяная…

– Игрушки же вроде не тонут. – Соня была удивлена, – Легкие они….

– Да это ручная работа…недавно тут купили. У мастерицы. Вон, не успела еще наиграться, и рыдает, – чувствовалось, что мать тоже расстроена, и только внешне старается скрыть это за раздражением, – А у меня почки больные, я в такую воду не сунусь…

– Покажи, где ты ее потеряла…

– Девушка, не надо! – теперь мать испугалась, – Еще вы заболеете, мы будем виноваты. Пропади она пропадом, та кукла…

– Не-е-ет! – раздался вой.

Снять сарафан было делом одной секунды. Холодной воды Соня не боялась. На глубине она почти всегда такая – когда пройдешь термоклин, место, где верхние слои нагреваются солнцем. А о «сухаре» – гидрокостюме, в котором под водой остаешься сухим, пока и мечтать не приходилось – цена не та. Спасала закалка, выработанная с детства.

Соня не ежилась, входя в море, не «привыкала», как это делают многие. Несколько быстрых шагов – и она нырнула. Мелководье (пляж все-таки, дети тут купаются) довольно быстро сменилось глубиной. На песчаном дней чуть подрагивала сетка – рисунок, создаваемый солнечными лучами.

А еще это был День медуз – точно снежных хлопьев между небом и землей – их сегодня тут было множество. Соню они не раздражали. В конце концов – это было их море, это она была у них в гостях.

…Куклу она увидела почти сразу. Фарфоровая красавица лежала где-то на пяти метрах. Шляпка, фиолетовое платьице «под старину», протянутые ручки – точно кукла просила о помощи…

Соня нырнула. Малышка, выходит, даже не раздела свою подружку, решила купать ее в полном наряде. Вокруг одной из ручек куклы была обвита какая-то цепочка.

…Мать удерживала девочку за руку, а та – то подпрыгивала от нетерпения и волнения, то прижимала ладошки к груди. Соня подняла куклу над головой и поплыла к берегу.

– Ах, какое же вам спасибо великое…– девочка, схватив свою любимицу, поблагодарить забыла, но мать была щедра за двоих, – Но вы же… Давайте я хоть сколько-то заплачу…

Соня только отмахнулась.

– Мама! – девочка распутала и сняла цепочку, и теперь держала в руках странное украшение.

– Это не наше, – сказала мать, – Может быть – вы потеряли? Ваше?

Соня покачала головой. Все трое разглядывали безделушку – камень темно-золотистого света, внутри которого сиял вертикальный луч, напоминающий зрачок. А цепочка была уже почерневшей от времени.

– Может, река вынесла, – сказала Соня, – Тут она как раз впадает в море, иногда течение что-то приносит…

Она умолчала о том, что несколько лет назад река подмыла старое сельское кладбище, о котором все давным-давно уже забыли. И отдыхающие были немало напуганы, найдя как-то раз на берегу – череп…

– Возьмите хоть это себе, – мать протягивала украшение Соне, – Ну, пожалуйста. Это не наше, точно. И вряд ли вы найдете хозяина. А вещица, может быть, старинная. Вон, какой черный металл.

– Дай, – сказала девочка матери.

И, забрав у нее украшение, потянулась, чтобы надеть цепочку на шею Соне. Девушка покорно нагнулась. Солнце уже начинало нагревать ее мокрую спину, но камешек, который лег на грудь, был холодным… таким холодным…

– Это тебе, – сказала девочка, – Ты носи, тебе идет…

Соня внутренне умилилась, как эта маленькая плюгав-ка, от горшка два вершка, уже рассуждает чисто по-женски. Ей самой никогда такой не стать, хоть целый век проживи. Так и будет бегать – сарафан на голое тело, туфли на босу ногу.

До дайвинг-клуба оставалось всего-ничего – перейти подвесной мост через реку – и дальше, мимо базы отдыха.

Девочка, сама хорошенькая, как кукла, с такими же длинными локонами, все оглядывалась на Соню, когда мать уводила ее. Их встреча осталась бы мимолетной, Соня бы даже не узнала, как зовут малышку, если бы мать не окликнула ее:

– Настя, ну идем же… Сначала позавтракаем, потом я куплю тебе мороженое.

Так в памяти осталось имя – Настя. Соня шла по мосту, он пружинил, покачивался под ногами – туристов манила сюда рыба, полно было мелкой рыбешки внизу, в реке. Дети любили ее кормить. А рыбы должно быть, считали этот мост – местом, где с неба падает манна небесная. Но многие боялись, что мост ненадежен – повизгивали, держались за поручни. Хотя был он тут всегда, сколько Соня себя помнила, и ни разу с ним ничего не случилось.

Однако мысли девушки были заняты не тем. Встреча с маленькой Настей пробудила в ней ту подсознательную тревогу, которую она не могла бы сформулировать, и в которой не решилась бы себе признаться.

Соня боялась, что Митя однажды не вернется. Учиться ему оставалось всего-ничего, и променять потом Питер на их маленький городок… Да и что ему делать тут с его профессией? Океанологи работают по всему миру – но это какие-то морские суда, научно-исследовательские институты, станции, и тому подобное. Здесь ничего подобного нет.

Соню и так уже удивляло то, что Митька мотается домой по нескольку раз в год. Вот и сейчас приехал – вроде как на майские праздники. Говорил, что отец просил помочь – что-то он там строить надумал, говорил, что соскучился по морю…Не по ней же он соскучился на самом деле.

Соня один раз была в Питере. Бабушка отпускала ее в прошлом году на новогодние каникулы. Под честное Митино слово, что он с нее глаз не спустит. Хотя, если выбирать, что опаснее – ходить по незнакомому городу, или нырнуть метров на шестьдесят… Наивная бабушка!

Но Соня и вправду чувствовала себя, как на другой планете. Митя поселил ее у одной из своих однокурсниц, заходил за нею рано, и с утра до позднего вечера – они бродили, бродили, бродили… и упивались этим городом, который Митя вместе с ней словно заново открывал для себя.

Но в бездонном белом метро, на этих бесконечных эскалаторах – сколько было девушек, которым она не то, что на подметки – в пыль под ногами не годилась. Эскалатор плыл медленно, Соня рассматривала свежие личики, чудеса макияжа, одежду, которая наверняка стоила больше, чем она могла себе вообразить – и мрачнела. Митя был уже из этой жизни, из этого мира. Он очень вырос, Соня была ему теперь ниже плеча. Эти темные вьющиеся волосы, это обаяние, эта небрежность, эта цепочка на руке…

И хотя все сердце ее оставалось с Митей, облегчение испытала она, когда он посадил ее в поезд, и молодая женщина, которая возвращалась в тот же город, что и Соня, заговорила с ней о родных местах.

Может быть, она и Митя – тоже становятся двумя мирами, которые соприкасаются, но не пересекаются? Термоклин… И больше он не приедет – ни на каникулы, ни вообще. У него будет своя судьба.

….Дайв-клубов в городке было несколько. Но лишь «Морская звезда» стала для Сони чем-то вроде второго дома. Не зря Игорь, которому этот клуб принадлежал, любил повторять:

– Дело-то семейное…

Это действительно стало делом их семьи, и работали тут все – сам Игорь, его жена Лена, и двое их детей. Мальчишки, совсем еще маленькие, старшему и десяти лет еще не исполнилось, тем не менее были полезны – хоть чайник поставить, хоть фотографии, сделанные под водой, перегнать на флешку. Скоро начнется «горячий сезон», но и сейчас Соне тут все обрадовались.

Небольшой щитовой домик на самом берегу, ярко расписанный – на голубом фоне плавали медузы и осьминоги почему-то красного цвета. Обычно Соня сразу проходила в тот дальний закуток, что гордо именовался «кабинетом». И сейчас, пока мальчишки готовили чай, Лена и Игорь взахлеб рассказывали ей о своей задумке.

– Конечно, это вам не девятнадцатый век, а середина двадцатого, но может, даже и лучше – кораблик сохранился очень хорошо. И вокруг такие живописные пейзажи, скалы подводные… Даже жутковатое впечатление производят, готичные такие…

– Там кто-то погиб? – осторожно спросила Соня, – На этом корабле?

– Рыбаки, – Игорь слегка нахмурился, – Несколько человек. Тела не нашли… Да теперь-то не осталось уже ничего…Вот сейчас первая группа приедет. Там запросы очень большие, есть профессиональные фотографы…Им надо товар лицом, это ж как реклама нам будет…

– А опыт у них хоть какой есть? Погружались раньше?

– У некоторых и сертификаты есть. Ну мы сначала пробное сделаем, посмотрим с Леной, как и что, потом уже ты подключишься. Конечно, сопровождать будем все трое. Трос – от нашего катера до корабля, спускаться будут по тросу…

– Течение там?

– До двенадцати метров, глубже -тихо…

– А рядом там, у берега, в основании мыса – пещеры, куда мы с Митькой ныряли…, – почему-то Соня сказала это печально.

– Ты только туристам-то про пещеры не говори, – попросил Игорь, – Они загорятся, а подготовки за плечами для таких погружений – считай, никакой. И хуже нет, чем в таких местах их контролировать. Чтобы никто не зацепился ни за что… А Митя в городе сейчас? Что-то мне показалось, что я его видел…

Соня кивнула утвердительно.

– Что ж он с тобой не пришел?

– Отец при-пахал его строить гараж. Но Митька много интересного рассказывал, когда приехал. Представляете, он даже в штольнях затопленных побывал за это время. Там целая группа собралась, но он прошел дальше всех. Говорит, совершенно фантастическое ощущение, когда плывешь по этим узким ходам, и свет фонаря падает на эти рельсы, остатки крепей, вагонетки.. Как будто фантастический фильм.

Соня говорила, а самой ей вспоминалась фраза Мити, и брошенный им на нее острый взгляд: «Даже не проси, тебя я туда не возьму».

*

Только к вечеру освобождается Митя, и наконец бабушка может блаженствовать – все дома, возле нее. Дети сидят на ковре, у камина – который горит не для тепла, а исключительно для уюта. И даже кошка вернулась из загула, и теперь старается вернуть былую красоту – сосредоточенно вылизывает пушистую белую шубку.

– Будешь бле-вать шерстью, – мрачно предсказывает ей Соня.