Влад Поляков
Конфедерат. Имперские игры. Война теней

Влад Поляков

* * *

Имперские игры

Пролог

1864, февраль, Гаити, прибрежные воды близ Порт-о-Пренс

Азарт! Чувство приближающейся победы! Вот что контр-адмирал Рафаэль Сэммс любил больше денег, выпивки, власти и ставил наравне с женщинами, даже самыми прелестными из них. Оттого и готов был, по выражению министра тайной полиции Станича, служить «в каждой бочке затычкой и каждой почке заточкой», хотя и не мог до конца понимать этих пришедших из русского языка странных образов. Однако волей-неволей, но приходилось, помимо прочих хлопот, осваивать ещё и этот язык. При дворе новообразовавшейся Американской империи это весьма ценилось, тем более со стороны тех, кто составил её аристократию. Аристократию настоящую, получившую титулы не за расшаркивания на паркете, а за кровь, скалящуюся поблизости смерть, пороховой дым и лавры одержанных побед.

Самого Сэммса пребывание при дворе в Ричмонде совершенно не интересовало. Он и появлялся там лишь тогда, когда этого в принципе нельзя было избежать. Море и сражения на нём – вот то, чего он желал всей своей душой. А после окончания войны с США… начинал опасаться, что вместо азартной круговерти боёв и грохота наводящихся на настоящие цели орудий ещё долгие годы предстоит пребывать лишь в учебных плаваниях и стрелять по не способным сопротивляться тренировочным целям. Это было бы… скучно. Скуку же он не любил, боялся её почище триппера. Но нет, как оказалось, у армии Американской империи и её флота довольно скоро нашлись настоящие дела. В частности вот это, по помощи испанской королеве вернуть потерянные в давние времена колонии. Для начала ту, которая носила название Гаити. Более того, имела наглость называть себя империей, во главе которой стоял даже не удачливый авантюрист, а безмозглый и явно душевно больной негр, которому разве что шутом работать, но не изображать из себя… разное.

– Коммодор Джонс! – повысил голос контр-адмирал, обращая на себя внимание командира флагманского монитора, на котором сейчас и находился. – До Порт-о-Пренса ещё часа два?

– Даже меньше. Погода благоприятствует, – спустя несколько секунд ответил Кейтсби Роджер Джонс, давний знакомец Сэммса, вместе с которым они сражались ещё в битве на Хэмптонском рейде. Первый командовал «Акулой», второй, соответственно, «Чарльстоном». И успешно командовали, сумев сохранить свои корабли и потопить немало деревянных посудин янки. – Новые наши мониторы куда лучше переносят и ветер, и волнение на море. Но их мореходность хотелось бы увеличить. Министр Мэллори обещает много, но…

Сэммс лишь усмехнулся. Он тоже хотел всего и сразу, но приходилось довольствоваться имеющимся. Благо оно, имеющееся это, было куда как лучше даже тех, первых мониторов, всего пару лет назад казавшихся вершиной военно-морского судостроения. К хорошему слишком быстро привыкаешь! Вот и мониторы типа «Потомак», пущенные в серию из четырёх кораблей, последний из которых, «Нью-Йорк», проходил ходовые испытания и вот-вот должен был официально стать частью флота империи, были хороши, но… Обещанная высокая мореходность оказалась не такой, как ожидалось.

О нет, новые мониторы действительно могли теперь не ползти вдоль прибрежной линии, при мало-мальски серьёзном волнении спеша заползти в защищённую бухту. Но и вести настоящий бой в открытом море без крайней нужды всё же не стоило. Две двухорудийные башни с новейшими, едва пошедшими в серию казнозарядными нарезными орудиями Брукса солидного калибра, бортовые казематы для орудий той же системы, но заметно меньшего калибра, составляли внушающую уважение любому противнику огневую мощь мониторов. Броневые пояс и палуба, усиленное бронирование башен, водоизмещение более 4000 тонн и возможность развивать скорость до 13 узлов также добавляли кораблям внушительности и эффективности. А ещё у этого типа не было тарана, что и позволяло достичь необходимой скорости благодаря улучшению обводов.

Всё хорошо? Практически да, за исключением валкости судов при волнении на море. В шторм попадать категорически не рекомендовалось во избежание печальных последствий, да и казематы могли захлёстываться сильными волнами, что исключало использование находящихся там орудий при дурной погоде. Вот и получалось, что морские переходы – это уже всегда пожалуйста, но вот океан пока оставался для «потомакцев» нежелательным местом нахождения. Хотя планировалось… м-да. Оставалось ждать схода со стапелей нового типа, проектируемого как раз с расчётом на противостояние океанской плохой погоде и с возможностью длительных переходов. Что до «потомаков», так и им работа найдётся. Уже нашлась. Тут, у побережья Гаити, куда они и были направлены некоторое время тому назад, из имперских гаваней.

«Потомак» и «Геттисберг», сопровождаемые пятью винтовыми фрегатами, стремительно устаревающими, но пока ещё широко используемыми в том числе и империей из-за той самой высокой мореходности. А ещё несколько транспортных судов солидного тоннажа, в которых, помимо всего прочего, хранился дополнительный боекомплект к орудиям мониторов. Увы и ах, но с вместительностью трюмов даже у того же «Потомака» имелись определённые проблемы. Плюс прожорливость котлов касаемо потребляемого уголька… Для повышения автономности мониторам крайне не рекомендовалось ходить по морю в отрыве от баз или, по крайней мере, от судов сопровождения. Как сейчас.

Впрочем, контр-адмирал Сэммс знал и сильные, и слабые стороны своей эскадры, сформированной для показательной демонстрации силы Американской империи. Сформировавшись в Чарльстоне некоторое время назад, эскадра экономичным ходом проследовала вдоль побережья до Майами, пополнив там запасы угля. Затем переход до Кубы, принадлежащей испанской короне, обходя ту с юга и следуя до Сантьяго-де-Куба, этого последнего промежуточного порта перед конечной целью. Там последовал небольшой осмотр с профилактическим ремонтом, после чего корабли были готовы. К чему? Выполнить полученный приказ, причём не раньше, не позже, а аккурат в нужное время, которое определяли не военные даже, а политики.

Политика. Контр-адмирал понимал не всё, творящееся на этой кухне, но достаточно существенную часть происходящего. После того как была завершена Мексиканская война, Хуарес подался в бега и теперь скрывался где-то не то в Парагвае, не то в Аргентине, на престол в Мехико взошёл император Максимилиан I Габсбург. Монарх? Да. Независимый? Ни в коем случае. Пробравшийся к созданному престолу на испанских штыках, он понимал, что в большей степени будет управляемой фигурой, и изначально соглашался с этим. Императорские регалии редко кому предлагают, пусть даже сопровождаемые жёсткими и многочисленными условиями.

Испания была более чем довольна. Получить несколько портов с прилегающими к ним землями и в достаточной степени укреплённых уже многое значило для королевы Изабеллы. Но в любом случае меньше, чем укрепившийся престиж королевства в «Европейском концерте», где вот уже долгое время Испанию считали клонящейся к закату, обречённой на дальнейшее увядание страной. Так было, но… всё изменилось за каких-то несколько лет. А тут ещё неожиданно для самих испанцев сформировавшийся союз с Российской империей и Конфедерацией, закреплённый договорённостями на Гаванском конгрессе. Торговая и оборонительная его части, плюс поддержка испанских притязаний на немалую часть бывших колоний… Не ради альтруизма поддержка, само собой разумеется. Флоту Американской империи нужны были свои порты, чтобы расширить зону влияния. И Гаити для этого дела вполне годилось. Глубоко враждебное Санто-Доминго образование, к тому же донельзя агрессивное, да к тому же банально не способное понять изменившиеся силы сторон. Одно дело Санто-Доминго как независимое республиканское образование или лишь де-юре испанская колония. Совсем другое – колония, всецело поддерживаемая метрополией.

Да и поближе метрополии кое-что имелось. Куба! Та самая, которая из-за Мексиканской войны стала промежуточным пунктом по доставке всего необходимого: войск, оружия, амуниции. С окончанием же этой самой войны не было никакого смысла везти припасы с оружием обратно, а для арсеналов, перешедших под власть испанской короны портов, это было чрезмерно много. Вот и переправили обратно в кубинские арсеналы со складами, да и часть солдат отправилась туда же, на этот райский остров, с давних пор бывший оплотом Испании в Новом Свете.

Дальше – проще. Что нужно для того, чтобы не выглядеть в глазах всего просвещённого мира агрессором? Всего лишь спровоцировать противника на то, чтобы он сам показал себя в «лучшем» свете. И если испанцы за прошедшие десятилетия в этой области успели «обрасти жирком», почти утратив способности проворачивать сложные и в то же время предельно жестокие интриги, то у новорождённой империи такие мастера имелись. В министерстве тайной полиции, которое выросло из известной всем дикси «Дикой стаи». Той самой, которой многие янки и тем более их черномазые ныне полноправные сограждане давно и успешно пугали как детей, так и друг друга.

Гаити к тому моменту было уже не «империей» и ещё не «империей» одновременно. Перерыв, так сказать, между первым и вторым пришествиями «императора» Фостена I, он же Фостен-Эли Сулук, классический такой черномазый, свергнувший такое же порождение Африки в результате военного переворота и объявивший себя императором. Туп был, как болванка для шляп, но на общем фоне выделялся повышенной даже по тамошним меркам жестокостью, поддержкой вудуистов – местных сектантов, практикующих весьма омерзительные по меркам любого белого человека ритуалы – и склонностью к обезьянничанью за королевскими дворами Европы. Последнее, понятное дело, получалось на уровне грубого фарса, но для местной невзыскательной публики было как раз тем, что находило полнейший отклик.

Глубины умственной отсталости и дешёвого фарса, принимаемого местными за естественный ход вещей. Чего стоили «титулы», раздаваемые «императором» своим приближённым. Граф Омлет, барон Антрекот, герцог Бульон и всё в этом же духе. Ни разу не издевательство, не «награды» для придворных шутов, а суровая, печальная реальность. Эти «графы» и прочие «бароны» гордо и торжественно несли свои кулинарные наименования. Да-да, именно кулинарные, поскольку «император» Фостен I черпал то, что называл вдохновением, исключительно в еде, наделяя «аристократов» родовыми именами в честь тех блюд, которые ему довелось в своё время сожрать в относительно приличных заведениях. И это был лишь один из множества примеров, показывающий уровень как «императора», так и провозглашённой им «империи». Наиболее забавный и безобидный. Остальные же… кровь, гниль, грязь, кровавые вудуистские ритуалы, массовые казни и бессудные убийства. Перечислять можно было долго, да только желания особого не имелось.

Разумеется, в управлении государством что сам «император», что его окружение ничего не смыслили. Да и смыслить не могли по скудости разума – опять же, ничем не отличаясь от предшественников – но последние хотя бы изредка слушали иностранных интересантов, да и немногие кое-как работающие механизмы полуразвалившейся государственной машины при нём окончательно развалились. Тут контр-адмирал Сэммс поневоле вспомнил слова, сказанные послом ещё тех, прежних США Робертом Уолшем о сути режима Фостена I: «Гаитянский правящий строй – это деспотизм самого невежественного, развращённого и порочного вида. Государственная казна является банкротом, население погружено в киммерийскую тьму, и люди даже в доверительной беседе боятся высказывать своё мнение о чём-то, за что могут подвергнуться пыткам и обвиняться в критике властей».

Республиканец Уолш, само собой, обрисовывал лишь часть проблем, причём невеликую, но и в поднятой части сложно было хоть в чём-либо не согласиться. Так или иначе, но с 1849 по 1859 год «император» настолько всех достал, что выделенный ему пинок под зад с трона и вообще с Гаити ни для кого не стал неожиданностью. Удивляться стоило скорее тому, что этого не случилось раньше. Иностранные компании просто отказывались вести дела с образованием, которое на что-то пыталось претендовать, но при этом не исполняло даже собственные законы. Постоянные и массовые бессудные убийства, грабежи, беспорядки даже в пределах Порт-о-Пренс, как бы столицы «империи» Гаити. Любой белый человек, пусть даже принадлежа к посольствам мировых держав, мог перемещаться по улицам – не то что ночью, но и посреди дня – лишь будучи в сопровождении до зубов вооружённой охраны. Иначе… Шайки набрасывающихся со спины гаитянцев, утаскивающих тело в ближайший переулок, раздевающие догола… про женщин и говорить не приходилось, поскольку звериные повадки этой братии были известны ещё с давних пор. Даже задокументированные зверства негров Гаити с момента объявлении этой местности о независимости были известны тем, кто доставил себе труд почитать дневники бывших там и опубликовавших свои воспоминания. Или же уцелевших при набегах орд недавних рабов на Санто-Доминго… там они тоже показали себя со всей первобытно-животной красе. Чего стоила одна только резня начала века, при которой было уничтожено почти всё белое население острова, в том числе женщины, старики, дети. За женщинами и детьми вообще целенаправленно охотились, особенно во время «второй волны», когда все способные держать оружие в руках уже были убиты и можно было «ни в чём себе не отказывать». Причём ни разу ни «эксцессы восставших рабов», а официальное благословение сверху основателя их поганого государства, Жан-Жака Дессалина.

Рафаэль Сэммс читал о тех временах. И не один он, поскольку в империи типографии массово отплюнулись художественно оформленной исторической справкой «История Гаити», в которой проводились видные и явные параллели с другими мало-мальски похожими случаями. В том числе и совсем уж недавним «Винчестерским кошмаром», когда в одноименном городе похожим образом резвились черномазые из сформированных янки «свободных полков». Умелый и полезный оказался ход, заранее дающий полный карт-бланш со стороны населения Американской империи, абсолютную поддержку. Гаити никто жалеть не будет, равно как и тамошних «отважных вояк», духовных братьев тех, кто находился в «свободных полках» США.

Гаити, да. Правление Фостена I переполнило чашу терпения, оттого и была оказана пусть негласная, но помощь тем военным, которые хотели свергнуть своего «императора». Оказали. Свергли. Только сделали это аккуратно, дабы оставить могущую пригодиться в дальнейшем фигуру в целости и сохранности. Не зря же Фостен-Эли Сулук со своим семейством отправился не абы куда, а на Ямайку, которая, если что, давно и прочно принадлежала Британской империи.

Типично английский стиль! Если есть возможность приберечь инструмент для дальнейшего использования – они непременно это сделают, не обращая внимания на вид, дурной запах и прочие нелицеприятные нюансы. Так было всегда, не стало исключением и на сей раз. Ямайка же была выбрана как место, находящееся ближе всего к Гаити. Этакое послание вновь сменившей империю республике и, в частности, тамошнему президенту, Фабру Жеффрару, сынку одного из основателей этого псевдогосударства, являвшемуся по мнению практически всех граждан Американской империи форменным позором на мировой карте. Тем, до которого слишком долго ни у кого из влиятельных на мировой арене игроков либо руки не доходили, либо смелости не хватало из-за возможных криков господ либералов и прочих аболиционистоподобных.

Что за послание? Негласное, но понятное даже потомку «великих африканских мыслителей» в генеральском мундире и восседающем в президентском кресле, а по сути том же трончике, только замаскированным «фиговым листочком» республиканства. Дескать, будешь плохо себя вести – вернётся «император», который если и не съест тебя, и даже не принесёт в жертву вудуистским богам, то уж точно убьёт самым жестоким образом у всех на виду.

Работало, понятное дело. Президент Фабр Жеффрар вёл себя по отношению к Британской империи тихо, как мышь в норе, полностью соответствуя британским деловым интересам на Гаити. В остальном же… разве что меньше денег тратилось на пышность, хотя бестолковость и воровство оставались на прежнем уровне. Ах да, ввелись новые виды воровства, более, так сказать, отвечающие духу времени. Под видом строительства образовательных учреждений, а затем и их как бы работы расхищались ой какие немалые суммы. Почему «как бы работы»? Да по той простой причине, что практически ни один белый человек из вполне обоснованных опасений за собственную жизнь на Гаити и не сунется, а местные «учёные мужи» вызывали смех даже у закончивших обычную школу. Так было раньше, в начале века. Так же, практически без изменений, оставалось и сейчас.

Но чего у гаитянцев было не отнять, так это их естественного душевного порыва – желания поправить своё никчёмное материальное положение за счёт немного более зажиточных соседей, а именно Санто-Доминго. Тем более что, как только Испания официально восстановила свою власть над отпавшей ранее от метрополии колонией, так начались серьёзные брожения среди населения. Понятное дело, что не среди белой части, а исключительно среди негров и полукровок. Они-то всеми силами тянулись в стороны близких им по крови и духу западных соседей, только и мечтая восстановить ещё ни разу не забытые времена, когда именно гаитянцы правили всем островом, а не только западной его частью.

Фабру Жеффрару достаточно было лишь правильно и своевременно скормить сведения – частично правдивые, а не полностью ложные – о количестве готовых к мятежу жителей колонии и о проценте готовых остаться нейтральными… А затем подтолкнуть собственно бунтовщиков к активным действиям, предварительно попытавшись сконцентрировать их в одной из частей Санто-Доминго, а именно в городе Сантьяго и его окрестностях. Городе, из которого медленно, осторожно и аккуратно вытянули белых некомбатантов, оставив лишь готовых сражаться и держать некоторое время оборону мужчин призывного возраста… ну и всю черномазую орду, конечно.

Всё было тщательно спланировано и рассчитано чуть ли не по дням: собственно мятеж, время реакции на него в Порт-о-Пренс, столице Гаити, выдвижение оттуда на помощь мятежникам гаитянских частей. Агенты министра тайной полиции Станича, его заместителя Смита и иных чинов не зря получали немалые суммы в золоте, поскольку сумели создать настоящий шедевр, играя гаитянцами с таким же эффектом, как кукольник со своими марионетками. Причем эти живые и вроде как думающие куклы долгое время не понимали, что являются проводниками отнюдь не своих желаний.

Вот и вспыхнул мятеж, центром которого ожидаемо стал город Сантьяго. Именно туда стали стекаться из всех ближних и не очень мест взбунтовавшиеся негры, рассчитывающие не только пограбить-понасиловать-покуражиться, но и захватить оружие из городского арсенала. То самое, которое как бы было закуплено властями колонии из числа захваченного в Мексике и находившегося ранее в кубинских арсеналах. Много оружия, особенно обычного стрелкового с соответствующим числом боеприпасов. Его же, выгрузив в порту Пуэрто-Плата, показательно привезли в город и временно разместили там, в арсенале. Ну а тот факт, что в большинстве ящиков были отнюдь не винтовки с патронами, до поры знать никому не полагалось.

Хаос, кровь, смерть… Это то, на что рассчитывали лидеры мятежников, ворвавшись в город и будучи поддержанными изнутри немалой частью тамошнего населения. Что ж, они получили всё вышеупомянутое. Правда, не совсем так, как на то рассчитывали, но это уже детали общей картины.

К примеру, грабить хоть и было чего, но отнюдь не в тех масштабах, на который рассчитывали ворвавшиеся в город извне и скопившиеся изнутри шайки. Убивать-насиловать? Да на здоровье, только вот исключительно себе подобных, потому как оказалось, что ни одной белой женщины, девочки или даже мальчика – за исключением нескольких не совсем вменяемых аболиционисток или сторонниц смешения с черномазыми – в городе не нашлось. Однако без насилия и беспорядка, понятное дело, не обошлось. Они ведь уже настроились, а значит не собирались себя сдерживать… совсем не собирались. А уж склонность негров устраивать пожары буквально всюду, она давно была известна. Хорошо хоть в одних набедренных повязках вокруг сжигаемых домов не плясали. По крайней мере, о таких фактах очевидцы не то не знали, не то умолчали из стыдливости.

И началось. Город местами запылал, на улицах творилось настоящее светопреставление… В то время как немногочисленное оставшееся и до зубов вооружённое белое население, собравшись в кулак, сперва отбило первый штурм арсенала, дворца губернатора и ещё пары важных мест, после чего, воспользовавшись некоторой паузой и замешательством в «строю» негритянских орд, рвануло сперва на соединение, а потом и на прорыв из города.

Прорваться удалось. Не в последнюю очередь потому, что арсенал, резиденция губернатора, городской собор и иные места оставлялись на разграбление и приковывали к себе внимание большей части мятежников. От оставшихся же вооружённые многозарядными винтовками и револьверами сумели отбиться, пусть и понеся большие потери.

А затем… Затем были взрывы. Не оставленные на волю случая, то есть на вторжение в определённое место или на истечение определённого времени, а очень даже управляемые. Проводящий электричество скрытый под землёй кабель, подрывная машинка вне городской черты и парочка специалистов с охраной при них. Результат был на загляденье… воронам, грифам и иным падальщикам. Ведь тот же арсенал взорвался именно тогда, когда внутрь устремилось большое число бунтовщиков. Тех, которые реально тянулись первым делом к оружию, а уж затем грабить и насиловать. Некоторые из их лидеров также не устояли перед тем, чтобы лично поприсутствовать при открытии ящиков с оружием «на нужды восстания».

Естественно, рвануло не только в арсенале, но именно тот взрыв был наиболее сильным, эффективным и символическим. Мятежники не получили по большому счёту ничего полезного, помимо полуразрушенного города, а вот потеряли многое и многих. Что именно? Эффект первого удара, часть вожаков, надежду на обзаведение большим количеством отнюдь не устаревшего оружия. Моральный дух опять же… который не удалось поддержать богатой поживой и обильными жертвами среди «белого мяса». Зато крики, вопли и визги, требующие и молящие гаитянских союзников-покровителей как можно скорее спешить на помощь… О, они-то как раз и раздавались! И у Фабра Жеффрара не оставалось иного выбора – по его скорбному разумению – кроме как не только не остановить свои больше похожие на вооружённые банды части, но и добавить к ним президентскую гвардию. Тоже не роскошь по меркам любого европейского и даже американского государства, но на общегаитянском фоне…

Зато власти во главе с ныне уже губернатором всей колонии, генералом Педро Сантана, не суетились. Сказать точнее, у самого Сантана были желания подавить мятеж как можно скорее, для чего бросить имеющиеся под рукой войска в Сантьяго и окрестности, но… приходилось слушать тех, кто стоял над ним, а именно вице-короля маршала Прима и союзников из Американской империи. А они говорили ясно и чётко, что надо вытянуть туда, в район Сантьяго, не только местных бунтовщиков, но и спешащих на помощь гаитянцев. Пока же ждать, а заодно выводить из-под смертельной угрозы белое население всех мест, которые могут оказаться по пути в планируемую огромную ловушку. По сути, неприкрытым оставляли лишь один путь из Гаити до охваченной мятежом части Санто-Доминго – от границы через Сабанету и Санта-Крус. Портовые же города, такие как Сан-Фернандо-де-Монте-Кристи, Луперон и Пуэрто-Плата, они и прилегающие к ним территории оставались под полным контролем властей. И с возможностью перебросить туда кораблями нужное число подкреплений, равно как и, в случае необходимости, поддержать корабельным же огнём. Соваться туда для бунтовщиков и топающих к ним на рандеву гаитянских банд было бы верхом глупости даже для этой ни черта не соображающей в тактике и стратегии публики.

Зато эвакуация гражданских и как бы подготовка именно и только к обороне выглядела для бунтовщиков и гаитянцев именно и исключительно признаком слабости властей Санта-Доминго. Равно как и усиленный поиск и обезвреживание бунтовщиков и сочувствующих в других частях острова. Жёсткое обезвреживание, при котором стреляли на поражение при малейших попытках сопротивления и не стеснялись бросать в тюрьмы сдающихся. Ну а маячащие за спинами колониальных войск тени добровольцев из империи оставались до поры и вовсе скрыты. Эти самые «добровольцы», временно снявшие с себя не так давно надетые военные и министерства тайной полиции мундиры вообще не любили привлекать к себе внимание. Особенно вражеское. Тем более прессы.

Войскам Гаити дали соединиться с бунтовщиками в Сантьяго, предоставили возможность ощутить себя «без пяти минут победителями», а потом… Сходящиеся удары с двух сторон, от Пуэрто-Плата к северу от Сантьяго и от Консепсион-де-ла-Вега к юго-востоку. С юго-востока ударили по большей части колониальные войска, а вот с севера, от Пуэрто-Плата, объединённые части прошедших Мексиканскую войну солдат вице-короля Прима и «добровольцы» из бывшей Конфедерации. Что с той, что с другой стороны присутствовали лёгкие полевые орудия, очень даже современные, нарезные и казнозарядные, а также пулемёты Спенсера-Станича, которые могли использоваться как стационарно, так и перемещаться по полю боя на специально сконструированных под эти цели повозках.

И что могли противопоставить прошедшим не одно ожесточённое сражение людям войны, вооружённым новейшим – и стрелковым тоже – оружием обычные мятежники и как бы «регулярная гаитянская армия»? Да ровным счётом ничего, особенно учитывая то, что ранее конфедератские, а ныне имперские роты применяли привычную тактику: обстрелять из орудий, затем причесать «взбодрённых» разрывами снарядов пулемётными очередями и только потом на сближении открыть шквальный огонь из «спенсеров». Завершить же разгром атаками кавалерии – немногочисленной, но привыкшей к подобной работе, а именно гнать деморализованного противника и расстреливать из укороченных винтовок и револьверов. Последние, кстати, стало куда легче перезаряжать после внесения некоторых изменений в конструкцию и использованию новинки, так называемых скорозарядников. Они повышали и так не самый медленный темп стрельбы до вовсе обескураживающего. Эта дорогая, но эффективная новинка производства оружейных заводов Станича и Ко оправдала себя в полной мере.

Если испанцы вице-короля Прима и губернатора Сантана ещё были склонны время от времени брать пленных – хотя бы и для того, чтобы в дальнейшем судить и повесить большую их часть – то имперцам был отдан негласный приказ не забивать себе голову подобными мелочами и не церемониться с теми, кто этого априори не достоин. Они и не церемонились, особенно помня про случившееся в Винчестере, почитав про «милые нравы» гаитянцев и сочувствующих, да и закон «О неграх в форме и с оружием в руках» как-то не сильно забылся. Пусть форма у бунтовщиков отсутствовала, да и у гаитянских полубанд была далеко не всегда… подобные мелочи мало кого волновали из прошедших Нью-Йорк, Геттисберг, Булл-Ран, Фолсом и иные битвы.

Гаитянцы с из союзничками-бунтовщиками даже не откатывались – они бежали, роняя оружие, амуницию, вообще всё. Разве что штаны у многих подозрительно тяжелели. И во главе бегущих во всю мочь мчалось то немногое, что осталось от президентской гвардии. Хорошо мчалось, быстро, пользуясь лучшей откормленностью и реквизициями всех оставшихся лошадей. Помогало не всем, но всё же.

Мятеж был подавлен, оставалось лишь окончательно затушить тлеющие искры, пройдясь мелкоячеистой сетью по всем частям Санто-Доминго, не позабыв про самые отдалённые уголки. А ещё обвинить Гаити в неспровоцированной агрессии и официально объявить этому де-юре независимому государству войну. Из Мадрида объявить, понятное дело, с соблюдением всех формальностей.

Это и сделали, вызвав протестующие и одновременно паническо-жалобные писки из Порт-о-Пренс, обращённые, понятное дело, не к Испании, а к другим европейским странам. Первым делом к тем, кому усиление Мадрида было как кость в горле.

А войска, разбившие в клочья гаитянцев, уже подтягивались к границам. Медленно, не торопясь, но неотвратимо. Как говорится, ожидание страшного конца порой вызывает ещё больший страх, нежели когда он, наконец, произойдёт. Вдобавок малые рейды конницы на территорию Гаити, во время которых кавалеристы расстреливали и вырубали всех комбатантов и сжигали/взрывали всё хоть немного относящееся к ценному для Гаити имуществу. Урон как материальный, так и воздействующий на дух, и без того опустившийся где-то на уровень пониже лужи посреди скотного двора.

Пара попыток генералов Жеффрара контратаковать были раздавлены на корню со столь же огромными потерями. Пулемёты, скорострельные винтовки, выучка испанцев и дикси – всё это крыло гаитянцев как козырный король стороннюю шестёрку.

Британцы меж тем уже зашевелились, пользуясь царящей в Порт-о-Пренс паникой, которая охватила президента, его генералов прочее окружение, собравшихся уже если не бежать, то прикидывающих и такую возможность. Неудивительно, учитывая тот факт, что попытки начать переговоры были сразу и категорично отвергнуты. Испанцы заявили, что их устроит лишь полная капитуляция Гаити, то есть прекращение огня состоится исключительно на испанских условиях и никак иначе. И вообще, верить сидящим в Порт-о-Пренс идейным наследникам мясника и массового убийцы Жан-Жака Дессалина противопоказано. Более того, иметь дела с такими противно чести любого уважающего себя офицера и аристократа.

Ультимативно было сказано. Только вот и возразить против подобного было если и можно, то подобные возражения вызвали бы обоснованную и довольно негативную реакцию аристократии. Так что многим влиятельным, но либеральствующим персонам пришлось прикусить язык.

Зато умеющие устраивать затейливые политические игры выходцы с «Туманного Альбиона» знали, что делали, когда припрятали до поры такую фигуру, как «император» Фостен I. И это несмотря на то, что на Ямайке от него была масса проблем, а губернатор оной, сэр Эдвард Джон Эйр, неоднократно писал в Лондон, что одно лишь наличие на острове свергнутого гаитянского «императора» вызывает волнения среди местных негров и подталкивает их к бунтам. Что они видят в Фостене I своеобразный символ своего будущего, да и высказывания самого «императора» лишь подливают масла в огонь.

Наверняка в Лондоне доклады читали, но сочли, что риск оправдан. И вот дождались момента, когда вроде бы отыгранная карта вновь должна была вернуться в игру. Из Ямайки на паре кораблей под британским флагом на побережье неподалёку от Порт-о-Пренс были высажены сам «император» и с десяток разных Бульонов с Антрекотами, а заодно пара сотен негров из числа оголтелых сторонников, в том числе и наиболее рьяные из ямайцев. Прибавить к этому намёки британского посланника как президенту Жеффрару с его министрам, так и битым генералам и… Здравствуй, конституционная монархия во главе всё с тем же «императором» Фостеном I. Обязательства со стороны вторично пришедшего к власти «императора» стараться держать себя в руках и не устраивать особо диких выходок, вызывающих плохую реакцию всех цивилизованных стран. А заодно подписанные договора, выгодные Британской империи, но вместе с тем не сулящие даже теоретической военной помощи. Только товары военного назначения за большие деньги. Сити всегда любило подобные документы.

И всё бы могло сложиться для Гаити и «императора» если и не удачно, то хотя бы не фатально, но «внезапно» случилась весть из Ричмонда, столицы Американской империи. Оказывается, император Владимир I Романов, прислушавшись к просьбам своей союзницы, королевы Испании Изабеллы II Бурбон, решил оказать помощь в усмирении «дикарского государства, кидающихся на своих цивилизованных соседей с самого момента своего основания, но не получившего должного воздаяния». И опять же очень «внезапно» в Сантьяго-де-Куба оказалась эскадра имперского флота под командованием контр-адмирала Рафаэля Сэммса, прибывшая туда с дружественным визитом. «Совпадение», но очень уж удачное, которым нельзя было не воспользоваться. Особенно если война Гаити также была объявлена по всем правилам, пусть и через того же посредника, посла уже Российской империи. Своего-то посланника Ричмонд уже несколько месяцев тому назад того-с, отозвал по причине «чрезмерно повысившейся опасности на улицах Порт-о-Пренс для всех людей белой расы». И не возразить при всём желании, причина действительно веская и вполне реальная!

Вот и оказался контр-адмирал Сэммс на острие заранее спланированной комбинации, чему, впрочем, был только рал. Рад, ибо с самого начала знал о своей предстоящей роли. Равно как и все старшие офицеры его эскадры. Потому и стоял сейчас на мостике новейшего имперского монитора-броненосца, глядя в бинокль на уже видимый Порт-о-Пренс. Смотрел и ждал того момента, когда можно будет открыть огонь по береговым укреплениям, казармам и вообще всему, что подходит под определение «достойная артиллерии цель». А уж потом, после бомбардировки с моря, придёт черед высадки десанта. Хорошего десанта, настоящего, состоящего из отборных головорезов. Их целью будет взятие под контроль столицы Гаити, а в это же самое время, как было обещано Сэммсу, сухопутные испано-имперские войска, находящиеся у границ Гаити, тоже перейдут в наступление. Сразу по нескольким направлениям, дробя и парализуя то немногое и немногих, что ещё могло сопротивляться. А потом… потом должна была наступить последняя, но тоже немаловажная стадия войны. Та, которая покажет, что империя всегда бьёт быстро, результативно и прямо в сердце. Ах да, ещё и показательно, чтобы все видели не только эффективность удара, но и его эффектность.

Глава 1

Февраль 1864 г., Ричмонд

Полгода. Ничтожно малый срок с момента создания из Конфедерации Американской империи, но и его хватило с избытком для того, чтобы крепко-накрепко зацементировать доставшуюся и удержанную нами власть. Вот уж действительно, если нечто ценное попало в чьи-то цепкие лапы, то без огромных усилий это не вырвут. А власть – действительно огромная ценность для понимающих людей.

Вот её нам и удалось не упустить, что не могло не радовать. Просто вывески поменялись, да появился прочный фундамент в лице конституционной монархии с императором, принадлежащим к одному из наиболее известных домов Европы. В остальном же… Вот что изменилось из-за того, что генерал Борегар стал не временным диктатором, а председателем правительства и канцлером империи? Особо и ничего, учитывая заключённые договорённости о его несменяемости против собственной воли, а также тот факт, что его дочь Лаура теперь была официально помолвлена с юным императором. Тому сейчас было около шестнадцати лет, Лауре четырнадцать… Два года вперёд и состоится торжественная свадьба, ещё сильнее привязывающая династию Романовых к находящейся по другую сторону океана свежерожденной империи.

Себя, конечно, я тоже не мог обидеть. Опять же договорённость о браке, приложенная к посту министра тайной полиции и вполне заслуженному авторитету не только в «Дикой стае», но и во всей армии. С кем? С Ольгой, дочерью Константина Николаевича Романова, того самого записного либерала и незадачливого наместника в Польше. Ясен пень, что брак ожидается чисто политический, да и сама будущая невеста сейчас всего тринадцати лет от роду, но это… не столь важно само по себе. Есть чёткая договорённость, от неё отступать не принято, а значит никуда не деться с подводной-то лодки. Да и к чему той стороне совершать резкие и необоснованные телодвижения? Российской империи выгод от союза с нами ничуть не меньше, а то и больше. Поддержка против возможных конфликтов с Англией и Францией, экономика, взаимовыгодный обмен технологиями, особенно оружейными, прочие полезности. Нет, тут особых подстав ожидать не стоит, хотя и в благодушие впадать вредно для здоровья. Особенно если вспомнить некоторых наших искренних и последовательных недоброжелателей при дворе Александра II Романова. Профранцузская партия во главе с Горчаковым, пусть несколько утратившим позиции, но отнюдь не отстранённым от власти. Малость прижухшие англоманы опять же, опирающиеся на «старую добрую» традицию союзничать с островным государством даже там, где делать этого ну совсем не следовало. Иные… хм, индивиды, также имевшие своё особое мнение, идущее вразрез с тем курсом, по которому двигалась империя. Именно империя, а не то слабое и зависимое нечто, которое они желали сделать из России, как уже попытались тогда ещё в 1825 году. К счастью, не получилось. Но то была лишь первая попытка, уж мне ли этого не знать.

Мыслей хватало. Только где взять время на полное их обдумывание? Особенно сейчас, когда недолгое путешествие по улицам столицы окончилось и закрытый экипаж остановился во внутреннем дворе бывшего Белого дома КША, а ныне Малого Императорского дворца, в котором жил и даже пытался по-серьёзному вникать в дела управления империей Владимир Александрович Романов, в шестнадцать лет ощутивший на своей голове тяжесть короны. Короны, на которую он по своему положению аж третьего сына Александра II имел очень мало шансов. Особенно учитывая тот факт, что оба его старших брата, Николай и Александр, отнюдь не разочаровывали своего отца уровнем разума и умения себя поставить. Да, в России его тоже ожидало светлое будущее, но не корона и прилагающаяся к ней власть. Так что за шанс юный Романов ухватился обеими руками, с ходу согласившись на некоторые жёсткие условия, которыми будет обставлено его правление. Конституция, несменяемость немалой части доставшегося кабинета министров и его председателя, заранее оговорённая невеста, будущая императрица. Иные, менее значимые факторы. Понимал, стервец, что со временем некоторые прутья золотой клетки могут ослабнуть сами по себе, насчёт же изъятия либо ослабления других можно будет договориться. Пока же Владимир вёл себя воистину безупречно и даже сверх того.

Что значит «сверх того»? Его абсолютно искреннее желание учиться управлению доставшейся империей, готовность слушать и слышать советы, после чего принимать их. Попытки найти общий язык со всеми важными персонами и расположить их к себе, вместе с тем не ставя себя в однозначно зависимое положение. Ну и сбор информации обо всех и обо всём, куда ж без этого важного элемента. Плюс полная поддержка оставшейся в России семьи, что готова была предоставить и немалую толику денег, и разного рода документацию, помогающую заручиться дополнительными рычагами воздействия. А рычаги бывали разными!

– Приехали, командир, – гулко так рыкнул О’Рурк, открывший дверь снаружи. – Чего прикажете дальше?

– Как и всегда. Сопровождать.

Улыбка на грубом, не особенно-то и озарённом интеллектом лице ирландца. Вот уж действительно, как был по своей сути сержантом «диких», так и остался, несмотря на то что низший офицерский чин по совокупности заслуг таки да получил. Только вот следующий шаг по перенесённому из российской империи «Табелю о рангах» он уже вряд ли сделает. Не с его довольно ограниченным интеллектом и узким кругозором. Хотя… О’Рурк и так был более чем доволен своим взлётом. От нищего эмигранта без каких-либо внятных перспектив до личного охранника одного из первых лиц империи – удачный путь, дающий огромные возможности пока не существующим детям.

Иду к главному входу дворца, а попутно любуюсь на общее оформление как самого строения, так и на изменения прилегающей территории, как водится, ограждённой от внешнего мира высокой оградой. Прежний полуаскетический минимализм времён республиканства постепенно замещался элементами иных стилей, благо недостатка в хороших архитекторах не имелось. Российские, испанские и из местных колоний, имеющие свои особенности и пристрастия. Конечно, полностью они себя смогут показать не тут, где не было перестройки как таковой, а скорее всего лишь добавление элементов декора, а при строительстве уже полноценного дворца. Не по лекалам Зимнего в Санкт-Петербурге, само собой разумеется, иного, но не менее величественного, олицетворяющего собой мощь новой империи.

Мощь, величие, размах. Собственно, эти три фактора незримо реяли над всем Ричмондом, который активно разрастался, достраивался и перестраивался, начав это благое дело, ещё когда стало понятно, что война с США близится к победному концу. А уж потом, после сперва победы, а затем и преобразования республики в империю… Хлынувшие сюда денежные потоки из Европы вкупе с контрибуциями от янкесов пролились, словно ливень на заметно пересохшую почву, вызвав бурный рост. Чего? Да почти всего, от новых особняков и гостиниц до фабрик, борделей и разного рода баров с ресторанами. Ричмонд реально рос во все стороны, превращаясь из довольно убогого и провинциального по меркам Европы городишки в нечто, способное лет через десять стать настоящей столицей империи. Разумеется, если приложенные силы будут правильно использоваться, доводиться до ума и подкармливаться большим количеством золота и понимающих людей. Ну да это везде так.

Дворец. Теперь это действительно напоминало дворец, по крайней мере изнутри. Довольно простенькие интерьеры времён до Конфедерации, незначительный период правления Дэвиса, этого первого и последнего президента. Затем переходный период, когда ставший символом победы в войне Борегар начал мало-помалу трансформировать бывший Белый дом в нечто более пригодное для не республики, но империи, создание коей было уже предопределено, просто оставался вопрос с личностью императора. Ну и совсем недавнее прошлое, когда всё прояснилось, и тем паче Владимир Александрович Романов прибыл в Ричмонд со всей своей немаленькой свитой. Свита, к слову сказать, так тут и осталась, прилагая предельные усилия встраивания в империю, слияния элиты Юга и себя самих. Ой не зря среди свитских подавляющая часть что мужчин, что прекрасных дам были в свободном от брачных уз состоянии. Император Всероссийский прекрасно знал о силе влияния через брачные узы, равно как и о желании джентльменов Юга стать аристократией не скороспелой, а крепко связанной с теми родами, чьи корни уходят далеко в глубину веков и подтверждают это «Бархатной книгой» либо «Готским альманахом».

Прислуга опять же. Новая, не чета старой, способная прикинуться чуть ли не бесплотными тенями, с многолетним опытом подобной работы. Тоже, как и следовало ожидать, привезённая из-за океана. Они были везде, но не раздражали своим видом, а также не заставляли меня напрягаться сверх обычного, ощущая подобную способность у незнакомых людей. Взять тех же «диких», некоторые из которых также обладали способностью красться ясным днём, будто диверсанты на ночной прогулке. Мастера своего дела, особенно если брать индейскую составляющую, представители которых мало-помалу передавали сложную науку своим сослуживцам.

«Диких» тут вообще хватало, как и в любых других местах столицы. Некогда чисто военная структура распространилась очень широко, сперва став костяком министерства тайной полиции, а затем, не удовлетворившись зоной покрытия, вытолкнула из себя и несколько чисто гвардейских подразделений, которые именовались полками, но пока не доросли до штатного расписания. Впрочем, тут вопрос был не в желающих заполнить пустые вакансии, а в уровне кандидатов. Абы кому подобное не доверить, так что время терпит, да и пустые места пусть пока останутся. Лучше заполнить их настоящими профи, а не осетриной второй свежести, как порой поступают очень и очень многие. Особенно странным, как по мне, выглядит ситуация, когда гвардией начинают называть части, состав коих и в бою-то побывать не успел. Нет, я всё понимаю относительно уровня начальной подготовки, проверенности морально-волевых качеств, уровня мозгов и прочих нюансов, но не обстрелянные части – это по-любому элемент риска. К счастью, у нас и пока с этим всё хорошо, и на будущее есть вполне себе подходящий рецепт. Циничный, довольно жёсткий, зато гарантирующий, что элитная часть войск не останется без полноценной боевой практики.

Далеко не первый раз появляюсь здесь, чуть ли не каждый второй день то тут то там по самым разным поводам и причинам, а пока так и не привык к новому облику здания. Вот уж и впрямь многое зависит от того, какое назначение у места, кто находится внутри и что просматривается в будущем. А будущее республики очень отличается от имперского, с какой стороны ни посмотри. Очередная открывающаяся передо мной дверь и… Знакомые всё лица, хоть покамест и не в полном составе.

– Доброго дня, джентльмены и единственная присутствующая леди, – приветствую собравшихся, после чего устремляюсь в сторону беседующих Джонни и Марии.

Эта парочка всегда найдёт массу поводов для того, чтоб языками зацепиться. Общие профессиональные интересы сочетаются с повышенным любопытством сестрёнки, равно как с её же желанием быть в курсе последних новостей. Джонни же как раз и любит фильтровать поступающие к нему на стол выжимки слухов, сплетен и прочей чешуи, чтобы получить в итоге несколько крупиц настоящего золота. И раньше неплохо умел, а сейчас так и вовсе наловчился. Матерым зверем тайного сыска становится мой друг с весьма неоднозначной репутацией и сложным прошлым. Зато и страх иудейский врагам империи внушать умеет.

А вот что Вилли Степлтона, что его жены, по совместительству второй моей сестры, Елены Станич-Степлтон, сейчас нет. И вообще нет в пределах что Ричмонда, что империи, что целого континента. Они сейчас в свадебном путешествии обретаются, пусть и на землях опять же имперских. Только империя эта не американская, а Российская. Что Елена там никогда не была, что Вилли. Последний так и вовсе не ожидал и не планировал когда-либо оказаться в далёких и местами сурово-северных краях, привыкнув почти всё время своей жизни проводить в куда более мягком климате американского юга. Но вот пришлось… или довелось, тут уж как посмотреть.

– И всё-то вам друг с другом беседовать, – хмыкнул я, подойдя к по уши завязшей в делах тайной полиции парочке, не связанных иными узами, помимо крепких дружеских. – Наверняка о тех самых гадостях, от которых и на службе не продохнуть.

– О них, братец, – не то промурлыкала, не то прошипела Мари, довольная тем, что теперь не просто занимается любимым делом, но ещё и поднимается вверх по иерархической лестнице империи. До полноценной дамы в генеральских чинах ещё далеко, но и направление верное, и скорость подобающая. Плюс пара орденов на груди. Не самих, а лент, их символизирующих, понятное дело. – Так и сегодняшнее наше собрание посвящено тоже не благоуханию оранжерейных цветочков. Политика порой пованивает, а порой просто смердит.

– «Парфюмерия» дипломатических ритуалов и красивых слов всё скроет.

Киваю, соглашаясь с Джонни. Уж он-то, на правах моего заместителя, владеет всей без исключения информацией именно по положению, а не по особой доверенности, как Марии и ещё некоторых персон. Ай, да почти все тут собравшиеся знают более чем достаточно, посвящены во многое и даже сверх того. Хотя тот же Пьер Густав Тутан де Борегар, имперский канцлер, де-юре второе лицо после императора, тот пускай и имеет полный доступ к государственным тайнам, но вникать стремится далеко не во всё. Военные дела – это всегда пожалуйста и с предельным удовольствием. А вот изнанка имперского бытия, тут он с большой разборчивостью документы изучает, от некоторых не то что отмахиваясь, просто предпочитая перекладывать их на чужие плечи. На мои с Джонни, иногда на Тумбса с Пикенсом, министров, соответственно, иностранных дел – тут его так и продолжали называть госсекретарём, чтобы путаницу не вносить – и промышленности.

Раскланиваюсь с канцлером, обмениваюсь несколькими общими фразами, после чего оставляю того блаженствовать с бокалом вина, сигарой и в объятиях мягкого кресла. Пусть наслаждается плодами победы в войне и собственным положением, вполне заслуженным. Сейчас он по большей части символ, но все понимают, что по всем военным вопросам всегда готов и с предельным энтузиазмом.

Стоящий у окна Пикенс, бывший дипломат, бывший губернатор и нынешний министр в области, о которой хорошо может судить лишь в общестратегическом плане. Собственно, прекрасно это понимает, потому и подобрал себе заместителей такого рода, которые знают толк именно в промышленных вопросах и не стесняются спорить с непосредственным начальством, порой просто просвещая его в узких вопросах. Более чем разумный подход и, сверх того, единственно верный в его случае.

– Виктор, подойдите ко мне, – отметив, что я двигаюсь примерно в его сторону, вымолвил Пикенс.

– Уже здесь, Фрэнсис. Рад видеть вас в добром здравии и передайте от меня наилучшие пожелания вашей прекрасной супруге. Всё собираюсь нанести визит, вот только дела. Потому и встречаемся большей частью тут или в иных местах, когда приём или бал случается. Но я уверен, что супруга ваша довольна… оживлением светской жизни.

– Надеялась сама поехать в Санкт-Петербург, а частица этого прекрасного города пришла к нам сама, – не мог не подметить изменения старый, опытный дипломат. – Была моя Люси женой посла, а стала одной из опор светского общества здесь, в Ричмонде. Столица.

– Имперская, а не республиканская.

– И это тоже. Виктор. Быстро меняется мир. Единое государство, раскол, сецессия, война…

– Победы, взлёт, созданная нашими руками империя, в которой все действительно того достойные получили возможности для себя, детей, внуков и так дела по нисходящей линии. Нам с вами грех жаловаться, в отличие от тех же янки или мексиканских республиканцев. Первые втоптаны в грязь, где им самое место. Вторые и вовсе вынуждены были бежать, спасая собственные прокопчённые под жарким солнышком шкуры. А мы, с позволения сказать, сейчас на коне и продолжаем скачку.

Министр покивал, соглашаясь, но потом откомментировал:

– Скачки – это ладно. Главное, чтобы они не перешли в родео. Я намедни с госсекретарём за кофе и картами посидел вечерком. Так вот наш Роберт серьёзно обеспокоен, считает, что тучи сгущаются. Пока не над нами, это я знаю. Но вот союзники, к происходящему у них приглядеться стоит.

– Резиденты и в России, и в Испании бдят. И по чисто дипломатической линии, и по моей, тайной. Держим, так сказать, руку на пульсе. И вы правы, Френсис, есть некоторые нехорошие тенденции. Жаль, что сегодня мистера Тумбса нет.

Тут Пикенс лишь пожал плечами. Дескать, над случайностями мало кто властен. Невеликая проблема обычная простуда, но если человек получил от неё в подарок повышенную температуру, хреновое самочувствие и постоянный чих на ровном месте, то лучше ему и впрямь дома отсидеться, под наблюдением врача и в компании различного рода лекарств.

Остальные министры отсутствовали, но исключительно по причине того, что нынешнее собрание являлось, скажем так, неофициальным, а вдобавок посвящённым той части дел государевых, которая порой выглядит – да и является, чего уж там – весьма нелицеприятной. Политике оно было посвящено! В полной мере этого слова.

Все ли собрались? Почти. Помимо отсутствующего по уважительной причине госсекретаря – функции коего в немалой степени замещал Пикенс по понятным причинам. Оставалось дождаться лишь одного человека, без которого начать было ну никак нельзя. Кого? Императора Американского Владимира I Романова, само собой разумеется. Вьюнош не бледный, но со взором горящим, а также увлекающимся, уже успел показать себя готовым вникать во ВСЕ дела империи, а не только в те, которые отличались сколько-нибудь пристойным уровнем. Даже на Базе побывать несколько раз сподобился, причём и на нижних уровнях тоже. Видел, так сказать, изнанку нашей работы, направленной на поддержание безопасности империи и населяющих её граждан. Граждан, а не подданных по причине наличия вполне себе развитой, пусть и несколько переоформленной в сравнении с изначальной американской конституции.

Стоило ли удивляться подобному? Не слишком, учитывая мои знания о его пути в привычной мне исторической ветви. Жёсткий, волевой, готовый силовыми методами давить бунтовщиков и уж точно не склонный к моральным рефлексиям и пагубным компромиссам в тех вопросах, которые являлись ключевыми. Тот самый мятеж 1905 года был подавлен при его активнейшем участии. Великий князь без сомнений и колебаний бросил на подавление мятежа опору империи, гвардию, и не думая обращать внимание на тявканье разного рода либеральствующих, а тем паче сторонников господ р-революционеров. Вот гвардейцы и раскатали ублюдков тонким слоем. Одно жаль – не дали развернуться князиньке по полной, да и сразу после «под давлением общественности» выперли в отставку. Зря, очень зря, потому как именно этот представитель династии был наиболее адекватным и умеющим понимать складывающуюся обстановку и правильно на неё реагировать.

Но это там, а здесь… Здесь у юного императора имелись шансы стать ещё более крепким и к тому же чувствующим за спиной целую империю. Вот, кстати, и он. К счастью, тут дворцовый этикет был серьёзно упрощён под прикрытием того, что «новой аристократии» крайне сложно будет быстро и без проблем научиться принятому в том же Санкт-Петербурге. Спорить же с теми, у кого в руках так и оставалась большая часть власти, Владимир Александрович не собирался. Вдобавок для шестнадцатилетнего юноши вся эта хрень с замысловатым этикетом… ни разу не были близки сердцу и душе. А тут такой роскошный повод облегчить жизнь не только здешней элите, но и самому себе.

Явление императора народу. Ну ладно, не народу, а лишь части высших сановников империи, но это мало что меняло. Владимир, по молодости лет, явно считал необходимым даже в таком обществе держать себя на пределе возможного, всеми своими словами и поступками показывая и доказывая, что он действительно император, а не просто сидящая на троне кукла. Хороший подход, правильный. Именно таким он и нужен был, потому именно его и выбрали из всего списка кандидатур.

– Ваше императорское величество, – склонился в поклоне Борегар, а за ним и остальные. Император… а значит и церемониал должен присутствовать, пусть минимальный, но искренний. Думаю, что Владимиру ещё там, в Питере, родичи и наставники преподали уроки, по итогам которых тот должен был научиться опознавать лесть высокой и средней степени.

– Рад видеть вас, господа и дама, – взгляд императора поневоле остановился на уже хорошо знакомой ему Марии. Нет, оно и понятно, фигурка у сестры ой как неплоха, а у парня гормоны из ушей. Недаром несколько прибывших из Питера представительниц древних и благородных родов замечены за согреванием императорской постели. Частом согревании. – Прошу без излишних церемоний. Мы собрались здесь, чтобы… Прошу вас, канцлер.

Канцлера, то бишь Пьера Борегара, ныне герцога Геттисбергского, просить и не требовалось. Он знал, что должен был открыть сегодняшнее собрание в узком кругу. Вымолвив первые слова, начав обсуждение того, ради чего сегодня собрались. Кто-то предпочёл присесть, некоторые продолжали стоять. То самое «без излишних церемоний» позволяло вести себя относительно свободно, ограничиваясь лишь естественными для Юга, а ныне Американской империи рамками приличии, к тому же подвергшимися тлетворному воздействию родом из начала XXI века.

– Мир меняется, – начал необходимое вступление Борегар. – Не только на нашем континенте, но и в пределах Европы начинается то, что мистер Станич немногим ранее назвал «большим переделом». Образуются новые государства, меняются границы существующих, и это только начало. Наша империя обязана принять в этом переделе активное участие. Если этого не сделаем мы, другие получат все выгоды.

– Послевоенный период, – тяжко вздохнул Пикенс, глядя то на Борегара, то на императора, то в потолок, на роскошную люстру с хрустальными подвесками, сейчас, понятное дело, не горящую по причине светлого времени суток. – В Сенате и Конгрессе найдутся те, кто будет… ворчать.

– Реки золота, наполняющие казну, оставят ворчание всего лишь ворчанием. Министр Меммингер грамотно использует доходы по контрибуциям, с золотых приисков, экспорта хлопка и не только.

Мари стесняться не собиралась, по полной используя своё присутствие на подобных встречах. Равно как и своё положение дамы, которую… для джентльменов сложно перебивать без веских причин. Да и месяц назад таки да продавленный закон о предоставлении женщинам права голова на выборах всех уровней неслабо так поднял её авторитет и узнаваемость. Ведь именно она, Мария Станич, стала символом и лицом проведённой в империи реформы. Как ни крути, а первая женщина в государстве, достигшая не просто известности, а высокого чина и вполне официального статуса, да к тому же в самом министерстве тайной полиции.

Император благожелательно кивает, пользуясь очередной возможностью высказать своё расположение моей сестричке, после чего сам включается в разговор.

– Я изучил отчёт, поданный министром финансов, о состоянии дел в империи. Ему передана личная благодарность и пожелание и дальше служить столь же преданно и действенно. Отсутствуют какие-либо долги, а притока средств хватает как на текущие нужды государства, так и на различные прожекты.

– И ведение… военных операций. Нынешней и будущих.

– Их тоже, граф, – согласился Владимир с замечанием Джонни, который, как и все тут присутствующие и не только, оброс не только чином, но и титулом, и орденами. – О войнах я и хотел поговорить. О Гаити, с которым мы уже воюем, а ещё о других войнах, которые начались или скоро начнутся в Европе и других местах. Виктор?

Почему ко мне обратились по имени? Как к будущему родственнику, ведь помолвка моя с Ольгой Романовой, великой княжной и внучкой императора Николая I, уже состоялась, осталось лишь подождать её шестнадцатилетия, дабы перейти от помолвки к свадьбе. Такого рода договорённости не нарушаются в принципе. Себе дороже выйдет, да и репутация монарших домов это не абы что. Особенно таких, которые вот уже не первое столетие входят в первую пятёрку мира по силе и могуществу.

– Гаити как фактор силы ничто, меньше, чем загнанная в угол крыса. Тамошних негров раздавят, причём показательно, используя процесс как послание нашим самым отдалённым недоброжелателям. И как некий укор европейским державам, которые давно должны были убрать скопившийся на заднем дворе мусор. Очень давно, начиная ещё с момента резни всего белого населения в 1804-м.

– Послание императору Наполеону III?

– Да, мой император, – позволяю себе тень улыбки, адресованную именно что французскому властелину. – Он поймёт. И английской королеве, которой также не следовало бы принимать в одной из своих колоний столь омерзительное существо, как «император» Фостен I, судьба которого сейчас висит между, прошу прощения за каламбур, виселицей и расстрелом у ближайшей стенки. Хотя нет. Не ближайшей, а одной из стен в центре Порт-о-Пренса. Того самого города, который он и его выродки оскверняли собой долгие годы.

– И время, для этого необходимое…

– Недели, вряд ли больше месяца, – для ответа особых раздумий и не потребовалось. – Уже сейчас эскадра контр-адмирала Сэммса должна была обстрелять Порт-о-Пренс и обеспечить высадку десанта со средствами усиления. В её задачи входит также блокада побережья, дабы помешать «императору» и его «графам Омлетам» и «баронам Бульонам» убежать обратно на Ямайку или в иные безопасные для них места. Открытый процесс над этим мусором лишь повысит авторитет империи. За эти же несколько недель нашими и союзными испанскими войсками будет взята под контроль большая часть гаитянской территории. Это не война, а так, лёгкая прогулка, этакое сафари на райском острове.

Одобрительные смешки собравшихся, прошедших через войну, видевших там творящееся или уж точно прикоснувшихся к ней. И понимание на уровне разума от самого Владимира Романова. Он о войне покамест лишь слышал, а вот бывать там или даже близ неё не доводилось. Ну да какие его годы… успеет ещё, с нашими-то обширными планами.

– По предварительным договорённостям с королевой Изабеллой Испанской мы, ваше величество, получаем сам Порт-о-Пренс и те земли Гаити, которые находятся южнее. Это несколько более трети всей территории. Остальное отходит испанской короне. Готов вас заверить, что наши испанские союзники не станут серьёзно пересматривать достигнутые договорённости, это не в их интересах.

– Генерал Смит верно говорит, – продолжала развитие поднятой Джонни темы Мария. – Империя получит нужные земли и очень выгодный для базирования наших эскадр порт. Морской министр уже готовится использовать гавань Порт-о-Пренса для постоянно базирования части кораблей. Главная проблема – это население, которое будет изначально враждебно настроено, и попытки наладить взаимодействие с которым лишены смысла по целой связке веских причин.

– Негры!

– Да, канцлер, негры, – хищно оскалилась девушка. – Духовные братья и сёстры тех, которые устроили «Винчестерский кошмар» и у себя ещё большие кровавые беспорядки. Потому суд над замешанными в убийствах белого населения, своего Санто-Доминго. А после этого – тем, кто не уберётся быстро и по собственному желанию – предложить выкуп собственности по не слишком высокой стоимости и предложение покинуть новую провинцию империи в течение одного-двух лет. Пусть убираются хоть на Ямайку, хоть в так любящие их США, хоть ещё куда, нам до этого дела быть не должно. Министерство тайной полиции готово провести соответствующую мотивацию, ускоряющую реализацию этого плана. Тогда мы уменьшим количество враждебного населения, и к тому же не испортим свою репутацию в глазах европейских держав. Добровольность выбора останется неприкосновенной.

– Подтверждаю, – кивнул я, тем самым «визируя» сказанное сестрой.

– Поддерживаю.

Это уже Борегар высказался с абсолютно серьёзным выражением лица. Тоже помнит виды Винчестера и показания выживших свидетелей творимого «свободными полками» беспредела. Ну а за канцлером и остальные присутствующие теми или иными словами подтвердили одобрение плана. Дело было лишь за императором. А он, если что, ни разу не копия своего старшего брата. Того, который теперешний цесаревич, Николай Александрович, «славный» либеральными завихрениями в голове и изрядно подпавший под влияние не то франкофилов, не то англоманов, не то сразу двух этих придворных фракций.

– Передайте в канцелярию приказ подготовить указы. Я их подпишу, внеся изменения, если таковые понадобятся. Вы, канцлер, поможете в этом. – Дождавшись, когда Борегар встанет и, поклонившись, подтвердит свою готовность всё это сделать, император продолжил: – А сейчас о войнах начавшихся, идущих и тех, которые скоро начнутся. Сегодня наша встреча проходит без военного министра, поэтому я попрошу вас, Виктор, вновь напомнить собравшимся о них.

– Извольте. Начало этого месяца было ознаменовано войной Прусско-австрийкой коалиции против Дании за обладание Шлезвигом и Голштейном. Датский король решил, что может толковать знаменитый «ребус» в свою пользу, но, к удивлению своему, обнаружил, что ни Австрии, ни Пруссии подобное толкование не по душе. А поскольку вмешиваться в войну на его стороне никто не собирается, то «показательная порка» будет совершена довольно быстро и с печальными для Дании последствиями. Силы слишком уж неравны.

– Наши с этого выгоды?

– Поставка Пруссии малой, пробной партии винтовок системы Спенсера и пистолетов типа «вулканик», но разработанных уже мистером Спенсером с моим скромным участием, должна продемонстрировать прусским генералам и особенно их штабистам, что это стрелковое оружие куда лучше их игольчатого творения, которое выигрышно смотрится лишь в сравнении с тем кремневым хламом, которым до сих пор вооружены австрийские солдаты. Также может появиться ещё один потенциальный союзник в Европе. Пруссия является природным врагом наполеоновской Франции.

– Рейнские земли, – хитро прищурившись, напомнил о болевой точке для пруссаков Пикенс. – И ещё притязания Наполеона III на постепенное притяжение, а затем поглощение немалой части южногерманских земель. Госсекретарь ведёт активную переписку с Отто фон Бисмарком. И не он один.

Это уже камешек в огород министерства тайной полиции. Ну так это особенно и не скрывается… от узкого круга лиц.

– Я доволен. Перспективно и по продаже оружия, и по Бисмарку, – милостивое наклонение императорской головы состоялось. – Продолжайте, Виктор.

– Возня Британии, Франции и Нидерландов у японских берегов. Большие силы туда не отправляют, понимая, что всё равно додавят островитян, заставив заключить мир на своих условиях.

– Дикари, – скривился Борегар. – Будет у британцев новая колония. Или не будет, там и брать нечего, нищета и никаких ресурсов, кроме ловли рыбы у берегов. Станут продавать им бросовой ценности товары за большие деньги, как всегда.

Логично рассуждает Пьер, да только со своей колокольни. Человек этого времени, он никак не мог проникнуть взором в будущее, чтобы увидеть уровень угрозы, исходящий с этого острова и от клятых японцев, доставивших охренительное количество проблем многим, очень многим европейцам да и всей цивилизации. Не его вина в неумении разглядеть волчьи ямы под внешне безобидной травкой, но моя прямая обязанность в том, чтобы сделать здесь и сейчас закладку на будущее. Незаметный знак сестрёнке, и вот она озвучивает как бы свой, а на самом деле общий взгляд на постепенно вырисовывающуюся, пусть покамест и незаметную, проблему.

– В начале века великий император Наполеон I говорил о Китае очень здравые слова: «Здесь лежит спящий гигант. Пусть он спит. Если он проснётся – он потрясёт мир». Британцы не зря делают Китаю опиумные впрыскивания. Я опасаюсь, что Япония может оказаться очередным спящим чудовищем, которое пока недооценивают. Нужно следить, если что, вовремя реагировать.

– Посольство, – подхватил Джони. – А ещё торговая миссия. Небольшая, не поставляющая какие-либо современные вещи, станки и тем более оружие. Зато при торговле можно видеть многое. Иногда то, что обычные дипломаты не узнают или не купят.

Эти, по мнению Владимира Романова, «незначительные действия» были целиком и полностью отданы на откуп хоть ведомству госсекретаря, хоть моей конторе. Ожидаемо, более чем приемлемо, но в то же самое время немного тоскливо. Печально осознавать, что без моего послезнания спохватились бы лишь тогда, когда островной дракон не просто вылупился, но и расправил крылья, и научился плеваться разрушительной силы пламенем. Сейчас же – шалишь! Тут главное наблюдать, чтобы вовремя успеть подрезать крылья, вырвать клыки и огненную железу, а заодно и яйца тупым ножиком вырезать. И будет тогда такой малюсенький толстенький дракончик, сидящий на вершине Фудзиямы и предлагающий гейш и саке по сходной цене. Самое оно для потомков Аматерасу и будущих создателей на книжных страницах тентаклевых монстров, гурятины с лолилюбством и прочей хренотины.

Меж тем я переключился с Европы на Южную Америку, а именно на зарождающийся конфликт между Парагваем и Бразилией.

– Будут делить Уругвай, – этими тремя словами можно было передать всю суть конфликта между двумя куда более мощными странами. – С одной стороны бразильский император, с другой – парагвайский диктатор Франциско Лопес, превративший свою страну чёрт пойми во что, этакий порочный плод военного лагеря и секты с собой во главе. Но самое интересное в том, что британские банки уже стали закачивать в экономику Бразилии немалые суммы. Займы, понятное дело, причём на условиях, с которыми император Педру II полностью согласен, да и его финансисты тоже.

– Бойтесь данайцев, дары приносящих, – саркастически хмыкнул Пикенс, попутно подливая в бокал херес. – Сити просто так никого не будет откармливать. Значит, они поставили на Бразилию.

– Сомнительно, – парировал Джонни, также бывший в курсе моих «размышлений и анализа», то есть выданного за оные послезнание и банальный здравый смысл. – Сити сейчас покорно короне так, как давно уже не случалось. А королева Виктория и лорд Пальмерстон с крушением доктрины Монро заинтересованы в странах Латинской и Южной Америк. Парагваем правит умеющий говорить и внушать доверие вперемешку со страхом Лопес, но он пытается сделать страну самодостаточной, а не поставщиком сырья. Бразилия тоже хочет стать ещё влиятельней, чем сейчас. Сила на силу даст…

– Взаимное истребление, – подвела итог Мария. – Британцы, по нашим сведениям, будут помогать Бразилии в аптекарских дозах. И готовятся впутать в войну ещё и Аргентину, чтобы уравновесить сильную парагвайскую армию.

– И в этой ситуации нам лучше…

Император намеренно не закончил фразу, подвесив её в воздухе. Предлагал собравшимся самим закончить предложение, в меру своего понятия и разумения. Неплохой ход, показывающий, что он уже не мальчик, но муж. Юный, с недостатком практического опыта, но имеющий амбиции. А ещё чуть ли не облизывающийся на довольно откровенное декольте Мари.

– Ждать и наблюдать, – процедил Борегар, взирающий на ситуацию с позиции склонного к авантюрам полководца. Удачная, кстати, позиция в конкретном раскладе. – Сможем сами помочь тому, кому сочтем нужным, когда обе стороны как следуют изобьют друг друга. Или найдём подходы через испанских союзников.

– Бразилия была португальской колонией, канцлер.

– Знаю, ваше величество. Но есть Парагвай, Уругвай, может Аргентина. Они – испанские колонии. Бывшие, а может и будущие. Частью. Ситуация с Гаити многое покажет.

Ага, особенно степень возрастания аппетитов королевы Изабеллы! Эти слова не прозвучали, но все и так поняли, что не было произнесено вслух. Да и сама идея выждать до поры понравилась всем, кроме разве что Пикенса. Он, по своей осторожности, вообще не хотел бы вмешательства империи в назревающий конфликт. Точка зрения, имеющая право на существование, но… маловыгодная для того государства, которое только-только оперилось и теперь нуждается в упрочнении своего положения на международной арене. Особенно если на горизонте маячит пусть и не горячее, но таки да противодействие политике Британии, Франции, может и ещё кого несколько меньшего калибра. Янкесов сюда приплетать смысла уже не имеет – они вот-вот станут даже не вассалами, а частью «империи, над которой никогда не заходит солнце».

Собственно, основные темы, которые должны были быть подняты на этом небольшом собрании, оказались обсуждёнными. А раз так, то оно потихоньку так свернулось, перейдя сперва в разговор на общеполитические темы, а потом… Потом притомившийся Владимир воспользовался своим императорским статусом и вежливо так объявил, что вынужден заняться иными, но несомненно важными государственными делами. В частности, поработать с накопившимися документами, требующими его личного изучения.

Затем, понимающе улыбаясь, испарился Борегар, следом Пикенс, а мы остались в совсем уж узком кругу: я, сестрёнка да Джонни.

– Знаю я, какие у него документы прочтения дожидаются. С большой такой грудью, которая едва корсетом сдерживается. Или с грудью поменьше, но с затейливой фантазией, много чего из земель французских и итальянских вынесшая. Но кому я говорю это, Вик, ты сам в этих делах большой мудрец. Вайнона хоть и не болтушка, но мне и Елене мно-огое порассказала.

Это она что, смутить меня думала? Меня, интернетом закалённого и многие злачные заведения рубежа тысячелетий посетившего? Аж улыбаюсь, причём абсолютно искренне, от всей широкой души. И Мари тоже. Понятно, подколка обыкновенная, на которые она всегда горазда, особенно в последнее время. Компенсирующий рабочие будни эффект. Нормально.

– Мне хоть когда-нибудь удастся заставить его покраснеть?

– Вика-то? – радостно оскалился Джонни. – Он краснеет, только если долго сидит под солнцем да ещё, как говорили его подружки, в несколько интимной обстановке. Тебе этого не увидеть, ты его сестра.

– Зато ты… Ты краснеешь, – обвиняющий перст ткнулся в грудь Смита. – Стоит тебя о Сильвии порасспрашивать или о сыне, маленьком Филе, так сразу краской заливаешься.

Пошло-поехало. Вот уж действительно два сапога пара. А Джонни порой реально краснеет, когда мои сёстры пристают с вопросами насчёт Сильвии, в девичестве Мак-Грегор. И это при том, что они с ней хорошие подруги с самого детства, знают друг о друге почти всё и делятся самым разным. Очень разным, однако. Джон вроде и должен это понимать, но… всё равно забавно.

– Ну что, предлагаю к нам в гости на пару часиков. Согласен, амиго?

– И согласен, и надо. Найдутся и такие темы для разговора, которые не тут, не в императорском дворце поднимать.

Серьёзен мой друг и заместитель, но у него на то есть причины. У всех нас есть – семейства Станичей и совсем уж близкого круга, в который Джон входит однозначно и безвариантно. Да и Вайнона ждёт-с, наверняка пылая естественным для неё любопытством. Скоро как присядет мне на уши, так не отцепится до тех пор, пока не получит очень подробное описание происходящего.

Вайнона. Возможно, тут дело в её индейской крови и своеобразном воспитании, но эта девушка приняла сложившуюся ситуацию… естественно, что ли. Политический брак? Дело житейское, но только если я не собираюсь расставаться с ней и ей же пренебрегать. А уж этого я делать точно не собирался. Не после того, что нас с ней связывает и не после того, как чуть было её не потерял из-за тех ублюдков, которые устроили чуть было не удавшееся покушение на меня и Борегара. Оно, кстати, так и осталось пока безнаказанным. Клубок потихоньку распутывался, но эти британцы слишком большие мастера путать собственные следы, то заводя ищущих в тупик, то выводя на подставные либо не слишком-то и значимые цели. Но ничего, ещё поквитаемся. А пока – пора домой. Именно домой, ведь я окончательно прижился в этом времени, оно теперь для меня по-настоящему родное, пусть и не единственное.

Глава 2

Февраль 1864 г., Ричмонд

Некоторые вещи действительно лучше всего обсуждать под защитой родных стен. Особенно учитывая тот факт, что сама столица империи, несмотря на бурный рост и неуклонно повышающийся уровень комфорта, оставалась местом весьма открытым, причём не в лучшем смысле этого слова. Следовательно, чувствовать себя в полной безопасности, передвигаясь по её улицам, могли далеко не все. И это я не про обычных граждан и даже не про мало-мальски высокопоставленных персон. Они-то как раз являлись защищёнными от проблем на достаточном уровне. Криминал? Учитывая почти поголовную вооружённость южных джентльменов, попытка напасть с целью завладения чужим имуществом легко могла кончиться печально для напавших и дать дополнительный заработок гробовщикам. Пусть гроб будет и дешёвым – а из казны иного никто оплачивать не почешется по понятной причине, – но всё денежка.

Так что нет, беспокоиться стоило не о криминале, а об иных угрозах, исходящих от весьма идейного народца. Ну или прикидывающегося идейным, а на деле работающим за большие деньги. Стрелки, бомбисты и прочая шваль – вот чьё присутствие реально беспокоило меня как министра тайной полиции и просто человека, который уже трижды становился мишенью для покушений. Первая попытка привела к гибели Фила Мак-Грегора и ранению Ванессы. Вторая… В клочья разорвало двойника и большую часть сопровождавших его «диких», хотя всю группу бомбометателей взяли, как говорится, со спущенными портками и много ценной информации удалось извлечь. Хотелось бы больше, но наши враги оказались достаточно умными, чтобы пользоваться именно малознающими, пусть и подготовленными, в том числе и идейно, орудиями.

Ну а третий… О, третий раз тоже не обошёлся без сюрпризов. На сей раз покушались конкретно на Борегара, причём за пару недель до коронации Владимира I. Расчёт явно был на то, что устранение первого лица тогда ещё Конфедерации вызовет смуту, раздор и заметно затруднит восшествие юного императора на престол. Исполнителями же были… мексиканцы. Дескать, мстители из числа сторонников бежавшего за пределы Мексики Хуареса, решившие отомстить тем, кто прямо посодействовал уничтожению республиканской формы правления и так далее, и тому подобное. Не стрелки, не бомбисты в прямом смысле слова, а самые настоящие смертники с напрочь промытыми мозгами и единственным желанием «лечь на алтарь революции». Какой? Естественно, против власти аристократии, землевладельцев и вообще монархического строя.

Новаторы, мля! Им не нужно было именно бросать бомбы, то есть ноль подозрения наподобие «упаковки» для бомбы и самого замаха, в момент которого реально бдительная охрана могла подстрелить злоумышленников, пусть и с риском, что взрывчатка таки да рванёт, хоть и не вблизи охраняемого объекта. Достаточно было лишь приблизиться и… несильно хлопнуть по нужному месту на теле, тем самым пробивая капсюль с гремучей ртутью, после чего «большой бум» и все вокруг, включая самого бомбиста, взлетают на небеса.

Вот уж действительно, спровоцировал полёт чьей-то фантазии, мать его! И слава всем богам, что постоянная бдительность агентов тайной полиции позволила выцепить подозрительное шевеление, связанное с прибытием в Ричмонд сразу нескольких подозрительных персон. О нет, они реально пытались затеряться среди немалого количества строительных рабочих, руки которых в изобилии требовались на многочисленных стройках, но… Смертники – это народ особый. Обычные бомбисты тешат себя надеждами, правда разными. Одни всерьёз рассчитывают уцелеть, скрывшись под шумок. Другим нужна та самая особенная слава, когда они со скамьи подсудимых будут вещать то, что считают истиной в последней инстанции. Сперва слава, а лишь потом смерть.

Смертникам же подобного не достичь. Сперва смерть, а уж потом… если и «слава», то смотреть на неё и ей наслаждаться выйдет лишь из иного мира, а на это не каждый пойдёт, ох не каждый. Основных путей подготовки такого рода кадров два: чисто религиозный фанатизм с возможным усилением наркотическими препаратами или же чисто наркота с некоторой идеологической обработкой в качестве фона.

Вот на наркокомпоненте они и влетели. В Конфедерации, да и в образовавшейся на её месте империи любые опиаты и им подобные вещества были под строжайшим контролем и продавались лишь по действительно весомым причинам. Уж головную боль и депрессии, как в некоторых других местах, ими не лечили. Более того, в обязанности полицейских и их осведомителей, платных и добровольных, входило выявление людей, выглядевших, словно они находятся в состоянии наркотического опьянения. На том субчики-голубчики и попались! И попались крепко.

– И опять мой братец в думах глубоких пребывает, – тычок пальцами под рёбра, полученный от Мари, вывел меня из состояния глубокого раздумья.

– Жизнь такая, задумываться заставляет, – улыбнулся я. – С другой стороны, из экипажа сам вышел, тебе выйти Джонни раньше меня помочь успел. Да и до дома своими ногами иду, ни обо что не спотыкаясь. Даже окружающую обстановку отслеживаю, не видя ничего опасного.

– Вечно ты опасности ищешь…

– Не я, Мари, ох не я! Ты же сама понимаешь, что тем, третьим по счёту покушением наши враги не ограничатся. И с упорством и фантазией продолжат прикрываться то мексиканскими республиканцами, то штатовскими аболиционистами, то…

– …польскими эмигрантами, потом может и вовсе сочувствующими «бедным гаитянцам». Знаю, всё знаю. Но мы ведь сегодня…

– Именно о них и вынуждены будем говорить. Или ты думала, что ещё неделю-другую эта пакость подождёт?

Тяжкий вздох, глаза к небу, но никаких действительно веских возражений. Недолгое молчание, но едва мы оказались в доме, как дробный перестук сапожек – вроде бы и дамских, но в то же время и не очень – ознаменовал прибытие Вайноны. Что тут сказать, индеаночка в своём репертуаре, так и продолжающая использовать предельно приближенную к мужской одежду почти всегда и везде. За исключением разве что спальни. Переубедить её в данном вопросе – помесь подвигов Геракла и сизифова труда.

– Ви-ик! – и на моей шее повисла знакомая такая во всех смыслах девушка. – А я соскучилась.

– Взаимно, – коротко, но нежно целую этот сгусток искренних эмоций, после чего осторожно отцепляю от себя. – Дай хоть переодеться с дороги. А уж потом сперва поговорим, затем отдохнём.

– Тогда пойдём, я помогу.

Угу. Поможет она, как же. Скорее уж присядет плотно на уши и будет то сама болтать, то у меня выспрашивать все подряд, не особенно обращая внимание на то, что скоро и без того всё узнает. Непосредственная душа… в том числе за это и ценю. Более того, даже люблю, хотя и без фанатизма. Хорошее отношение плюс привычка плюс беспокойство – в итоге получается крепко-накрепко приклеившаяся к моей жизни экстравагантная особа, известная практически всему Ричмонду и воспринимающаяся элитой империи… Фаворитка и всё тут, со всеми полагающимися нюансами. Зато не соскучишься, и это действительно важно.

Отбиваясь от Вайноны дозированными порциями интересной для той инфы и сам слушая её комментарии по поводу и без, я быстро, по привычке из времени много лет тому вперёд, привёл себя в порядок. Сменил несколько помятую и запылившуюся одежду, прыснул на себя здешним подобием одеколона – парфюм, мать его, не самый как по мне лучший, но вполне приемлемый – после чего можно было и переместиться в кабинет. Большой кабинет, предназначенный не столько для работы, сколько для посиделок в небольшой компании.

Компания и впрямь была невеликая. Я, Мари, Джонни да Вайнона, причём последняя… Балластом её назвать было нельзя, но и чего-то особенного от индеанки никто не ждал. Может, лет через несколько она и сможет развить умение мыслить стратегически, но покамест увы. Нет, глупой я бы её ни за что не назвал: любовь к знаниям, живость ума, готовность учиться… Отдельные составляющие присутствовали, а вот собраться в единый механизм, необходимый для полноценного участия в делах, никак не могли. Случай, откровенно сказать, весьма распространённый, большинство людей такие, причём отнюдь не из числа низов. Просто так уж карты легли, только и всего. Мне Вайнона нравится и такая, какая есть, да и дело она себе сама найдёт, в этом я даже не сомневаюсь. Правда пока хватается то за одно, то за другое, не в силах выбрать что-либо конкретное. Душевные метания при имеющемся богатстве выбора. Но всё так или иначе связано не с чисто женскими занятиями, это факт. Пример Мари опять же перед глазами маячит, побуждая и привлекая. Не тайная полиция как таковая – у Вайноны характер немного не такой, нет холодной, расчётливой жёсткости и готовности методично давить, аки промышленный пресс – но есть и иные ведомства… или смежные, без которых тоже никуда. Тайная полиция связана с полицией обычной, дипломатией, армией, ещё кое-какими, только организуемыми ведомствами. Есть из чего выбирать.

Когда ты без прекрасной дамы, лучше расположиться в кресле. Когда с наличием оной, то порой кресло способно показаться тесноватым, а вот диванчик – это куда лучше. Разумеется, это я про сугубо домашнюю атмосферу, без присутствия кого-либо постороннего. Вторая половина девятнадцатого века ни разу не начало двадцать первого, а потому многих, практически всех, зрелище девушки в схожей с мужской одежде, да ещё примостившей голову на подушку, что лежит у меня на коленях… Если не шок, то нечто близкое к этому гарантировано. Это Джонни всё пофиг, а Мари уже давно и прочно заразилась моим специфическим мировосприятием. Слуги же, те и вовсе приучены держать язык за зубами, да к тому же проверены-перепроверены. Но вот при наличии в гостях того же Борегара или Пикенса и Вайнона вела бы себя поскромнее, и я бы следил за ней, собой, порой даже Марией. Изменения идут, но постепенно, поэтапно. Вот спустя ещё лет десять… будем посмотреть.

– Начнём разговор о делах наших сложных, – вымолвила было обмахивающаяся веером Мари и тут же, скривившись, попеняла Смиту: – Джонни, ну когда ты перестанешь водружать ноги на стол!

– Не на стол, а на столик, – парировал тот. – Там ничего из еды и выпивки не стоит, специально сюда придвинул, чтобы ты не попрекала.

– Не те нынче графы пошли, – притворно опечалилась сестра, отлично понимающая, что этого обормота не переделать, что вести себя действительно прилично он будет лишь на официальных приёмах, когда это и впрямь необходимо. – А если по делу, то наше громкое послание дошло до королевы Виктории и её министров. В ближайшие дни сюда, в Ричмонд, приедет чрезвычайный посланник Британской империи, один из лидеров Консервативной партии, Бенджамин Дизраэли. Официально для переговоров о прекращении войны между Испанией и нами с одной стороны и Гаити – с другой. На деле же – договариваться о прекращении тайной войны, а также поддержки нами ирландских фениев, которые всего за год сумели стать очень… неудобными для Лондона и особенно интересов Сити.

Слушая это, я лишь улыбался и кивал, попутно вспоминая, с чего всё начиналось. Ирландцы, скажем так, очень сильно не любили Британскую империю, частью которой являлись. И причин для этой нелюбви было предостаточно. Не нужно было углубляться в далёкую историю, извлекать из могил тени забытых и полузабытых предков. Большинству ирландцев из числа молодых и горячих достаточно было всего лишь вспомнить собственное детство. Тем, что постарше – юность. То самое время многолетнего голода. Не неурожая с недоеданием, а самого настоящего голода 1845–1849 годов, после которого население Ирландии сократилось с восьми до шести с небольшим миллионов человек. О нет, далеко не вся убыль пришлась на смерти, многие просто эмигрировали, убегая от голода, нищеты и смертей куда глаза глядят, в том числе и сюда, в Америку. Но всё равно, цифры, доложу я вам, были более чем внушающие. Ещё более внушающие – по причине того, что этого бедствия можно было избежать, прояви в Лондоне хотя бы минимум понимания и здравого смысла. Но нет, желание вытрясти привычные суммы поступлений от налогов победило всё, включая и здравый смысл. Да и расстраивать протестантскую часть ирландской знати, на которую опирались в деле удержания кельтов в узде, тоже не хотелось. А компенсировать убытки из собственных средств, средств короны… Жмотистость где не надо, увы и ах, частенько подводила бриттов. Вот и в тот раз тоже. Из привычной неприязни и недоброжелательства в результате голода и смертей родилась самая настоящая ненависть – в очередной, далеко не первый раз, к слову сказать – которая, как я отлично помнил, не прошла и до родного мне времени. Многочисленные восстания, террор, реки крови с обеих сторон, взрывы, войны в печати и на телевидении. И даже на рубеже нового тысячелетия эта самая вражда лишь приутихла, но угли ещё тлели, ожидая лишь того энтузиаста с харизмой, который как следует дунет на них, раздувая новый пожар.

Сейчас на эти только-только разгорающиеся угли дунули мы. Не забавы ради и не обычной пакости для, а исключительно в качестве ответной меры. Ну нельзя же было оставить без ответки аж три покушения, за которыми понятно кто стоял!

– Похоже, О’Махони и Мигер насыпали перца под хвост как самой Виктории, так и большей части британской аристократии своими недавними действиями.

– И очень сильно, – согласился с моими словами Джонни. – Ты, Вик, хорошо составил с фениями эту негласную договорённость. Три значимые для них цели и одна нужная нам. А от нас только и требуется, что давать деньги и оружие. Ну и принимать у себя семьи тех, кто ведёт борьбу за независимость Ирландии, чтобы у этих рыжих бестий не было страха за судьбу близких.

– Зато Джуде Бенджамину больше ничего нравиться не может. Лежит себе в гробу. Он отдельно, рука отдельно, голова тоже к шее пришивалась, как сказали, – хихикнула Мари. – И те двое членов палаты общин, которые слишком громко кричали о необходимости для Британии покончить с «засильем Романовых по обе стороны Атлантики!».

Что да, то да. Ободрённые действительно серьёзной, пусть и насквозь негласной поддержкой Ричмонда, едва-едва образовавшиеся как организация фении, среди которых «внезапно оказались» несколько инструкторов из числа «бывших» бойцов Конфедерации, развернулись от души. Первым делом против непосредственных виновников не столь и далёкого голода. Во вторую же ударили по нынешним властям, пусть пока и осторожно, на пробу, так сказать. Этого оказалось более чем достаточно, чтобы в Лондоне взвыли, как та собачка, ну вовсе нечеловеческим голосом, после чего решили договариваться по-хорошему. Вот и плыл по морю-океану Бенджамин Дизраэли, в моём мире получивший прозвище Юркий Дизи за абсолютную беспринципность и в то же время способность влезть без мыла в любую жопу, руководствуясь британскими интересами. Ну, в той мере, в которой он лично их понимал. Крайне неоднозначная личность, желавшая сделать для своей страны много хорошего, но одновременно заложивший предпосылки грядущего кризиса, от последствий которого могучая империя так и не смогла оправиться. М-да, это было в иной, родной для меня ветви мироздания. А вот что будет здесь, разве что бесы знают. Да и то далеко не факт.

– Пока не покажешь силу, тебя не воспримут всерьёз. Мы её показали, напомнив, что на любую попытку пролить нашу кровь прольётся точно такая же влага и на их туманных островах. А ещё помогли вызреть большому и гнойному чирью прямо на заднице их королевы. Ирландия – это не проблемы в Индии или других колониях. От Дублина до Лондона совсем невеликое расстояние. Разъярённый десяток фениев с укороченными «спенсерами» и особенно со спрятанным в экипаже пулемётом способен ввергнуть всю империю в хаос. Если им должным образом помочь.

– Но мы этого делать не станем…

– Не станем, сестрёнка, – согласился я. – До тех пор, пока наши лондонские «друзья» вновь не попытаются показать ядовитые зубки, пытаясь сражаться не на войне и не руками тайных служб, а пробуя устранять опасных Британии лидеров бомбами или выстрелами фанатиков либо наёмников. Вооружённый нейтралитет, иного не дано.

– А вот возьмут они и сбросят всю ответственность на тех же янки. Что тогда будешь делать, Вик?

Глас истины, раздавшийся прямиком с моих колен. Вайнона, не мудрствуя лукаво, задала очень уместный в нашей ситуации вопрос. Только ответ у меня имелся.

– Тогда США получат ещё несколько больших проблем, а Британия лишится немалой части своей прошлой/будущей колонии. Нет, ни Виктория, ни Пальмерстон на это не пойдут. Сдаётся мне, нас ждёт череда противостояний на дальних рубежах. Гаити – это так, пробный шар, попытка оценить, на что мы способны и как далеко готовы зайти. Зато вот заварушка в Уругвае, который вот-вот станет ареной противостояния Парагвая и Бразилии – тут возможны самые разные варианты.

– Давай об этом потом подумаем, – лениво протянул Джонни, явно утомившийся после всех сегодняшних хлопот. Ирландцы, этот особый английский посол, другие хлопоты… Успеем ещё с ними намучиться. Предлагаю ещё немного тут посидеть, а тем временем послать курьеров к старым знакомцам. Пусть сюда прибудут. Выпьем, отдохнём. Может, Сильвию уговорю сегодня оторваться от нашего сына и как следует потанцевать. Вон, на Вайнону посмотрите. Она одним взглядом моё предложение одобряет!

Факт, одобряет. Ухитряется кивать, не поднимая головы с колен, и смотрит на меня, что твой котик из «Шрека». И вот что тут поделать? Ясно что, соглашаться.

* * *

Февраль 1864 г., Лондон

Генри Джон Темпл, третий виконт Пальмерстон, чувствовал, что старость, а точнее дряхлость, которой ему так долго удавалось избегать, постепенно берёт своё. Почти восемьдесят лет – срок по любым меркам солидный. А уж то, что ему до сих пор удавалось сохранять полную ясность рассудка, тягу ко всем земным удовольствиям и желание продолжать сии занятия и вовсе было подарком небес. Вот только ноги… Теперь ему постоянно требовалась трость, а то и помощь одного из верных слуг, чтобы, случись что, удержать от возможного падения. Вдобавок ещё речь стала медленной, каждое слово приходилось выговаривать, чтобы не исчезла весомость речей, которой он всегда заслуженно гордился. И усталость… она тоже пугала одним своим напоминанием о неотвратимо приближающемся финале жизни.

Другое дело, что закончить свою карьеру политика на мажорной ноте Пальмерстону очень уж хотелось. Он уже подготовил почву для триумфального возвращения в лоно Британской империи единственной значимой колонии, которая ухитрилась вырваться, причём с боем, но… План был рассчитан на довольно долгий срок, а ждать спокойно и терпеливо – премьер-министр империи всё ещё надеялся лично увидеть, как над правительственными зданиями Вашингтона вновь взовьются влаги великой империи.

Оттого и давление на теперь уже бывшего президента США, Авраама Линкольна, с вежливым требованием поскорее уступить место новому «народному избраннику», который не будет нести на себе печати проигравшего войну неудачника. Требование, конечно, было подкреплено не только ласковыми словами, но и обещаниями в дальнейшем занять важное место в новой властной пирамиде. В качестве же аванса – несколько счетов на большие суммы в лондонских банках, что обязаны были подсластить горечь от потери имеющейся власти.

Что же до состоявшихся минувшей осенью выборов… На них вполне ожидаемо для Британии победил бывший вице-президент, Ганнибал Гэмлин, ясное дело, баллотирующийся от Республиканской партии. Аболиционист, пользующийся поддержкой радикального крыла собственной партии, а также почти всех негров, с определённых пор получивших право голосовать в полном составе. Многочисленные обещания, «мотивирующие подарки» потенциальным избирателям, деньги на которые он в изобилии получал от американских же граждан… только вот сильно связанных с дельцами из Сити. Всё это и помогло одержать весьма внушительную победу, а именно получить более сотни голосов выборщиков при общем количестве в сто девяносто.

Более интересными были конкуренты. Один из них, выдвинутый тем огрызком, которым с некоторых пор являлась Демократическая партия – после выхода из оной всего Юга некогда единой страны – вызывал у понимающих людей лишь невесёлую улыбку. Джордж Бринтон Мак-Клеллан, битый неоднократно генерал, причём битый позорно, не сумевший оказать действительно серьёзного сопротивления армиям Конфедерации. Отсюда и результат, а именно получение менее десятка голосов выборщиков. Если точнее, то аж целых девяти. Позор, провал. Только теперь на политическом поле боя. Пальмерстону было плевать на этого неудачника, равно как и на демократическую партию. Хотя нет, она также была нужна как символ многопартийности, а потому даже её, случись что, придётся подкармливать, чтобы не подохла в корчах денежной дистрофии и печатного забвения.

Словно в противовес этому позорищу третий и действительно важный для Лондона кандидат получил почти семь десятков голосов выборщиков. И это невзирая на то, что партия, от которой он выдвигался, была образована всего несколько месяцев тому назад, чуть ли не специально под довольно неожиданно объявленные внеочередные президентские выборы.

Юнионистский Союз, вот как она называлась. И, исходя из своего названия, партия призывала трезво оценивать ситуацию, в которой оказались США. Раз уж случилось, что собственными силами они никак не могли не то что справиться с Конфедерацией, а ныне Американской империей, а и защититься в случае очередного конфликта, то… требовалось искать союзников. Юнион, то есть объединение ради общих целей, причём с теми, кто говорил на одном языке, был одной крови и мог в достаточной степени понимать проблемы их страны. А какое государство, помимо собственно США и априори враждебной им Американской империи, говорило на английском? Какое государство пусть ограниченно, но помогало как в войне, так и при заключении мира? Правильно, Британская империя.

Слова юнионистов базировались на мощном фундаменте той самой оказанной британцами помощи. Помощи, которую до сих пор продолжали оказывать, пусть и не просто так, а в обмен на выгодные торговые договора. Ну так никто другой помогать и вовсе не стремился, а Соединённые Штаты, ослабленные потерей территорий, бунтами, наплывом негров с Юга и необходимостью выплачивать пусть замаскированную, но контрибуцию, нуждались в этой самой помощи.

Также важную роль играли лидеры юнионистов. Ими стали не какие-нибудь болтуны из числа журналистов, не богачи, владеющие фабриками или обширными земельными участками, а те, кто с оружием в руках защищал США, причём делал это куда более успешно, чем тот же невезучий генерал Мак-Клеллан. Генерал Хайрем Улисс Грант как лидер Юнионистского Союза. Тот самый Грант, которого признавали как опасного и достойного противника такие военачальники Конфедерации, как Джексон, Борегар, Ли. Единственный из североамериканских генералов, кто оказался способен нанести Конфедерации хоть какие-то поражения. Его правая рука и первый заместитель – Уильям Текумсе Шерман. Этот хоть и не получил лавров победителя, но тоже достойно проявил себя в неудачно закончившейся войне. Более того, был потомком одного из отцов-основателей США, что придавало его словам особенный вес, столь значимый в политических играх. Этакая правопреемственность от основания США до сегодняшних дней. Другие высшие офицеры, действующие и ушедшие в отставку. Офицеры простые, солдаты… и все они недовольные как результатом с треском проигранной войны, так и проводимой после её окончания политикой.

Действительность превзошла ожидания, и лорд Пальмерстон признавал это. Он ранее говорил королеве, что им придётся тщательно подготавливать, выращивать под себя и партию, и будущего президента, что приведёт США обратно в империю. Но теперь… Достаточно оказалось незначительной помощи, чтобы Юнионистский Союз не просто образовался и оброс лидерами, но и неожиданно для многих Улисс Грант на выборах занял не просто второе место из трёх кандидатов, но уступил вскормленному аболиционистами Ганнибалу Гэмлину не так уж и много, всего около трети голосов. И это тогда, когда аболиционисты были на взлёте, а простые избиратели ещё не успели толком понять и прочувствовать, чем обернётся для них самих поток хлынувших на территорию США негров из бывших южных штатов. Но даже так результат юнионистов впечатлял.

Что это значило в перспективе? Хотя бы возможность очередных внеочередных выборов, если президент-аболиционист доведёт страну до точки кипения значительно раньше того момента, как закончатся его полномочия. Вероятность этого была вовсе не маленькая. Пальмерстон даже и не думал как-либо влиять на Ганнибала Гэмлина, семнадцатого президента США. Он сам, по своей природе, делал именно то, что нужно было Британской империи. Требовалось лишь не мешать ему и его сторонникам, а одновременно с этим невмешательством потихоньку подогревать недовольство той части американцев, которые станут терять работу, вытесняемые демпингующими неграми или заметно теряющие в оплате своего труда. И уж тогда, на новых выборах, они непременно поддержат того кандидата, который пообещает вернуть им прежнее или приближенное к тому благополучие. А уж будет это Грант, Шерман или кто-то иной – решать её величеству Виктории, королеве Соединённого Королевства Великобритании и Ирландии.

Той королеве, которая сейчас входила в кабинет, где он, верный паладин короны, дожидался свою повелительницу. Приложив уже довольно заметное усилие, лорд Пальмерстон, опираясь на трость, встал и собирался было двинуться навстречу Виктории, но остановился, повинуясь её жесту и словам:

– Не надо, Генри. Я слишком дорожу вашим драгоценным здоровьем. Приказываю вам сидеть.

– Как пожелает моя королева, – склонил голову опытный политик, вновь оказываясь в мягком кресле, помогающем хоть немного позабыть о возрасте и слабости здоровья. – Вы звали меня, и я здесь, готовый служить вам и империи.

– Империи нужны рыцари, подобные вам, – поправив платье, владычица Британии также присела, глядя на своего первого и самого важного помощника в управлении громоздким, но мощнейшим в мире «кораблём». – Вы выиграли для империи Америку, осталось лишь завершить партию на шахматной доске. С этим справится и тот же Юркий Дизи.

Пальмерстон лишь улыбнулся, уже не в первый раз услышав от королевы прозвище, которым та наградила его возможного преемника в скором будущем. Но не мог не предупредить Викторию о некоторой опасности, которую тот нёс. Не злонамеренно, а искренне заблуждаясь.

– Если Бенджамин и станет премьер-министром, то будет нуждаться в постоянном ограничении. Он умный малый, умеет разбираться с политике, экономике, но… Излишняя склонность к уступкам даже не Сити в целом, а «новым деньгам», находящимся вне аристократических семей, – это опасно. Он уже высказывал предложение дарования титулов разным… банкирам и промышленникам. Это рискованный путь. Большинство из них не в состоянии проникнуться духом империи, оставаясь всего лишь лавочниками и ростовщиками. Я прошу вас, моя королева, не забудьте эти слова, подумайте над ними!

– Я запомнила их. Но сейчас, уходя от нашей комбинации с Соединёнными Штатами и переходя к сложившемуся тройственному союзу.

– Россия, Американская империя и Испания, – понятливо вздохнул Пальмерстон. – Уже этой весной или, может, несколько позже русский император объявит о денонсации Парижского трактата о нейтрализации Чёрного моря. Мы ничего не сможем с этим поделать. Русские уже сейчас готовят черноморские верфи к закладке броненосцев и крейсеров. На Азовском море строятся малые суда, которые войдут в Чёрное море сразу, как только оно перестанет быть нейтральным. Вы и сами знаете это, ваше величество. Как и то, что попытки обезглавить Американскую империю окончательно провалились, и мы вынуждены договариваться о прекращении взаимного террора. Они уже взбунтовали ирландцев, и эта ненависть, у которой, скажем откровенно, были основания, вряд ли скоро утихнет.

– Дизи везёт в Америку предложения, с которыми там должны согласиться. В том числе по ирландцам, от части которых моей империи необходимо избавиться. Слишком буйные, слишком неуправляемые. И злопамятные!

– Да, это может сработать, – согласился с королевой премьер-министр. – По ту сторону Атлантики нуждаются в том, что мы хотим им предложить. А наше непротивление аннексии Гаити и поддержка запланированного Испанией и Американской империей открытого судебного процесса над их президентом, императором и приближёнными тоже будет полезной. Покажем готовность договариваться по широкому фронту. Притупим их подозрительность. Затем подготовимся и нанесём удар, который вырвет одного из участников этого опасного для Британии союза. У нас уже получалось влиять на их политику: золотом, обещаниями, силой и страхом.

Виктория понимала, о каком именно из соперников Британии говорит лорд Пальмерстон. Не об Американской империи, поскольку она только образовалась и была, скажем так, слабоуязвима к любому влиянию извне. Не об Испании. О, на королеву Изабеллу Бурбон можно было и влиять, и попробовать напугать, только вот любое действие, направленное в ту сторону, вызвало бы жёсткую реакцию со стороны сразу двух входящих в союз империй. Двух империй, на тронах которых сидели родные отец и сын.

И что оставалось? Россия. Сильная, наращивающая мощь с каждым годом, но остающаяся уязвимой к атакам изнутри. Особенно при императоре, который уже успел показать свою склонность к компромиссам и готовность прислушиваться к советам, исходящим от придворных с неоднозначной репутацией. И не только он сам. Однако сперва стоило попробовать надавить или испугать именно императора Всероссийского. Это и предложила Виктория.

– Подавленное восстание в Польше, Генри. Жестоко подавленное, с тысячами убитых, сотнями казнённых и множеством отправленных на многолетнюю каторгу. Но арестованы и казнены не все.

Пальмерстон лишь воздел глаза к потолку, тем самым показывая, что не в восторге от того направления, по которому скользнули мысли королевы. Премьер-министр империи помнил, что составленные в резких выражениях ноты протеста от Британии, Франции и некоторых других стран… не возымели ровным счётом никакого действия на Россию и в частности самого Александра II. Осторожные же намёки британского посланника, лорда Нэпира, на мощь флота Её Величества были встречены лишь усмешкой графа Игнатьева, товарища министра иностранных дел империи и комментарием: «В Карибском море и к северу от США может случиться ухудшение климата. Лучше бы Адмиралтейству вашей королевы озаботиться этим, а не делами Польши, которая уже полвека есть часть Российской империи».

Прозрачный намёк был. И у Британии действительно там, по ту сторону Атлантики, было слишком мало кораблей. Тем более броненосных, способных противостоять той, другой империи. Ямайка и иные острова под властью короны. Канада – большая, но столь уязвимая, если по ней ударят эскадры под флагом с косым, усыпанным звёздами крестом. Ударят, а потом высадят десанты, да в изобилии, которым и помешать-то будет сложно. А уж сбросить их в море, когда прошедшим через множество сражений и до зубов вооружённым новейшим оружием «серым спинам» удастся закрепиться… Такого в Лондоне не желали, поэтому поспешили отступить, поняв, что надавить на Санкт-Петербург не получится.

Вот французы, те никак не могли уняться, посылая ноту за нотой, но каждая следующая «пустая нотация» вызывала лишь более и более громкий смех наряду с издевательскими фельетонами и эпиграммами в газетах российских, испанских, американских. Наполеон III выставлял себя на посмешище, толком этого не понимая или не желая понимать, потакая лишь своему упрямству. Но это были исключительно его проблемы, ибо в Лондоне также не были заинтересованы в высоком авторитете наполеонида.

Другое дело то, что осталось от польских мятежников. Те, которым удалось выскользнуть за пределы границ Российской империи и не попасть в лапы пруссаков, заключивших с русскими Альвенслебенскую конвенцию о совместных действиях против восставших – Пруссия вполне обоснованно беспокоилась о возможной смуте на своих землях, где поляков также было в избытке – делились на две основных категории. Первая была абсолютно деморализована, собственными глазами видя, как быстро, активно и жестко действуют как русские отряды, так и добровольцы, прибывшие из-за океана. Те самые, из тогда ещё Конфедерации, причём в форме того или иного подразделения «Дикой стаи». «Гробовщики», «Тигры», «Призраки», иные… Пусть эти самые «добровольческие отряды» были невелики, зато знали толк в уничтожении всего враждебного, а вдобавок им было плевать на совершенно им чужих поляков. А любовь конкретных «диких» к республиканству из-за памяти о законно выбранном Линкольне и тому, что в результате получилось… В общем, знамён с изображением черепа в цилиндре, оскалившегося тигра или привидения на чёрном фоне боялись чуть ли не до мокрых штанов.

Зато оставшаяся часть – меньшая, стоило отметить, и меньшая заметно – хоть и боялась, но в то же время желала отомстить. Ну или продолжить борьбу за независимость Польши иными средствами, перейдя от собственно восстания к отдельным ударам, направленным на конкретных персон. Следовало лишь направить их, но не от своего имени, а подставив, к примеру, французов.

– Мы используем поляков, ваше величество. Так, чтобы обвинить можно было их, французов, да хоть кого, только не нас, не Британию. Но русское Третье Отделение значительно улучшило свою работу, пользуясь консультациями из-за океана. Подобраться к императорской семье для выходца из Польши будет почти невозможно. Или возможно, но после очень долгой подготовки и всё равно без высоких шансов на успех. Второй путь лично мне кажется более перспективным. Долгий, но в итоге дающий намного больше.

– Одно не помешает другому, Генри, – чуть прищурившись, мягко произнесла королева. – Увеличьте ассигнования лорду Нэпиру, обычные и скрытые. Пусть не боится потратить слишком много, даже частичный успех окупит любые затраты сторицей. Но тут нам не обойтись без помощи этого несносного француза. Мне придётся пригласить к себе этого беспокойного Луи или самой отправиться по ту сторону Ла-Манша.

– Горчаков профранцузский политик, а лучше него мы никого не найдём для того, чтобы окончательно направить русского кронпринца в нужную сторону. А сменив своего отца, естественным путём или внезапно, он уже не будет представлять для нас угрозы…

Глава 3

Март 1864 г., Гаити, к юго-западу от Порт-о-Пренс

Что хорошо понимал в свои двадцать четыре года лейтенант Билл Хайдеггер, так это необходимость исполнения приказов. Сказали ему с парой десятков солдат прочёсывать местность поблизости от городка Мирагоан, он это и делал. Не бессмысленно, а прилагая все возможные усилия, поскольку понимал смысл поручения. Положение офицера обязывало, да и здоровый карьеризм имел место быть.

После того как и столица Гаити была взята испано-американскими отрядами, и от «армии» негритянской «империи» остались только брошенное оружие, амуниция да многочисленные трупы, необходимо было лишь одно – отловить разбежавшихся, словно клопы да тараканы, по всему острову вражеских командиров и правительство. Президента, нескольких его министров, часть «аристократии» и даже семейку Фостена I уже поймали, а вот сам император и кое-кто ещё из знаковых персон продолжали бегать. Именно бегать и именно тут, по территории Гаити, потому как все попытки уплыть на разного рода лодках сразу пресекались. Собственно, так был пойман президент, Фабр Жеффрар, который за компанию со своим министром иностранных дел, переодевшись в рыбачьи одежды, пытался уплыть… на Ямайку, понятное дело.

Не удалось, поймали прямо в лодке, благо эскадра контр-адмирала Сэммса и испанские корабли неустанно крейсировали близ берега, чтобы даже мелкая рыбёшка не ускользнула, не говоря уж о такой жирной и наваристой.

– Дерек! – подозвал Хайдеггер сержанта и, как только упомянутый приблизился, отдал приказ: – Совсем скоро начнёт темнеть, а рядом рыбацкая деревушка. Та самая, в которой мы были с утра.

– И что с того, лейтенант? – пожал плечами «дикий», не проявляя понимания. – Мы там уже всё осмотрели, никого подозрительного.

– Кроме лодок, сержант. Две большие и хорошие лодки, способные держать небольшое волнение и довольно быстро идти под парусом. А рядом с ними обычные полусгнившие скорлупки. Непорядок!

Сержант Дерек Маллиган лишь поскрёб рукой в затылке, искренне пытаясь вникнуть в ход мыслей офицера, но увы. Впрочем, от него особой сообразительности и не требовалось, он сейчас служил не более чем условным собеседником, обращаясь к которому лейтенант одного из подразделений «Дикой стаи», Билл Хайдеггер, проверял на адекватность собственные размышления. Гнилушки и хорошие, крепкие посудины, причём рядом. А деревня обычная, с обычными черномазыми, которые, если их не пороть, никогда не станут приводить в порядок ни дома, ни лодки, ничего.

– И довольный вид, лейтенант, – внезапно напомнил о себе один из простых «диких», Вэра Стэнк. – Они боялись нас, но и были довольными. Что-то хорошее случилось, много хорошего.

Хайдеггер в таких делах доверял чероки. Вообще, в каждый отряд «диких» были включены как минимум парочка индейцев из числа тех, кто сражался за тогда ещё Конфедерацию в минувшей войне с янки. Они и так постоянно делились своими особенными знаниями в выслеживании, подмечании вроде бы малозначимых деталей. Но… На полное обучение требовались отнюдь не месяцы, а годы. Сам лейтенант старался быть честным с самим собой, а потому осознавал, что лично ему потребовалось бы лет этак несколько. И это не на полное освоение доступного тому же клятому чероки Вэра, что в переводе означало слово «ветер», но на всего лишь половину, может чуть большего количества и качества знаний.

– Хорошо, Вэра. Если негры довольны, значит им кто-то что-то дал. Ценное для них. Добавляем те две хорошие лодки, увиденную нами провизию в немалом количестве.

– Простую, лейтенант.

– Это неважно, сержант. Кажется, кто-то опять собирается попробовать скрыться. Но искать их по лесам и в кустарниках… Да и отличить обычных негров от тех, кто нам нужен… Маллиган, ты отличишь одного черномазого от другого, даже если как следует вспомнить все те портреты и фотографии, что нам показывали?

– Нет, сэр!

– Вот и я тоже нет.

Усмешку на лице Хайдеггера все и понимали, и одобряли. Среди «диких» хватало и бывших надсмотрщиков с плантаций, и из семей плантаторов народ имелся. Особенно среди офицеров. Все они помнили и рассказывали, как сложно было отличать одного негра от другого. Слишком они на взгляд нормального белого человека одинаковы! Хуже только китайцы, но последних в больших количествах видели немногие – лишь те, кто участвовал в «калифорнийском походе».

Возвращаясь же к сути дела… Понятно, что хватать придётся всех, кто мало-мальски отличается от типичного гаитянского негра. Не внешне – тут-то полное однообразие – и не по повадкам, с которыми тоже полная беда. Косвенные признаки, о которых не раз говорил как генерал Читем Уит, глава «Тигров», которые по большей части и оказались тут, на Гаити. Именно эта часть «Дикой стаи» была выбрана как основной ударный и карательный кулак. Так вот, генерал Уит, напутствуя офицеров, требовал при отфильтровке пленников уделять особенное внимание рукам и общей степени откормленности. Руки являлись важными по причине, что гаитянская верхушка ну совсем ничего ими не делала, в то время как остальные хоть и были теми ещё ленивыми засранцами, но от сбора разных плодов или там ловли рыбы всё же отвертеться не могли. По банальной причине желания хоть что-то кушать. Ну а откормленность, тут и вовсе говорить нечего. С учётом полнейшей бестолковости и слабой пригодности к каким-либо занятиям местных, вкусно и много пить да жрать могли позволить себе ну очень немногие. И вряд ли они совсем уж впали в аскезу из-за творящегося вокруг. Привычка к хорошему быстро и добровольно редко когда испаряется.

Лейтенант Хайдеггер на память не жаловался, да и поймать хоть кого-то действительно ценного очень хотел. Оттого и расположил свой отряд на подступах к деревне, приказав замаскироваться как следует и ждать. Тихо ждать, даже не думая нарушать тишину переговорами или, упаси бог, курением в засаде. За последнее просто и прямо пообещав высвистнуть пару-тройку зубов. Да не лично, а посредством кулаков сержанта Маллигана. Тот вообще был известен как большой любитель бокса и, соответственно, почесать свои кулачищи обо всё, что только можно. Даже время от времени в устраиваемых боксёрских поединках среди «диких» и не только участвовал. Не сказать, что всегда побеждал, но удар был мощным, хорошо поставленным. Собственно, лишь боксёрские перчатки, смягчающие удары, защищали его противников от слишком уж частых нокаутов и катастрофического выпадения зубов. В общем, Дерека Маллигана простые бойцы уважали, причём не только за собственно кулаки и умение ими пользоваться, сколько за то, что просто так он ими не махал. А вот не просто… тут уже другое дело.

Ожидание не продлилось слишком уж долгое время. Вечер сменился ночью, но по причине отсутствующих облаков даже неполная луна неплохо так освещала окрестности. Для привычного взгляда неплохо, понятное дело. И вот эти самые взгляды смогли засечь сперва тройку разведчиков негритянского роду-племени, а потом – поскольку этих трёх даже не пытались прихватить – появились и основные персоны. Лейтенанту сразу стало понятно – это не какая-то удирающая мелочь, а некто действительно значимый. Пусть на этих тридцати с лишним персонах и не было мундиров, смененных на обычные драные лохмотья, но оружие, его эти гаитянцы бросать не стали. Типовое такое оружие… для президентской гвардии.

Крупный отряд! По нынешним меркам особенно, ведь всем остаткам и осколкам гаитянской армии было известно, что если попасться в руки испанским ополченцам и даже кадровым войскам, то это ещё половина беды. Шанс на то, что повесят или пристрелят есть, но имеется и возможность выпутаться, особенно если всеми силами и всем видом показывать, что «запугали, заставили и вообще моя ни разу не стреляла, большая белый господина». Испанцы и впрямь могли если не поверить, то пожалеть или побрезговать. Зато если оказаться пойманными американцами, тем более «дикими»… Прошедшие серьёзную войну и разбирающиеся в повадках черномазых солдаты и тем более офицеры умели отделять случайных людей от тех, кто держал в руках оружие и тем паче убивал либо участвовал в разного рода погромах. Опыт, однако. И вот таким участвовавшим оставался выбор исключительно между петлёй и пулей, да и то не всегда. Ой не зря бывшие солдаты, ополченцы и тем более гвардейцы Гаити после окончательного краха своего недогосударства старались и оружие то в руки не брать, разбегаясь в разные стороны, укрываясь или стремясь выбраться за пределы острова. Понимали, чем иное может обернуться.

Тут же… без малого четыре десятка полностью вооружённых, да ещё не откровенным дерьмом, а тем, что использовали президентские, а некоторое время и «императорские» гвардейцы. Если риск, то не просто так, а ради чего-то действительно значимого. А что могло быть значимым для тех негров, которые больше не могли и надеяться на возвращение недавних порядков? Деньги и только они! Им должен был кто-то заплатить, причём частично сейчас и частично после того, как удастся выбраться с острова, да ещё взяв их с собой. Много-много денег, чтобы перебить свойственный черномазым страх перед победителями. Получалось… Хайдеггер понимал, что деньги в Гаити – настоящие, серьёзные суммы – имелись у очень узкого круга. И все они были из числа тех, кого либо уже поймали, либо продолжали ловить.

– Убивать только явную охрану. При любом сомнении по ногам, чтоб кого важного не подстрелить.

Шёпот лейтенанта услышали как сержант Маллиган, так и Вэра Стэнк. Они и должны были донести до остальных. Точнее, доносил именно чероки, издавший несколько звуков, практически неотличимых от тех, что издавали местные ночные птахи. Отряд же, наученный грамотно ориентироваться в таких вот скрытых посланиях, знал, что надо делать, как именно устранять противника. Ждали лишь последнего сигнала, к открытию огня. Благо было из чего стрелять!

Было, ещё как было. У каждого «дикого» имелась винтовка системы «спенсер», у большей части укороченная для удобства. В здешней даже не полноценной войне, а скорее карательной операции, требовалось прежде всего удобство использования, в котором длинный ствол и соответствующая габаритность были скорее помехой. Правда вот приклад укоротить пока не получалось из-за того, что именно в нём располагался магазин с патронами. Однако… Скоро это должно было измениться. Не моментально, но уже скоро. Откуда такая уверенность? Для этого лейтенанту достаточно было всего лишь бросить взгляд на тот пистолет, что находился в его поясной кобуре. Во многом он был похож на уже давно известный «вулканик», но вот если присмотреться внимательней… Менее массивный, более удобно лежащий в руке, а ещё имеющий отъёмный магазин на восемь патронов. «Громовержец», как его назвали, это очередное порождение Спенсера и Станича, теперь позволял менять находящийся под ствольной коробкой магазин в несколько движений. Куда быстрее, чем заполнять магазин «вулканика» по одному патрону и тем более чем перезаряжать револьверы по старинке.

Револьверы! Да, теперь имелись скорозарядники, которые сильно помогали, но… Всем было понятно, что пистолет «громовержец» – это лишь изменённая и уменьшенная, под одну руку, версия винтовки. А раз пистолет показывает себя достаточно прилично, то скоро следует ожидать и нового «спенсера», в котором сменные магазины не нужно будет засовывать в полость внутри приклада. Подствольный магазин куда удобнее будет. Сменный, конечно, потому как обычный и на севере есть в «винчестерах», как они их называют.

Мысли помогали Хайдеггеру отвлечься до поры, но вместе с тем не мешали и оценивать ситуацию, ожидая наиболее подходящего мгновения для открытия огня. И он, момент, наступил. Короткий взмах рукой, крик ночной птицы, изданный Вэра, и вот, началось.

На убой стреляли лишь те солдаты, которые были действительно мастерами прицельной стрельбы. Остальные же палили по ногам, чтобы и из строя вывести, и не подстрелить случайно не того. Разделение, так сказать, обязанностей. И оно сыграло именно так, как и планировалось. Первый залп, второй… Как минимум два десятка, то есть больше половины из числа гаитянцев упали в высокую траву либо мёртвыми, либо с простреленными конечностями. Упав же – те, которые остались в живых, вестимо – заблажили так громко, что иначе как паникой творившееся дальше и назвать то было невозможно.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.