# Демиург

Родион Создателев

Санкт-Петербург, 1906 год.

В своём особняке убита королева цыганских романсов и русских задушевных песен. Влиятельные поклонники певицы, мистический Орден, революционеры, газетчики, авантюристы всех мастей…

На след убийцы выходит передовая женщина ХХ века: репортёр столичного издания по профессии и сыщик по натуре.

## Глава 1. «Клянусь в любви до гроба…»


Эсхил, «Агамемнон», 1445

“… та, которая подобно лебедю

пропела последнюю смертную жалобу…”


В тёплую безмятежную ночь с 15 на 16 июня 1906 года, когда через распахнутые настежь окна пробирается слабенький ветерок, когда на улицах властвует духота, а светает уже во втором часу, в Санкт-Петербурге приключилась драма с весьма скверным финалом. Трагедия началась, как и полагается, на подмостках, а закончилась на Каменном острове: в двухэтажном особняке с готическим куполом на покатой крыше, который расположился между набережной реки Большой Невки и Сквозным проездом.

Неожиданная весть всколыхнёт газетный мир Российской империи. Репортёры со скоростью света примчатся в издания: «Сенсация! Молния! Срочно в завтрашний выпуск!» Редакторы заголосят: «На первую полосу, заглавие – крупным шрифтом. Фотоснимок сыскать немедля!»

Кто-то из редакторов ударит кулачком по столу. Другой пожалуется небесам на самый бестолковый секретариат. Третий опрокинет стакан чая на заваленный бумагами письменный стол. До позднего вечера будут стучать наборщики, сооружая «оригинал» на чудо-машинах «линотипах» – германских печатных станках. Опередить конкурентов! Живее, коллеги! Корректура, подпись выпускающего редактора, финальная вёрстка…

Самое популярное издание столицы «Слово Петербурга» выйдет с интригующим заголовком передовицы: «Бенефис королевы цыганского романса обернулся её лебединой песней». Встревоженных читателей поверху статьи обожгут «взором томительным» легендарные колдовские глаза со знаменитого фотографического снимка г-на Буля.

Однако мы сильно забежали вперёд. Итак, драма началась на сцене. Народу в Суворинском театре набилось – гибель. Овациям и bis'ам не было предела. Когда примадонна Бельцева тянула: «клянусь в любви-и до гро-о-оба…», – в ложе таяло даже подмороженное высоким статусом лицо супруги генерал-губернатора, а что говорить про остальную публику (преимущественно мужскую).

Разумеется, «монбланы» букетов, несколько ценных подарков, в том числе – необыкновенного размера корзина, наполненная алыми розами и нежно-молочными бутонами гвоздик.

– Розе северных полей: ура, ура-а! – надрывался в крике офицер-гвардеец с тонкими стрелочками-усами на шальном от восторга лице.

Высокая, статная femme fatale: Анастасия Дмитриевна Бельцева. Северная Шахерезада. Чёрные брови королевы изогнуты дугами, словно клинки острой турецкой сабли – кылыча. Копна густых каштановых волос, хвост причёски перетянут голубой лентой. По сцене она передвигается с ленцой, будто барыня. Достоинством вся наполнена, что чаша хмельным вином. «Роза северных полей», как именовали её столичные репортёры, разом сочетала в себе грацию великосветской дамы и обворожительное колдовство лукавой цыганки.

А её голос… разве скрипучий патефон может передать бархатную прелесть этого волшебного меццо-сопрано? Пение Анастасии Бельцевой дурманом проникало в оцепеневшего слушателя, выворачивало его душу наизнанку. Сирена Бельцева, чаровница, ведьма.

Наконец, дурман развеялся… Экзальтированная публика пришла в себя, разрозненными стайками покинула театр, и только тогда Анастасия Дмитриевна выскользнула из чёрного хода на улицу. В сопровождении двух охранников с могучими фигурами и схожими чёрными котелками на головах, она села в автомобиль «Ренольт» и покинула место недавнего триумфа.

Вместе с шофёром, певицей Бельцевой и охранниками в салоне автомобиля также находились сегодняшние презенты от поклонников, наиболее приглянувшиеся примадонне: серебряная ваза с золочёными вензелями и переполненная розами и гвоздиками корзина, своими размерами превышающая обычные стандарты. Гнутую ручку обвивали кружевные ленты – алые, лиловые, жёлтые. Необыкновенная какая-то корзина, грандиозная. Но и дама была незаурядная, поэтому, казалось бы, удивляться величине этого плетёного предмета не стоит.

Один из дюжих охранников, тот самый, который нёс корзину из театра в салон автомобиля, был малость удивлён непомерно большой тяжестью ноши. Словно помимо благоухающих цветов в ней хранилась также пудовая гимнастическая гиря. Цербер усовестил себя, мол, совсем растерял физическую мощь, и с удвоенной энергией занёс корзину на второй этаж уютного особняка Бельцевой на Каменном острове, в её персональные апартаменты. По воле хозяйки он поставил ароматный презент на пол – ровно посредине комнаты, – а затем вышел вон.

Недотёпа мгновенно забыл о том, что совсем недавно он малость удивился необыкновенной тяжести корзины. Болван не вспомнил об этом занимательном случае и на следующий день… когда в особняк прибыли чины сыскной полиции. Следователь г-н Штельмахер первым делом поинтересовался у охранников и обслуги: случались ли на днях какие-нибудь происшествия? Что вы приметили необычного, странного? Настырные поклонники, угрозы, письмо, что-нибудь другое… Но всё это произойдёт завтра, а ныне мистическая драма ещё набирала обороты.

Исполнив долг, охранники ушли спать в комнату, отведённую им на первом этаже. Верзилы отказались от ужина, так как во время концерта отлучались в буфет. Сторож Никитич привычно шаркал валенками по паркету, гремел ключами. Матрёна Афанасьевна Булыкина, экономка и горничная по совместительству, наглухо заперла все окна в комнате королевы (хозяйка панически боялась простудиться) и ушла на первый этаж. Ужинать Бельцева не соизволила – дело привычное. В туалетной комнате находился маленький стол с сыром, графином воды, фруктами и бутылкой итальянского вина. Анастасия Дмитриевна поклюёт малость этой пищи, фужер винца выпьет – вот и весь её ужин.

Особняк, а если точнее сказать – особнячок госпожи Бельцевой, не самое величественное здание на Каменном острове. Однако строгий готический купол на покатой крыше придаёт дому особенный северный колорит. Фасад выложен из тёмных дубовых досок, поэтому некоторые завистники, а если говорить откровенно – завистницы, называют этот чертог «берлогой медведицы». На первом этаже здесь имеются: четыре комнаты для прислуги, кухня, просторная гостиная, два чулана, погреб и прочие хозяйственные помещения. Коридор и гостиная дома ослепляют богатством и броской роскошью: зеркала, хрусталь, люстры, гобелены, картины, драгоценные вазы с затейливыми росписями, матово-чёрный рояль. Летняя остеклённая терраса – причуда шведского архитектора – прилепилась к задней стороне особнячка. Однако хозяйка весьма ценит этот каприз иноземного зодчего. Терраса сокрыта от любопытных глаз с улицы… Тёплыми вечерами Анастасия Бельцева всегда пьёт здесь чай с прислугой: экономкой Матрёной и сторожем Федотом Никитичем. Эти два человека за последние годы стали для неё самыми близкими людьми, почти родными. Второй этаж – подлинные владения госпожи Бельцевой. Её личные апартаменты гораздо скромнее сверкающего коридора и гостиной на первом этаже, зато здесь уютно и спокойно. Рядом с комнатой находится рабочий кабинет примадонны, строгий и деловой по своему интерьеру, как и полагается. Неподалёку от книжного шкафа в кабинете стоит стальной сейф, где, наверняка, имеются ассигнации и хранятся документы. В туалетной комнате присутствуют все последние достижения науки и технического прогресса: «царь-ванна» из тёмно-серого мрамора и белый ватерклозет с крышкой. Сторож Никитич заранее включил печь-бойлер, так как после концертов хозяйка всегда грелась в мраморе. Челядь на второй этаж поднималась только по хозяйственным заботам и долго здесь не задерживалась. Анастасия Дмитриевна, публичная персона, дорожила одиночеством и уютом личных апартаментов. Как уже упоминалось, певица Бельцева панически боялась простудиться и поэтому даже в самую жаркую погоду она спала с закрытыми окнами и ничуть не смущалась того факта, что с утра чувствовала себя, по собственным словам, как итальянская креветка. Это ничего, жаркие дни здесь быстро кончаются. Холодные зимние вечера, треск раскалённых дров в печи, были впереди. В Санкт-Петербурге сейчас стояла душная и жаркая погода.

Поступление свежего летнего воздуха в её комнату прекратилось, и пока Бельцева плескалась в ванне, помещение постепенно заполнилось терпким ароматом алых роз и белоснежных гвоздик. Нагая Шахерезада с сомкнутыми очами, до головы прикрытая плотной шубой из сверкающей пузырчатой пены, расплылась в мечтательной улыбке… Медово-пряный запах её любимых цветов проник сквозь полуприкрытую дверь туалетной комнаты и принялся игриво щекотать греческий нос певицы.

Закончив вечерний туалет, Бельцева облачилась в шёлковый халат фиалковой расцветки, перехваченный у талии поясом, а потом зашла в комнату. Запах роз и гвоздик царствовал здесь. Аромат цветов становился навязчивым, но этот факт её не смущал. Певица покрутилась у зеркала, а затем прошла к письменному столу у стены, увешанной от потолка и почти до пола фотографиями и репродукциями. Она уселась на резной стул, не теряя при этом грации, словно примадонна до сих пор находилась на сцене. Приложила к уху трубку телефонного аппарата “Эрикссон”, а затем накрутила ручку индуктора.

– Барышня, мне нужен абонент… двести пятнадцать, сорок восемь, – почти пропела слова и цифры Северная Шахерезада своим чарующим меццо-сопрано.

Бельцева опустила трубку аппарата. В комнате стало столь тихо, что она услышала, как лениво бранятся сторож и экономка на первом этаже. Когда её соединят, трубка слегка завибрирует в ладони, зашипит, словно змея, а следом донесётся голос телефонистки: «Внимание, готово».

Вот оно: трубка едва задрожала, шипение…

– Здравствуй, мой милый. Я невероятно соскучилась. Сегодня был концерт: овации, крики, цветы. Надоело всё, пустота без тебя…

Речь собеседника, по-видимому, не обрадовала Бельцеву. Её спина немного потеряла грацию. Из Шахерезады, как из кожаного мяча, словно спустили воздух.

– Милый, я как раз собиралась с тобой говорить о нём. Прости меня, но я не желаю обсуждать повышение суммы. Признаюсь, как на духу… я боюсь его. Он опасен, понимаешь, от него исходит некая невообразимая демоническая угроза. Ты ведь знаешь, я наняла охрану.

Собеседник, видимо, прервал чувственный монолог певицы.

– Да, я устала. Я невероятно устала, ты прав.

Бельцева совсем завяла, как бутон розы, что неделю стоит в вазе, а хозяин-лентяй всё никак не выкинет этот поникший цветок.

– Когда мы увидимся с тобой? Я страстно соскучилась.

Похоже, ответ совсем не порадовал Северную Шахерезаду. Да она и не напоминала уже восточную царевну, превратившись сейчас в просто красивую, но сильно притомившуюся одинокую женщину.

Бельцева положила трубку на место, отодвинула «Эрикссон» почти к стене, так что аппарат оказался аккурат под фотографическим снимком писателя Чехова, а затем она направилась к расстеленной кровати. Явно заплутав в своих мыслях, Анастасия Бельцева, будто пароход общества «Пеллер и сыновья», плавно развернулась и направилась к выключателю электрического освещения комнаты.

Щёлк… в апартаментах стало темно. Сквозь наглухо закрытые окна в помещение затекал светло-серый сумрак северной ночи. Теперь можно спать. Ресницы певицы стали тяжёлые, будто намокшие сети итальянских рыболовов. Алексей Максимович пишет… зовёт в гости, зануда, на Капри, скучает. А вот Антон Павлович, милейший приятель, навеки покинул нас, чистая душа. Ушёл в те самые края, «откуда ни один не возвернулся».

Бельцева присела на край кровати, согнула спину, как-то совсем уж по-бабьи расставила ноги в стороны и разродилась вдруг отрывочными кусками из монологов Нины Заречной:

– Люди, львы, орлы и куропатки… И эта бледноликая луна… Зачем вы говорите, что лобызали землю, по которой я ходила? Меня надо убить. Я так утомилась. Отдохнуть бы… отдохнуть! Я – чайка. Не то…

Бельцева горько усмехнулась.

– Я – певичка, царевна цыганских романсов и русских задушевных песен. Я – роза северных полей.

Грандиозная корзина, наполненная розами и гвоздиками, источала по комнате пленительный аромат… Анастасии Дмитриевне почему-то вздумалось, будто это и не корзина вовсе, а что-то другое… мифическая Атлантида, к примеру, или град Китеж. Скоро, очень скоро этот «остров» уйдёт на дно, навсегда скроется под водой… Боже, какой вздор.

Бельцева встала, сняла халат, оставшись только в ночной сорочке. Она небрежно швырнула халат на деревянный столик, а потом нырнула под одеяло и скоро уснула. Спустя полчаса особняк окончательно утих. Федот Никитич и экономка Булыкина также улеглись спать. Охранники солидно, по-богатырски, храпели в своей комнате.

В полной тишине прошло ещё с четверть часа.

Вдруг из плетёной корзины посыпались розы и гвоздики, а потом из неё выбралась… маленькая голова карлы. Он ухватился ручками за края, бесшумно спрыгнул на пол, стряхнул с себя белые и алые лепестки и стал озираться по сторонам. Затем ловкач навострил уши. Услышал, как тихо сопела в постели Бельцева. На письменном столе тикали часы.

Карлик доковылял до кровати, деловито вытянул из левого кармана штанин пузырёк с тряпицей, быстро открутил крышку, вылил жидкость на тряпицу, закрутил крышку, а затем спрятал пузырёк в карман.

Ловкач-карла забрался на кровать, цепким движением правой руки прислонил пахучую тряпицу к лицу спящей Бельцевой, а левой рукой он ухватил её за затылок. Певица принялась дёргаться всеми частями тела, тихо застонала, но довольно скоро она потеряла сознание и обмякла.

Карлик спрятал тряпицу в левый карман штанин и снова навострил уши… Тикают часы, более никаких звуков. Тогда он вытянул из другого кармана удавку, затянул Бельцевой на шее петлю и удушил её буквально за две минуты. Горло жертвы издало было сипение, левая рука ушла вверх, и тогда убийца натянул верёвку сильнее…

Сипение прекратилось… рука Бельцевой упала на кровать. Карлик снял с шеи жертвы удавку, засунул её в правый карман штанин, а потом с осторожностью сполз на пол. Убийца по-турецки уселся на пятую точку, закрыл глаза и всем своим крохотным телом обратился в слух, отключив прочие чувства. Он напрасно старался: дом спал, предсмертное сипение хозяйки никого не разбудило.

Вскоре карлик очнулся, размял тонкие пальчики… развернул голову к письменному столу, где усопшая Бельцева совсем недавно вела беседу по телефонному аппарату. Поднялся на ноги, приблизился к столу и встал на цыпочки. Цепким взором оценил пространство… ближе к левому краю стояла массивная чёрная статуэтка – львица с изогнутой спиной, грациозно восседающая над покатым валуном. Карла забрался на резной стул, выпрямился, извлёк из правого кармана штанин сложенный в восемь частей газетный листок. Левой рукой он с усилием приподнял прохладную на ощупь статуэтку. Убийца положил бумагу на стол и накрыл её гладкой поверхностью валуна-подставки.

Карлик спрыгнул со стула на пол, добрался до окна, как заправский акробат вскарабкался по занавескам на подоконник и раскрыл створки. В комнату деликатным кавалером начал пробираться насыщенный влагой, душный июньский ветерок, казалось, навсегда изгоняющий из комнаты терпкий аромат цветов и резкий запах хлороформа. Неподалёку змеем растянулось тёмно-матовое полотно Большой Невки. Тёплый бриз донёс до особняка тревожный крик чайки.

Маленький убийца умудрился дотянуться ручками до водосточной трубы, а потом он принялся с аккуратностью спускаться вниз, стараясь не издавать лишних звуков. Карлик легко справился с задачей, спрыгнул на землю и спокойно растворился в светло-сером сумраке петербургской ночи. Во дворе особняка пса не было, да и крепкая стальная решётка не окружала этот дом квадратом. Только ряды аккуратно подстриженных кустарников и деревья – вот и весь бастион.

Хотя что этому крохе и ловкачу решётка? Без труда между прутьями протиснулся бы, либо вскарабкался по ним и перемахнул на волю…


## Глава 2. Дура чумная

Лбом расшибать каменные стены. До этой жизненной премудрости Нина Филипповна Чемадурова дошла собственным умом. Покойный отец больше предпочитал напоминать строптивой доченьке о благочестивом поведении.

Так и вошла передовая женщина двадцатого столетия в массивные двери бурого цвета в трёхэтажном здании редакции столичного издания «Слово Петербурга»: лихо, напролом, как медведица сквозь валежник. В просторном вестибюле со сверкающими полами, светлыми стенами и высоким потолком наблюдалась здоровая маета организации, которая занимается архиважным делом. Сотрудники передвигались резво, порой и плечами сталкивались, но всё с каким-то самодостаточным деловым антуражем. Откуда-то из-за стен доносился до ушей мелодичный стрёкот пишущих машинок. Гул человеческих голосов роился тут и там.

Со стола неподалёку от входа поднялся во весь рост учтивый юноша с круглыми очками и крючковатым носом. Элегантная стройная барышня в шёлковом платье бежевого цвета, с изящной шляпкой с короткими голубыми перьями, произвела на юношу определённое впечатление. Под головным убором брюнетки имелась короткая мальчишеская причёска. Эмансипе, – смекнул очкарик, – занятный типаж.

Россыпь веснушек на слегка вздёрнутом носу. Цепкие карие глаза с налётом печали, большие и очень выразительные. На слегка заострённой левой скуле девушки имелась крохотная родинка – терпкая вишенка на пирожном. Сама она считала своим главным внешним достоинством – налитые сочные губы. Слегка вздёрнутый нос, слегка заострённые скулы, решительная походка современной женщины двадцатого столетия. Не классическая красавица из французских романов, но чрезвычайно обаятельная стройняшка. «Она идёт по жизни легко», – так и хотелось сказать о барышне при беглом взгляде, но выразительные карие глаза с грустинкой непременно заставили бы не спешить с выводами любого мало-мальски внимательного ухажёра.

– Сударыня, добрый день. Я рад вас приветствовать в стенах нашего издания, – произнёс учтивый юноша-секретарь, нарочито добавляя себе басов в голосе. – Вы по какому вопросу?

Нина Чемадурова замерла у стола и ответила вежливому стражу со всей категоричностью:

– Мне к редактору.

Ах, как нехорошо! От волнения даже «здравствуйте» ему не сказала. Нина чертыхнулась про себя, но решительной складки со лба не убрала и сочные губы не разжала.

– К кому именно из редакторов? «Хроника», «статьи и фельетоны», «петербургский», «провинциальный»?

«Провинциальный! Неужели этот очкастый грамотей догадался о моей провинциальности?» – слегка дрогнула духом передовая женщина двадцатого столетия.

– К петербургскому, – наобум ляпнула брюнетка.

– Господина Краузе сейчас нет на месте. Он будет к вечеру.

– А кто из редакторов на месте?

– Илья Ильич Осетров, «отдел хроники». Да вы, собственно говоря, по какому вопросу? – вцепился в гостью зануда.

– По весьма важному.

Нина Чемадурова направилась мимо стола решительной походкой, но въедливый юноша немедля засеменил за ней следом.

– Барышня! Я обязан записать вас в визитёрскую книгу, позвольте!

– После запишите, – отрезала настырная гостья, – мне назначено к господину Осетрову. Извольте проводить.

– Так вам к господину Осетрову назначали или к господину Краузе? – растерялся юноша, семеня за настырной брюнеткой.

– К обоим.

Массивная дубовая дверь встретила дерзкую провинциалку строгой надписью: «Тѣкущая хроника».

– Благодарю, ступайте, – милостиво обратилась Нина Чемадурова к провожатому с крючковатым носом.

Вежливый юноша, «до почек» впечатлённый чрезвычайной прытью гостьи, раскланялся и удалился по коридору прочь. В недотёпу врезался спешащий господин со взъерошенным вихрем на голове.

– Pardon, Левинсон! – рявкнул торопыга и скрылся за поворотом.

Нина настойчиво постучала в дубовую дверь костяшками пальцев, не дожидаясь приглашения, распахнула створку и буквально ворвалась внутрь помещения. Так озорной московский ветер порой долетает до столицы и шлёт строгому и лощёному Петербургу хлебосольный привет от белокаменной.

Первым делом Нина Филипповна обратила внимание на огромные настенные часы с позолоченным маятником. И только после Чемадурова приметила сидящего за одним из трёх столов аккуратного господина в атласной жилетке, с гладкими кисточками свисающих седых усов.

За свои семнадцать прожитых лет цепкая на взор провинциалка не раз отметила одну удивительную особенность: внешность людей часто поразительным образом совпадает с их фамилиями. Извольте видеть, к примеру: в настоящий момент на привлекательную гостью спокойным и внимательным взглядом, сквозь окуляры пенсне с серебряной цепочкой, глядел самый натуральный осётр.

– Чем обязан? – приятным баритоном поинтересовался редактор-рыбина.

– Нина Филипповна Чемадурова.

– Илья Ильич Осетров, редактор газетной хроники.

Эх, была не была! Как в студёную воду с головой…

– Я желаю работать в вашем отделе репортёром.

– Сударыня, – произнёс невозмутимый господин Осетров, – я очень занят, соблаговолите немедленно оставить меня в покое.

– Я должна работать репортёром в вашей газете! – повысила голос Нина Филипповна.

– Ну вы и нахалка, голубушка.

– У меня есть удивительная особенность, – не теряя времени даром, поспешила выложить главный козырь на стол Чемадурова, – я накрепко запоминаю всё увиденное и услышанное в этой жизни. Моё призвание и желание – прилежно трудиться в вашем издании… репортёром! Станете упорствовать – убегу в «Русский гражданин». Локти кусать будете.

Редактор Осетров звонко расхохотался. Есть первая удача! Лёд этой величественной реки под названием «Слово Петербурга» начал трещать под неистовым напором отважной визитёрши. Упоминание в разговоре главного конкурента – меткий выстрел. В яблочко! Как учил её палить по бутылкам из револьвера Аркадий, придерживая левой рукой за талию. Спина прямая, задержать дыхание, прицел. Твоя рука – твой третий глаз. Огонь! Бац… стекло вдребезги.

– Милая барышня, напомните ваше имя.

Илья Ильич Осетров встал со стула и до хруста размял сгорбленную спину – характерная особенность внешности любого добросовестного редактора.

– Нина Филипповна Чемадурова.

– Вы хотите сказать, что у вас фотографическая память?

– Именно так, сударь.

– Гм, любопытно, – усмехнулся редактор и почесал пальцами лоб. – Вы пишете? Применяете ли свой феномен на практике?

– Разумеется, – солгала Нина Филипповна.

– Дадите прочесть?

– При себе не имею, не захватила, простите.

Осетров снова уселся за стол.

– Хорошо. Обаятельнейшая Нина Филипповна, через три дня я жду вас здесь же. Извольте принести мне на суд три ваших творения: очерк, фельетон, заметку. Надеюсь, вы твёрдо понимаете, о чём идёт речь?

– Конечно, понимаю, – продолжала заливать Нина Филипповна, от ушей и до шеи покрываясь красными пятнами. – Любезный Илья Ильич, славный, разрешите мне идти?

Девушка ударилась в краску не от смущения, а от удовлетворения, а вот улыбка на её лице вышла какой-то нелепой. Как будто чувственные губы оказались скованы лёгким морозцем…

– Ступайте, милая барышня, – улыбнулся Осетров, – через три дня приходите, почитаем и побеседуем.

Перед сном Илья Ильич припомнил нынешний визит взбалмошной особы и взгрустнул… Возможно, его единственная дочь, скончавшаяся в два года от скарлатины, могла бы стать такой же обаятельной нахалкой, как и сегодняшняя гостья редакции с крохотной родинкой на левой щеке и смелой причёской на шальной голове, которую покрывала элегантная дамская шляпка с короткими голубыми перьями…


***

Явлению удивительного создания в редакции «Слово Петербурга» предшествовал целый ряд знаменательных событий.

Точнее сказать: вся жизнь…

Учиться в женской гимназии Нине Филипповне Чемадуровой было чрезвычайно скучно. Стихи, формулы, схемы и уравнения запоминались мгновенно и навечно откладывались в нескончаемые ряды пакгаузов в её голове. Складские помещения представлялись смышлёной девице грязно-оранжевого цвета. Такие же, как и на железнодорожной станции городка Клин в Московской губернии, где служил жандармом отец. Когда Ниночке исполнилось восемь лет, умерла мать. Разум почему-то отложил в памяти девушки только запах тёплых калачей, исходивший от нежных рук родительницы. Больше никаких воспоминаний.

Театральный кружок несколько разбавил монотонную жизнь Нины. Довелось даже сыграть Фамусова в «Горе от ума». Имитация мужского голоса давалась ей легко… Заезжая актриса московского театра только после спектакля с удивлением узнала, что главную роль играла девица и лично похвалила гимназистку за органичное существование на сцене.

Так и подоспел последний класс гимназии. В самых смелых мечтах Нина представляла себя слушательницей женских курсов на философско-историческом отделении. Хотелось вырваться в Москву, открывать для себя новые миры, словно окна в душном здании. Выглядеть, как те барышни-курсистки, которых она как-то приметила на Никольском рынке. Отец супился, когда Нина заводила с ним разговоры на эту тему. Лишь беспощадные фразы в ответ: «Прости, доченька. Жалованья, боюсь, не хватит. Женскую гимназию то с трудом вытягиваю – плата дорогая. Учение твоё – следствие ходатайства господина полковника. Мы не дворяне. А курсы эти – блажь. Девице полагается прежде всего запастись благочестивым поведением и жениха сыскать – вот и все науки». Наивная Ниночка до этого разговора полагала, что её учение в гимназии – следствие блестяще сданных экзаменов.

Отношения с отцом совсем испортились, когда Нина стала посещать кружок в доме офицерской дочери Куприяновой. По словам родителя: «Вздорный вертеп». На самом деле – молодёжные посиделки. Щебетали с подружками и кавалерами, спорили, хохотали, влюблялись и ревновали, ссорились, дурачились. Плясали: кадриль, польку и падеспань.

Там-то Нина и встретила суженого. Аркадий был сыном почившего нижегородского купца. Он сбежал от дремучих родственников ближе к Москве. Подружки шептались о нём: личность загадочная. Сахарная улыбка… вечно смеющиеся голубые глаза, непокорный вихор на русой голове, как у казака с лубочной картинки.

Нина недоумевала: чего в нём загадочного? Потом стала замечать, как залётный купеческий отпрыск бросает на неё жадные взгляды и вдруг она стала ловить себя на мысли, что хочет идти к Верочке Куприяновой на посиделки только чтобы снова увидеть эти искрящиеся голубые глаза.

Первый поцелуй, совместные прогулки, томление юного сердца. Так Нина Филипповна и влюбилась без памяти в словоохотливого Аркадия Николаевича Коноплёва.

Январские события в Санкт-Петербурге, когда священник Гапоний повёл рабочих под пули солдат, грозой ворвались в размеренные будни городка Клин и всей страны. А потом Аркадий открылся ей: он является членом рабочей партии социалистов. Череда свистящих согласных букв резанула уши гимназистки: эрэсэдэрэпэ. Возлюбленный сбежал в Москву. К Нине вернулся в марте, злой и весёлый одновременно. Каждодневные перепалки с ретроградом-отцом надоели девушке. Душа желала любви и воли. Аркадий сказал: «Мне нужно бежать на Кавказ. Ты со мной?» Глупец, он ещё спрашивал.

Весёлый город Тифлис… сонные старики лениво потягивают вино в тени домов, обмазанных глиной. По улицам бродят весельчаки-кинто – мелкие торговцы и острозубы. Музыканты-зурначи выдувают мелодии из длинных трубок. Вавилонское столпотворение всяческих народностей и вероисповеданий… оказалось, что помимо постылого местечка Клин и «златоглавой» Москвы, на планете в самом деле имеются иные города и регионы. Учебник по географии и госпожа Вовси, старая учительница с пушком усиков на верхней губе по прозвищу «Котофевна», не лгали.

Аркадий унаследовал от покойного родителя круглую сумму и сумел обналичить денежки путём интриги (обвёл вокруг пальца доверчивого дядю). Он легко мог позволить себе снять для них комнату в просторном каменном доме. Молчаливому хозяину-усачу сказали, что они – муж и жена. Каждое утро армянин приносил «молодожёнам» молоко, пышущие жаром чуреки и рассыпчатый белый сыр.

Аркадий часто водил Нину в ресторацию на возвышенности, со всех сторон окружённую густыми благоухающими зарослями кустарников с экзотическими названиями, ласкающими её слух: вашловани, бакуриани, марнеули. Молодое грузинское вино пьянило разум. Острые закуски жгли язык Нины, привыкшей к традиционной русской кухне. Аркадий иногда бросал колкие взгляды на господ в мундирах за соседними столиками. И тогда смеющиеся глаза на несколько мгновений становились холодными и жестокими. Лучистый взор Нины резво возвращал его в реальность.

Восточная сказка длилась чуть более месяца… Затем возлюбленный стал пропадать на день-два, далее Аркадий исчез на неделю, и тогда Нине стало страшно спать одной в комнате.

А потом в их дом поднялся исправник в папахе и увёл современную женщину за собой – в тошнотворную покойницкую. Аркадия застрелили железнодорожные жандармы, одетые в такие же тёмно-синие мундиры, как у отца. Исправник злым рывком одёрнул рогожу. Ниночка разглядела посиневшие пятки возлюбленного. В её горле созревал ком… вчерашняя гимназистка хотела что-то промолвить, но только застонала и бухнулась в обморок. От убитого Аркадия ей досталось в наследство: восемнадцать тысяч рублей новыми ассигнациями, британский карманный револьвер «бульдог» с матово-бежевой рукояткой, три патрона в барабане, горькие воспоминания о скоропостижной первой любви. Страсть, окончившаяся смертью. Пошло и глупо всё вышло… как в повести писателя Тургенева, которого она на дух не выносила, так как его писания – сентиментальная чепуха. Иное дело: Достоевский, Куприн, милый остряк Чехов.

В Тифлисе всё напоминало об Аркадии. Усач-хозяин после визита исправника всё время бросал на квартирантку косые взгляды.

Блудная дочь, разбитая и равнодушная ко всему на свете, доехала до Клина за три недели. Вагоны везли Нину в родные пенаты со скоростью черепахи. Составы часами простаивали на полустанках, где-то вдалеке слышались выстрелы, пассажиры крестились. Государство впало в смуту, но Нине было плевать на текущие события. Смута в её растоптанной душе застилала все прочие события…

Однако совсем уйти из реального мира не удалось. Чемадурову в родном городке ещё раз настигло горе. Оправдалась самая пошлая из всех в мире пословица: «Пришла беда – отворяй ворота». Месяц назад в перестрелке с революционерами погиб родитель – железнодорожный жандарм, унтер-офицер Филипп Константинович Чемадуров, 51 года от роду, православного вероисповедания, мещанин. Бумажку с краткими итогами жизни отца Нине выдали в жандармском управлении.

Соседка Таисия Капитоновна передала Нине ключ от дома и вместо слов сочувствия злобно буркнула:

– Сгубила отца, дура чумная…

Перемены в жизни Чемадуровой отразились в её внешности. Густые чёрные волосы Нина Филипповна укоротила «под мальчика». Теперь она стала современной женщиной не только по нутру, но и по наружности. Почтенные жители городка Клин в общей патриархальной массе глядели на сумасбродку с укором, однако многие ровесницы Нины – с завистью, а почти все молодые господа и юноши – с весёлым огоньком в глазах.

Отныне госпоже Чемадуровой предстояло самой решать все задачки, которые ей желала подбросить судьба-разбойница. Увлечение отдельных наивных сверстников дурацкой тягой к лишению живота, Нина почитала старомодной блажью. Чемадурова ещё не вполне постигла загадочный мир. Сооружать петлю, прислонять холодное дуло револьверчика к виску: какая пошлость, право слово.

Проситься обратно в гимназию не хотелось, да и «поздно хлебать целительный настой, когда смертынька в лицо дышит» (одна из любимых шуток покойного отца). По поводу родного городка Чемадурова сложила каламбур: «На Клине свет не сошёлся клином». Купеческая Москва уже не манила ласковым взором. Миновала осень… зима… весна… пришло лето.

Нина приняла решение ехать в столицу – город Санкт-Петербург, о котором она имела представление только по устным рассказам знакомых, творчеству г-на Достоевского и прочих писателей.

Чемадурова три года назад сама стала баловать сочинительством, извлекала из пакгаузов памяти отрывочные видения, яркие картинки и образы, но покамест своими виршами ни с кем не делилась. Выходило всё как-то нескладно, громоздко… глаз спотыкался на тексте. Нина любила читать репортажи Владимира Гиляровского в московских изданиях, но яркую простоту его стиля пока не переняла. «Короля репортёров», как ни удивительно, ценили и покойный отец, и покойный Аркадий. Родитель и возлюбленный… вот уж воистину – судьба-разбойница.

Отца Нины, железнодорожного жандарма, убили революционеры. Аркадия, революционера и приятеля сердца, убили железнодорожные жандармы. Горькая ирония жизни замкнулась для неё в железное кольцо, и разорвать этот обруч не представлялось возможным…

Однако долго горевать оказалось не в характере Нины Филипповны, и в её голове созрел план: перебраться на проживание в Петербург (благо от Аркадия осталась солидная сумма денег), заявиться там в редакцию любой столичной газеты (разумеется, в лучшую), утвердиться в столице вовеки веков и будь что будет.

«Творить метко, как Гиляровский, и остроумно, как Чехов». С таким жизненным кредо Нина Филипповна решительно вознамерилась взять северную крепость обширной империи – устроиться репортёром, вести наблюдения, копить материал для грядущих рассказов, а может быть, и для настоящего романа.

Нина набила чемодан тряпками. Поверх платьев и белья запихнула туда только самые необходимые вещи (всё лишнее – прочь), нарядилась в рябиновое платье-парочку, надела шляпу с широкими полями, взяла билет до Санкт-Петербурга и покинула родной Клин…


***

Санкт-Петербург ошеломил хорошенькую провинциалку. Москва – добрая купеческая старушка, хлебосольная, ласковая. Столица империи – иной город. Загадочный европейский господин с холодным взором и циничным прищуром из-под бровей…

Запах тёмной воды из рек и каналов смешивался с конским потом и чёрными едкими парами, которые с кошмарным грохотом вылетали из-под автомобилей. Современные тарахтелки лавировали по асфальту и булыжной мостовой Невского проспекта, постоянно норовили обогнать извозчиков и прочих возниц со скрипучими телегами и повозками. Нина разглядела в этих сценах метафору смены эпох. Старая жизнь плелась по улицам в виде пролёток, а новейшая эра бесцеремонно дышала в спины «каретам из прошлого», окутывала лошадок пахучими газами, оглушала трескучими хлопками и обгоняла, обгоняла, обгоняла…

Разумеется, припомнился Гоголь с его «Невским проспектом», а вот зловещей мрачности закоулков Достоевского пока не наблюдалось.

Народонаселение столицы оказалось столь пёстрым, что рука так и требовала сесть за стол и немедля изложить все наблюдения на бумаге. Приказчики, курсистки, гимназисты, франты, студенты, важные дамы в модных нарядах, обыкновенные дамы, оборванцы, кокотки, городовые с шашками на поясах, простой люд, деловые господа с холёными лицами, поверх стоячих накрахмаленных воротничков; гвардейские офицеры с аксельбантами и золотистыми эполетами, мундиры чиновников, казачьи разъезды…

На углу Невского и Владимирского проспектов с гостьей столицы приключился малый инцидент. К смазливой провинциалке приблизились два щёголя, оба – явно навеселе.

– Жорж, обрати внимание, – затянул первый франт, – какой милый цветочек. Чемодан в руках – броский шик, la dernière mode! Фасон: «моя бабушка из Торжка оставила мне наследство».

– Чудесный провинциальный экземпляр, charmant! – хохотнул его долговязый спутник. – Леди Маруся, не желаете с нами кутнуть?

Брюнетка поставила «бабушкин чемодан» на тротуар. Извлекла из коричневой сумочки револьвер «бульдог», взвела курок и направила ствол на физиономию заводилы.

– Не сомневайся, заряжен, – твёрдым голосом произнесла Нина.

Долговязый Жорж мигом протрезвел и попятился назад, хотя ствол «бульдога» угрожал не ему, а его спутнику, который имел более крепкие нервы. Заводила бросил короткий смешок в лицо провинциалке, ровным шагом нагнал дружка и за рукав пиджака потянул его за собой.

– Идём, Жорж. Finita la commedia. Занавес, господа!

Прохожие уже косились на оружие в руках девушки, и поэтому Нина спешно забросила револьвер в сумочку. Потом она добралась быстрым шагом до Аничкова моста, свернула налево и остановилась у Графского переулка. Нина посмотрела на своё отражение в витрине магазина, и тут на неё снизошло озарение.

Рябиновое платье-парочка, нелепая провинциальная шляпенция с широкими полями, стоптанные башмачки. Цепкий взгляд Чемадуровой уже навеки упаковал в пакгаузы мозга модные наряды и фасоны гладких петербургских дам. А она выглядела не просто «обыкновенной дамой», а именно – «обыкновенной провинциальной дамой». Заурядная девица, серость, посредственность… кошмар! – нещадно бичевала собственную личность Чемадурова. Завтра с утра снова идти на осмотр мод на Невский проспект. После свернуть в ближайший магазин дамской одежды. Навеки истребить это провинциальное существо!

Нина торопилась найти приют хотя бы на первую ночь, «бабушкин чемодан» до ноющей боли оттягивал руки. И поплатилась за излишнюю суету… торопыжка. Добрела до Подольской улицы и сняла номер в первой же встречной ночлежке. В коридоре её тут же поспешил облапать какой-то купчина. Мерзость, явно принял за проститутку.

Первую ночь в столице к ней долго не шёл сон, и Нина Филипповна услышала, как в её комнатушку пытается кто-то проникнуть, тихо скрипя железякой по замочной скважине. Наглая рожа в картузе сделала вид, что ошиблась дверью. Натуральный громила. Мама любезная…

И снова в обоих инцидентах её выручил револьвер-спаситель. Но в его барабане имелось только три патрона. Знала бы Нина, как встретит её циничный г-н Петербург, – ящик патронов на запас прикупила бы. Вот и вспомнился Фёдор Михайлович с его произведениями.

Осмотр нарядов и покупки на следующий день пришлось отменить. На Невском проспекте с утра собралась многотысячная толпа. От Мойки и до Александро-Невской Лавры колонна скорбящих горожан провожала в последний путь королеву цыганских романсов, «розу северных полей», всенародную любимицу – Анастасию Дмитриевну Бельцеву.


## Глава 3. «Выше всяких там требований»

Нина Филипповна заняла место в скорбящей толпе на пересечении Невского проспекта и Троицкой улицы. Некий студент обратил внимание на миловидную брюнетку и уступил ей место с краю тротуара – самый выгодный для обзора наблюдательный пункт. Студиозус дышал в затылок и пытался завести разговор…

– Сударь, идите к чёрту, – шёпотом срезала ухажёра Нина.

За вереницей священнослужителей в золочёных одеждах тройка лошадей тянула величественный белый катафалк, достойный египетской царицы. Шторы катафалка развевал ветерок, и Нина отчётливо увидела строгое и умиротворённое лицо королевы, окружённое алыми розами и белыми гвоздиками.

Траурная процессия скрылась за Знаменской площадью… Публика стала расходиться. Нина Филипповна бесцельно бродила по Петербургу кругами, напрочь забыв о сегодняшних планах: разведку нарядов и моды, закупку платьев и прочего добра в магазинах. Перед её глазами застыла эпическая картина: точёное лицо царицы в окружении цветов…

Опомнившись, передовая женщина бросилась к Подольской улице, чтобы схватить «бабушкин чемодан» из комнатушки и не возвращаться в это злачное место уже никогда. Она шесть часов бродила по Петербургу, изучала доходные пристанища, приценивалась…

Нина Филипповна выбрала пятиэтажный дом светло-жёлтого цвета с выпуклыми коваными решётками на мансарде. Над парадным входом располагался прямоугольный эркер с лепниной, где на уровне второго этажа ощерились пасти грозных стражей-львов. Первый этаж дома был столь щедро облицован грубым серым известняком, что казалось, доходная крепость готовится держать оборону от монгольского нашествия. Тут и там на фасаде дома потрескалась штукатурка. Наружная часть здания не впечатляла, а внутренний двор оказался очень уютным. Располагалось новое жилище Чемадуровой на пересечении 4-й Рождественской улицы и Греческого проспекта.

Нина сняла просторную комнату на третьем этаже с видом на двор – это достоинство, так как Греческий проспект оказался весьма бойким местом. В доходном доме имелась водопроводная система – ещё одно достоинство. В дальнем углу, за шторами с игривой голубовато-зелёной расцветкой, возвышалась «царь-ванна», которую можно было наполнить горячей водой из печки-бойлера. Рядом имелись, о чудо, ватерклозет! и умывальник. В другом углу возвышалась до потолка прямоугольная печь-голландка, облицованная белым кафелем. Два ореховых стула, кровать и письменный стол с дубовыми часами. Прелестная комната, жить можно.

Нина Филипповна с радостью заключила договор сразу на полгода. Уплатила пятьдесят рублей скабрезной на вид хозяйке доходного дома с пустыми белесыми глазами и дородной фигурой. От ледника отказалась. На пользование прачечной и место на чердаке-мансарде для сушки белья согласилась, также уплатила за эти удовольствия всю сумму. Потолковать о месте в дровяном сарае сговорились с хозяйкой через месяц.

На следующий день с самого утра вышла на променад-разведку на Невский проспект. К полудню она закончила наблюдения и отправилась за покупками. К вечеру Нина Филипповна обзавелась таким количеством нарядов современной дамы, что ей пришлось нанимать извозчика, дабы доставить драгоценные обновки к Греческому проспекту. Потом она ещё раз вернулась за покупками, снова взяла извозчика. Новенький кожаный чемодан, шляпки с перьями и без, восемь летних платьев (от простеньких до шикарных), перчатки, веера, склянки с пудрой, помады, рейсфедер и прочая необходимая дамская мишура и одежда. В мусорный бак улетела потрёпанная коричневая сумочка. Её сменил элегантный современный ридикюль чёрного цвета, кожаный, с позолоченными застёжками. Вуаля!

Санкт-Петербург вытянул из передовой женщины прорву денег уже на третий день пребывания… зато отныне Нина Филипповна Чемадурова навсегда рассталась с пресным образом «обыкновенной провинциальной дамочки».

Теперь можно смело идти на штурм. Амбициозная провинциалка выяснила, что редакция наиболее популярной газеты столицы «Слово Петербурга» находится совсем рядом – на Караванной улице. Тогда-то и состоялся легендарный первый визит Чемадуровой в редакцию отдела «текущей хроники»…


***

Выскочив из здания, Нина Филипповна, как стремительная молодая лань, понеслась по делам: закупать бумагу, письменные принадлежности, светильник. Первый день она провела в библиотеке, тщательно штудируя «Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона». Также набрала себе горку газет и журналов. Новоиспечённую столичную штучку интересовали всего три слова: очерк, фельетон и заметка.

– Научный труд пишете? – с улыбкой поинтересовался у брюнетки библиотекарь, пожилой дедуся с абсолютно лысой головкой.

– Приключенческий роман, – отшутилась Нина.

Спустя два дня и одну бессонную ночь она написала требуемый материал. В очерке о современной молодёжи она решила не мудрить, а с первых строк подражать стилю Гиляровского. В фельетоне Нина острым пером прошлась по нравам патриархального городка, используя мягкую иронию Чехова. В заметке она лаконично поведала о траурной процессии, царственном лице усопшей в окружении роз, о почтенной тишине толпы на Невском проспекте, когда катафалк медленной каравеллой проплыл в сторону Лавры…

Когда случилось «второе пришествие» сумасшедшей суфражистки в редакцию газеты, то её визит вызвал целый переполох. Разумеется, Илья Ильич поведал давеча коллегам о «свирепой буре, потрясшей стены его скромного кабинета».

Прекрасная половина трудилась в редакции в количестве более чем достаточном, но репортёром ни одна дама не являлась. Стенографистки, телефонистки, регистраторши – все они имели отношение к важному отделу газеты под названием – секретариат.

Когда Нина Филипповна вошла в дубовую дверь «отдела хроники», то в коридоре сразу стали собираться сотрудники стайками… Все желали лично ознакомиться с работами брюнетки. Кто-то даже приоткрыл дверь и спросил у Осетрова разрешения присутствовать при «сцене Страшного суда». Илья Ильич прогнал наглеца.

Нина Филипповна сидела за одним из трёх столов, с напряжённым лицом глазела на «монбланы» бумаг, на стакан с остатками прошлогоднего чая, на чёрную пишущую машинку «Ремингтон» и ожидала вердикт.

Осетров ещё не дочитал творения Нины Чемадуровой до конца, как дверь без разрешения распахнулась и в кабинет вошёл господин среднего роста в дорогом сером костюме, с бабочкой, с пенсне на породистом носу и с пухлыми губами. Плотную бычью шею вошедшего обвивал до блеска накрахмаленный воротничок. Сперва Чемадурова решила, что этот мужчина, излучающий большими навыкате глазами теплоту и свет, – оперный певец или артист. Как вдруг Нину осенило: Клим Дорошенко, фельетонист и главный редактор! Чемадурова даже привстала с места. Стиль Дорошенко был острым и нежным, как шмат малороссийского сала с перцем. Нине Филипповне нравились некоторые его фельетоны, но всё же для неё он был слишком бравурным.

– Сядьте вы ради бога, – рассмеялся Дорошенко и немедленно сам «по-американски» присел на край третьего стола.

Получается, нравы в редакции свободные, – подметила Нина, – это замечательно. Осетров поднял на главного редактора лукавые ореховые глаза, слегка пошевелил седыми свисающими усами и продолжил чтение. Дорошенко задорно болтал ногой, восседая на столе, и с улыбкой смотрел на девушку.

Через три минуты бумаги перекочевали в руки главного редактора. Нина приказала себе: «Да не волнуйся ты, будет!» И, разумеется, она стала волноваться ещё больше.

«Оперный певец» резво соскочил с края стола и уселся на стул. Когда Дорошенко читал опус Чемадуровой о нравах патриархального городка, дверь в кабинет распахнулась, и в помещение вошёл ещё один посетитель. Грянула сенсация, достойная, если не первой полосы, то как минимум небольшой статьи на второй странице. Дорошенко остался сидеть на стуле, а вот Осетров вытянулся солдатиком. Нина внимательно посмотрела на вошедшего человека.

Высокий господин, крепко сбитый, в чёрном костюме, с галстуком, с мужиковатым крестьянским лицом с хитринкой. Усы и бородка чёрные, а волосы на голове – седые. Нина именовала подобных господ: «молоко с дёгтем». Директор её женской гимназии Чудов имел такую же примету внешности. Гимназистки называли его: «Чудов-Юдов».

В кабинете мигом воцарилась аура деловой размеренности, сразу захотелось достать хозяйские счёты и начать щёлкать костяшками…

«Издатель газеты г-н Сычёв, – смекнула Нина Чемадурова и ещё раз встала. – Просветитель и меценат. Купец какой-то там гильдии. Кажется, выбился в миллионщики из крестьян. Водил дружбу с самим Чеховым!»

Г-н Сычёв бросил на симпатичную брюнетку острый взор. При этом его вороная левая бровь изогнулась дугой, и Чемадуровой показалось, что в этих умных и цепких глазах застыл вопрос: «Поглядим, что за птица…»

– Садитесь, господа, – сказал издатель, – не будем тратить время на церемонии. Клим Михайлович, – обернулся он к главному редактору, – когда закончите, пожалуйста, передайте мне.

Чемадурова обратила внимание: Сычёв ни одного лишнего слова не произнёс. Быстро уладил церемониальную чепуху и развернул ситуацию в нужное русло. Деловой человек. Ценит время и труд.

Дорошенко вскоре передал бумаги издателю.

– Клим Михайлович, дозвольте сесть, – произнёс Сычёв и прошёл к стулу, который занял главный редактор.

Дорошенко встал и заново «по-американски» уселся на край стола Осетрова, при этом никак не потревожив Илью Ильича и его скарб. Сычёв извлёк из нагрудного кармана старомодные очки в роговой оправе, с достоинством утвердил их на широкие крылья носа и взял стопку бумаг.

– В очерке и фельетоне я прочту первые абзацы, – зашелестел бумагами издатель Сычёв, – а вот заметку изучим полностью.

В кабинете воцарилась напряжённая пауза. Дорошенко стрелял по Нине весёлыми искорками из округлых глаз. Осетров хранил загадочную непроницаемость. Г-н Сычёв приступил к чтению заметки…

Чемадуровой надоело тревожиться, и она снова стала размышлять о довольно либеральных нравах газеты. Главный редактор и при хозяине не постеснялся утвердиться на столе в фривольной манере. Видимо, гражданин Сычёв очень ценит гражданина Дорошенко.

Издатель закончил чтение и отложил бумаги.

– Илья Ильич, каково ваше мнение? – заговорил Сычёв.

– Есть отдельные моменты со стилем. Барышня порой, гм, чересчур насыщает текст яркими метафорами и оборотами. Однако моё мнение в целом таково: «Мы все учились понемногу…» Словом Нина Филипповна владеет, язык чувствует. Недочёты и ошибки исправим.

«Разлюбезный Илья Ильич! – зарделась Чемадурова, – царь-рыбка ты моя седоусая!»

– Клим Михайлович, – продолжил опрос издатель.

– Расписываюсь под каждым словом коллеги, – улыбнулся старший редактор. – Барышня-репортёр – такого фордебоделя ещё не знавала столичная печать! Умоем господина Мещерякова, как Клеопатра Цезаря в термах.

Дорошенко и в повседневной речи, видимо, любил ввернуть в речь цветастости и зауми. Илья Ильич про меня сказал: «Чересчур насыщает текст яркими метафорами», – насупилась Нина Филипповна, – гм, кто из нас двоих более яркими словами балуется: я или гражданин Дорошенко? Дискуссию можно открыть».

Пока передовая женщина отвешивала оплеухи обоим редакторам в размышлениях, издатель Сычёв, по-видимому, принял решение.

– Моё мнение такое: неплохо. Отдельные моменты – превосходны. Именно поэтому всё это совершенно не годится к печати.

Нина сейчас припомнила одно крепкое мужицкое ругательство. Что значит: «превосходны… совершенно не годится? Что за парадоксы?»

– Пётр Денисович, – расплылся в широкой улыбке Дорошенко, – смилуйтесь над барышней. На ней лица нет после ваших слов.

– Соль моих слов, Нина Филипповна… вы вскоре смекнёте, – Пётр Сычёв встал, слегка улыбнулся краями губ и приблизился к столу Нины. – Первые месяцы вы станете трудиться под надёжным крылом господина Осетрова. После поговорим и о вашей репортёрской деятельности. Вам необходимо узнать тонкости нашего дела. Ваше жалованье составит тридцать пять рублей в месяц, также надбавки за сверхурочные. Успехов вам, Нина Филипповна. Не забывайте народную мудрость: «Труд кормит, а лень портит». Мы будем наблюдать за вами, делать выводы. Как говорят московские купцы: «Базар цену скажет». Всего доброго вам.

Пётр Денисович учтиво поклонился новой сотруднице и быстрым шагом вышел из кабинета.

Северная крепость взята. Виват, Нина Филипповна!


***

Пролетели первые две недели службы Чемадуровой под «надёжным крылом» г-на Осетрова в отделе хроники. Нине пока присвоили размытый статус «младшего репортёра». Должность с авансом. Мол, подрастёшь – станешь старшим. Однако в новеньком хрустящем удостоверении тёмно-синего цвета значилась иная позиция:


Окончательно сбитая с толку корреспондентка махнула рукой на все регалии и титулы и погрузилась в работу. Уже через три дня симпатичную брюнетку пригласил на милую беседу в ресторан «Кюбо» прожжённый репортёр Черемухин. Нина деликатно отказала ему. Девушки-коллеги из секретариата относились к ней с плохо прикрытым презрением. Видимо, завидуют, – решила Нина и тем успокоилась. Коллеги противоположного пола были гораздо приветливее. Угощали девушку сладостями, чирикали ей байки во время чаепития, галантно ухаживали.

Словом, эффектная репортёрша стала общим центром внимания в редакции и даже – фееричным персонажем. Конкуренты из «Русского гражданина» изнывали от любопытства и, сидя за столиками ресторанов, расспрашивали «заклятых друзей» из «Слово Петербурга» о колоритной брюнеточке. Коллеги Нины Чемадуровой сообщали: мила в разговоре, не глупа, прелестная родинка на левой скуле (charmant!), характер – feu*! Особа скрытная, за душой явно прячет некую тайну…

* feu (франц.) – огонь.

Илья Ильич Осетров оказался подлинным учителем и наставником. Терпеливо и скрупулёзно погружал Нину в глубокие и мутные воды мира, именуемого газетным делом. Учил беспощадно вырезать лишние слова, из мириад навалившейся информации отбирать самое важное.

А спустя неделю он торжественно ознакомил Нину с высшей идеей газеты, которую почему-то пафосно обозначил британским словечком – mission. Четыре столпа печатного мироздания: увлекать, развлекать, сообщать, чаровать. Мы делаем читателя соучастником события!

Ненужную информацию отсекать, излишнюю орнаментальность не применять. Качественная журналистика проста, как лубочная картинка. Лаконична, как выстрел. Свежа и прозрачна, как глоток ключевой воды.

Тут-то Нина Филипповна и споткнулась…

В десятом часу утра она взяла в руки свежий газетный номер (от которого до сих пор приятно пахло типографской краской) и задержалась взглядом на одной статье…

– Любезный Илья Ильич, а это… что это такое? – потыкала пальцем по бумаге озадаченная Чемадурова.

– В чём дело?

– Статья нашего журналиста, некий «мосье Трюффо», про убийство певицы Бельцевой.

– Замечательно, – улыбнулся Осетров и прервал работу, – так-так, что именно вас поразило, Нина Филипповна?

– Что за цветастые, наипошлейшие словесные выкрутасы: «Итак, мы можем, ничтоже сумняшися, довериться властелину своего же разума и сделать Veredictum: злодейское умерщвление ароматной «розы северных полей» – дело довольно запутанное. Чины всемогучей сыскной полиции грызут, как усердные бобры (ну и метафорка!), граниты злодейской тайны, а результатов воз, как писал чудеснейший инженер мысли и аллегории, баснотворец Крылов: и ныне там. В далёких «палестинах», до которых наши «пинкертоны» пока никак не доберутся…»

– Ну как вам слог, Ниночка? – почти хохотал Осетров.

– Но это же полностью противоречит вашим наукам, Илья Ильич! Да кто этот «мосье Трюффо» в самом деле?

– Имеется такой… творец, – темнил Осетров.

– Где имеется? Он наш сотрудник?

– Внештатный корреспондент.

– Допустим, внештатный, – упорствовала Нина. – Выходит, этим вольным птицам дозволено писать, как подвыпившим гимназистам?

Илья Ильич рассмеялся. Сравнение Нины ему понравилось, потому что сам он был выпускником реального училища. Циники-реалисты часто конфликтовали с гимназерами-идеалистами. Осетров припомнил драку в городском парке, когда один из идеалистов расквасил ему нос…

– Илья Ильич! Разве внештатники не подчиняются редакции?

– Имеются в нашем ремесле некоторые, м-м, журналисты, которые стоят выше всяких там требований, правил, рекомендаций…

– Что за гуси такие? Хоть бы о смерти всенародной любимицы не писал. Ему бы рецензии на пошлые оперетки стряпать.

– Пошлые оперетки, м-да, – задумался Осетров, – соль в том, что сей «мосье» наверняка что-то знает об убийстве госпожи Бельцевой, но в своей статье он на эту тему не распространяется. Угум…

– Как это понимать, Илья Ильич?

– Довольно, Нина Филипповна, продолжим работу.

– Вот уж нет, – заупрямилась Чемадурова и почувствовала, как где-то внутри у неё зажужжала некая пчела, – что за «тайны мадридского двора»? Что может знать про убийство Бельцевой этот «мосье Трюффо» и почему он об этом не распространяется?

– Это надо у него спрашивать.

– В таком случае я спрошу.

– Не надо, Нина Филипповна. «Мосье Трюффо» – личность опасная, почти инфернальная, – задрал палец ввысь Осетров, а затем приятным баритончиком пропел, подражая шаляпинским интонациям, – «на земле весь род людско-о-й».

После этих слов редактора настырная корреспондентка решила, что встретиться с «мосье Трюффо» – её первостепенная задача. Уж лучше бы Осетров не пел и не говорил об инфернальности – тогда бы Чемадурова, возможно, и оставила его в покое. А теперь – никогда.

– Я желаю встретиться с этим внештатником, – заявила передовая женщина.

– Любезная Нина Филипповна, ваша встреча с ним не приведёт ни к каким результатам.

– Это ещё почему?

– Каким образом вы планируете разговорить «Трюффо»?

– Это уж моё дело, Илья Ильич.

– Ваши чары, Нина Филипповна, здесь… не помогут, – расплылся в ехидной улыбке Осетров.

– Илья Ильич, вы мой наставник, я вас очень ценю, но, пожалуйста, прекратите темнить и скажите мне, где я могу найти коллегу?

Редактор порядком притомился… Упрямая подчинённая стала его раздражать. Безобразие, право слово.

– Этот мусью – господин довольно специфических вкусов. Самые искусные чары любой… распрекрасной суфражистки… разобьются о скалу его предпочтений.

Кажется, Нина разгадала этот ребус… передовой женщине всё-таки не двенадцать лет исполнилось – восемнадцатый год шёл.

– Илья Ильич, вы мне скажите: где плавает этот инфернальный кит? А сети для него уж я сама изготовлю.

Осетрову захотелось чаю с лимоном. Редактор похрустел пальцами и встал из-за стола.

– Почти каждый вечер этот гражданин трапезничает в ресторане «Медведь».

– Как я могу узнать его?

– Гладкий и скользкий, как блин. Примечательный субчик.

– Милейший Илья Ильич, рыбонька, скажите его полное прозвание!

Осетров всё-таки рассмеялся… Эта юная чертовка умела растопить сердце, раздражение как рукой сняло.

– Иван Вавилович Самойлов.

– Душенька Илья Ильич, благодарю вас!

– И получите ваше первое репортёрское задание. Хотя бы с какой-то пользой время проведёте.

– Слушаю!

– В ресторане «Медведь» новшество – «американ бар». Несуразно высокие стулья у стойки. Разумеется, англосаксы додумались. Наверняка здесь имеется коммерческий расчёт. Чтобы посетители напивались как можно резвее и оскотинившись вконец, спускали за таким баром всё до копейки. Понаблюдаете, запомните, запи́шите.

– Сделаю, Илья Ильич!

– Ради бога, не забудьте захватить в ресторацию вашу легендарную фотографическую память.

Осетров схватился за ручку двери, что-то припомнил и развернулся обратно.

– Важный момент, Нина Филипповна. Я не знаю, как в Московской губернии, а в богоспасаемом Петербурге… в одиночестве по ресторанам гуляют только кокотки, учтите!

– И передовые женщины, презирающие предрассудки!

Редактор Осетров «понунукал» и вышел из кабинета. Нина постучала костяшками пальцев по стеклу окна. «Кокотки нам без надобности, пёс с ними. Сделаем ход конём. Инфернальную личность мы захватим в полон иным трюком».


## Глава 4. Инфернальная личность

Имитировать мужской голос – задача, в сущности, нетрудная. А вот передвигаться по улицам в мужской одежде – неимоверная мука. Узкие штаны сковывали движения, ботинки натирали ступни. Белая рубашка со стоячим воротником и бабочкой на шее (чтобы прикрыть горло), чёрный чесучовый пиджак, подштанники. Вся эта до жути неудобная амуниция стягивала Нину в ходячий железный мешок.

Как трудно быть мужчиной, боже правый…

И эта несносная погода! Казалось бы, перебралась жить на север. Однако сейчас в Санкт-Петербурге стояла такая душная солнечная погода, что Нина невольно припоминала далёкий Тифлис…

Вечер не дал столице прохладного исцеления. Короткие волосы под шляпой-котелком чуточку взмокли… Ряженая корреспондентка плелась по Инженерной улице со скоростью виноградной улитки. Она напоминала сейчас сошедший с витрин манекен, настолько неловкими и скованными были движения её ног и рук.

Необходимо повторить план действий. Изучить эту американскую новинку – американ бар. Разместиться в нём. Сделать заказ. Оглядеться. Если объект на месте – действовать. Нарушить приватность Самойлова и завязать с ним беседу. В плане имелся изъян. Нина пока не решила, что ей делать, если объект будет находиться в ресторане в компании…

Нина перешла Екатерининский канал и через Шведский переулок вышла на Большую Конюшенную улицу. Вскоре Чемадурова очутилась под вывеской: «Restaurant Lours». У входной двери стоял широкоплечий швейцар в длиннополой шинели и при фуражке с синим околышем. Нина замешкалась и ретировалась чуть дальше: к витрине с надписью: «BAR, Primeurs».

Пшеничные усы стражника слегка содрогнулись в кроткой усмешке. Швейцара явно умиляла робость повесы. По Большой Конюшенной улице прогрохотал автомобиль с открытым верхом, оставив после себя резкий запах топлива. Нина Филипповна рассердилась на свою провинциальную нерешительность и за три шага добралась до входной двери – швейцар склонил голову в поклоне, взялся за ручку и открыл гостю путь в ресторан.

Интерьер заведения впечатлял броской роскошью: живая музыка, зелень, ослепительно белые скатерти, изобилие света. Вместо потолка здесь имелась овальная стеклянная крыша. Нина Филипповна замерла на месте, задрала голову ввысь и тем самым окончательно выдала себя как человека, нагрянувшего в «Медведь» впервые. Сдала чёрный котелок в гардероб.

Корреспондентка робкой походкой направилась к бару. За стойкой белел пиджак буфетчика. Нина не без труда уселась на высоченный стул. Такой мебели передовой женщине ещё не доводилось видеть.

– Добрый вечер, сударь. Что вы желаете выпить? – приблизился к ряженой Нине буфетчик с набриолиненным пробором.

– Что можете предложить? – приятным тенором поинтересовался «сударь» и чуть не свалился с высокого стула.

– Будьте осторожны, ради бога, – произнёс буфетчик и небрежным движением ладони указал на стену. – Список различных коктейлей перед вашими глазами. Также могу предложить английский эль. Если вас что-то заинтересует, обращайтесь.

Чемадурова прониклась к этому зализанному служителю заведения доверием. Буфетчик не насмехался над ней, был предельно вежлив. Нина стала изучать стену, где по обеим сторонам от высоких настенных часов имелись списки с названиями алкогольных напитков:

«Manhattan», «Whisky Cocktail», «Pick-me-up»…

Нина Филипповна в гимназии штудировала французский язык и от непонятных британских слов впала в замешательство. Также впечатляли цены: от полтины до полутора рублей. Буфетчик предлагал ей английский эль. Милые сердцу сказки минувшего детства: эльфы, гномы, тролли…

– Любезный, благоволите налить мне английский эль!

Белый пиджак вскоре вернулся с высоким стеклянным стаканом, до самого верха наполненным тягучей жидкостью медного цвета с пеной. Нина поводила носом над поверхностью стакана и сразу стала похожа на русскую борзую, что ловит по ветру запах зайца.

«Мама любезная, что за бурда…»

Однако эль оказался на вкус вполне сносным напитком, нечто вроде родного сбитня, только не таким сладеньким. Чемадурова оглянулась по сторонам и занялась самокопанием.

Хорошо, допустим… я встречу здесь «мосье Трюффо». Он расскажет мне некоторые подробности загадочного убийства Бельцевой. И что мне делать с этой информацией? Принесу её Осетрову. Дальше что? Нина Филипповна в который раз за эти дни припомнила траурную процессию на Невском проспекте: катафалк, тройка лошадей, точёное лицо царицы в окружении роз и гвоздик…

Вчера ночью она проснулась среди ночи от сновидения. Было душно, лоб и волосы взмокли. Привиделась та процессия… Умиротворённое лицо усопшей царицы будто взывало к ней: разузнай, сыщи, действуй. Мистика и предрассудки, разумеется. Передовой женщине двадцатого столетия не пристало столь сильно впечатляться сценой похорон. И всё же Нина неспроста так вцепилась в Осетрова. В смерти Бельцевой есть загадка. Погибла от удушения, злоумышленника пока не сыскали, а значит, есть повод для репортёрского расследования. Стезя относительно новая в газетном деле, как сказал ей один из коллег во время чаепития. «Имеются определённые сложности, журналисту здесь необходимо иметь значительный авторитет; как в сообществе газетного дела, так и в самом широком смысле…»

Авторитет не придёт ко мне сам, – решила Нина Чемадурова. – Вес и влияние надо заработать. И опередить сыскную полицию!

Корреспондентка оторвалась от размышлений и увидела, что эль она осилила почти до конца. Нина Филипповна воспряла духом, броский шик сверкающего заведения теперь не смущал её. Она цепким взором принялась осматривать публику. По соседству сидел понурый господин с глазами старого пса. В зале набилось множество посетителей, половина столиков оказалась занятой.

– Милейший! – обратилась Нина к зализанному буфетчику и резким движением пальца двинула к нему серебряный рубль, – будьте любезны на пару приватных слов.

Белый пиджак прибрал рубль в карман и склонил набриолиненный пробор вплотную к красавчику.

– Я являюсь горячим поклонником журналиста Самойлова, он так славно пишет! Слышали о таком? – ворковала Нина. – Я знаю, что он частенько у вас бывает. Не обрадуете меня? Может статься, что именно сейчас он находится… где-то здесь?

– Назовите ещё раз имя.

– Самойлов Иван Вавилович.

Буфетчик смерил захмелевшего повесу колким взором, помолчал, потом отпрянул назад.

– Как же, сударь. Вам повезло. Иван Вавилович сидит во-он там, – буфетчик вытянул вперёд лицо и стрельнул глазами, – аккурат под сенью пальмы, в одиночестве, в сером пиджаке.

Нина разглядела плотную мужскую фигуру, гладкое округлое лицо. Объект с упоением орудовал ножом и вилкой, словно на скрипке играл.

Нина Филипповна раскрыла рот, как матёрый пьянчуга влила в себя остатки тягучей медной жидкости, одарила двумя рублями буфетчика (с запасом, полтина на чай), соскочила с диковинного стула и решительной походкой направилась к кадушке с пальмой.

Самойлов оторвался от ростбифа, поднял большие миндалевидные глаза на симпатичного брюнета, застывшего у его стола.

– Иван Вавилович, позвольте составить вам компанию?

Беседа завязалась самым непринуждённым образом… со стороны могло показаться, что встретились два старинных приятеля. Чемадурова не чувствовала в собеседнике никакой настороженности или неприязни, наоборот, «мосье Трюффо» оказался чрезвычайно мил в общении. Нина представилась Ипполитом Александровичем (так звали соседа в Клину, батюшкиного дружка). Дескать, заскочил в столицу из матушки-Москвы: развеяться, покутить, пошалить. Признал знаменитую личность, желаю засвидетельствовать вам наиглубочайшее почтение. Какой живой слог, какой стиль! Ваши творения – classe supérieure!

Самойлов изучал разговорчивого брюнета внимательным взором, а потом с улыбкой поинтересовался:

– Но как вы, любезный Ипполит Александрович, признали меня? Я пишу статьи… не под своим именем. О моей журналистской деятельности знают немногие. Самые, так сказать, посвящённые…

Нина Филипповна заморгала глазами, сохранила на лице учтивое и благопристойное выражение, а про себя чертыхнулась: «Проклятие, как дёшево я засыпалась. В самом деле: он ведь творит под псевдонимом».

Нужно что-то сочинить, наплести ему…

Нину Филипповну выручил… инцидент. Она совсем потерялась: её щёки заполыхали предательским румянцем, как вдруг к столику подошёл высокий господин в гвардейском мундире, с острыми усами-стрелами на измятом, но довольно обаятельном лице. Офицер сложил кулаки на стол, склонил вниз кудлатую чёрную голову, обдал журналистов жутчайшим запахом винного перегара, а потом ещё и заговорил:

– А-а, господа безобразники, рад вас приветствовать! Ванька, жох, ты всё не угомонишься, всё нервишки утончаешь, прохвост? Не желаешь ли скатать со мной партию в биллиард? Только учти: я заместо зелёного сукна буду катать шары по твоей спине прямиком тебе в…

– Василий Андреевич! – заголосил высоким тенором Самойлов, – подите проспитесь. Вы пьяны, как сапожник!

– Это я-то – сапожник? – вытаращил на журналиста осоловелые глазища хам. – Канарейка ты раздутая! Наглую мордяку откормил – а на ней ни одной волосинки. Поглядите на него, господа! Пародия на мужской род и плут первостатейный. Краплёными картами балуешь, ш-шаромыга! Скоблённое рыло!

Посетители ресторана крутили головами, кто-то привстал с места. У барной стойки замелькали белые пиджаки буфетчиков…

Чемадурова опешила… постыднейший скандал, какие грубые слова, жуткое хамство. Сейчас эти мужчины примутся петушиться, что там у них: сатисфакция, дуэль, или затеют кулачищами друг дружку колошматить. О, боже правый, домаскарадилась, доозорничалась. Нарыла материал.

Однако «мосье Трюффо» повёл себя совсем не так, как насочиняла дальнейшее развитие событий Нина. Он не растерялся, не стал хамить в ответ, а снова попёр в изящную словесную атаку на бретёра:

– Вы изволите быть в досаде, что давеча проигрались мне. Примите моё сочувствие и оставьте нас в покое.

– Я, Ванька, так тебе скажу, – ухмыльнулся хам-офицер, продолжая источать изо рта жуткое ambre, – реваншу я ещё возьму, а вот…

Мужлану не дали кончить речь два дюжих буфетчика, окружившие его с двух сторон и принявшие скандалиста под локотки.

– Василий Андреевич, вы пьяны. Извольте немедля покинуть наше заведение. Иначе – мы зовём городового.

– Руки, халдеи! – взревел бретёр, вырвался из окружения и резвым шагом направился к выходу.

Нина Филипповна, всё ещё потрясённая недавним «ураганом лютых страстей», медленно приходила в себя… а невозмутимый Иван Самойлов разлил остатки вина по фужерам, ослепил собеседника очаровательной улыбкой и произнёс:

– Любезный Ипполит Александрович, допьём наши чаши, а далее… я предлагаю переместиться в иное место. Наши персоны теперь некстати привлекают излишнее внимание… скажем «мерси» Васеньке Бобрыкину, будь он неладен. Как вам моё предложение, голубчик?


***

Нина Филипповна тревожилась… ситуация развивалась каким-то совершенно паскудным образом. «Мосье Трюффо», он же репортёр г-н Самойлов, притащил нового «дружка» в довольно похабную квартирку на Моховой улице; «одно из моих уютных гнёздышек», как отрекомендовал эти безвкусные апартаменты обладатель лица гладкого как блин.

Пошлые розовые шторы, ящик вина «Вдова Клико», репродукции на стенах с полуобнажёнными одалисками…

Ряженая корреспондентка сидела на стуле и второй час слушала несмолкаемую трескотню захмелевшего Самойлова. Бонвиван сначала поведал ей историю своего покорения столицы, «путешествие из Сибири в Санкт-Петербург», знакомство с благодетелем – князем Мещеряковым. Потом Иван Вавилович Самойлов стал рассказывать о журналистских подвигах, причём в речах напустил такого тумана, что Нина Чемадурова только диву давалась, теряясь в догадках: где этот павлин лжёт, где он слегка привирает, а где говорит правду. Ещё корреспондентка узнала про собеседника, что он считает себя римским патрицием, который желает вкусить все плоды с дерева этой удивительной жизни.

Репортёр почти в одиночку вылакал целую бутылку «Клико» и тут же откупорил следующую. Нина поразилась способности этого «патриция» с лёгкостью и изяществом совмещать два трудносовместимых действия: трещать без умолку и опустошать вино из фужера.

– Драгоценный мой друг Ипполит… вы даже не представляете, что это за сила – слово репортёра!

– Отчего же, догадываюсь, – произнесла Нина с тревогой, глядя на лощёную физиономию собеседника, который в данный момент пальцем протирал пухлые губы от рубинового налёта.

– Милый вы мой, журналистика – это мистерия. Репортёр – это же демиург, властитель умов и сердец, создатель новых вселенных. Творец осязаемого бытия – вечного и великого Космоса!

Нина совсем закручинилась… павлина-болтуна понесло в эмпиреи. Он вошёл в кураж и не помышляет выбираться оттуда.

– Раскрою вам, Ипполит, невероятную по драматизму тайну. Иван Вавилович Самойлов… он же – «Львиная Маска» в «Русском гражданине», он же – «Мосье Трюффо» в «Слово Петербурга» – спаситель России от революционной чумы!

– Как любопытно, – с тоской промямлила Нина.

– Вам, конечно, знакома такая личность – Григорий Гапоний?

– Разумеется. Его таинственная смерть до сих пор будоражит умы соотечественников, – ответила Чемадурова.

– Кем он был? Ответьте мне, ну же!

– Священник, – пожала плечами Нина, – кажется, расстриженный.

– Демон в поповской рясе! Авантюрист. Одурманил своими речами наивных пролетариев и подвёл их под пули солдат. Хам, невежа, плут! А сейчас, милейший Ипполит, я отлучусь на пару минут, а когда вернусь, – поведаю вам… сенсацию! Натуральную сенсацию!

Бонвиван сотворил руками зигзаг, по-театральному раскланялся и скрылся в туалетной комнате. Нина гневалась… Время позднее, а она так и не подобралась к цели ни на шаг. Эта трещотка не даёт раскрыть рот.

Движимая скорее профессиональным чутьём, нежели банальным женским любопытством, Нина Филипповна встала со стула и раскрыла выдвижной ящик его стола. Две колоды карт, кружевной платок, смятые ассигнации…

А это что такое? На тёмно-синей обложке книги строгим шрифтом обозначилось название: «Что дѣлать?». Ха-ха-ха. Этот бонвиван является поклонником творчества г-на Чернышевского? Нина раскрыла обложку и на другой странице её взгляд уткнулся в фамилию автора: «ЛЕНИНЪ». Гм, вот уж воистину: «О сколько нам открытий чудных…»

Иван Вавилович Самойлов, игрок и павлин, трепач и ценитель вина «Клико», репортёр (внимание!) «Русского гражданина», самого одиозного издания империи – социалист??

В туалетной комнате раздался шум воды, и Нина поспешила скорее усесться на стул. Самойлов снова занял место на «сцене».

– Итак, милейший Ипполит… обещанная сенсация. Как известно, поп Гапоний после кровавых событий бежал за границу. В начале года он вернулся в Петербург и возобновил зловредную деятельность. Этот паук явно желал устроить «второе девятое января»! И тогда слово взял ваш покорный слуга: репортёр «Львиная Маска»! Я начал широкомасштабную кампанию против лукавого демона. Я растоптал его репутацию в прах. Я обвинил его в получении денег от правительства… я облил его чёрной краской через другие газеты: изменник дела революции! От попа Гапония отвернулись многочисленные сторонники, он заметался, как загнанный зверь… экзальтированный сумасброд впал в неистовство. И тогда я взял слово, своё слово, творца и демиурга!

Самойлов взял паузу, набирая воздух в лёгкие… Видимо, близилась развязка «невероятной по драматизму тайны».

– Я полностью подчинил его своей воле! Так кролик замирает под взглядом удава! Гапоний безропотно согласился принести себя в жертву, смиренно положить голову на плаху, стать… «новым Христом»! Наивный романтик! Я обдурил его, каюсь. Зато избавил страну от демона.

Трепач взял паузу, чтобы смочить горло вином и набраться новых сил. Нина Филипповна с раздражением слушала сей высокопарный бред. В её нутре начала копиться некая энергия…

Самойлов почмокал губами, смакуя «Клико», и продолжил речь:

– Таким образом, милейший Полли, именно я являюсь спасителем России. Авантюрист был уничтожен. Так ли это важно, кто и как привёл в исполнение «приговор великого Космоса». Главное – смутьян мёртв.

Нина закипала от возмущения. Даже если эта трескотня – враньё, всё равно… как это: мерзко, низко, отвратительно… Чемадурова опустила глаза вниз, так как боялась того, что если она ещё раз увидит эту гладкую рожу и его миндалевидные глазенапы, стреляющие мефистофельскими искрами, то тогда…

Иван Самойлов поставил фужер на стол, приблизился к «Ипполиту», ухватился влажными пальцами за подбородок «дружочка» и аккуратным движением задрал голову Чемадуровой.

– Голубчик, ну что вы повесили нос, право слово!

Это было лишнее. Терпение Нины Филипповны иссякло. Она от души впечатала ладонью по волосатой руке Самойлова. Бонвиван вздрогнул, как от ожога, и отступил на шаг назад.

– Убери от меня жирные лапы, мерзавец! – прогремела Нина своим натуральным голосом.

«Спаситель России» настолько сильно удивился, что, кажется, даже не заметил перемену в голосе Нины.

– Ипполит Александрович, я не понимаю…

– Я тебе не Ипполит Александрович!

Удивление в глазах Самойлова сменилось настороженностью. Нина явно почувствовала опасность, некими волнами исходящую от негодяя. Чемадурова спешно вынула из внутреннего кармана пиджака «бульдог», наставила на него ствол, взвела курок. Миндалевидные глаза хамелеона исказились от ужаса, он попятился назад.

– Стоять! Не то спущу в тебя все патроны!

Самойлов замер, а Нина подивилась поразительной мимике этого гладкого лица. Оно в самом деле напоминало подвижную маску. Лицо это было способно мгновенно менять разные обличья: хвастун, опаснейший тип, напуганный зайка…

– Су-сударь, я не понимаю.

– Молчать! Отвечай на вопросы. Говори кратко и по делу. Без этой цветастой вычурности. Понял меня?

– Вычурности? Э-э, я не…

– Всё, что ты городил про убийство Григория Гапония, – это правда или твоя мерзкая фантазия?

– Сударь, настоятельно требую, – сглотнул слюну Иван Вавилович, – забудьте всё, что я рассказывал вам.

– Что тебе известно про убийство госпожи Бельцевой?

– Бельцевой? – искренне удивился Самойлов. – Право слово, я в самом деле… я ничего не знаю. Сыскная полиция ведёт расследование, зацепок у них нет. Она была задушена в своём особняке неким злодеем. Более… ничегошеньки не ведаю. Честное слово!

– Выкладывай всё о Бельцевой. Что тебе известно о ней? Кто мог убить её?

– Господи, да кто угодно. Она имела массу поклонников. Причём эти поклонники – люди… весьма влиятельные. Знаю, что она держала связь с социалистами. Неординарная была дама, но кому выгодна её смерть – это мне неизвестно! Однако, я вполне допускаю, что сие преступление так и останется нераскрытым. Вы понимаете меня?

Довольно с него… улов имеется. Нина Филипповна вскоре очутилась на улице, поймала извозчика, велела «ваньке» покатать её по Фонтанке, а потом высадить на Греческом проспекте.

Душный ветерок лениво ласкал умиротворённое лицо передовой женщины двадцатого столетия. Нина прислонилась спиной к кожаному сиденью пролётки, наблюдала за матово-чёрной поверхностью реки, слушала звуки города; снова припомнила «тот сон» (траурная процессия, точёное лицо королевы в окружении цветов). Усопшая Бельцева словно вопиет ей из гроба: разузнай, сыщи, действуй…

Бонвиван Самойлов обмолвился в конце допроса с пристрастием: «…преступление останется нераскрытым». Влиятельные поклонники, социалисты. Гм… сдал своих? Запрещённая книжка в ящике стола.


## Глава 5. Особняк на Каменном острове

Про трюк с перевоплощением в мужчину, инцидент в ресторане и похабную квартирку рассказывать Осетрову не стала. Кратко изложила редактору главное: Бельцева имела массу влиятельных поклонников, при этом держала связь с социалистами. Также, по мнению Самойлова, преступление наверняка останется нераскрытым.

Илья Ильич внимательно выслушал Чемадурову, поправил пенсне, качнул головой, а потом задал вопрос:

– М-да, весьма любопытно… и что вы собираетесь делать со всей этой информацией, любезная Нина Филипповна?

– Вести с вашей помощью репортёрское расследование. Сердечно прошу ходатайствовать, Илья Ильич, о дозволении приступить к делу перед главным редактором Дорошенко.

Дверь в «отдел хроники» распахнулась, и в помещение ворвался взмыленный репортёр Герман Бруд, шустрый господин невысокого роста с орлиным носом и модной летней шляпой «борсалино» на голове. Репортёр резвым шагом добрался до стола, где сидел редактор Осетров, и швырнул перед ним стопку бумаг.

– Свежий материальчик, Илья Ильич. Ерундятинка в целом: пара ограблений, две театральные премьеры, прочая текучка… но! Имеется и «жарко́е»: под Лугой охранка накрыла сходку революционеров.

Осетров покачал седыми свисающими усами. Репортёр Бруд послал воздушный поцелуй Нине Чемадуровой и выскочил из редакции столь же стремительно, как и ворвался сюда.

Нина Филипповна, как прилежная гимназистка, расправила спинку. Бросила на Осетрова вопросительный взгляд, а потом ударила пальцем по букве «П» на чёрной пишущей машинке «Ремингтон». Литерный рычаг с весёлым визгом вхолостую слетал к фиксатору, бумаги там не было.

Редактор поднялся со стула, размял спину, взял табличку с грозной надписью «Не беспокоить», раскрыл дверь и утвердил предупреждение с наружной стороны. Потом он принялся наворачивать размеренные шаги под массивными настенными часами с позолоченным маятником.

– Нина Филипповна, я впечатлён вашим успешным вояжем в «Медведь». Заметка про американ бар скоро выйдет. Я поздравляю вас с первой заметкой в газете. А теперь поговорим про…

Осетров остановился, стряхнул с помятой атласной жилетки пыль и продолжил:

– Поговорим про убийство госпожи Бельцевой. Нина Филипповна, прошу меня извинить, однако смею напомнить, что на данный момент вы находитесь на испытании, верно? Вы даже не репортёр. Журналистское расследование – жанр довольно новый в нашем ремесле. Не каждому по силам. А уж новичку – и подавно. Да ещё такая тема, гм…

– Душенька, Илья Ильич, я знаю. Необходим авторитет, признание. Но согласитесь: авторитет не приплывёт ко мне сам собой. Дозвольте его заслужить честным трудом.

– Я непременно поговорю с Климом Михайловичем Дорошенко, – снова стал наворачивать шаги Осетров, – но… ничего обещать не буду.

– Благодарю вас, Илья Ильич, – захлопала ресницами Нина. – Ещё хочу задать вопрос про инфернальную персону. Если вы не против.

– Мне кажется, отныне вы знаете «мосье Трюффо» гораздо лучше, чем я. Впрочем, спрашивайте.

– Что вы имели в виду, когда обмолвились про Ивана Самойлова: личность опасная?

– Только и отвечу, Нина Филипповна: судя по вашему вопросу… я оказался прав.

– Помимо нашей газеты, он печатается и в «Русском гражданине»?

– Не исключено.

Осетров раскрыл дверь, снял грозную табличку и вернул её на стол. Потом он стал тщательно протирать пенсне белым платком, при этом бросал на Чемадурову острые взоры и загадочно шевелил седыми усами.

– Дозвольте мне окончить работу раньше, – разыграла обиженную барышню Чемадурова, насупив сочные губы.

– Осмелюсь спросить: для чего?

– Желаю отдохнуть. Драгоценный Илья Ильич, смилуйтесь, умоляю. Инфернальный персонаж, будто упырь, высосал из меня много сил.

– Ну-ну, – усмехнулся в седые усы наставник Осетров.


***

Нина Филипповна выскочила из здания редакции на Караванную улицу, поймала извозчика и, не торгуясь, села на потрёпанное сиденье.

– Вези на Каменный остров.

– Сколь положите, барышня? – обернулся к пассажирке возница в тёмно-синем армяке с огромной смоляной бородой.

– Рубля с полтиной хватит, едем.

– Далекова-а-а-то, Каменный остров… – затянул пройдоха-ямщик. – Два рублика дадите – свезу.

– Будет тебе два рубля, трогай!

Пролётка отчаянно заскрипела колёсами и понесла современную женщину на север столицы – в один из самых благопристойных районов Санкт-Петербурга.

Чемадурова рассталась с извозчиком в конце Каменноостровского проспекта и через одноимённый мост попала в истинный парадиз. Здесь всё благоухало зеленью. С Малой Невки дул освежающий ветерок. Под кронами деревьев затаились шикарные особняки и даже дворцы. По реке скользила лодка. Двое почтенных господ синхронно орудовали вёслами, напротив них сидели очаровательные дамы. Одна из них держала в руке зонтик, прикрывающий её длиннополую шляпу с сиреневыми перьями от жарких лучей солнца. В Нине Филипповне снова пробудилась наивная провинциалка из Московской губернии. Она малость стушевалась, вышла на тенистую аллею, прошла её до конца и в нерешительности замерла у помпезного трёхэтажного дворца с затейливой лепниной на белом, как январский снег, фасаде. Чертог окружала невысокая решётка с острыми наконечниками. За решёткой, у клумбы, стоял навытяжку сторож в сером фартуке. Нина преодолела робость, позвала смотрителя и узнала у него, что особняк певицы Анастасии Бельцевой находится далее. Идти прямо, никуда не сворачивать, выйти на Сквозной проезд. Ближе к концу улицы по правой стороне будет нужное строение.

– Там не ошибётесь, барышня, – пробубнил сторож, – у дома г-жи Бельцевой горка цветов до сих пор лежит… ага. Только высохшие букеты приберём, как снова несут…

Особнячок Анастасии Бельцевой оказался скромнее прочих зданий на Каменном острове. Два этажа, готический купол на крыше; стены из тёмно-бурых дубовых досок, а не из камня. Дом окружали ряды аккуратно остриженных кустарников и деревья. Неподалёку от здания, на зелёном газоне, в самом деле возвышался подлинный «монблан» цветов. Решётки вокруг особняка не было.

Чемадурова поправила элегантную шляпку с короткими голубыми перьями, зачем-то провела пальцем по дуге брови, а потом решительной походкой поднялась по деревянному крыльцу. Приблизилась к входной двери, приметила электрический звонок… надавила на розовую пипку, раздалась глухая трель. Нина Филипповна минуту простояла в ожидании, никто не спешил открывать ей дверь. Ещё раз потревожила пипку. Снова протяжная трель звонка. Неужели… никого нет? Чемадурова сжала ручку чёрного ридикюля, где, помимо кружевного платка и кошелька, покоился револьвер-спаситель «бульдог». Однако ни деньги, ни оружие меня сейчас не выручат. Если только платком утереть слёзы отчаяния. Какая досада.

И тут судьба смилостивилась над передовой женщиной двадцатого столетия. За входной дверью послышались шаги… потом смолкли… «На меня смотрят в отверстие», – догадалась корреспондентка и немедленно откашлялась. Дверь наполовину отворилась. На гостью неприязненно глядел пожилой приземистый дяденька с прокуренными пшеничными усами, в серой засаленной жилетке и с чёрными валенками. «Это в такую-то жару», – подивилась Чемадурова.

– Что вам угодно? – сухо задал вопрос старичок.

– Простите покорнейше, – залебезила Нина, – мне необходимо поговорить с вами. Вы сторож, верно?

– Сторож.

Пока ехала в пролётке, приняла решение: кто бы ни раскрыл дверь, – не озвучивать собственную профессию. Тот же репортёр Бруд во время чаепития на прошлой неделе поучал Чемадурову: чтобы нам раздобыть «сладенького», порой не стоит торопиться демонстрировать собеседнику заветную корочку. Зачастую люди относятся настороженно к газетчикам. Действовать надо по обстоятельствам. Удостоверение корреспондента – сложный документ. Иногда – быстрый пропуск к информации, иногда – вредная бумажка.

– Меня зовут Нина Филипповна. Я хочу поговорить с вами.

– О чём?

– О вашей хозяйке.

– Кто вы такая есть? – продолжал источать неприязнь сторож.

– Поклонница таланта госпожи Бельцевой.

– Ну и чего?

– Разрешите войти? Прошу вас, пожалуйста.

– Незачем это.

Вот же чёрствый сухарь, – разозлилась Нина. – Погоди, я растоплю твоё сердце, клянусь честью. Ещё один совет Бруда: сложного человека можно расшевелить беседой о нём самом. А потом – подбираться к делу. Только без суеты. На мягких кошачьих лапах.

– Как ваше имя?

– А вам на кой?

– Скажите, прошу.

– Федот Никитич, – помолчав, ответил сухарь.

– Вы долго служили госпоже Бельцевой?

– Зачем вам это знать?

Денег ему дать, что ли? – вконец рассердилась Нина Чемадурова, но лицом злобы не выказала, – мерси театральному кружку.

– Интересуюсь, знаете ли. Всё, что касается Анастасии Дмитриевны, меня крайне волнует. Так вы долго служили ей?

– Как она в Петербург приехала из Москвы, – с той поры и служил.

– Какая она была – Анастасия Дмитриевна? Расскажите, голубчик, мне это очень интересно. Поверьте, прошу!

Старик тяжко вздохнул и раскрыл дверь полностью.

– Войдите, нечего крыльцо топтать почём зря.

Нина Филипповна вошла в сени, где царил полумрак. В нос ударил сладковато-смолистый запах ладана. На стене висели пучки некой сухой травы. Кажется, полынь.

– Голову пригните, – буркнул заботливый сторож и завёл гостью в переднюю.

После сумеречной зоны сеней глаза журналистки ослепил сияющий свет. Богато проживала госпожа Бельцева. Внутри всё сверкало броской красотой внутреннего убранства. Старик-сухарь пригласил Нину пройти чуть дальше от входной двери – к высокому зеркалу с антресолью. Он сложил пальцы в сцепке и снова уставился на гостью, как дряхлый вол на назойливую муху.

– Разве вы один в доме? – поинтересовалась Нина, – а горничные, кухарка?

– В «Больнице Всех Скорбящих» кухарка, – невесело усмехнулся в пшеничные усы сторож, – после первого же допроса туда загремела. А я только третьего дня, как из кутузки вышел.

– За что же вас в кутузку?

– Знамо за что. Злодея мы проворонили. Ну и по другим делам нас мутузили…

– Ничего не понимаю. Как это – «проворонили»?

Старик пристально посмотрел в печальные карие глаза девицы и как-то вдруг сразу размяк…

– Идёмте пить чай, барышня.

Сторож провёл гостью на кухню, усадил на стул, поставил самовар. В этом важнейшем помещении дома всё говорило о том, что кухарки тут не было уже давно. Власть здесь захватил холостяцкий аскетизм. Дымок от самовара потянулся в раскрытое оконце. От тлеющих щепок исходил горьковато-едкий запах.

Сторож поведал Нине Филипповне множество удивительных фактов. Хозяйку удушил какой-то невероятно ловкий убивец. Откуда кат взялся в доме – загадка. Сбежал после злодеяния через окно. Но как он проник в особнячок?

– Через окно проник, – предположила Нина.

– Э-э-э, нет, милая. Настасья Митривна завсегда спала с запертыми окнами. Голубушка сильно простудиться боялась, певичка ведь. Второй этаж – её владения. Ночью мы туда не ходили, не тревожили хозяйку. Все окна на втором этаже наглухо закрывали. Пока хозяюшки нет в доме – проветрим, значица. Когда возвращается – шабаш. Затворяй намертво.

– Даже в такие душные ночи она спала… с закрытыми окнами?

– Только так. И в ту последнюю ночь Матрёна, как обычно, окна в её комнате заперла, да. Про эти запертые окна мы, к слову сказать, господам сыщикам и не обмолвились. Матрёна с утра не в себе была, охранники – те совсем балбесы, – махнул рукой сторож.

– Охранники? В доме были охранники?

– Непременно. Деньков за десять до злодеяния Настасья Митривна двух дубов где-то сыскала и в дом привела. По городу только с ними, да.

– Значит, – соображала Чемадурова, – она беспокоилась за свою безопасность. Знала, что её могут убить. Это любопытно. Федот Никитич, голубчик, а почему вы сыскным не сказали про окна?

– Уж больно грубы были… и в каталажке тоже, да. Они как в комнату вошли, дык сразу: злодей, мол, через окно проник, дело ясное. Матрёна без чувств лежала, дубы эти испужались, бошки в плечи вжали…

– Никитич, миленький, сыскные при тебе комнату смотрели? Нашли они что-нибудь любопытного?

– Навроде ничего, – принялся разливать чай по стаканам сторож. – Э-э, хотя было чего. Газету со стола в руках крутили. Фамилию какую-то называли.

– Какую фамилию?

– Уж я не припомню, доченька. Хотя… навроде нерусская фамилия. А уж какая в точности… запамятовал. Страстей в тот день было…

– Никитич, милый… но каким образом преступник в дом-то проник? Раз окна были наглухо заперты. Может быть, через другое окно залез? На первом этаже, например.

– Не-е, милая. У меня сон тонкий, Матрёна тоже с чутьём баба. Я до ветру, извиняюсь за такие слова, иду ночью, паркет скрипит. Матрёна уже ворчит в своей комнатушке.

– А вот… охранники. Их двое, верно? Кто они? Где их раздобыла Анастасия Дмитриевна? Они могут быть причастны к убийству?

– Дурачьё, – махнул рукой Никитич, – сидят в кутузке до сих пор. Сыскные их всё мутузят, а они только ушами хлопают, черти.

– Федот Никитич, вспомни тот вечер в подробностях, расскажи.

– В подро-о-обностях, – заворчал сторож и поставил перед Ниной стакан с дымящим чаем. – А ты, голубка, чего так распетушилась? Ишь, прям сыскной человек в платьице.

– Я твёрдо намерена найти убийцу Анастасии Дмитриевны. Сыскная полиция не в силах. А я – справлюсь.

– Хе-хе, – ухмыльнулся старичок, – эх ты, сойка перелётная.

– Никитич, вспомни последний день хозяйки, прошу.

– С утра она проснулась и укатила на моторе до театру, с болванами этими, охранничками. Концерт ведь давала. Вечером вернулись. Один из дуболомов большую корзину с цветами занёс в её комнату. Ну и спать мы все разошлись, чего ещё… навроде всё.

– Что за корзина? Большая, говоришь?

– Агромадная, угу. Настасья Митривна после концертов то завсегда с цветами возвращалась, как же.

– Дозволь мне взглянуть на эту корзину, Никитич, прошу.

Сторож посмотрел на настырную девицу с уважением.

– Не похожа ты, голубка, на этих самых, какие ходют по Невскому, расфуфыренные, тьфу. Глазища карие и печальные, как у хозяйки. Эх…

Старик вздохнул, прихрамывая, вышел из кухни, вытянул из чулана большую плетёную корзину, вернулся обратно и поставил её на паркет. Изогнутая ручка оказалась перевязана кружевными лентами: лиловые, жёлтые, алые.

– Вся забита была цветами. Розы и эти, как их… гвоздики белые.

– Никитич, – строго промолвила Чемадурова, поставила стакан с чаем на стол и встала во весь рост, – а если убийца в корзине был?

– Смеётесь, барышня? Кто сюда влезет? Только малец.

– А если… карлик?

– Глупости, – сердито махнул рукой старик и унёс корзину.

За время его отсутствия Нина Чемадурова хладнокровно упаковала в пакгауз мозга собранную информацию: за десять дней до убийства г-жа Бельцева наняла охранников, злодей каким-то непостижимым образом очутился в доме… большая корзина (карлик?), нерусская фамилия, двое бездарных церберов до сих пор в кутузке.

Сторож вернулся на кухню и тоже присел на стул.

– Баранки бери, милая. Варенье вон поставил, черпай.

– Благодарю, Федот Никитич. Я только чай.

– Как звать тебя, запамятовал?

– Нина Филипповна.

– Курсистка, небось?

– Навроде того, – улыбнулась Чемадурова.

– Я и гляжу: толковая, взор вострый.

– Никитич, – решительно заговорила сыщица, – позволь мне на второй этаж подняться… в ту комнату.

– Зано-о-за, – по-доброму произнёс сторож и размеренно покачал головой с остатками седых волос. – Идём. Всё одно чую: не отцепишься.

По винтовой лестнице поднялись на второй этаж, а потом сторож открыл ключом резную палисандровую дверь в «ту самую комнату». От пышной помпезности первого этажа не осталось и следа. Личные апартаменты Бельцевой оказались не лишены милой изысканности – только и всего. Спутники остановились посредине помещения. Карие глаза смышлёной корреспондентки вспыхнули азартным огоньком. Нина напоминала сейчас молодую лисицу на охоте.

– В кровати она лежала, – кивнул головой старик, и его глаза сразу увлажнились, – бездыханная. Её перед убиением гадостью одурманили, а потом значица душить…

– Какой гадостью?

– На «хэ» какая-то дрянь. Сыскные господа тот запах учуяли, да и мы обнюхались. Тогда ить тоже жара стояла, не выветрился к утру дурман.

– Хлороформ.

Нина медленно прошла к письменному столу. Телефонный аппарат «Эрикссон», пыль, чёрная статуэтка-львица, два подсвечника, маленькие часы-пирамидка, чернильница.

Стена у стола завешена фотографиями и репродукциями… В глаза сразу бросилась большая фотокарточка хозяйки дома. Грациозная г-жа Бельцева стоит во весь рост и лукавыми цыганскими глазами глядит на тебя, будто вопрошает: "Ну как, милая девонька, сможешь сыскать моего убийцу?" Здесь же висит писатель Чехов, прочие снимки Бельцевой…

Очень душно, окна бы открыть. На лбу выступила испарина, а потом её почему-то бросило в озноб… Нину вдруг охватил мистический ужас, сердце застучало часто-часто. Она резко помотала головой, сгоняя морок. Передовой женщине не пристало проваливаться в средневековые предрассудки. «Стыдитесь, Нина Филипповна», – укорила себя сыщица.

Она по-новому начала рассматривать фотокарточки и репродукции на стене. Её взгляд задержался на одном изображении – алая роза. Белая рамка, алая роза… отчего глаза замерли именно здесь?

«Роза северных полей»! Именно такое прозвище имела Анастасия Бельцева благодаря коллегам-острословам. Сыщица прошла вплотную к стене, аккуратным движением пальцев сдвинула белую рамку в сторону.

Есть! В стене зияло отверстие. Нина вытянула из тайника свёрнутую в трубочку бумагу…


## Глава 6. Нерусская фамилия

Нина Чемадурова расправила бумагу. Ровный аккуратный почерк, как будто прилежная гимназистка писала…


Сыщица повернула голову к хмурому сторожу.

– Никитич, миленький. Не из-за этой ли бумажки убили Анастасию Дмитриевну?

– Чего там?

– Прозвища какие-то непонятные.

– И чего дееть будем? – растерялся сторож.

– По закону – в сыскную полицию надо снести.

– Кхм, – откашлялся Федот Никитич.

– Хотя… вот чего. Бумага эта опасная. Забудь обо всём и сожги её.

Нина скомкала листочек и протянула улику сторожу. Федот Никитич спалил бумажку на кухне, в печке, прямо при сыщице… Огонь уничтожил драгоценную информацию, но в пакгаузе мозга, тот самом, который уже хранил в себе много прочих данных, отныне навеки осели и эти прозвища с цифрами.

– Благодарю тебя, Федот Никитич. Вечер на дворе. Я пойду.

– Бывай, милая. Я тоже вскоре уйду отседова, с концами.

– Особняк заберут наследники?

– Едут уже… из Орловской губернии. Настасья Митривна то – сама из крестьян. Вот так подарочек им свалился. Продадут они, небось, домик. К чему чёрному люду ошиваться тут при самых почтенных господах?

– Госпожа Бельцева – крестьянка? – поразилась Чемадурова.

– Конечно. Ты, Ниночка, не забывай меня. Глаза у тебя бойкие, ум хваткий. Своё возьмёшь. А я к себе в домик возвертаюсь. За Вологодско-Ямской слободой деревушка имеется – Княжево. Слыхала? На Чеховской улице моя халупка стоит. Там меня всяк знает и завсегда подскажут тебе. Прознаешь чего – уважь. Зайди на чаёк, снова покалякаем.

– Спасибо, Никитич. Как прознаю – обязательно навещу тебя.

– Чеховская улочка, запомнила?

– Любимый писатель, – улыбнулась Нина, – как позабыть.

Чемадурова раскрыла ридикюль и вытащила кошелёк.

– Возьми два рублика, Федот Никитич, в благодарность.

– Ещё чего. Ишь, миллионщица. Беда с этими грамотными. Иди…

– До свидания, милый Никитич!

– Ох, память моя стариковская. Ещё забыл помянуть приключение. Два дня назад сталось. Я почти весь день по городу ходил, только из этой треклятой каталажки выбрался, делов накопилось. К вечеру вернулся: э-э-э, милая, что-то не так. Я на второй этаж. В комнате Настасьи Митривны – ералаш. Явно кто-то шустрил. В соседней комнате замок взломан. Там сейф стоит хозяюшкин, вскрытый. Небось, все денежки утащили.

– Деньги они искали, Никитич… или эту бумажку?

– Может быть, бумажку. Сейф для отвода глаз бомбанули, громилы поганые. Я ить говорю: в партаментах хозяйки совсем ералаш был.

– Сыскной полиции доложил о краже?

– Будет с меня. И какой толк? Денег и хозяюшку не вернёшь. Да и не хотелось снова в каталажке прохлаждаться.

– Верно решил, милый Федот Никитич, – продолжала уничтожать конкурентов Нина Чемадурова.

Сыщица уже хотела прощаться, как вдруг её осенило:

– А как же антрепренёр? Он ведь наверняка был очень близким для госпожи Бельцевой человеком. Где я могу сыскать его?

– В Москве, – усмехнулся старик, – на родину уже умотал, сердяга.

– Сыскные допрашивали его?

– А то ж. Цельный денёк вместе со мной прохлаждался в участке.

– Выходит, его отпустили? Ничего не знает, ничего не ведает?

– Выходит так, – вздохнул сторож.

– Ну, бывай, Федот Никитич. Чеховская улица, я помню.

– Прощай, девонька. Храни тебя бог.

Когда вышли из сеней на деревянное крыльцо, старик напоследок пробурчал сыщице напутствие:

– Ты, голубка, клювом рой землю, если желаешь, но про себя всё же не забывай. Настасью Митривну не вернёшь, а тебе ещё жить да жить. Раз хозяюшку убили столь подло, – значит враг у неё силён. Такую известную дамочку не пощадил. А тебя и подавно не пожалеет.

Корреспондентка прошлась по Сквозному проезду, остановилась на месте, оглянулась на «берлогу медведицы». Тёмно-дубовые доски фасада особнячка Бельцевой почему-то напомнили сейчас Нине её собственный домик в Клину; утопающий в сирени, с мезонином, зелёный, с резными наличниками… на самом краю городка Клин, рядом с железнодорожной станцией, где служил жандармом покойный родитель. В её ушах зазвучал затяжной паровозный гудок… потом Нина отчётливо услышала лязганье вагонов: звуки детства и юности.

Начинающая журналистка переполнилась страстями… как писали в газетах: «с чувством глубокого возмущения…» Чемадурова даже топнула ногой. Что за дичайшая несправедливость, в самом деле? В этом особняке погибла всенародная любимица. Поклонники несут букеты цветов к дому Бельцевой, но никому дела нет до загадочных обстоятельств её смерти. Как будто они даже рады такому исходу событий. Лишний повод впасть в новомодное течение – декаданс. Смерть, как мистическое таинство, как спектакль. Мама любезная, какая мерзость и глупость: навалить горочку сорванных растений в память об усопшей Шахерезаде и пойти пить кофе по заведениям. Хвастун и пошляк смастерил статейку… поиграл словами, словно пьяный музыкант в никудышном оркестре.

Нина Филипповна снова припомнила тот сон: точёное лицо царицы из катафалка в окружении цветов, Невский проспект, безмолвная толпа. «Разузнай, сыщи, действуй». Бельцева мертва, но её спокойное лицо, там, в катафалке, на самом деле… вовсе не спокойно. Убитая женщина вопиет, требует, умоляет.

На Каменноостровском проспекте Чемадурова забралась на первый этаж конки, оплатила кондуктору проезд (пятачок), и пара вороных коней с грохотом понесла журналистку к Петропавловской крепости… сыщица сидела на жёсткой деревянной лавке, её голова тряслась во все стороны, как у китайского болванчика. Нина пристально смотрела на ярко-жёлтый букет в руке юноши в гимназической фуражке и вспоминала бессмертные строки британского драматурга: «есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам…»


***

Ванна наконец-то наполнилась тёплой водой и пузырчатой пеной. Нина Филипповна закрутила кран, скинула зелёный халатец на паркет. В полумраке сверкнула точёная фигура юной прелестницы: стройные ноги, ягодицы, хрупкие плечи. Современная дама с наслаждением погрузилась в ванну. Белые барашки приятно щекотали кожу. Журналистка предалась размышлениям…

Итак, по порядку. Имела массу влиятельных поклонников. При этом держала связь с социалистами. «Сие преступление наверняка останется нераскрытым…» Далее – милый особнячок на Каменном острове. Что мы сыскали там? Бельцева наняла охрану, понимала: ей угрожает опасность. Корзина с цветами… карлик-убийца… восточные сказки какие-то, однако не будем относиться к данной версии свысока. Двое бездарных церберов до сих пор кормят вшей в каталажке. Нерусская фамилия. Некие громилы намедни бомбанули сейф и устроили ералаш в комнате певицы.

Теперь: «список Бельцевой». Золотой петушок (15 тысяч), гр. В. (35 тысяч), пучеглазый окунь (15 тысяч), Мосье Подушкин (25 тысяч), морской кит (10 тысяч). Ровно 100 тысяч рублей. При этом: гр. В. – кажется всё, мосье – умничка, кит – может более.

И последнее: «Ах, милый граф-временщик. Что же вы право…»

Милый… граф-временщик… Нину Филипповну осенила догадка. Она так поразилась, что резко приподнялась. Потоки тягучей пены сползли с шеи, показались два бугорка её грудей с рубиновыми венцами, которые ещё помнили жаркие поцелуи убитого возлюбленного.

«Милый граф-временщик» – это же сам граф Виттель, не так давно добровольно ушедший в отставку!! Гр. В. (35 тысяч) – кажется всё. Отец «Манифеста 17 октября», дарователь долгожданных прав и свобод. Столь нещадно критикуемый справа – за либерализм, и не менее беспощадно критикуемый со всех прочих сторон – за трусливую нерешительность и крайне слабую политическую волю.

Сергей Юрьевич Виттель – вот так улов! Истинная «царь-рыба»!

Виттель – нерусская фамилия, которую помянули господа сыщики в комнате Бельцевой. Хоть и бывший премьер-министр, но особа в любом случае влиятельная. Копать под такую фигуру – дело деликатное. Так вот почему следствие по раскрытию убийства г-жи Бельцевой затянулось. Как сочинил гладкорожий трепач в своей наипошлейшей статейке: «Воз и ныне там. В далёких «палестинах», до которых наши «пинкертоны» пока никак не доберутся…»

Пардон, господа. «Мосье Трюффо» – репортёр Самойлов, пошляк и пустозвон. В «списке Бельцевой» имеется: «мосье Подушкин». Два мосье: Трюффо и Подушкин. Нину снова сразила молния сообразительности.

Трюффо – это же «Труффальдино из Бергамо». Слуга двух господ! Он недвусмысленно раскрывает псевдонимом свою личину. Пишет и в нашей газете «Слово Петербурга», и в реакционном «Русском гражданине» князя Мещерякова. Двуликий Янус, хамелеон… «личность опасная, почти инфернальная». Запрещённая книжка в ящике стола.

Нина Филипповна снова ушла под слой пузырчатой пены по голову. Набрала целый воз информации – превосходно. Теперь надо подумать, каким образом донести этот град сенсаций до Осетрова. Вывалишь на него полностью весь возок – поранишь Илью Ильича. Недоговоришь что-то важное: себе в убыток. Надо ведь «пробить» дозволение у Дорошенко на репортёрское расследование…


***


Чемадурова зарумянилась и положила свежий газетный номер на стол. Осетров с улыбкой посмотрел на подчинённую.

– За первую заметку у нас принято «ставить спрыск». Однако, так как вы, драгоценнейшая Нина Филипповна, прекрасное исключение в нашей братии, то коллеги приняли мудрое решение: сами спрыснут вашу первую заметку в газете. В конце рабочего дня не спешите уходить. Вы, милочка, просто обязаны испить хотя бы один фужер шампанского.

– Благодарю вас, Илья Ильич.

Осетров покачал седыми свисающими усами и погрузился в работу. Вездесущий репортёр Бруд давеча принёс много материала. Чемадурова выпрямила спину и ударила пальцем по букве «Т» на чёрной пишущей машинке «Ремингтон». Раздался визг литерного рычага. Редактор поднял ореховые глаза на корреспондентку, так как сообразил, что неугомонная девица желает задать ему очередной деликатный вопрос.

– Илья Ильич. Вы говорили с главным редактором Дорошенко о журналистском расследовании?

– Говорили, – вздохнул Осетров. – Сегодня у вас знаменательный день, Нина Филипповна, я планировал побеседовать об этом завтра, но вижу, что сегодня я от вас не отделаюсь.

Осетров встал со стула и принялся накручивать размеренные шаги под настенными часами с позолоченным маятником.

– Смею утверждать, что мнение нашего главного редактора Клима Михайловича Дорошенко по вопросу утверждения вашей личности на должность собственного корреспондента оказалось решающим. Так что цените сей факт, Нина Филипповна, и будьте ему признательны.

– Я всем признательна, Илья Ильич. И вам, и Климу Михайловичу Дорошенко, и господину Сычёву.

– Вот-вот… подбираемся к главному, – Осетров замер на месте и метнул на Чемадурову острый взор. – Знаете ли вы, что такое цензура?

– Илья Ильич! – обиженно протянула корреспондентка.

– Жанр журналистского расследования – это скользкая тропа. Со множеством препятствий и терний. Про авторитет и признание мы уже говорили. Что такое цензура, вы понимаете. А знаете ли вы, драгоценная Нина Филипповна, что такое: «временные правила», «предостережения»?

– «Временные правила»… догадываюсь, – нахмурилась передовая женщина, – в Российской империи нет «закона о печати».

– После «Манифеста» закон стал зарождаться, но по факту работать стало ещё сложнее. Приведу пример. До 1905 года у владельца нашей газеты не было ни одного судебного разбирательства по поводу изданий «Слово Петербурга» и «Слово Москвы». А за последний год господин Сычёв имел уже два уголовных процесса. Едва удалось избежать третьего. Такая вот… «свобода слова». У нашей газеты в настоящий момент имеется в наличии два «предостережения» от властей. Третье «предостережение» – «Слово Петербурга» закроют. Миллионные вложения, наша прекрасная дружина единомышленников… читательская аудитория, заработанная кровавым потом. Всё… коту под хвост.

– «Манифест 17-го октября» – ширма, пустышка, – разочарованно протянула Чемадурова, – понимаю, Илья Ильич, теперь… понимаю.

– Газетное дело, любезнейшая Нина Филипповна, это тончайший механизм, – Осетров ткнул пальцем на позолоченный маятник за спиной, – как настенные часы. Журналист – тот же часовщик, ювелир, мастер. На многочисленных редакторах газеты лежит огромная ответственность. А теперь суммируйте все ответственности вместе взятые и вообразите, какой груз ложится на плечи главного редактора Дорошенко! Это он с виду такой весельчак, острое перо русской журналистики. За окулярами его пенсне – два бездонных моря, наполненные болью и страхом.

Корреспондентка задумалась, припомнив лучистые глаза «оперного певца». Спорить с наставником сейчас было совсем ни к чему, но Нина Филипповна, неожиданно даже для самой себя, возразила Осетрову:

– Илья Ильич, дозвольте реплику. Я осознаю груз ответственности главного редактора, но осмелюсь заметить, что бездонные глаза Клима Михайловича вовсе не наполнены болью и страхом.

– Дорошенко – чудесный артист, Ниночка, – рассмеялся Осетров, – с годами он основательно вошёл в роль «лучезарного маэстро». Здесь я соглашусь. И всё же… поверьте словам матёрого газетчика, уважаемая госпожа Чемадурова. Я плаваю в глубоких водах печатного дела третий десяток лет и много знаю о нашем ремесле. Для того чтобы трудиться на должности главного редактора, нужны стальные нервы, несгибаемая воля и талант управителя. Творческий коллектив – это такое болото страстей человеческих: амбиций, обид и коварства. Так что господину Дорошенко завидовать не стоит. Признаюсь вам со всей откровенностью: на данный момент я весьма доволен своей должностью. И я очень сомневаюсь, что у меня получилось бы руководить редакцией нашей газеты столь искусно, как это делает Дорошенко.

«Ну прямо сейчас можно памятник отливать из бронзы», – съязвила про себя Чемадурова.

– Так что с журналистским расследованием по поводу загадочного убийства госпожи Бельцевой? – вернула редактора с «небес на грешную землю» подчинённая.

– Всё не так плохо, как вам могло показаться.

– В самом деле? – произнесла Нина с некоторым недоверием.

– Клим Михайлович Дорошенко настоятельно просил передать вам следующее: он ценит ваш труд; он не сомневается, что со временем из вас получится замечательный репортёр. Но! В нашем ремесле, особенно в жанре журналистского расследования, нужна чрезвычайная тонкость и осторожность. Неправильное движение, неосторожное слово, неверно заданный вопрос респонденту – смерть для газеты. Напомню вам: у нашего издания на данный момент два «предостережения»!

– Так что же… Клим Михайлович не дал дозволения?

– Не совсем так. Если вы желаете заняться следствием по делу г-жи Бельцевой, то отныне, Нина Филипповна, вы должны придерживаться строжайших правил. Первое: любые действия вы обязаны согласовывать со мной. Никаких самочинных деяний. После: я разговариваю с главным редактором. Дальше работаем по обстоятельствам. Второе: Дорошенко вскоре также проведёт с вами инструктаж. И третье: если вы, любезная Нина Филипповна, осмелитесь нарушить первое требование, без всяких «предостережений» последует моментальная кара – увольнение.

– Довольно сурово, Илья Ильич… власти дают газетным издателям возможность ошибиться целых два раза. У меня – ни единого шанса.

– Нина Филипповна! – повысил голос Осетров, – вам всё ясно?

– Разумеется.

– Замечательно, – немного оттаял Осетров и снова начал неспеша прогуливаться под настенными часами. – Вы обладаете редким даром, повторять два наших железных условия я не буду. Девушка вы весьма смышлёная. Я надеюсь, что мы с вами поработаем рука об руку ещё не один год.

– Мерси за комплимент, Илья Ильич, – разволновалась смышлёная девица. – Осмелюсь напомнить: два железных условия вы огласили мне только сегодня, верно?

– Так-так, – начал о чём-то догадываться Осетров.

– Давеча я самочинно прогулялась до Каменного острова и нарыла ещё много любопытной информации, касающейся преступления. Прошу меня не линчевать. Вчера вы не озвучили мне «кондиции».

– Что вы нарыли? – снова замер на месте, как оловянный солдатик, редактор «отдела хроники».

– За десять дней до убийства Бельцева наняла охранников. Вывод: она подозревала, что ей может грозить опасность.

– Браво, – слегка съехидничал Осетров, – что ещё?

– Намедни в особняк г-жи Бельцевой проникли громилы. Устроили ералаш в её комнате, вскрыли сейф.

– Любопытно.

– Мне нужно взять интервью у графа Виттеля.

– У кого? – опешил Осетров, решив, что он ослышался.

– Сергей Юрьевич Виттель, отец «Манифеста 17 октября». Бывший председатель Совета Министров Российской империи.

Ореховые глаза редактора-рыбины готовы были вылезти из орбит. Нине даже почудилось, что его седые свисающие усы совершают усилия, чтобы вспучиться вверх.


## Глава 7. Рокамболь

«Спрыск» первой статьи Нины Чемадуровой закончился в ресторане «Вена» на улице Гоголя… Захмелевшие репортёры и прочие сотрудники газеты (разумеется, только мужчины) заманили коллегу в это заведение громкими фамилиями. Однако ни Блока, ни Куприна в тот вечер в «Вене» не наблюдалось. Зато в первом часу ночи… в блекло-сияющей полутьме ресторана, передовая женщина двадцатого столетия признала знакомую личность: высокий офицер в гвардейском мундире, острые усики, чёрная кудлатая шевелюра. Обаятельное лицо с выпуклыми глазищами – то ли от каждодневных кутежей, то ли от естественной скандалёзности нрава; самое вероятное – оба фактора вместе взятые.

Бретёр и хамло Василий Андреевич Бобрыкин, «покусавший» давеча инфернальную личность в «Медведе». Разумеется, пьяный. Снова учинил скандал: сцепился с деловым субъектом во фраке и был выдворен из ресторана тремя буфетчиками. Как только могучая фигура в гвардейском мундире скрылась за стеклянными дверями, осмелевший делец принялся «размахивать кулачками после боя». Он закричал истеричным голосом вслед хаму:

– Бобрыкин, я вас презираю!

Приятели быстро увели оскорблённую личность к столику в глубине зала, и скандал оказался исчерпанным. Ресторан снова погрузился в ауру спокойной весёлости, без ненужных драматических сцен.

В четвёртом часу ночи расшалившиеся коллеги наняли аж четыре пролётки и с помпой доставили «королеву газетного дела» к доходному дому на пересечении 4-й Рождественской улицы и Греческого проспекта. Проводы у парадного входа едва не закончились вызовом городового, но, к счастью, всё обошлось. Спать Нина улеглась в пятом часу.

На следующий день «немного» опоздала на службу – всего-то на два часа. Слегка помятая корреспондентка с красными белками глаз вошла в «отдел хроники» и сразу укололась взором о загадочное лицо Осетрова.

– Добрый день, сударыня, – молвил редактор, подавляя ухмылку.

– Илья Ильич, простите. Давеча… спрыснули.

– Я вижу, м-да. Нина Филипповна, снимайте вашу шляпку, кладите ридикюль, сходите в туалетную комнату… и немедленно возвращайтесь. Мы с вами прогуляемся в «высшие сферы», – задрал палец Осетров.

Худшие опасения Чемадуровой вскоре подтвердились. Илья Ильич повёл её на третий этаж. Нина увидела табличку на внушительной двери с надписью: «Сычёв П. Д.» Наставник Осетров опустил позолоченную рукоять и раскрыл створку.

– Прошу вас, сударыня.

Кабинет хозяина переливался светло-коричневыми оттенками: пол и потолок, широкий рабочий стол, заставленный аккуратными стопками бумаг и письменными принадлежностями. Два высоких ореховых шкафа, наполненных книгами. Конечно, Нина Чемадурова не могла не заметить большой портрет Антона Павловича Чехова. За столом сидели сам Пётр Денисович Сычёв и главный редактор Клим Михайлович Дорошенко. Они внимательно посмотрели на вошедшую корреспондентку и по-разному улыбнулись. Издатель Сычёв – милостиво и целостно. Клим Дорошенко – лучисто и будто с насмешкой. Нине Филипповне померещилось, что в данный момент над ней насмехается даже писатель Чехов с портрета…

Редактор Осетров сел рядом с коллегами. Чемадурова увидела, что ещё один стул предназначен явно для неё – напротив начальства. В этом кабинете «цирлих-манирлих»» перед дамой разводить не будут – лишние заботы.

– Присаживайтесь и вы, Нина Филипповна, – велел Сычёв, одетый в тёмно-серый костюм в полоску.

Зардевшаяся журналистка с красными белками карих глаз и мятым лицом, как у бретёра Бобрыкина (совестно признаться в таком, весьма совестно), с осторожностью уселась на сиденье.

– Любезная Нина Филипповна, – заговорил Клим Дорошенко, – мы просим вас особенно не печалиться. Расскажу вам историю про себя. На заре карьеры… я, после опубликования моей первой заметки и «спрыска» этого знаменательного события в трактире, угодил в полицейскую часть, где в отношении моей юной личности был составлен протокол.

– Я и не печалюсь, – осмелела Нина Чемадурова, воодушевлённая поддержкой «оперного певца».

«Ей богу, он артиста напоминает. Какой-то Фёдор Шаляпин», – снова сравнила главного редактора с публичной личностью корреспондентка, рассматривая его накрахмаленный воротничок, породистый нос, пухлые губы и невероятно лучистые серые глаза.

– Теперь к делу, – заговорил издатель Сычёв. – Уважаемая госпожа Чемадурова, потрудитесь нам разъяснить: почему вы заинтересовались убийством певицы Бельцевой? Что именно подтолкнуло вас начать вести журналистское расследование?

– Наверное, мистика. Загадка некая…

– Говорите, пожалуйста, яснее, Нина Филипповна, – потребовал целостный человек Пётр Денисович Сычёв.

– На второй день моего прибытия в Санкт-Петербург я невольно стала свидетельницей сцены похорон Анастасии Дмитриевны. Процессия с катафалком, запруженный Невский проспект, печальное лицо усопшей в гробу… в окружении цветов. Помимо этих мистических переживаний в деле убийства госпожи Бельцевой действительно имеется загадка. Разве я не права? Никаких зацепок, злодейское умервщление всенародной любимицы в своей постели, беспомощность сыскной полиции.

– В этом случае, вы разумеете, какие трудности при расследовании этого преступления могут возникнуть у вас… и у нас, драгоценная Нина Филипповна? – сузил хитрые крестьянские глаза издатель.

– Давеча Илья Ильич просветил меня. Я сполна осознаю все риски и трудности. Два железных условия моей работы: все деяния я обязуюсь согласовывать с господином Осетровым, при нарушении первого условия – моментальное увольнение.

– Раз осознаёте – хорошо, – тяжко вздохнул издатель Сычёв. – Клим Михайлович, теперь вы.

– Любезная Нина Филипповна, – заговорил «оперный певец», – как вы знаете, ситуация в стране крайне тяжёлая. Социальные беспорядки не закончились. Полгода назад в Москве приключилась самая натуральная бойня… власти не церемонятся с карбонариями. Военно-полевые суды, расстрелы. В такой атмосфере нам довольно трудно работать, поэтому я настоятельно повторяю: никакой самодеятельности. Вы ведь понимаете, о чём идёт речь?

– Разумеется, понимаю, Клим Михайлович, не тревожьтесь. Давеча Илья Ильич также предупредил меня: два «предостережения» от властей. Третье «предостережение» – смерть газеты. Однако у меня есть надежда, что вскоре власти могут оказать нам всяческую поддержку в деле.

– Отчего же? – полюбопытствовал Дорошенко с улыбкой.

– К убийству Бельцевой может быть причастен бывший премьер-министр… граф Виттель. Насколько я знаю, граф и его сторонники сейчас отстранены от власти.

– Сергей Юрьевич отстранён, а вот его сторонники… ещё не вполне, – также с улыбкой подметил издатель Сычёв. – Потрудитесь объяснить, Нина Филипповна, каким образом в своём расследовании вы вышли на графа Виттеля?

– В особняке Бельцевой я обнаружила клочок бумажки. Там была запись: «граф В., тридцать пять тысяч рублей».

– В Российской империи помимо Виттеля имеется ещё несколько «их сиятельств» с фамилиями, которые начинаются с буквы «В», – слегка съехидничал Дорошенко, – Васильковы, Волыновы, Воронцовские…

– Далее в бумаге оказалась приписка: «Ах, милый граф-временщик, что же вы право, любезный…»

– Браво, Нина Филипповна, – похлопал в ладоши «оперный певец», – а что вы сделали с бумажкой? Вы понимаете, что это – улика?

– Бедолага сторож… так перепугался бумаженции, что немедленно спалил её в печке, – несколько исказила правду Чемадурова.

– Какие ещё бумаги вы обнаружили в особняке госпожи Бельцевой? – продолжил допрос Дорошенко.

– Более никаких, – теперь уже откровенно солгала сыщица.

– Граф Виттель являлся преданным поклонником таланта госпожи Бельцевой – это известная истина, – произнёс Пётр Сычёв. – Я же вовсе не являюсь восторженным поклонником талантов графа Виттеля, однако я смею заявить: мне совершенно непонятно, каким образом сей бывший премьер-министр может быть причастен к убийству?

– Бельцева имела связь с социалистами, – заявила Чемадурова.

Сыщица ожидала, что это известие, если и не ошеломит начальство, то хотя бы произведёт определённый эффект. Однако все трое нисколько не удивились «неожиданному известию». Седые свисающие усы Осетрова даже слегка дрогнули в усмешке.

– Певица Бельцева, может статься, имела связь с социалистами, – сказал Пётр Сычёв, – но причём тут «милый граф-временщик» Виттель?

– Именно это я и намерена выяснить. Возможно, связь имеется, – заявила сыщица со всей непреклонностью.

– Кто вам сказал о том, что Анастасия Дмитриевна… поддерживала связь с социалистами? – спросил Дорошенко.

– Наш коллега – «мосье Трюффо».

– Ох уж… коллега, – сморщился главный редактор.

– Иван Самойлов – удивительное явление, – слегка улыбнулся издатель Сычёв, – он всё может знать.

– В таком случае, я дерзну просить вашего разрешения на встречу с Иваном Вавиловичем, – произнесла Чемадурова, глядя, разумеется, на одного издателя.

– Кажется, вы уже общались с нашим коллегой, – ответил сыщице владелец газеты.

– Мне необходим ещё один разговор с ним.

Издатель отвёл взгляд в сторону и нахмурил правую вороную бровь, раздумывая над словами прыткой подчинённой.

– Пётр Денисович, – протянул Дорошенко, – не стоит.

«Эх ты, певец оперный. Шаляпин с пухлыми губками», – огорчилась про себя Чемадурова.

– Почему бы и нет, – дозволил Пётр Сычёв. – Только умоляю вас, Нина Филипповна, будьте с ним в разговоре… крайне осторожны. Самойлов помимо нашей газеты сотрудничает ещё с изданием «Русский гражданин», это вы знаете. Также спешу упредить, что «мосье Трюффо» является… негласным агентом Департамента Полиции. Он внештатный корреспондент нашей газеты не по воле редакции, а по воле высших сил. Вам ясно, Нина Филипповна?

«Личность опасная, почти инфернальная! – припомнила сыщица. – Запрещённая книжка в ящике стола… хм, двойной агент-провокатор?»

– Нина Филипповна! – оторвал корреспондентку от размышлений тенор «оперного певца» Дорошенко. – Вам всё ясно про Самойлова?

– Да, разумеется. Негласный агент полиции.

– Также давайте немедленно согласуем вашу речь с этим плутом, – продолжил разговор Дорошенко. – Для чего вы желаете встретиться ещё раз с Самойловым? Какие вопросы намерены задать ему?

– Собственно говоря… поинтересуюсь у Ивана Вавиловича: что он думает про графа Виттеля. Как он считает, граф может быть причастен к убийству Бельцевой или…

– Нет-нет, Нина Филипповна! – замахал руками главный редактор. – Второй ваш вопрос – лишний. Не стоит.

– Ну что вы, Клим Михайлович, – вступился за журналистку Сычёв, – пусть спросит. Я хорошо знаю Ванечку. Какой бы вопрос ему ни задали, он никогда не ответит на него со всей искренностью.

– Коварный мусью, – согласился Дорошенко, – потом ещё донесёт: корреспондент «Слово Петербурга» интересовался причастностью графа Виттеля к убийству певицы Бельцевой.

– Непременно донесёт, – улыбнулся Сычёв краями губ. – Но граф Виттель сейчас – подстреленная куропатка. Он – враг господина Дурнова, нынешнего министра внутренних дел. Если выяснится, что Виттель в самом деле причастен к убийству, – Дурнов поспособствует следствию. И подобное развитие событий окажется нашей газете весьма на руку. После двух недавних судебных заседаний и двух «предостережений».

– А если выяснится, что граф Виттель никоим образом не причастен к убийству Бельцевой? – задал резонный вопрос главный редактор.

– Я знаю Дурнова, он не станет безобразничать и вешать убийство на неповинного человека. К тому же: Виттель повержен. Граф в отставке, и трепать полудохлого льва Дурнову ни к чему. Так что, голубушка, – снова обратился к Чемадуровой издатель, – встречайтесь, говорите, но… сильно не увлекайтесь. Покалякайте с Ванечкой про Виттеля и довольно. После: в точности расскажите о беседе Илье Ильичу. Ваш уникальный дар вам в подмогу, действуйте.

– А как же интервью с графом Виттелем? – произнесла Чемадурова и с укором посмотрела на Осетрова: неужели он не передал начальству о её просьбе?

– Это чрезвычайно сложное дело, – усмехнулся издатель, покачал седой головой, а потом откинулся на спинку резного массивного стула и погрузился в раздумья.

– Нина Филипповна, – всё-таки расхохотался Клим Дорошенко, – только давеча мы с Ильёй Ильичём поражались, насколько вы прыткая натура. Я буду говорить условностями: позавчера вы устроились в нашу газету на должность «младшего репортёра», вчера вы «спрыснули» свою первую заметку, а сегодня желаете… взять интервью!

Осетров опустил глаза в пол и также рассмеялся.

– Сердечно просите нас за смех, – продолжал Клим Дорошенко, – но я хочу задать вам вопрос: знаете ли вы, милейшая Нина Филипповна, что это за "зверь" такой – интервью? Вы брали когда-нибудь интервью? Хотя бы у мелкого лавочника. А вы желаете проинтервьюировать самого графа Виттеля, премьер-министра, пусть и бывшего. Представляете ли вы, насколько это сложный жанр нашего ремесла?

– Я быстро учусь, – со злобой ответила Чемадурова.

– А мне нравится эта идея, – подал голос Пётр Сычёв и поднял со стула высокую коренастую фигуру.

Два редактора прекратили смеяться и стали наблюдать за тем, как хозяин газеты стал медленно ходить под портретом писателя Чехова.

– Интервью с «отцом Манифеста 17 октября» – вещь любопытная. Если разговаривать с ним будет… некий матёрый журналист, – издатель недвусмысленно метнул острый взор на Дорошенко, – человек мужского пола, опытный профессионал; в таком случае наш граф может закрыться, и беседа превратится… в пустейшую чепуховину. Сергей Юрьевич, как мы знаем, ценитель женской красоты. Если разговаривать с ним будет дама, особа весьма привлекательная, – задрал ввысь вороную бровь издатель и бросил косой взор на Нину, – интервью может выйти интересным.

– Мысль парадоксальная и тем особенно ценная, – впервые подал голос в этом кабинете редактор Осетров.

– Моему драгоценному другу Антону Павловичу эта мысль также бы весьма приглянулась, – произнёс издатель, замер на месте и с печалью посмотрел на благостные глаза писателя Чехова на портрете, а потом заключил: – я поработаю над вопросом интервью с графом Виттелем.

Целостный человек, крестьянин по происхождению, а по воззрению – впереди любого аристократа. Купец, миллионщик, просветитель! Нина Филипповна с уважением посмотрела на владельца газеты, приятеля её любимого писателя.


***

Для нового путешествия в ресторан «Медведь» Нина Филипповна Чемадурова нарядилась в самое эффектное платье из своего гардероба: рубиновой расцветки, длиннополое, с открытым вырезом, с золотистыми кружевными вензелями, с драпировкой по талии, с оборками… К поясу шикарного платья был прикреплён бумажный веер со сквозной резьбой. Также в дело пошла наилучшая шляпка – с изогнутыми полями и белыми страусиными перьями.

Чёрный ридикюль хранил в себе прежние предметы, проверенные: кошелёк с деньгами, беленький платок и револьвер-спаситель «бульдог» с матово-бежевой рукояткой. Если бонвиван снова вздумает вольничать при общении, – оружие, несомненно, пригодится. Да и ходить одной по улицам Петербурга в компании револьвера всегда спокойнее, особенно вечерами. Под «бульдогом» лежала тёмно-синяя корочка удостоверения корреспондента. Её так хотелось уже кому-нибудь продемонстрировать, но подходящего случая пока не выпадало.

Нина намазала сочные губы помадой естественного оттенка. Ярко-красная помада имелась в наличии, но, если использовать её сейчас, – примут за «даму с камелиями». Щедро подвела карандашом глаза, густо накрасила ресницы, немного пощипала рейсфедером брови, напудрила лицо. Нина покрутилась перед трюмо с зеркалом – так и эдак. Осталась очень довольна собой и вышла на променад.

Проходя по улице Жуковского, Чемадурова сделала вывод: всё-таки её внешний вид сообщал многочисленным прохожим, что она – «дама с камелиями». На Симеоновской площади пробовали познакомиться два франта. Колкая на язык брюнетка отшила ухажёров, направилась далее, и путешествие едва не окончилось трагическим образом. До ушей Нины Филипповны донёсся визгливый скрип колёс; с Кленовой улицы вихрем вылетел лихач-сорвиголова в соломенной шляпе-канотье, стоявший на козлах и подгоняющий двух рысаков ударами плети. Его коляска едва не сшибла Нину Чемадурову. Где-то вдалеке послышалась заливистая трель свистка городового. Журналистка торопливыми шагами засеменила по Инженерной улице. За её спиной раздался всё нарастающий цокот копыт. Нина обернулась. Лихача преследовал казачий разъезд.

– Па-а-берегись! – рявкнул плотный урядник, отчаянно размахивая нагайкой.

В конце Инженерной улицы из чёрного салона автомобиля марки «Руссо-Балт» выскочил, как молоденький сайгак, красавец-усач в сером пиджаке и морской фуражке без козырька с белой тульёй.

– Современная дама не желает прокатиться на уютном автомобиле с открытым верхом? – закинул удочку моряк.

«Рыбка» в рубиновом платье обожгла моряка озорной улыбкой и поплыла дальше – к Большой Конюшенной улице. И снова её встретили знакомые интерьеры и персонажи: вывеска «Restaurant Lours», швейцар в шинели, огромное чучело медведя с подносом, зелень, живая музыка, обилие света, официанты, овальная стеклянная крыша.

Самое главное – объект был на месте… тот самый столик под сенью пальмы. Однако имелось препятствие на пути репортёрши к цели: вместе со «спасителем России» за столиком ныне сидела компания – двое господ в чёрных фраках и полная дамочка в светло-зелёном, словно огуречный рассол, платье. Нина Чемадурова проплыла в непосредственной близости от «Трюффо» и направилась к «американ бару». Её появление в ресторане вызвало определённый интерес у господ во фраках и дорогих костюмах. Нине оказалось по душе такое внимание со стороны мужчин. Женское начало в её нутре легко побороло настойчивый голос передовой дамы двадцатого столетия: «Самовлюблённость в собственные чары – пошлость и глупость, предрассудки прошлого века».

Явление корреспондентки в «американ баре» произвело подлинный тайфун: трое господ уставились на неё во все глаза, один даже принялся резво протирать окуляры пенсне. К стойке приблизился щеголеватый на вид буфетчик, подтянутый и черноволосый, обладатель привлекательной наружности и вальяжно-снисходительного голоса.

– Добрый вечер, сударыня. Рад вас приветствовать. Желаете чего-нибудь выпить? Я к вашим услугам.

– Добрый вечер, сударь.

Буфетчик напомнил Нине Филипповне испанского гранда, который в чём-то провинился перед влиятельными сородичами и был отправлен в далёкую Россию, за барную стойку – сбить спесь и познать эту жизнь во всех её проявлениях и многообразиях.

– Налейте мне коктейль, самый лучший.

– Рекомендую «Манхэттан» – изумительный аромат.

– Поживее, голубчик, – Чемадурова положила на стойку два рубля, – полтину оставьте себе.

– Благодарю вас, – прибрал монеты буфетчик и скрылся из виду.

Сыщица озадачилась: в таком шикарном платье сидеть в баре на высоком стуле, как в прошлый раз, не представлялось возможным. Взгромоздиться, конечно, можно, но выглядела бы эта картина весьма комично: «дама с камелиями» сидит на стуле, словно райская птица на жердочке. «Буфетчик-аристократ» принёс ей коктейль в фужере. Нина Филипповна оценила терпкую жидкость каштанового оттенка.

«Ядрёна ты вошь! – поморщилась передовая женщина в рубиновом платье с открытым вырезом, – внушает настоечка, крепкая. Английский эль на вкус более мягкий. А эта «каштанка» насквозь продирает. Гм, вчера ещё шампанского налакалась… мама разлюбезная, я шагаю по скользкой тропе хама и бретёра Бобрыкина».

На эффектную барышню с уважением посмотрели трое господ за барной стойкой – хлещет коктейль, как заправский гусар, браво. Один из них осмелел и поднял ввысь свой бокал с пивом.

– Ваше здоровье, сударыня!

Чемадурова смерила сутулого господина презрительным взором и развернулась в сторону «спасителя России». Ситуация осложнилась. Нина Филипповна даже прикусила напомаженную губу. За столик к бонвивану подсела новая партия приятелей: трое офицеров и две дамочки. Девицы по внешнему виду – кокотки. «Такие же, как и ты», – немедля уколола сыщицу совесть, напомнив про её сегодняшний наряд. Рубиновое платье с открытым вырезом, шляпка с белыми страусиными перьями, но самое главное – боевая раскраска амазонки, вышедшей на охоту.

Итого за столиком под сенью пальмы, не считая Самойлова, сидело уже восемь человек. Даже если бы Нина Филипповна набралась отваги и ринулась сейчас к пальме, то ей не хватило бы места за столиком. Сыщица снова прикусила сочную верхнюю губу в досаде… от нечего делать она уставилась на лощёную физиономию знакомца в светло-сером костюме и стала внимательно наблюдать за ним. Самойлов Иван Вавилович…

Театральные жесты рук, покачивание станом, хохотки. Он отчаянно напоминал Нине какого-то литературного персонажа. Не «Труффальдино из Бергамо», а кого-то ещё. Самойлов снова рассыпал хохоток на реплику офицера, что-то сам принялся рассказывать, вращая пальцами правой руки в подмогу речи… наконец, Нина вспомнила.

Рокамбо́ль! Актёр, пижон и плут, после криминального прошлого перешедший на сторону добра. В точку – именно Рокамболь. Но как быть и что делать? Нина опять вспомнила запрещённую книжку в ящике стола. Рокамболя окружали восемь спутников. Как к нему подступиться? Также сыщице надоело торчать у бара, как статуя, и изображать из себя загадочную нимфу.

– Сударыня, вас интересует Ванечка Самойлов? Я прав? – раздался негромкий басок за спиной Нины Филипповны.


## Глава 8. Петушок, Подушкин и Окунь

Немолодой господин в чёрном костюме и тёмно-красном галстуке. Плешивая голова, обвисшие щёки. Его лицо показалось Нине знакомым.

– Владимир Николаевич Карно-Мочаловский. Давеча я имел честь познакомиться с вами в «Вене», коллеги поспособствовали.

– Добрый вечер, – сдержанно улыбнулась Нина.

Журналист издания «Русский гражданин». Вчера он присутствовал в ресторане «Вена» – правда. Чемадурова вспомнила эти обвисшие щёки и грустные глаза старого мерина. Встреча с ним оказалась сейчас весьма кстати. Коллега не докучал Нине пошлыми комплиментами, был весьма учтив и приветлив. Вскоре журналисты присели за столик неподалёку от «американ бара» и между ними завязалась непринуждённая беседа.

– Зачем вам этот пошляк Самойлов? – с грустной улыбкой спросил Карно-Мочаловский.

Нина Филипповна отшутилась и быстро перевела разговор на иную тему. Коллега с обвисшими щеками писал в «Русском гражданине» – самом одиозном издании империи, делиться с ним информацией ни к чему. По-видимому, сей мерин всё же вознамерился «погреметь копытами» перед молодушкой. Вскоре он направился к бару – заказать для Чемадуровой новый коктейль «Манхэттан». И тут Нина увидела, что судьба-разбойница даёт ей шанс: офицеры, две девицы-кокотки и один господин в чёрном фраке попрощались с тремя остальными персонажами: Рокамболем, ещё одним господином во фраке и полной дамой в «огуречном» платье. Двое лишних людей. Это препятствие можно преодолеть. Сабли к бою.

Не попрощавшись с плешивым коллегой, Нина Филипповна встала и решительной походкой приблизилась к пальме и столику.

– Господа, прошу искреннего прощения, позвольте мне поговорить с Иваном Вавиловичем наедине.

– Что ж, нам ведь в самом деле пора идти, Наденька, – улыбнулся пожилой дядечка с седой головой, – оставим Ванечку в таком приятном обществе и будем ему завидовать.