Анна Франк
Дневник Анны Франк

Серия «Литературное наследство»

Перевод Р. Я. Райт-Ковалевой

Предисловие М. Ю. Эдельштейна

© Иллюстрация на обложке, https://www.flickr.com/photos/collection_annefrankhouse/albums

Жила-была девочка

Из книг об Анне Франк можно составить библиотеку. Бесчисленные издания дневника – в разных вариантах, в оригинале и переводах, сокращенные, дополненные, с комментариями, с картинками, без комментариев и картинок. Биографии членов семьи. Предков. Голландцев, спасавших Анну и ее родных. Знакомых, деливших Убежище с семьей Франк. Воспоминания подруг детства и одноклассниц. Мемуары всех, хоть как-то причастных к этой истории. Многодесятилетние поиски доносчика, выдавшего Отто Франка и его домашних, нередко убедительные и аргументированные, хотя до сих пор достоверно неизвестно, а был ли вообще донос.

Несколько лет назад во время поездки в Нидерланды я решил зайти в амстердамский Дом-музей Анны Франк. Выяснилось, что билеты туда всегда раскуплены на два месяца вперед. Мне удалось попасть в музей только потому, что пятая часть билетов поступает в продажу в день посещения: если встать рано утром, есть шанс купить. Один миллион двести тысяч посетителей в год, более три тысячи человек ежедневно – намного больше, чем в иерусалимском мемориале Яд ва-Шем, считающемся главным в мире центром исследований Холокоста.

Конечно, можно говорить о культе, индустрии – и все это будет правдой. Только надо понять, что иначе и быть не могло. Да, на месте Анны могла оказаться другая девочка, хотя бы кто-то из ее подружек с известной коллективной фотографии 1939 года: Санна, погибшая в Аушвице, или Юлтье, удушенная газом в Собиборе. Но то, о чем 60 лет назад написал Илья Эренбург в предисловии к первому и на долгие годы единственному русскому изданию дневника Анны Франк – «За шесть миллионов говорит один голос», – все равно осталось бы неизменным.

И в этом нет никакого сговора или умысла. Просто человеческое сознание устроено так, что ему легче иметь дело не с абстрактными понятиями, а с конкретными образами, не с множествами, а с единицами. Один погибший ребенок вместо сотен тысяч беженцев. Один солдат вместо всех павших на войне. Праведник народов мира – Оскар Шиндлер. Еврейское сопротивление – Мордехай Анелевич или Александр Печерский. Выживший – Эли Визель. Жертва Катастрофы – Анна Франк.

В 1963 году вышел роман Генриха Белля «Глазами клоуна». И там главный герой говорит про свою мать, которая во время войны призывала всех на бой с «пархатыми янки», а после стремительно и безболезненно поменяла образ мыслей: «За это время мать успела сделаться бессменной председательницей Центрального бюро организации “Смягчим расовые противоречия”; она совершает поездки в дом Анны Франк и при случае даже за океан и произносит в американских женских клубах речи о раскаянии немецкой молодежи».

Почти 50 лет спустя, в 2011 году, американский прозаик Натан Ингландер напечатал в журнале New Yorker рассказ «О чем мы говорим, когда мы говорим об Анне Франк». Две очень разные еврейские пары, одна – секулярные американцы, другая – хасиды из Израиля, играют в странную игру: перебирают соседей, знакомых, друзей и пытаются представить, кто их спрячет, если (когда) начнется новый Холокост. Они называют это «игрой в Праведного Нееврея» или «игрой в Анну Франк».

То есть Анна Франк становится символом, точнее, метонимией не только Холокоста, но и буквально всей постхолокостной реальности – фальшивого покаяния одних, передающегося из поколения в поколение невроза других. Все это оказывается сжато до точки, носящей ее имя.

Анна Франк – бренд. Любой новый документ Холокоста неизбежно сравнивается с ее дневником. Любую новость о Холокосте надо привязать к ней, чтобы донести до читателя. Подача неизвестного через привычное – основное правило медиа.

Несколько лет назад во время археологических раскопок на месте лагеря уничтожения Собибор на востоке Польши был найден кулон, принадлежавший одной из жертв – еврейской девочке из Франкфурта-на-Майне Каролин Кон. Новость прошла практически незамеченной. Но стоило через несколько месяцев кому-то из исследователей заметить, что похожий кулон был у Анны Франк, как едва ли не все ведущие мировые газеты и журналы вышли с однотипными заголовками: «Кулон, найденный на развалинах нацистского лагеря, может иметь отношение к Анне Франк», «Кулон девушки-подростка, возможно, связанной с Анной Франк, найден в лагере смерти» и т. д.

А раз она символ и бренд, то любое событие, с ней связанное, любая реплика, в которой упоминается Анна Франк, автоматически попадает в зону особого внимания и рассматривается под микроскопом.

Осенью 2023 года саксонский город Тангерхютте в первый раз за всю свою историю оказался в топе мировых новостей. Причиной стало решение местных властей переименовать детский сад, названный в честь Анны Франк, в сад «исследователей мира» (Weltentdecker). Мотивировка – имя Анны ничего не говорит родителям-мигрантам и их детям, да и до немецких детей донести историю девочки, погибшей в Холокосте, становится все труднее.

Локальное, казалось бы, событие, случившееся в крохотном городке, вызвало волну возмущения и стало триггером для общенемецких дебатов о соотношении установки на мультикультуральность и национальной исторической памяти. С заявлениями по поводу ситуации вокруг детского сада выступили федеральные политики и представители международных организаций. В итоге дирекция детсада и мэр Тангерхютте дали задний ход, переименование не состоялось.

Но все же почему именно Анна Франк стала голосом, говорящим за шесть миллионов? Отчасти лотерея, отчасти закономерность, второго, наверное, больше. Красивая девочка с чудной улыбкой, явный литературный талант, дневник, найденный и изданный сразу после войны, когда место было еще вакантно, – идеальный кандидат. В результате история, начавшаяся в конце 1940-х, продолжается по сей день: десятки миллионов экземпляров на всех языках, бродвейский спектакль, бесчисленные театральные постановки, экранизации.

Есть и другие причины. Поле для поиска персонификации Холокоста было изначально сужено. Очевидно, что по резонам, отчасти политическим, отчасти психологическим, на этом месте могла оказаться девочка из Нидерландов, Франции, Австрии, но не из Советского Союза, не из балтийских стран и даже не из Польши. Опять же, дело не столько в умысле, сколько в том, что происходившее в СССР или в так называемом Генерал-губернаторстве (так нацисты называли ту часть Польши, которая была оккупирована, но не аннексирована – в отличие от западнопольских земель – Третьим Рейхом) слишком сильно отличалось от того, что видели жители захваченных немцами стран Западной Европы. Другой мир, другая война.

Еще важнее то, о чем говорит Синтия Озик в эссе «Кому принадлежит Анна Франк?»: «Многие считают дневник документом Холокоста, каковым он, безусловно, не является». Дом 263 по набережной Принсенграхт, где больше двух лет скрывалась семья Отто Франка, – это не ад и даже не предбанник ада (таковым с бо'льшими основаниями можно было бы назвать пересыльный лагерь Вестерборк, куда Анну и других обитателей Убежища направили после ареста). Катастрофа началась в момент задержания, продолжилась в Аушвице и завершилась в Берген-Бельзене.

Но всего этого в дневнике нет. А значит, ничто не мешает современному подростку видеть в зеркале дневника себя, свои вопросы, свои проблемы и отождествлять себя с автором. Хроника отсроченной гибели превратилась в подростковый роман, в то, что называется модным термином young adult. Синтия Озик уверяет, что в Японии слова «Анна Франк» стали для девочек эвфемистическим обозначением месячных (в дневнике речь идет о первой менструации) – лучший пример того, какую эволюцию проделал дневник в читательском сознании.

Поэтому школьники, даже мало что читающие, дневник Анны Франк читают и перечитывают без всякого принуждения. Поэтому же для многих юных посетителей музея вся история с Убежищем – что-то вроде приключенческого романа или триллера. «Комната страха», пусть и с трагическим, в отличие от фильма, финалом, остающимся, впрочем, за кадром. Они знают этот дом наизусть – вот здесь Франки прятались, здесь ходили в туалет, обедали, а вот тут Анна целовалась с Петером.

Еще один важный момент – в дневнике есть героические голландцы, которые, рискуя жизнями, помогают Отто Франку и его семье, но нет доносчика, наведшего нацистов на Убежище, вообще нет коллаборационистов. Предательство остается за кадром точно так же, как и многомесячная агония автора дневника. Читатель, вышедший из подросткового возраста, не встает перед воображаемым выбором (вспомним рассказ Ингландера) и может комфортно самоотождествиться с благородными спасителями евреев.

Плохими оказываются одни немцы. Впрочем, и они нашли выход. Первое немецкое издание дневника вышло еще в 1950 году, но переводчица выкинула оттуда все негативные упоминания немцев. В результате «борьба против немцев» превратилась в «борьбу против угнетения» и т. д. В этом переводе текст переиздавался до 1991 года.

Все это я пишу вовсе не для того, чтобы кого-то в чем-то укорить, кого-то кому-то противопоставить. Повторю в третий раз – речь не об умысле и не о сговоре, а об исторической неизбежности. «Время выбрало брата Карла», – утверждал Маяковский, этот же трюк оно проделало и с девочкой Анной. Миру нужен был такой документ, такой образ автора, они не могли не появиться.

Да, адаптация, да (еще одно модное слово) апроприация. Но ведь любая книга о Холокосте, даже свидетельства выживших, любой фильм, даже документальный, неизбежно адаптация. Примо Леви, Имре Кертес, фотографии трупов, кинохроника – все это о Холокосте, но не Холокост. Как «Колымские рассказы» – не Колыма.

В замечательной и недооцененной повести Юлия Даниэля «Искупление» герой смотрит на столичных интеллигентов, перемежающих застольные беседы о Комеди Франсэз хоровым исполнением блатных песен, и вздрагивает от осознания: «Это превратилось в литературу – безумный волчий вой, завшивевшие нательные рубахи, язвы, растертые портянками, “пайка”, куском глины падавшая в тоскующие кишки…» В литературу, однако, все это превратилось не в московских салонах, а раньше, в тот момент, когда вор в бараке впервые провыл: «Ты, начальничек, ты, начальничек, / Отпусти до дому…» Это уже было – о лагере, но не лагерь. Можно, как Хармс, мечтать о стихотворении, способном разбить окно, но никто еще не умер от того, что прочитал «Смерть Ивана Ильича».

Катастрофа – это не здесь и сейчас, а там и тогда. И чем дальше мы отходим от нее во времени, тем с большей очевидностью она превращается не только в литературу, но и в кино, комикс, квест, онлайн-игру. Можно, конечно, этим возмущаться, а можно принять ситуацию как есть. Это не злая воля начальства или толпы, но естественный и неизбежный бег времени: непосредственные свидетели ушли, смыслы сместились, и формат поменялся вслед за ними.

Война – это прошлое. Катастрофа – это прошлое. И если символом ее оказалась именно Анна Франк, значит, так тому и быть. В конце концов, можно сколько угодно объяснять невероятный успех дневника внешними обстоятельствами – и это будет отчасти правдой. Превращение любого текста в бестселлер, в феномен поп-культуры всегда характеризует не столько этот текст, сколько общество, формирующее именно такой читательский (зрительский, слушательский) запрос.

Но это не отменяет главного: перед нами замечательное литературное произведение, «обаятельная, трагическая и трогательнейшая книга», как по совсем другому поводу сказал Набоков. И – вопреки тому, что пишет Озик, – важнейший памятник Холокоста.

«Убивающий человека разрушает целый мир», – говорится в Талмуде. Холокост – это не только концлагеря, газовые камеры и опыты доктора Менгеле. Это, прежде всего, насильственное разрушение миллионов миров. От многих из них не осталось ничего, даже имен. Но жила-была девочка, которая, перед тем как ее мир разрушили, успела его описать. И сделала это так, что до сих пор люди читают ее дневник и приходят в дом, где она пряталась от нацистов. И поэтому ее голос стал голосом шести миллионов.

Михаил Эдельштейн

Дневник Анны Франк

12 июня 1942 г.

Надеюсь, что я все смогу доверить тебе, как никому до сих пор не доверяла, надеюсь, что ты будешь для меня огромной поддержкой[1].

Воскресенье, 14 июня 1942 г.

В пятницу я проснулась уже в шесть часов[2]. И вполне понятно – был мой день рождения. Но мне, конечно, нельзя было вставать в такую рань, пришлось сдерживать любопытство до без четверти семь. Но больше я не вытерпела, пошла в столовую, там меня встретил Маврик, наш котенок, и стал ко мне ласкаться.

В семь я побежала к папе с мамой, потом мы все пошли в гостиную и там стали развязывать и разглядывать подарки. Тебя, мой дневник, я увидела сразу, это был самый лучший подарок. Еще мне подарили букет роз, кактус и срезанные пионы. Это были первые цветы, потом принесли еще много.

Папа и мама накупили мне кучу подарков, а друзья просто задарили меня. Я получила книгу «Камера обскура», настольную игру, много сластей, головоломку, брошку, «Голландские сказки и легенды» Йозефа Коэна и еще дивную книжку «Дэзи едет в горы» и деньги. Я на них купила «Мифы Древней Греции и Рима» – чудесные!

Потом за мной зашла Лиз, и мы пошли в школу. Я угостила учителей и весь свой класс конфетами, потом начались уроки.

Пока все! Как я рада, что ты у меня есть![3]

Понедельник, 15 июня 1942 г.

В субботу после обеда праздновали мое рождение. Мы показали фильм «Сторож маяка» – с Рин-Тин-Тином. Картина моим подругам очень понравилась. Мы ужасно шалили и веселились. Было много мальчиков и девочек. Мама всегда спрашивает, за кого бы я потом хотела выйти замуж. Она, наверно, очень удивилась бы, если б узнала, что я хочу выйти за Петера Весселя, потому что, когда она про него заговаривает, я и виду не подаю. Лиз Госсенс и Санну Хаутман я знаю сто лет, до сих пор они были самыми лучшими моими подругами. Потом я познакомилась в еврейской гимназии с Йоппи ван дер Ваал. Мы с ней много бываем вместе, и сейчас она моя лучшая подруга. Теперь Лиз больше дружит с другой девочкой, а Санна учится в другой школе, и у нее там свои подруги[4].

Суббота, 20 июня 1942 г.

Несколько дней не писала, хотелось серьезно обдумать – зачем вообще нужен дневник? У меня странное чувство – я буду вести дневник! И не только потому, что я никогда не занималась «писательством». Мне кажется, что потом и мне и вообще всем неинтересно будет читать излияния тринадцатилетней школьницы. Но не в этом дело. Мне просто хочется писать, а главное, хочется высказать все, что у меня на душе.

«Бумага все стерпит»[5]. Так я часто думала в грустные дни, когда сидела, положив голову на руки, и не знала, куда деваться. То мне хотелось сидеть дома, то куда-нибудь пойти, и я так и не двигалась с места и все думала. Да, бумага все стерпит! Я никому не собираюсь показывать эту тетрадь в толстом переплете, с высокопарным названием «Дневник», а если уж покажу, так настоящему другу или настоящей подруге, другим это неинтересно. Вот я и сказала главное, почему я хочу вести дневник: потому что у меня нет настоящей подруги!

Надо объяснить, иначе никто не поймет, почему тринадцатилетняя девочка чувствует себя такой одинокой. Конечно, это не совсем так. У меня чудные, добрые родители, шестнадцатилетняя сестра и, наверно, не меньше тридцати знакомых или так называемых друзей. У меня уйма поклонников, они глаз с меня не сводят, а на уроках даже ловят в зеркальце мою улыбку.

У меня много родственников, чудные дяди и тети, дома у нас уютно, в сущности, у меня есть все – кроме подруги! Со всеми моими знакомыми можно только шалить и дурачиться, болтать о всяких пустяках. Откровенно поговорить мне не с кем, и я вся как наглухо застегнутая. Может быть, мне самой надо быть доверчивей, но тут ничего не поделаешь, жаль, что так выходит.

Вот зачем мне нужен дневник. Но для того, чтобы у меня перед глазами была настоящая подруга, о которой я так давно мечтаю, я не буду записывать в дневник одни только голые факты, как делают все, я хочу, чтобы эта тетрадка сама стала мне подругой – и эту подругу будут звать Китти!

Никто ничего не поймет, если вдруг ни с того ни с сего начать переписку с Китти, поэтому расскажу сначала свою биографию, хотя мне это и не очень интересно.

Когда мои родители поженились, папе было 36 лет, а маме – 25. Моя сестра Марго родилась в 1926 году во Франкфурте-на-Майне, а 12 июня 1929 года появилась я. Мы евреи, и поэтому нам пришлось в 1933 году эмигрировать в Голландию, где мой отец стал одним из директоров акционерного общества «Травис». Эта организация связана с фирмой «Колен и К°», которая помещается в том же здании.

У нас в жизни было много тревог, как и у всех: наши родные остались в Германии, и гитлеровцы их преследовали. После погромов 1938 года оба маминых брата бежали в Америку, а бабушка приехала к нам. Ей тогда было семьдесят три года. После сорокового года жизнь пошла трудная. Сначала война, потом капитуляция, потом немецкая оккупация. И тут начались наши страдания. Вводились новые законы, один строже другого, особенно плохо приходилось евреям. Евреи должны были носить желтую звезду, сдать велосипеды, евреям запрещалось ездить в трамвае, не говоря уж об автомобилях. Покупки можно было делать от трех до пяти и притом в специальных еврейских лавках. После восьми вечера нельзя было выходить на улицу и даже сидеть в саду или на балконе. Нельзя было ходить в кино, в театр – никаких развлечений! Запрещалось заниматься плаванием, играть в хоккей или в теннис – словом, спорт тоже был под запретом. Евреям нельзя было ходить в гости к христианам, еврейских детей перевели в еврейские школы. Ограничений становилось все больше и больше.

Вся наша жизнь проходит в страхе. Йоппи всегда говорит: «Боюсь за что-нибудь браться – а вдруг это запрещено?»

В январе этого года умерла бабуся. Никто не знает, как я ее любила и как мне ее не хватает.

С 1934 года меня отдали в детский сад при школе Монтессори, и потом я осталась в этой школе. В последний год моей классной воспитательницей была наша начальница госпожа К. В конце года мы с ней трогательно прощались и обе плакали навзрыд. С 1941 года мы с Марго поступили в еврейскую гимназию: она – в четвертый, а я – в первый класс.

Пока что нам, четверым, живется неплохо. Вот я и подошла к сегодняшнему дню и числу.

Суббота, 20 июня 1942 г.

Милая Китти!

Начинаю письмо сразу. Сейчас все тихо и спокойно. Мама с папой ушли, Марго у подруги играет в пинг-понг. Я тоже в последнее время играю с удовольствием[6]. Нам, пингпонгистам, всегда ужасно хочется мороженого, особенно летом, поэтому каждая игра обычно кончается походом в какую-нибудь кондитерскую, куда можно ходить евреям, – в «Дельфи» или «Оазис». Мы не заботимся, есть ли у нас деньги или нет. Там всегда полно знакомых, и среди них непременно найдется какой-нибудь добрый дядюшка или поклонник, и нам со всех сторон предлагают столько мороженого, что за неделю не съесть!

Ты, наверно, удивляешься, что я в мои годы уже говорю о поклонниках. К сожалению, в нашей школе это – неизбежное зло. Как только кто-нибудь из мальчиков спрашивает, можно ли ему проводить меня домой на велосипеде, я знаю наперед, что вышеупомянутый юнец влюблен в меня по уши и не отстанет ни на шаг. Постепенно он остывает, особенно если я не обращаю внимания на его влюбленные взгляды и весело кручу педали. Когда он мне надоест, я нарочно вихляю рулем, моя сумка падает, и молодой человек из приличия должен соскочить и поднять ее. Пока он довезет до меня сумку, он успокаивается. Это еще самое безобидное, а бывают и такие, которые посылают воздушные поцелуи и вообще начинают приставать. Но не на ту напали! Я слезаю с велосипеда и говорю, что мне его общество не подходит, а иногда делаю вид, что обиделась, и гоню его домой.

Ну вот, фундамент нашей дружбы заложен! До завтра, Китти!

Анна.

Воскресенье, 21 июня 1942 г.

Милая Китти!

Весь наш класс трясется от страха: скоро педагогический совет! Полкласса держит пари – кого переведут, кто останется на второй год? Мип де Йонг и я хохочем до слез над нашими соседями, они проспорили все карманные деньги: переведут – нет, останешься – нет, переведут… И так с утра до вечера! Не помогают ни умоляющие взгляды Мип, ни мои энергичные воспитательные меры – их никак не образумишь. Если б моя воля, я бы оставила на второй год полкласса – такие это лентяи! Но учителя – народ капризный, правда, может, это нам на пользу.

У меня со всеми учителями и учительницами отношения хорошие. У нас их девять – семь мужчин и две женщины. Господин Кеплер, наш старый математик, одно время на меня злился, потому что я много болтаю. Он мне читал нотации, а потом задал мне в наказание работу – сочинение на тему «Болтунья». Гм-гм… «Болтунья»… Ну что тут напишешь? Но я не стала ломать голову, сунула тетрадь с задачами в сумку и попробовала молчать. А вечером, когда все уроки были сделаны, я вспомнила про сочинение. Грызла ручку и обдумывала эту тему. Написать что попало, лишь бы разогнать строчки пошире, это каждый может. А вот найти неоспоримые доказательства в пользу болтовни – это искусство! Я думала, думала – и вдруг меня осенило; я исписала одним духом заданные три страницы, и вышло очень хорошо! Я доказывала, что болтовня – женская привычка и что я, конечно, постараюсь сдержаться, но что моя мама говорит не меньше меня, а против наследственности, к сожалению, бороться очень трудно.

Господин Кеплер очень смеялся над моими объяснениями. Но когда я на его уроке опять стала болтать, он задал мне второе сочинение, на этот раз оно называлось «Неисправимая болтунья». Я и это ему написала и на двух уроках вела себя безукоризненно. А на третьем моя болтовня опять вывела его из себя; и вот Анне снова задано сочинение: «Кряк-кряк, мамзель Утка!» Весь класс заливался! Я тоже смеялась, хотя больше ничего про болтовню придумать не могла. Надо было найти что-нибудь новое, оригинальное. Моя подруга Санна, замечательная поэтесса, посоветовала мне написать стихи и вызвалась помочь. Я была в восторге. Пускай Кеплер меня дразнит, я ему отплачу, он у меня будет посмешищем всего класса!

Стихи получились дивные, успех потрясающий! Там было про маму-утку и папу-селезня и про трех утят, которых папа заклевал насмерть за то, что они слишком много крякали. К счастью, Кеплер понял шутку и прочел стихи в нашем классе, и в других классах тоже, да еще с объяснениями. С этих пор я могу болтать сколько влезет – и никаких штрафных работ! Правда, Кеплер все надо мной подшучивает.

Анна.

Среда, 24 июня 1942 г.

Милая Китти!

Невыносимо жарко. Все отдуваются, пыхтят и потеют в этом пекле, а тут еще приходится бегать пешком. Только теперь я оценила, какая хорошая штука – трамвай, особенно открытые вагоны. Но это – запретный плод для нас, евреев. Только и остается, что бегать на своих на двоих. Вчера мне надо было к зубному врачу на Ян-Люкенстраат, во время перерыва на завтрак. Это довольно далеко от нашей школы, идти надо было мимо городского сада. Я так устала, что на последних уроках чуть не заснула. Хорошо еще, что по дороге встретилось много добрых людей, они сами предлагали мне воды. Ассистентка у зубного врача очень славная, внимательная.

Мы можем пользоваться только перевозом – и все. Это маленький катер, он идет от Йозефизраэлськаде, и перевозчик сразу перевез нас, как только мы попросили. Голландцы, безусловно, не виноваты, что нам так плохо.

Если б только не ходить в школу! На Пасху украли мой велосипед, а мамин папа отдал на хранение знакомым. К счастью, скоро каникулы, еще неделя – и конец мучениям.

Вчера днем случилось что-то очень приятное. Когда я проходила мимо того места, где обычно стоял мой велосипед, меня кто-то окликнул. Я обернулась и увидела очень симпатичного мальчика, с которым я познакомилась накануне у моей школьной подруги Евы. Он немножко стеснялся, назвал свое имя: Гарри Гольдберг. Я удивилась – не понятно, что ему было нужно. Но скоро все выяснилось: он хотел проводить меня в школу. «Если тебе по дороге, пойдем», – ответила я, и мы пошли вместе. Гарри уже 16 лет, и он очень мило рассказывает всякие истории. Утром он опять ждал меня, очевидно, теперь так и пойдет.

Анна.

Вторник, 30 июня 1942 г.

Милая Китти!

До сегодняшнего дня мне было совсем некогда писать. В четверг провела весь день у знакомых. В пятницу к нам пришли гости, и так – до сегодняшнего дня. За эту неделю мы с Гарри подружились. Он мне много рассказал о себе. Сюда, в Голландию, он приехал один, тут у него дедушка и бабушка, а родители – в Бельгии.

Раньше он дружил с девочкой Фанни. Я ее тоже знаю. Она – образец кротости и скуки. С тех пор как Гарри со мной познакомился, он понял, что с Фанни ему скучно до одури. Я его, как видно, развлекаю. Никогда не знаешь, на что пригодишься!

В субботу у меня ночевала Йоппи. Но в воскресенье она ушла к Лиз, и я скучала смертельно.

Вечером Гарри должен был прийти ко мне. В шесть он позвонил:

«Говорит Гарри Гольдберг. Можно позвать Анну?»

«Да, Гарри, это я».

«Добрый вечер, Анна. Как поживаешь?»

«Спасибо, хорошо».

«К сожалению, я сегодня не могу прийти. Но мне хочется с тобой поговорить. Можешь выйти ко мне через десять минут?»

«Хорошо, я выхожу».

Я поскорее переоделась и немножко поправила волосы. Потом стояла у окна и волновалась. Наконец он пришел. Чудо из чудес – я не помчалась с лестницы стремглав, а спокойно ждала, пока он позвонит. Тогда я спустилась вниз, и он сразу начал:

«Слушай, моя бабушка считает, что ты для меня слишком молода. Она говорит, что мне надо бывать у Лурсов. Она, должно быть, поняла, что я не хочу видеться с Фанни».

«Почему, разве вы в ссоре?»

«Нет, наоборот, но я сказал Фанни, что мы разные люди и поэтому мне не хочется проводить с ней много времени. Но пусть она ходит к нам в гости, а я буду бывать у них. А потом я думал, что Фанни дружит с другими мальчиками. Оказывается, это неправда, и теперь дядя говорит – ты должен перед ней извиниться. А я не хочу. Поэтому я решил с ней больше не встречаться. А бабушка хочет, чтобы я бывал у Фанни, а не у тебя, но я и не подумаю! У стариков бывают какие-то устарелые представления. Но мне с ними считаться нечего. Конечно, я завишу от бабушки, но и она отчасти от меня зависит. По средам я свободен, и дед с бабушкой думают, что я хожу на уроки лепки, а на самом деле я бываю на сионистских собраниях. Мы-то не сионисты, но мне просто интересно про них знать. Хотя в последнее время мне там что-то не нравится, и больше я туда ходить не буду. Значит, мы можем с тобой видеться в среду и в субботу днем и вечером и в воскресенье вечером, а может быть, даже чаще».

«Но если твоя бабушка и дед не хотят, зачем тебе бывать у меня против их воли?»

«Для любви нет препятствий».

Мы завернули за угол около книжной лавки, и там стоял Петер Вессель с двумя товарищами. Я его увидела в первый раз после каникул и страшно обрадовалась.

Мы с Гарри обошли весь квартал несколько раз и в конце концов договорились, что завтра вечером, без пяти семь, я буду ждать у его дома.

Анна.

Пятница, 3 июля 1942 г.

Милая Китти!

Вчера Гарри пришел к нам – познакомиться с моими родителями. Я купила торт, конфет и кекс. Мы пили чай, но нам с Гарри стало скучно сидеть дома. Мы ушли гулять, и в десять минут девятого он проводил меня домой. Отец страшно сердился, что я вернулась так поздно. Евреям очень опасно появляться на улице после восьми вечера, и я обещала всегда приходить домой без десяти восемь.

Назавтра меня пригласили к Гарри. Моя подруга Йоппи вечно меня дразнит им. Но я вовсе не влюблена в него. Разве нельзя иметь друга? Нет ничего дурного в том, что у меня есть друг или, как говорит мама, кавалер. Ева мне рассказала, что Гарри недавно был у нее и она его спросила: «Кто тебе больше нравится – Фанни или Анна?» А он сказал: «Не твое дело!» Больше они об этом не разговаривали, а когда он уходил, он сказал: «Конечно, Анна, только ты никому не говори». И сразу убежал.

Я замечаю, что Гарри ужасно в меня влюблен, и для разнообразия мне это даже нравится. Марго сказала о нем: «Гарри – славный малый». По-моему, тоже и даже больше. Мама от него в восторге: «Красивый мальчик, очень мил, хорошо воспитан». Я рада, что Гарри понравился всему нашему семейству, и ему они тоже очень нравятся. Только мои подруги кажутся ему совершенными детьми – и тут он прав.[7]

Анна.

Воскресенье, 5 июля 1942 г.

Годовой акт в пятницу прошел отлично – нас перевели. У меня совсем неплохие отметки. Только одно «плохо», по алгебре – пять, потом – две шестерки, а остальные все – семерки и две восьмерки [в голландских школах – десятибалльная система]. Дома все очень довольны. Мои родители непохожи в этом на других. Им неважно, плохие или хорошие у меня отметки, им гораздо важнее, чтобы я «прилично» себя вела, была здоровая и веселая. Лишь бы тут все было в порядке, остальное приложится. Но мне все же хотелось бы хорошо учиться. Меня, в сущности, в гимназию приняли условно, потому что я не прошла последний класс школы Монтессори. Но так как всем еврейским детям надо было переходить в еврейские гимназии, директор принял меня и Лиз, правда, условно, после долгих переговоров. Мне не хочется его разочаровывать[8]. Моя сестра Марго тоже получила свой табель – как всегда, блестящий. Если бы давали награды, она, наверно, перешла бы с похвальной грамотой – такая умница!

Отец в последнее время много бывает дома, ему нельзя ходить в контору. Ужасное чувство – вдруг оказаться лишним! Господин Коопхойс принял от него «Травис», а господин Кралер – фирму «Колен и К°», в которой отец тоже был компаньоном.

На днях, когда мы с отцом гуляли, он заговорил со мной об «убежище». Сказал, что нам было бы очень тяжело жить отрезанными от всего мира. Я спросила, почему он об этом заговорил.

«Ты знаешь, – сказал он, – что мы уже больше года прячем у знакомых одежду, мебель и продукты. Мы не хотим оставить немцам наше имущество, а тем более попасться им в руки. Поэтому мы сами уйдем, не дожидаясь, пока нас заберут».

Мне стало страшно, такое серьезное лицо было у папы.

«А когда?»

«Об этом не думай, детка. Придет время – узнаешь. А пока можно – пользуйся свободой».

И все. Ах, если бы этот день был далеко-далеко!

Анна.

Среда, 8 июля 1942 г.

Милая Китти!

Между воскресным утром и сегодняшним днем как будто прошли целые годы. Столько всего случилось, как будто земля перевернулась! Но, Китти, как видишь, я еще живу, а это, по словам папы, самое главное.

Да, я живу, только не спрашивай, как и где. Наверно, ты меня сегодня совсем не понимаешь. Придется сначала рассказать тебе все, что произошло с воскресенья.

В три часа – Гарри только что ушел и хотел скоро вернуться – вдруг раздался звонок. Я ничего не слыхала, уютно лежала в качалке на веранде и читала. Вдруг в дверях показалась испуганная Марго. «Анна, отцу прислали повестку из гестапо, – шепнула она. – Мама уже побежала к ван Даану». (Ван Даан – хороший знакомый отца и его сослуживец.)

Я страшно перепугалась. Повестка… все знают, что это значит: концлагерь… Передо мной мелькнули тюремные камеры – неужели мы позволим забрать отца! «Нельзя его пускать!» – решительно сказала Марго. Мы сидели с ней в гостиной и ждали маму. Мама пошла к ван Даанам, надо решить, уходить ли нам завтра в убежище. Ван Дааны тоже уйдут с нами – нас будет семеро. Мы сидели молча, говорить ни о чем не могли. Мысль об отце, который, ничего не подозревая, пошел навестить своих подопечных в еврейской богадельне, ожидание, жара, страх – мы совсем онемели.

Вдруг звонок. «Это Гарри!» – сказала я. «Не открывай!» – удержала меня Марго, но страх оказался напрасным: мы услыхали голоса мамы и господина ван Даана, они разговаривали с Гарри. Потом он ушел, а они вошли в дом и заперли за собой двери. При каждом звонке Марго или я прокрадывались вниз и смотрели, не отец ли это. Решили никого другого не впускать.

Нас выслали из комнаты. Ван Даан хотел поговорить с мамой наедине. Когда мы сидели в нашей комнате, Марго мне сказала, что повестка пришла не папе, а ей. Я еще больше испугалась и стала горько плакать. Марго всего шестнадцать лет. Неужели они хотят высылать таких девочек без родителей? Но, к счастью, она от нас не уйдет. Так сказала мама, и, наверно, отец тоже подготавливал меня к этому, когда говорил об убежище.

А какое убежище? Где мы спрячемся? В городе, в деревне, в каком-нибудь доме, в хижине – когда, как, где? Нельзя было задавать эти вопросы, но они у меня все время вертелись в голове.

Мы с Марго стали укладывать самое необходимое в наши школьные сумки. Первым делом я взяла эту тетрадку, потом что попало: бигуди, носовые платки, учебники, гребенку, старые письма. Я думала о том, как мы будем скрываться, и совала в сумку всякую ерунду. Но мне не жалко: воспоминания дороже платьев.

В пять часов наконец вернулся отец. Он позвонил господину Коопхойсу и попросил вечером зайти. Господин ван Даан пошел за Мип. Мип работает в конторе у отца с 1933 года, она стала нашим верным другом, и ее новоиспеченный муж, Хенк, тоже. Она пришла, уложила башмаки, платья, пальто, немного белья и чулок в чемодан и обещала вечером опять зайти. Наконец у нас стало тихо. Есть никто не мог. Все еще было жарко и вообще как-то странно и непривычно.

Верхнюю комнату у нас снимает некий господин Гоудсмит, он разведен с женой, ему лет тридцать. Видно, в это воскресенье ему нечего было делать, он сидел у нас до десяти, и никак нельзя было его выжить.

В одиннадцать пришли Мип и Хенк ван Сантен. В чемодане Мип и в глубоких карманах ее мужа снова стали исчезать чулки, башмаки, книги и белье. В половине двенадцатого они ушли, тяжело нагруженные. Я устала до полусмерти, и, хотя я знала, что сплю последнюю ночь в своей кровати, я тут же заснула. В половине шестого утра меня разбудила мама. К счастью, было не так жарко, как в воскресенье. Весь день накрапывал теплый дождик. Мы все четверо столько на себя надели теплого, будто собирались ночевать в холодильнике. Но нам надо было взять с собой как можно больше одежды. В нашем положении никто не отважился бы идти по улице с тяжелым чемоданом. На мне было две рубашки, две пары чулок, три пары трико и платье, а сверху – юбка, жакет, летнее пальто, потом мои лучшие туфли, ботики, платок, шапка и еще всякие платки и шарфы. Я уже дома чуть не задохнулась, но всем было не до этого.

Марго набила сумку учебниками, села на велосипед и поехала за Мип в неизвестную мне даль. Я еще не знала, в каком таинственном месте мы будем прятаться… В семь часов тридцать минут мы захлопнули за собой двери. Единственное существо, с которым я простилась, был Маврик, мой любимый котенок, его должны были приютить соседи. Об этом мы оставили записочку господину Гоудсмиту. На кухонном столе лежал фунт мяса для кота, в столовой не убрали со стола, постели мы не оправили. Все производило впечатление, будто мы бежали сломя голову. Но нам было безразлично, что скажут люди. Мы хотели только уйти и благополучно добраться до места. Завтра напишу еще!

Анна.

Четверг, 9 июля 1942 г.

Милая Китти!

Так мы бежали под проливным дождем: отец, мама и я, у каждого портфель и хозяйственная сумка, до отказа набитые чем попало.

Рабочие, которые рано шли на работу, смотрели на нас сочувственно. По их лицам было видно, что они огорчены за нас и им нас жалко, потому что мы должны тащить такую тяжесть на себе, а сесть в трамвай не можем. Все видели желтую звезду, и этого было достаточно.

По дороге родители мне подробно рассказали, как возник план бегства. Уже много месяцев они переносили в безопасное место часть нашей обстановки и одежды. Все было подготовлено, и шестнадцатого июля мы должны были скрыться. Но повестка пришла на десять дней раньше, и надо было мириться с тем, что помещение еще не совсем подготовлено. Убежище находится в конторе отца. Посторонним это понять трудно. Придется объяснить подробнее. У отца всегда было мало служащих: господин Кралер, господин Коопхойс, Мип и Элли Воссен, двадцатитрехлетняя стенографистка. Все они знают, где мы будем. Не посвящены только господин Воссен, отец Элли, который работает на складе, и два его подручных.

План дома такой: в первом этаже – большой склад, он же экспедиция[9]. Рядом с дверью на склад – входная дверь, двойная, которая ведет на небольшую лесенку. Если по ней подняться, то окажешься перед дверью с матовым стеклом, на нем черными буквами написано: «Контора». Это и есть главная контора, очень большая, очень светлая, где много народу. Днем там работают Мип, Элли и господин Коопхойс. Через проходную комнату, где стоит много шкафов, большой буфет и несгораемый шкаф, входишь в темноватый кабинет, где раньше сидели господин Кралер и господин ван Даан, а теперь остался только господин Кралер. Из коридора тоже есть вход прямо в этот кабинет, через стеклянную дверь, которую можно открыть изнутри, а снаружи нельзя.

Из кабинета Кралера по коридору поднимаешься на четыре ступеньки и входишь в лучшую комнату конторы – директорский кабинет. Там темная, солидная мебель, линолеум покрыт ковром, стоит радиоприемник, красивые, нарядные лампы – словом, шикарно! Рядом – большая поместительная кухня с «титаном» и двумя газовыми конфорками. Дальше – уборная. Это все в первом этаже.

Из длинного коридора деревянная лестница ведет наверх, в прихожую, которая переходит в коридор. Направо и налево – двери. Левая ведет на склад и в кладовые, с мансардой и чердаком, – это помещение занимает переднюю часть дома. С другой стороны здания есть еще длинная, ужасно крутая, настоящая голландская лестница, она ведет ко второму выходу на улицу.

Правая дверь ведет к нашему убежищу[10]. Никто бы не подумал, что за этой простой серой дверью столько помещений. У дверей – ступенька, и вы там. Сразу против этого входа – крутая лесенка. Налево маленькая прихожая ведет в комнату, которая должна служить столовой и спальней семье Франк, а рядом есть еще одна комнатушка: это спальня и классная сестриц Франк. Направо от лестницы – темная комнатка с умывальником и отдельной уборной. Из комнатки есть дверь в нашу спальню – Марго и мою. Когда подымаешься по лестнице и открываешь дверь наверху, то просто удивляешься, что в задней половине такого старого дома вдруг оказывается большая, светлая и красивая комната. В этой комнате стоят газовая плита и стол для мойки посуды – тут до сих пор была лаборатория фирмы. А теперь тут будет кухня и, кроме того, столовая, спальня и кабинет супругов ван Даан. Крошечная проходная каморка будет царством Петера ван Даана. Там есть еще чердак и мансарда, как и в передней части дома. Видишь, теперь я тебе описала наше чудное убежище!

Анна.

Пятница, 10 июля 1942 г.

Милая Китти!

Может быть, я тебе ужасно надоела длинными описаниями нашего жилья. Но должна же ты знать, где я приземлилась! Продолжаю, так как я еще не все рассказала. Когда мы пришли на Принсенграхт[11], Мип тут же увела нас наверх, в убежище. Она заперла за нами двери – и мы остались одни. Марго приехала на велосипеде раньше нас и уже ждала там. Наша комната, да и все остальные были похожи на кладовую старьевщика – описать невозможно, что там творилось! Все картонки и чемоданы, которые месяцами переносили сюда, были свалены как попало. Маленькая комната была до потолка заставлена кроватями и постелями. Надо было сразу взяться за уборку, если мы хотели вечером лечь спать в постланные постели. Мама и Марго не могли и пальцем пошевелить. Они лежали на тюфяках в ужасном состоянии. А мы с папой, главные «уборщики» в семействе, сразу взялись за работу. Мы все распаковали, убрали, выколотили, вымыли и к вечеру, не чуя под собой ног, легли в чистые постели. Весь день мы не ели горячего. Впрочем, это было лишнее. Мама и Марго слишком нервничали, им есть не хотелось, а у нас с папой не было времени. Во вторник с утра опять взялись за дело. Элли и Мип купили кое-чего по нашим карточкам, отец наладил затемнение, потом отмывали пол на кухне – словом, все работали с утра до вечера. До среды мне вообще некогда было даже подумать об огромном перевороте, который произошел в моей жизни. И только в среду – впервые после нашего прихода в убежище – я смогла обдумать все и написать тебе, что произошло и что еще с нами может произойти.

Анна.

Суббота, 11 июля 1942 г.

Милая Китти!

Отец, мама и Марго никак не могут привыкнуть к звону колокола с Вестертурма – он звонит каждые четверть часа. А мне даже нравится, очень красиво, особенно ночью, это меня как-то успокаивает. Наверно, тебе очень хочется знать, нравится ли мне наше убежище. Честно говоря, сама не знаю. Мне кажется, что тут я никогда не буду чувствовать себя как дома. Я не хочу сказать, что здесь жутко или уныло. Иногда мне кажется, что я попала в какой-то очень странный пансион[12]. Удивительное представление о тайном убежище, как по-твоему? В сущности, наша половина дома – идеальное убежище. Не беда, что тут сыровато и потолки косые, все-таки во всем Амстердаме, да, пожалуй, и во всей Голландии удобнее тайника не найти.

Сначала наша комната была совсем пустая. К счастью, папа захватил всю мою коллекцию кинозвезд и пейзажей, и я при помощи клея и кисточки всю стену облепила картинками! Теперь у нас совсем весело. Когда придут ван Дааны, мы сделаем из досок, которые есть на чердаке, стенные шкафчики и другие нужные вещи.

Марго и мама чувствуют себя лучше. Вчера мама впервые решила варить обед. Гороховый суп! Но она так заговорилась внизу, что суп весь сгорел, горох совершенно обуглился, и его нельзя было отодрать от кастрюли. Жаль, что нельзя об этом рассказать нашему учителю Кеплеру! Вот она, наследственность![13]

Вчера вечером мы все спустились в кабинет послушать английскую радиопередачу. Я страшно боялась, что кто-нибудь из соседей заметит, и просто умоляла папу вернуться со мной наверх. Мама поняла меня и поднялась со мной. Вообще мы очень беспокоимся, как бы нас не услыхали или не увидали. В первый же день мы сшили занавески. Собственно говоря, это просто лоскуты разного цвета и формы, которые мы с папой кое-как сшили. Эти роскошные гардины прибиты гвоздями к оконным рамам, и, пока мы тут, их снимать не будут.

Справа от нашего дома – большая контора, слева – мебельная мастерская. В этих помещениях после рабочего дня нет ни души, однако шум все же может туда проникнуть. Поэтому мы запретили Марго даже кашлять ночью – она страшно простужена. Бедняжке приходится глотать кодеин.

Очень рада, что во вторник придут ван Дааны. Станет уютнее и не так тихо. От тишины я ужасно нервничаю, особенно по вечерам и ночью, я бы отдала что угодно, лишь бы у нас ночевал кто-нибудь из наших защитников. Мне все кажется, что мы отсюда никогда не выберемся и что нас найдут и расстреляют. Меня эта мысль страшно гнетет. Днем надо тоже соблюдать тишину, нельзя громко топать и надо разговаривать почти шепотом, чтобы внизу на складе нас не услыхали[14]. Меня зовут!

Анна.

Пятница, 14 августа 1942 г.

[15]

Милая Китти!

Я тебя покинула на целый месяц. Но не каждый день случается что-нибудь новое. 13 июля пришли ван Дааны. В сущности, было условлено на четырнадцатое, но, так как немцы в эти дни вызывали все больше и больше евреев и вообще было очень неспокойно, они решили лучше прийти на день раньше, чем на день позже. Утром, в половине десятого – мы еще завтракали, – явился Петер ван Даан, довольно скучный и застенчивый юнец[16] шестнадцати лет[17]. Он принес за пазухой котенка, которого зовут Муши. Знаю, что мне с ним будет неинтересно. Через полчаса явились супруги ван Даан, она, к нашему всеобщему удовольствию, с ночным горшком в шляпной коробке. «Не могу жить без горшка!» – объяснила она, и объемистый сосуд тотчас же был водворен под кроватью. Муж не принес горшка, но зато притащил под мышкой складной столик.

В первый день мы уютно сидели все вместе, и через три дня у нас было такое чувство, как будто мы всегда жили одной большой семьей. В ту неделю, когда ван Дааны после нас оставались среди людей[18], они, разумеется, многое пережили и все нам рассказали. Нас особенно интересовало, что сталось с нашей квартирой и с господином Гоудсмитом.

И ван Даан нам рассказал: «В понедельник в девять часов утра Гоудсмит позвонил мне и попросил прийти. Он показал записку, которую вы оставили (насчет кошки и куда ее отдать). Он ужасно боялся обыска, и мы убрали со стола и вообще все привели в порядок. Вдруг я увидел на настольном календаре у госпожи Франк какую-то запись – это был адрес в Маастрихте. Я, конечно, сразу понял, что это умышленная „неосторожность“, но притворился удивленным и испуганным и стал просить господина Гоудсмита сжечь этот несчастный листок. Все время я твердил, что ничего не знал о вашем решении бежать. И вдруг меня как будто осенило. „Господин Гоудсмит, – говорю я ему, – я вдруг сообразил, что это за адрес. Примерно полгода назад к нам в контору приходил важный немецкий офицер, друг детства господина Франка. Он обещал ему помочь, если тут станет опасно жить. Этот офицер служит в Маастрихте. Наверно, он сдержал слово и переправил Франков в Бельгию, а оттуда – к их родным, в Швейцарию. Всем хорошим знакомым Франков, которые будут у вас о них справляться, вы можете спокойно об этом сказать, только, пожалуйста, не упоминайте Маастрихт“. Тут я ушел. Теперь большинство знакомых это знает, и мне уже передавали эту версию много раз».

Мы были в восторге от этой истории и хохотали от души – чего только люди не вообразят! Так, одна семья уверяла, что видела, как мы все рано утром катили на велосипедах. Другая дама утверждала, что сама видела, как нас ночью увозила военная машина.

Анна.

Пятница, 21 августа 1942 г.

Милая Китти!

Наше убежище стало настоящим тайником. Господину Кралеру пришла блестящая мысль – закрыть наглухо вход к нам сюда, на заднюю половину дома, потому что сейчас много обысков – ищут велосипеды. Выполнил этот план господин Воссен. Он сделал подвижную книжную полку, которая открывается в одну сторону, как дверь. Конечно, его пришлось «посвятить», и теперь он готов помочь нам во всем. Теперь, когда спускаешься вниз, нужно сначала нагнуться, а потом прыгнуть, так как ступенька снята. Через три дня мы все набили страшные шишки на лбу, потому что забывали нагнуться и стукались головой о низкую дверь. Теперь там приколочен валик, набитый стружкой. Не знаю, поможет ли![19]

Читаю я мало. Пока что я перезабыла многое, чему нас учили в школе. Жизнь тут однообразная.[20] Мы с господином ван Дааном часто ссоримся. Конечно, Марго ему кажется куда милее. Мама обращается со мной как с маленькой, а я этого не выношу. Петер тоже не стал приятнее. Он скучный, весь день валяется на кровати, иногда что-то мастерит, а потом опять спит. Такой тюфяк![21]

Погода теплая, и мы нежимся в шезлонгах на чердаке[22].

Анна.

Среда, 2 сентября 1942 г.

Милая Китти!

Фру ван Даан и ее муж страшно ссорились. Такого я еще в жизни не видела. Папа с мамой ни за что на свете не стали бы так орать друг на друга. Повод настолько пустячный, что о нем и говорить не стоит. Впрочем, каждый на свой лад! Петеру ужасно неприятно быть меж двух огней. Но его никто не принимает всерьез, потому что он такой лентяй и рохля. Вчера он вдруг заволновался оттого, что у него обложен язык[23]. Но скоро все прошло. Сегодня он обмотал шею толстым шарфом, говорит, у него прострел и, кроме того, болят легкие, сердце и почки. Чего только не выдумывает! Этот мальчик – типичный ипохондрик (кажется, это так называется?).

Мама тоже не очень ладит с фру ван Даан, и для этого есть достаточно оснований. К примеру: фру ван Даан положила в общий бельевой шкаф всего три простыни с самыми благородными намерениями пользоваться нашим бельем и приберечь свое. Она очень удивится, когда увидит, что мама последовала ее примеру. Мадам вечно злится, что пользуются ее сервизом, а не нашим. Все время пытается узнать, где наш фарфор, и не подозревает, что сидит в двух шагах от него! А мы его спрятали на чердаке, под всякими рекламами[24], и он пролежит там, пока мы не выйдем! Мне ужасно не везет. Вчера я уронила тарелку. Мадам сердито закричала: «Ах, осторожнее! Это все, что у меня осталось!» Но господин ван Даан что-то ко мне подлизывается[25].

Сегодня утром мама опять прочитала мне длинную нотацию. Нет, я больше не могу. Мы с ней слишком расходимся во всем. Папа – совсем другой, он меня понимает, даже если он минут пять на меня и поворчит.

На прошлой неделе произошло столкновение. Повод – книга про женщин и… Петер. Должна тебе сказать, что Марго и Петеру разрешают читать все книги, которые приносит из библиотеки господин Коопхойс. Но эту книгу взрослые им давать не хотели.

Разумеется, у Петера проснулось любопытство. О чем написано в такой запрещенной книге? Он тайком вытащил ее у матери и скрылся с добычей на чердак. Два дня все шло гладко. Его мать все заметила, однако ничего не выдала. Тут вмешался его отец. Он рассердился, отнял у Петера книгу и считал, что на этом дело кончится. Но он не представлял себе, насколько у его сынка разгорелось любопытство: Петер считал, что совершенно незачем лишать себя удовольствия из-за решительных протестов папаши. Он стал придумывать, как бы опять заполучить эту «таинственную» книжку. Тем временем фру ван Даан посоветовалась с мамой, а мама сказала, что и для Марго эта книга не подходит, хотя ей разрешается читать много других книг.

«Правда, между Марго и Петером большая разница, фру ван Даан, – сказала ей мама. – Во-первых, девочки взрослеют раньше мальчиков, во-вторых, Марго очень много читала, знакома с серьезными, глубокими произведениями, а потом она гораздо развитее, гораздо образованнее. Ведь она почти что кончила гимназию».

В принципе фру ван Даан согласилась, но все же сказала, что не считает нужным давать молодежи книги, предназначенные для взрослых.

А пока что Петер только ждал удобного случая, чтобы снова завладеть книжкой. И вечером, когда все семейство сидело внизу, в кабинете директора, слушая радио, он забрался со своим сокровищем на чердак. В половине девятого он должен был сойти вниз, но он так увлекся книгой, что не заметил времени и прокрался с чердака в ту минуту, когда его отец вошел в комнату. Можешь себе представить, что тут было! Мы услыхали звук оглушительной пощечины, рывок, книжка полетела на стол, а Петер – в угол комнаты. К ужину супруги пришли вдвоем. Петер остался наверху. Никто о нем не вспомнил, его оставили без ужина. Мы перешли к повестке дня, то есть начали есть. И вдруг… оглушительный свист… Мы окаменели, побледнев, уставились друг на друга, вилки и ножи выпали из рук. Но тут через отдушину загремел голос Петера:

«Не воображайте, что я спущусь!»

Ван Даан вскочил и, покраснев как рак, закричал:

«Нет, это уж слишком!»

Папа схватил его за руку, боясь, как бы он не наделал беды, и они вместе поднялись наверх. После яростного сопротивления и страшного шума Петера препроводили в его комнату и заперли на ключ. Его добрая мамаша хотела отложить для сыночка бутербродик, но папаша был неумолим:

«Если он сейчас же не попросит прощения, пусть спит на чердаке».

Мы все заспорили и стали доказывать, что остаться без ужина – достаточное наказание, а если он простудится, то даже нельзя позвать врача.

Но Петер не попросил прощения и ушел на чердак. Господин ван Даан притворился, что ему нет дела до сына, но на следующее утро увидел, что Петер все же спал на своей кровати. В семь часов он опять забрался на чердак и только после уговоров отца согласился сойти вниз.

Три дня все ходили хмурые, упрямо молчали, а потом все пошло по-старому.

Анна.

Понедельник, 21 сентября 1942 г.

Милая Китти![26]

Сегодня расскажу тебе про наши будничные мелочи. Фру ван Даан невыносима. Вечно она меня бранит за разговорчивость. Вечно она чем-нибудь портит нам жизнь. Теперь она вдруг отказывается мыть посуду. Но если она уж взялась, а на дне кастрюли осталась какая-нибудь еда, то она не складывает ее на стеклянную тарелочку, как мы, а оставляет портиться. При следующей мойке посуды Марго приходится мыть вдвое больше кастрюль, а тут еще эта мадам ей говорит:

«Да, Марго, миленькая, у тебя действительно дел по горло!»

Мы с папой нашли себе занятие. Мы чертим родословную его семьи, и он мне о каждом что-нибудь рассказывает. И я чувствую с ними какую-то крепкую связь. Каждые две недели господин Коопхойс приносит мне из библиотеки какие-нибудь книги для девочек. Я в восторге от серии «Юп-тер-Хель», и мне очень по душе все, что пишет Цисси фон Марксвельд[27]. «Веселое лето» я прочла четыре раза и в смешных местах все равно хохочу. Мы уже начали заниматься: каждый день я вызубриваю пять неправильных глаголов и вообще очень старательно учу французский. Петер пыхтит над своими английскими уроками. Мы получили новые учебники; запас тетрадей, карандашей, наклеек, резинок и прочее мы принесли с собой из дому.[28] Часто слушаю передачи «Оранне» [подпольная радиостанция]. Только что выступал принц Бернгард и рассказал, что они в январе опять ждут ребеночка. Все удивляются, что я так люблю королевское семейство Голландии.[29]

Несколько дней назад мы говорили о том, что мне еще многому надо учиться, и в результате я засела за зубрежку. Неохота потом начинать все сначала. Зашел разговор и о том, что я в последнее время слишком мало читаю хороших книг. Мама сейчас читает «Господа, дамы и слуги». А мне и это запрещено читать, сначала надо стать образованной, как моя умная талантливая сестрица. Мы говорили и о философии, психологии и физиологии (я посмотрела в словарь, как писать эти трудные слова), но и тут я совсем ничего не знаю. Надеюсь, что к будущему году я наверстаю все!

С ужасом я обнаружила, что у меня на зиму только одно платье с длинными рукавами и три шерстяные кофточки. Папа позволил мне связать для себя пуловер из белой овечьей шерсти. Шерсть, правда, некрасивая, но зато очень теплая. Мы спрятали массу одежды у всяких знакомых, но достать ее можно будет только после войны, если что-нибудь уцелеет.

Как раз когда я что-то писала про фру ван Даан, она вошла в комнату. Я тут же захлопнула тетрадь.

«Ах, Анна, можно мне поглядеть?»

«Нет, фру ван Даан!»

«Хоть последнюю страничку».

«Нет, и последнюю нельзя».

Я перепугалась до смерти. Именно на этой странице я писала про нее не особенно лестные слова[30].

Анна.

Пятница, 25 сентября 1942 г.

Милая Китти![31]

Вчера я опять поднялась наверх, «в гости» к ван Даанам, поболтать. Иногда там бывает очень мило. Мы ели «нафталиновый кекс» (коробка с кексом стояла в шкафу, где насыпан нафталин от моли!) и запивали лимонадом.

Разговор зашел о Петере. Я сказала, что иногда он мне ужасно надоедает, а я терпеть не могу мальчишек, которые ко мне цепляются. Тогда они – ох, уж эти родители! – спросили, не хочу ли я подружиться с Петером, потому что я ему очень нравлюсь. Я подумала: «О да!», а сказала: «О нет!» Петер застенчив и неловок, как все мальчики, которые еще мало дружили с девочками.

«Подпольный комитет» нашего убежища оказался весьма изобретательным. Послушай, что придумали наши мужчины! Они очень хотят, чтобы некий ван Дийк[32], наш добрый знакомый и главный представитель фирмы «Травис»[33], – кстати, у него спрятано много наших вещей, – чтобы он получил о нас известие. И вот они написали письмо аптекарю в Зюйвш-Фландерн с запросом и вложили туда конверт для ответа. Адрес на конверте – то есть адрес фирмы – папа написал своей рукой. Когда это письмо вернется в контору, там вынут ответ аптекаря, вложат туда письмо, написанное рукой отца, и таким образом ван Дийк получит весточку от папы.[34] Выбрали Зееланд, потому что это рядом с бельгийской границей и письмо туда легко переправить[35].

Анна.

Воскресенье, 21 сентября 1942 г.

Милая Китти!

Поссорилась с мамой, в который уж раз за последнее время![36] Мы с ней совсем друг друга не понимаем, да и с Марго тоже. Конечно, в нашей семье никогда не дойдет до таких сцен, как наверху, но все-таки мне наши отношения очень не нравятся. У меня совершенно другой характер, чем у мамы и Марго. Иногда я понимаю своих подруг куда лучше, чем собственную мать. Как это обидно![37]

Фру ван Даан опять не поймешь. Она старается прятать под замок все больше вещей из тех, которые нужны в общем хозяйстве. Надо, чтобы мама платила ей той же монетой!

Очевидно, некоторым родителям доставляет особенное удовольствие воспитывать не только своих детей, но и детей своих знакомых. Ван Дааны именно такие. Марго воспитывать нечего: она – сама доброта, ум, сердечность. Но того, что у нее есть в избытке, мне явно не хватает! Сколько раз во время еды на меня сыпались замечания, и я не могла удержаться от вызывающих, а иногда и дерзких ответов. Отец и мама всегда на моей стороне, без них я просто пропала бы! Но как эти «верхние» мне ни внушают, что я не должна так много разговаривать и во все вмешиваться и что я веду себя нескромно, все равно я опять совершаю те же проступки. Если бы отец не был так терпелив со мной, я давно потеряла бы надежду исправиться. И вообще то, чего от меня хотят мои родители, выполнить совсем не трудно.

Но когда я беру мало моркови – я ее терпеть не могу, – а картофеля кладу себе побольше, ван Дааны начинают злиться на такую «избалованность».

«Возьми-ка еще морковки!» – говорит фру ван Даан.

«Нет, спасибо, мне хочется только картошки».

«Морковь очень полезна, твоя мама тоже так считает, – не унимается она. – Возьми еще!» – и она ко мне пристает, пока папа не вмешивается и не прекращает разговор.

«Вам бы жить у нас дома! – вспыхивает она. – Там никогда этого не допускали! Что это за воспитание! Вы вконец избаловали Анну. Была бы она моей дочерью…»

Поток упреков всегда кончается этими словами. Какое счастье, что я не ее дочь!

Еще на тему о воспитании. Вчера, когда наконец стало тихо и фру ван Даан прекратила свое словоизвержение, ей ответил отец:

«Я считаю, что Анна неплохо воспитана. Видите, она даже поняла, что лучше не отвечать на ваши пространные речи. А что касается моркови, то тут я только могу сказать: “Vice versa!”».

Этим он ее окончательно добил: «vice versa» относилось к тому, что она сама ест слишком мало овощей. Она оправдывается тем, что много овощей на ночь вредят ее здоровью. Пусть бы только оставила меня в покое! Смешно смотреть, как фру ван Даан легко краснеет. А со мной этого не бывает, и она злится еще больше!

Анна.

Понедельник, 28 сентября 1942 г.

Милая Китти!

Вчера я далеко не все написала, но пришлось оторваться. Должна рассказать тебе еще об одной ссоре, но сначала скажу тебе, до чего противно и не понятно, когда взрослые так часто сразу начинают ссориться из-за самых ничтожных пустяков. До сих пор я думала, что ссорятся только дети, а у взрослых этого не бывает. Конечно, иногда есть причины для настоящего скандала. Но эти вечные препирательства просто невозможно вынести. В сущности, пора привыкнуть, что ссоры у них – самое обычное дело. Но привыкнуть трудно, когда эти «дискуссии» – так здесь именуют скандалы – вертятся вокруг моей персоны. Тут от меня просто клочья летят: мое поведение, мой характер, мои манеры все критикуют, оговаривают и обсуждают! Никогда я не слыхала ни злых слов, ни окриков, а теперь все приходится выслушивать. Нет, не могу! И не подумаю им все спускать! Я им покажу, что Анна Франк не вчера родилась! Может быть, они сообразят и заткн[38]… Их надо воспитывать, а не меня! Каждый раз я просто немею от такой грубости и глупости. (Это я про фру ван Даан.) Но я притерплюсь и тогда выскажу ей все начистоту! Неужели я и вправду такая невоспитанная, любопытная, приставучая, глупая и ленивая, как эти «верхние» утверждают? Я отлично знаю, что у меня много недостатков и слабостей, но эти «верхние» все же невероятно преувеличивают.

Если бы ты знала, Китти, как я киплю от их вечных перебранок! Во мне накопилось столько злости, что она когда-нибудь прорвется!

Может быть, я тебе уже надоела, но все-таки расскажу еще об одном интересном разговоре за столом. Речь шла об исключительной скромности Пима (это ласкательное прозвище папы). Тут никто, даже самый тупой дурак, спорить не станет, настолько всем это ясно. И вдруг фру ван Даан, которая всегда все переносит на себя, заявляет: «Я тоже человек очень скромный, гораздо скромнее моего мужа».

Господин ван Даан хотел смягчить ее замечание и очень спокойно сказал:

«А я и не стремлюсь к излишней скромности, я считаю, что люди решительные гораздо больше преуспевают в жизни».

И, обращаясь ко мне, добавил:

«Не будь чересчур скромной, Анна, и добьешься гораздо большего!»

Мама с ним согласилась, но фру ван Даан обязательно должна была влить ложку дегтя и, обратившись не ко мне, а к моим родителям, заявила:

«Как вы разговариваете с Анной? В жизни ничего подобного не видела, меня в детстве не так воспитывали! Впрочем, и теперь нигде не встретишь таких отношений, разве только в вашем ультрасовременном семействе!»

Это был намек на мамины педагогические взгляды, о которых они часто спорят. При этом она вся покраснела как рак, а когда теряешь выдержку, то тебя всегда переспорят.

Мама спокойно, как всегда, хотела прекратить «дискуссию» и сказала: «Видите ли, фру ван Даан, я тоже считаю, что излишняя скромность вредна. Мой муж, Марго и Петер в самом деле чересчур скромны, но ваш муж и вы, Анна и я, мы хоть не совсем лишены скромности, но нам пальца в рот не клади!»

«Но я-то очень скромна, фру Франк! Как вы можете называть меня нескромной?»

Мама: «Нет, я не говорю, что вы совершенно лишены скромности, но и нельзя вас назвать чересчур скромным человеком…»

Фру ван Даан: «Интересно, когда же это я вела себя нескромно? Если бы я тут о себе не заботилась, я бы, наверно, умерла с голоду. Да, я не уступаю вашему мужу, скромности у меня не меньше!»

При этом самовосхвалении мама не могла удержаться от смеха, а эта «бедняжка» так рассердилась, что уже не могла остановиться и все говорила, говорила, потом потеряла нить, запуталась в собственном красноречии, обиженно встала и собралась уходить. Но вдруг посмотрела в мою сторону. К несчастью, когда она повернулась ко мне спиной, я насмешливо и соболезнующе покачала головой, скорее нечаянно, чем нарочно. Она не ушла, разоралась противно и грубо, как старая толстая торговка! Смотреть на нее было сплошное удовольствие! Если бы я умела рисовать, я бы ее увековечила, эту смешную, ничтожную особу!

Могу тебе сказать одно: если хочешь как следует узнать человека, надо хоть раз с ним поссориться. Тогда только и можно судить о нем.

Анна.

Вторник, 29 сентября 1942 г.

Милая Китти!

У нас всегда найдется, о чем рассказать[39]. Так как тут нет ванны, мы моемся в корыте, а в конторе (я так называю весь нижний этаж) есть горячая вода, и мы, все семеро, ходим туда по очереди. Все мы люди разные, и так как один стесняется больше, чем другой, то каждый выбирает себе место для мытья по своему вкусу. Петер моется на кухне, хотя там стеклянные двери. До мытья он всем сообщает о своем намерении и просит полчаса не входить на кухню. Его отец моется у себя наверху. Он не считает за труд тащить наверх горячую воду, лишь бы удобно устроиться в своей комнате. Фру ван Даан еще ни разу не купалась. Она сначала хочет выяснить, какое место окажется самым удобным. Папа моется в кабинете, мама – на кухне, за печкой. Мы с Марго выбрали большую контору – там у нас «ванная». По субботам к вечеру там опускают темные шторы, и мы моемся в полутьме. Одна из нас моется, а другая в это время смотрит сквозь щелку на улицу, и мы часто хохочем над ужимками прохожих. Но с прошлой недели мне эта «ванная» перестала нравиться, и я начала искать более комфортабельное помещение. Петеру пришла в голову блестящая мысль: он предложил мне взять все купальные принадлежности и запереться в большой уборной нижнего этажа – она примыкает к конторе. Там я могу закрыться, включить свет и сама вылить воду после мытья. Сегодня я обновила свою «ванную» и очень довольна.

Вчера в дом пришел водопроводчик, чтобы утеплить трубы в нижнем коридоре, они ведут к нашему водопроводу и в нашу уборную. Это было необходимо, чтобы трубы не замерзли, если зима окажется холодной. Посещение это не из приятных. Нельзя было не только брать воду, но и пользоваться уборной. Может быть, неприлично рассказывать тебе, как мы устроились? Но я не такая уж стеснительная, чтобы молчать о таких вещах. Мы с папой заранее все обдумали и припасли для всех баночки. Теперь мы ими воспользовались и, как это ни плохо, оставили стоять в углу. Но это еще что – гораздо труднее сидеть целый день молча, не раскрывая рта. Особенно для такой трещотки[40], как я, это невыносимо трудно. Мы и так всегда разговариваем шепотом. Но совсем молчать и весь день сидеть неподвижно, боясь пошелохнуться, еще во сто раз хуже! Мой задик совсем онемел, я его так отсидела, что потом он болел три дня!

Вечером делала гимнастику – помогло!

Анна.

Четверг, 1 октября 1942 г.

Милая Китти!

Вчера я страшно перепугалась. В восемь часов раздался звонок, и я вообразила самое ужасное – ты понимаешь, о чем я говорю. Но все стали уверять меня, что это уличные мальчишки, и я постепенно успокоилась.

Дни проходят спокойно. Внизу, на кухне, работает г-н Левен[41], он фармацевт и ставит химические опыты для фирмы. Он знает весь дом, и мы иногда боимся, как бы ему не пришло в голову пойти в прежнюю лабораторию. Мы ведем себя страшно тихо. Кто бы мог сказать три месяца назад, что Анна, эта непоседа, будет подолгу сидеть, не двигаясь, и молчать как рыба?

29-го был день рождения фру ван Даан. Отпраздновали скромно. Ей подарили цветы, разные мелочи и к обеду кое-что добавили. У них дома обычай – муж всегда дарит ей красные гвоздики. Кстати, о фру ван Даан: меня дико злят ее вечные попытки заигрывать с моим папой. Она всегда норовит погладить его по щеке или по голове, нарочно выставляет свои «хорошенькие» ножки, пытается острить, вообще при всяком удобном случае привлекать внимание Пима. Но Пиму она вовсе не кажется ни хорошенькой, ни милой, и он равнодушен к ее заигрываниям. Я ничуть не ревную, просто мне это невыносимо. Я ей и в лицо сказала, что мама небось не кокетничает с ее мужем.

Петер иногда бывает очень забавный. У нас есть общая страсть, и нам бывает превесело: мы оба любим всякие переодевания. Вчера он нарядился в платье своей матери, которое его обтягивало, на голове у него красовалась дамская шляпка. А я надела его костюм и фуражку.

Взрослые смеялись до упаду, и нам тоже было ужасно весело.

Элли[42] купила мне и Марго юбки в универмаге, материал очень плохой и дорого. Но зато нас ожидает очень приятное занятие: она подписалась на заочные курсы стенографии для меня, Марго и Петера. К будущему году мы будем блестяще знать стенографию. Неплохо знать такую «тайнопись»![43]

Анна.

Суббота, 3 октября 1942 г.

Милая Китти!

Вчера опять разыгрался жуткий скандал[44]. Мама рассказала папочке все мои прегрешения – и в страшно преувеличенном виде. Она плакала, я, конечно, тоже ревела, и у меня отчаянно разболелась голова. А папе я сказала, что люблю его больше всех[45]. Пим говорит, что потом все изменится, но я не верю. Мне приходится делать усилия, чтобы спокойно разговаривать с мамой. Отец хочет, чтобы я за ней ухаживала, когда она плохо себя чувствует, а я все равно ничего не делаю.

Прилежно занимаюсь французским и читаю «Прекрасную нивернезку».[46]

Анна.

Пятница, 9 октября 1942 г.

[47]

Милая Китти!

Сегодня у меня очень печальные и тяжелые вести. Многих евреев – наших друзей и знакомых – арестовали. Гестапо обходится с ними ужасно. Их грузят в теплушки и отправляют в еврейский концлагерь Вестерборк[48]. Это – страшное место. На тысячи человек не хватает ни умывалок, ни уборных[49]. Говорят, что в бараках все спят вповалку: мужчины, женщины, дети. Убежать невозможно. Заключенных из лагеря сразу узнают по бритым головам, а многих и по типично еврейской внешности.

Если уж тут, в Голландии, так страшно, то какой ужас ждет их там, куда их высылают! Английское радио передает, что их ждут газовые камеры, и, может быть, это еще самый быстрый способ уничтожения. Мип рассказывает ужасные случаи, она сама в страшном волнении. Недавно ночью на пороге у Мип сидела хромая старуха. Она ждала машину гестапо, которая собирает всех подряд. Старуха дрожала от страха. Зенитки гремели, лучи прожекторов шарили в темноте, эхо от грохота английских самолетов перекатывалось среди домов. Но Мип не решалась взять старуху к себе. Немцы за это карают очень сурово.

Элли тоже стала тихой и грустной. Ее друга отправили в Германию на принудительные работы. Она боится, чтобы его не убило при бомбежке. Английские летчики сбрасывают тонны бомб. Я считаю, что дурацкие шутки, вроде «Ну, вся тонна на него не свалится!» или «Одной бомбы тоже хватит!», очень бестактны и глупы. И не только Дирк попал в беду, далеко нет. Каждый день увозят молодежь на принудительные работы. Некоторым удается удрать по дороге или скрыться заранее, но таких очень мало.

Моя печальная повесть еще не кончена. Знаешь ли ты, что такое заложники? Тут немцы придумали самую утонченную пытку. Это страшнее всего. Хватают без разбора ни в чем не повинных людей и держат в тюрьме. Если где-нибудь обнаруживают «саботаж» и виновника не находят, то имеется повод расстрелять нескольких заложников. И потом в газетах появляются предостережения[50]. Что за народ эти немцы! И я тоже когда-то принадлежала к ним. Но Гитлер давно объявил нас лишенными гражданства. Да, большей вражды, чем между такими немцами и евреями, нигде на свете нет!

Анна.

Пятница, 16 октября 1942 г.[51]

Милая Китти!

У меня очень много дел. Только что перевела главу из «Прекрасной нивернезки»[52] и выписала все незнакомые слова, потом решила труднейшую задачу и выучила три страницы французской грамматики. Задач я не люблю и часто откладываю их. Но папа тоже решает задачи с трудом, иногда у меня даже получается лучше, чем у него, но вообще мы оба не умеем их решать, и приходится звать на помощь Марго. Зато по стенографии я успела больше всех. Вчера дочитала «Завоевателей», очень хорошая книжка, но не сравнить с «Юп-тер-Хель». Я тебе уже говорила, что считаю Цисси фон Марксвельд блестящей писательницей. Мои дети обязательно должны будут прочесть все ее книжки. Папа дал мне пьесы Кернера: «Кузена из Бремена», «Гувернантку», «Зеленое домино». Хороший писатель.

Мама, Марго и я опять живем дружно, и, по-моему, это самое лучшее. Вчера вечером Марго лежала со мной на кровати. Нам было ужасно тесно, но зато так уютнее. Она спросила, можно ли ей прочесть мой дневник. Я сказала: «Некоторые места можно», а потом спросила про ее дневник. Она обещала мне его дать. Потом разговаривали о будущем, и я спросила, кем она хочет быть. Но она держит это в полной тайне. Я-то слыхала, что она хочет стать учительницей, и, кажется, так оно и есть. Впрочем, не буду выпытывать.

Сегодня утром я прогнала Петера с его кровати и разлеглась на ней. Он рассвирепел, а я и внимания не обратила. В сущности, он мог бы быть со мной любезнее: я ему еще вчера вечером дала яблоко.

Я спросила Марго, считает ли она меня некрасивой[53], и она сказала, что я смешная, но у меня красивые глаза. Не очень-то определенный ответ, как по-твоему?

Ну, до следующего раза![54]

Анна.

Вторник, 20 октября 1942 г.

Милая Китти!

Нас опять так напугали, что у меня еще дрожат руки, хотя прошло уже два часа. В доме есть пять огнетушителей «Минимакс». Нас никто не предупредил, что их придут заряжать. И мы, конечно, вели себя не очень осторожно, пока я вдруг не услышала стук молотка в прихожей. Я думала, что это плотник, и сказала Элли, которая обедала с нами наверху, что ей сейчас нельзя идти вниз. Мы с отцом стали поочередно слушать у дверей, когда этот человек уйдет. После того как он поработал с четверть часа, он, как нам показалось, положил инструменты на шкаф и постучал в нашу дверь. Мы оба побелели. Неужели он что-нибудь заметил и решил проверить, что там скрывается? Кажется, так оно и было, потому что к нам все время стучали, дергали дверь, трясли ее и толкали. Я чуть не упала в обморок при одной мысли, что чужой человек вдруг откроет наше замечательное убежище, и мне казалось, что прошел целый век, пока я не услышала голос Коопхойса[55]: «Откройте же, это я!»

Мы сразу открыли. Оказывается, крюк, на который двери запираются изнутри и который посвященные могут открыть и снаружи, зацепился за что-то, и поэтому нас не могли вовремя предупредить о приходе рабочего. Теперь он уже ушел. Но когда Коопхойс хотел зайти за Элли, он не смог открыть вертящуюся дверь и потому так стучал и грохотал. У меня с сердца свалилась гигантская тяжесть! Я представляла себе человека, который вот-вот к нам ворвется, и он все рос, рос и становился непобедимым великаном. Что и говорить, нам повезло: на этот раз все обошлось!

В понедельник было страшно весело. Мип и Хенк[56] ночевали у нас. Мы с Марго на эту ночь «переселились» к папе с мамой, а наши друзья спали у нас в комнатке. Обед удался на славу. Конечно, и тут не обошлось без происшествий. В папиной настольной лампе произошло короткое замыкание, и мы вдруг очутились в темноте. Электрический счетчик, в который вворачивают предохранители, висит в самой глубине склада, и копаться там без света – сомнительное удовольствие. Но, к счастью, нам повезло, и за десять минут повреждение было исправлено. Можно было потушить нашу иллюминацию. Утром мы встали рано. Хенку надо было уходить в половине девятого, а нам хотелось спокойно позавтракать. Лило как из ведра, и Мип радовалась, что ей в такую погоду не надо выходить из дому. После того как мы с папой все убрали, я засела зубрить французские глаголы. Потом я читала «Леса поют вечно», чудная книжка, жаль, что я ее скоро кончу.

Через недельку Элли тоже останется у нас ночевать!

Анна.

Четверг, 29 октября 1942 г.

Милая Китти!

Я очень беспокоюсь. Отец заболел. У него высокая температура и красная сыпь, как при кори. Представь себе, мы даже доктора вызвать не можем! Мама заставила его хорошенько пропотеть. Может быть, температура упадет.

Вчера Мип рассказывала, что квартира ван Даанов разграблена немцами. Мы еще ничего не говорили фру ван Даан. В последнее время она ужасно нервничает, а нам совершенно неинтересно часами слушать про роскошный сервиз и дорогую мебель, которая осталась в квартире. Нам ведь тоже пришлось оставить дома все хорошее. Тут жалобы не помогут.

Мне теперь позволяют читать некоторые книги для взрослых[57], и я сейчас взяла Нико ван Сухтелена «Юность Евы»[58]. В сущности, большой разницы между этой книгой и книгами для девочек я не вижу. Конечно, в этой книге иногда женщины продают себя незнакомым мужчинам и за это получают массу денег. Я бы умерла от стыда перед чужим мужчиной. Потом там сказано, что у Евы началось «нездоровье». Мне ужасно хочется, чтобы и у меня началось, я знаю, как это важно.

Отец вытащил из шкафа драмы Шиллера и Гёте и будет нам читать вслух каждый вечер. Мы начали с «Дона Карлоса». Добрый пример папы заставил маму вручить мне молитвенник. Я из приличия немного почитала. Все это звучит довольно красиво, но мне ничего не дает. И зачем она хочет насильно сделать меня религиозной?

Завтра в первый раз затопят печь. Наверно, будем сидеть в дыму. Камин давным-давно не чищен.

Анна.

Суббота, 7 ноября 1942 г.[59]

Милая Китти!

Мама страшно нервничает, и для меня это опасный подводный камень. Случайно ли, что мои родители никогда не бранят Марго, а все валят на мою голову? Вчера, например, Марго читала книгу с чудесными иллюстрациями. Она поднялась наверх и отложила книгу, чтобы потом опять взяться за чтение. Так как мне делать было нечего, я взяла книгу посмотреть картинки. Она вернулась, увидела «свою» книжку у меня в руках, нахмурилась и стала отнимать книгу. А мне хотелось еще немножко посмотреть. Марго рассердилась, и мама сказала: «Книгу читает Марго, отдай ей сейчас же!» Пришел отец, ничего не зная, он тоже решил, что Марго обижают, и сказал: «Посмотрел бы я на тебя, если бы Марго захватила твою книжку!»

Я тут же уступила, отдала книгу и вышла из комнаты – они решили, что я обиделась. Но я не обиделась и не рассердилась, а просто мне стало очень грустно.

Не справедливо, что отец, не узнав, в чем дело, вмешался. Я сама отдала бы книгу Марго во сто раз скорей, если бы родители не вмешались и не стали бы сразу на сторону Марго. Вполне понятно, что за нее заступилась мама. Они всегда стоят друг за дружку. Я так к этому привыкла, что не обращаю внимания, когда мама меня пилит или Марго раздражается. Я их люблю, просто потому что они мама и Марго.

Папа – дело другое. Когда он ставит Марго в пример мне, хвалит все, что она делает, и нежен с ней, у меня внутри что-то ноет. Потому что папа для меня – все на свете! Он мой идеал, я люблю его больше всех! Он сам не сознает, что к Марго он относится не так, как ко мне. Для него Марго – самая умная, самая красивая, самая лучшая. Но я тоже имею право на серьезное отношение. В семье считается, что я ломака и бездельница, и мне всегда вдвойне горько: из-за того, что меня все попрекают, и еще больше оттого, что я не справляюсь с собой. Не нужны мне поверхностные проявления нежности, не нужны и так называемые «душевные разговоры». Я жду от отца того, чего он мне дать не может. Нет, я не ревную его к Марго, не нужна мне ни ее красота, ни ее ум. Я хочу одного: чтобы отец любил меня по-настоящему, глубоко, не только как своего ребенка, но и как человека, как меня, Анну.

Я цепляюсь за папу, потому что он один еще поддерживает во мне любовь к семье. Он не понимает, что мне необходимо иногда высказать ему все про маму. Он не хочет слушать о маминых недостатках, избегает всяких разговоров на эту тему. А мне часто невыносимо мамино отношение. Иногда я не могу удержаться и упрекаю ее за пренебрежительное высокомерие, за насмешливость, жестокость. И вовсе я не всегда виновата в наших ссорах.

Вообще я во всем полная противоположность маме, оттого у нас вечно столкновения. Я не берусь судить о ее характере, тут я не судья. Я смотрю на нее только как на мать. Но для меня она не такая мать, какая мне нужна. Приходится быть матерью самой себе. Я совсем от них отделилась, иду своим путем. И, кто знает, куда он меня заведет? Мысленно я представляю себе идеальную мать и жену, но в той, которую я должна называть «матерью», я не вижу ни малейшего сходства с этим идеалом.

Я стараюсь не обращать внимания на мамины недостатки, видеть в ней только одно хорошее и развивать в себе то, чего лишена мама. Но это не всегда удается; и хуже всего, что ни папа, ни мама не хотят понять, чего мне не хватает в жизни, и я за это на них очень обижаюсь. Неужели родители никак не могут справедливо относиться к своим детям?

Иногда я думаю: может быть, Бог меня испытывает? Мне надо работать над собой без всякого примера и без всякой помощи, но зато я стану сильной и стойкой.

Кто будет читать когда-нибудь эти письма, кроме меня самой? Кто мне поможет? Мне так нужна помощь, так нужно сочувствие. Часто я падаю духом и никак не могу быть такой, как хочу. Я сознаю это, я каждый день стараюсь начать все снова, исправиться.

Но ко мне так несправедливы! Сегодня меня считают взрослой и мне все можно знать, а на следующий день оказывается, что Анна еще дурочка, младенец, воображает, что все вычитала из книжек, а сама ничего не понимает. Но я не ребенок и не кукла, с которой можно забавляться. У меня свои идеалы, свои мысли и планы, хотя я их еще не умею выразить словами. Во мне подымается столько сомнений, особенно вечером, когда я одна, а иногда и днем, при всех этих людях, с которыми я заперта, – как они мне надоели! Как надоело, что они не понимают ни моих трудностей, ни меня. И, в конце концов, я всегда возвращаюсь к своему дневнику. С этого я начинаю, этим кончаю. Китти всегда терпеливо слушает, и я обещаю ей выдержать до конца, справиться со своим горем и найти свою дорогу. Но как бы мне хотелось чего-то добиться, как хочется, чтобы любящая рука меня поддержала и приласкала…

Не осуждай меня! Пойми, пожалуйста, что иногда терпение лопается!

Анна.

Понедельник, 9 ноября 1942 г.

Милая Китти!

Вчера был день рождения Петера. Он получил хорошие подарки, среди них очень интересную игру, электрическую бритву и зажигалку, не потому, что он курит, а потому, что это шикарно!

Но самый большой сюрприз нам приготовил г-н ван Даан, сообщив, что англичане высадились в Тунисе, Касабланке, Алжире и Оране!

– Это начало конца! – сказали все.

Но Черчилль, английский премьер-министр, который, наверно, слышал такое же мнение и у себя в Англии, сказал в своей речи:

«Эта высадка чрезвычайно важна, но пусть не думают, что это начало конца. Скорее это конец начала».

Это большая разница, правда? Но все же есть основания надеяться. Огромный русский город Сталинград немцы осаждают уже три месяца, а взять никак не могут[60].

Возвращаюсь к будничным делам. Когда рассказываешь о нашем убежище, надо хоть раз упомянуть о том, как нас снабжают продуктами. Имей в виду, что наши «верхние» – настоящие обжоры. Хлеб нам поставляет очень славный булочник, знакомый Коопхойса. Конечно, мы получаем меньше, чем прежде, но все же достаточно. Продовольственные карточки нам покупают на черном рынке. Цены на них растут. Сначала платили 27 гульденов, а теперь – 33! За такой клочок бумажки!!!

Чтобы в доме был хоть какой-то запас, кроме консервов, мы купили 270 фунтов сушеного гороху и фасоли, которые висят в мешках в коридоре у самой двери. Но от тяжести на мешках разошлись швы, и было решено этот зимний запас перенести на чердак. Петеру поручили перетащить мешки. Пять из шести мешков благополучно очутились наверху, и Петер как раз взялся за шестой, как вдруг распоролся нижний шов, и ливень, нет, град коричневой фасоли обрушился на лестницу. Внизу в конторе подумали, что старый дом обвалился у них над головой. К счастью, там не было посторонних. Петер перепугался насмерть, но тут же стал оглушительно хохотать, когда увидел меня на нижней ступеньке, всю засыпанную фасолью – я стояла по щиколотку в фасоли!

Мы стали собирать фасоль, но она такая мелкая и скользкая, что все время проскакивает сквозь пальцы и закатывается во всякие щели и дыры. Теперь всякий, кто проходит по лестнице, всегда подбирает фасолины и относит их наверх, к фру ван Даан.

Чуть не забыла самое главное: папа выздоровел!

Анна.

Постскриптум. Только что по радио передали, что Алжир взят. Марокко, Касабланка и Оран тоже вот уже несколько дней в руках англичан. Скоро должны взять и Тунис.

Вторник, 10 ноября 1942 г.

Милая Китти!

Потрясающая новость! Мы должны принять восьмого «подпольного жителя». Мы часто думали, что тут хватит места и еды еще на одного человека. Нам только не хотелось нагружать Кралера и Коопхойса. Но когда стали все больше и больше рассказывать про ужасные преследования евреев, отец попробовал узнать мнение наших друзей, и они сказали, что это великолепная мысль. «Что семь, что восемь человек – опасность та же», – сказали они, и были правы. Тогда мы стали обсуждать, какой из наших одиноких знакомых подойдет к нашему «подпольному» семейству. Найти такого оказалось нетрудно. После того как отец отвел все предложения ван Даанов взять кого-нибудь из их родственников, мы выбрали нашего знакомого, зубного врача по имени Альберт Дуссель[61]. Его жена[62] уже за границей[63]. Говорят, что он хороший человек, а нам и ван Даанам он очень приятен. Так как Мип хорошо его знает, все устраивается отлично. Когда он приедет, он будет спать у меня в комнате вместо Марго, а она перекочует со своей раскладушкой в комнату родителей.

Анна.

Четверг, 12 ноября 1942

Милая Китти!

Дуссель был просто счастлив, когда Мип ему передала, что нашла для него убежище. Она посоветовала ему прийти к нам как можно раньше, лучше всего послезавтра. Но он не решался, сказал, что ему надо еще привести в порядок свою картотеку, принять двух пациентов и закончить все расчеты. Сегодня утром Мип нам об этом рассказала. Мы считали, что правильнее не затягивать. Вся эта подготовка только потребует объяснений с разными людьми, которым вообще лучше ничего не знать. Мип старалась уговорить этого Дусселя переехать в субботу. Он отказался и приедет только в понедельник. Смешно, что он сразу не ухватился за такое предложение. Вот если его заберут на улице, он не сможет ни картотеку приводить в порядок, ни расчеты заканчивать, ни пациентов принимать. Я считаю, что папа напрасно ему уступил. Других новостей пока нет.

Анна.

Вторник, 17 ноября 1942 г.

Милая Китти!

Дуссель тут. Все сошло благополучно. Мип велела ему прийти к почтамту. Он явился точно. Коопхойс, знавший его в лицо, подошел к нему и сказал, что тот господин, к которому его якобы позвали, приедет позже, а пока что Дусселю придется подождать в конторе у Мип. Коопхойс уехал на трамвае, Дуссель пошел пешком и в половине двенадцатого был уже в конторе. Ему пришлось снять пальто, чтобы не увидели желтую звезду, и ждать в кабинете у Коопхойса, пока не уйдет уборщица. Об этом он, конечно, не знал. Потом Мип увела Дусселя наверх под предлогом, что в кабинете начнется совещание. Перед глазами ошалевшего Дусселя открылась вертящаяся дверь, и они с Мип проскользнули туда.

Мы все собрались наверху у ван Даанов, чтобы встретить нашего нового жильца кофе и коньяком. Мип привела его в нашу комнату. Он сразу узнал нашу мебель, но ему и в голову не пришло, что мы все так близко. Когда Мип ему об этом сказала, он ничего не мог понять. Она не дала ему опомниться и привела наверх. Дуссель упал на стул, выпучил на нас глаза, словно не веря себе. Потом он начал, заикаясь, бормотать: «Да как же… нет… разве вы не в Бельгии? Значит, офицер не приехал?.. А машина? Значит, бегство сорвалось?..»

И тут мы ему рассказали, что сами распространили эти слухи насчет офицера и машины, чтобы обмануть всех, а особенно немцев, если они станут нас искать. Дуссель онемел от такой изобретательности и еще больше удивился, когда ему показали наше хитрое, отлично оборудованное убежище. Мы вместе поели, потом он отдохнул, выпил с нами чаю и разложил свои пожитки, которые еще раньше принесла Мип. Скоро он совсем освоился, особенно после того, как прочел правила внутреннего распорядка для нашего убежища (сочиненные ван Дааном).

ПРОСПЕКТ И ПУТЕВОДИТЕЛЬ

по убежищу, специально учрежденному для временного пребывания евреев и им подобных.

Открыто круглый год. Красивая, спокойная, безлесная местность в самом сердце Амстердама. Проезд трамваем № 17 и 13, а также на машинах и велосипедах для тех, кому немцы не запретили пользоваться этими способами передвижения, а кроме того – пешком.

Квартирная плата. Бесплатно.

Обезжиренное диетическое питание.

Проточная вода: в ванной комнате (без ванны), а также, к сожалению, на некоторых стенках.

Просторное помещение для хранения всякого имущества.

Собственная радиостанция: прямая связь[64] с Лондоном, Нью-Йорком, Тель-Авивом и многими другими станциями. К услугам жильцов с шести вечера.

Часы отдыха. С десяти часов вечера до семи тридцати утра, в воскресенье – до десяти утра. При исключительных обстоятельствах часы отдыха могут быть назначены среди дня, по распоряжению управления убежищем. Эти указания выполняются строжайшим образом в целях общей безопасности.

Каникулы. Временно отменяются.

Разговорный язык. Любой язык… только шепотом.[65]

Гимнастика. Ежедневно.

Занятия. Стенография – раз в неделю по часу (письменно). Английский, французский, математика и история в любое время дня.

Часы принятия пищи. Завтрак ежедневно, за исключением воскресных и праздничных дней, ровно в десять.

Обед – с 13:15 до 13:45.

Ужин – холодный или горячий – в разное время, а зависимости от передачи последних известий.

Обязательства по отношению к комиссии продовольственного снабжения. Постоянная готовность помочь им в конторской работе!

Гигиенические процедуры: «Ванная» предоставляется в распоряжение всех жильцов по воскресеньям с девяти утра. Купаться можно в уборной, на кухне, в кабинете или в конторе – по выбору.

Спиртные напитки разрешаются только по рецепту врача.

Анна.

Четверг, 19 ноября 1942 г.

Милая Китти!

Как мы и ожидали, Дуссель оказался очень славным человеком. Честно говоря, мне не очень приятно, что посторонний человек пользуется всем в моей комнате, но ради доброго дела можно и потерпеть. «Лишь бы спасти человека, остальное не имеет значения», – говорит отец, и он совершенно прав.

В первый же день Дуссель подробно расспросил меня обо всем, например: когда в конторе бывает уборщица, когда можно пользоваться уборной и где лучше всего мыться. Тебе, Китти, это может быть и смешно, но в убежище все страшно важно. Так как вниз часто приходят люди непосвященные, то мы должны вести себя особенно тихо, когда кто-нибудь есть в конторе, а мы знаем, в какое время бывают посетители. Все это я объяснила Дусселю самым подробным образом и удивилась, до чего он несообразителен, все переспрашивает по два раза, да и тогда плохо запоминает. Может быть, он еще не опомнился от удивления и все наладится. А вообще все в порядке.

Дуссель подробно рассказывал нам о внешнем мире, от которого мы так давно отрезаны. Все больше про грустные дела. Многие наши друзья и знакомые увезены и в страхе ждут теперь ужасной развязки. Каждый вечер по улицам носятся зеленые и серые военные машины. «Зеленые», то есть эсэсовцы, и «черные» – голландская фашистская полиция везде ищут евреев. Стоит им найти хоть одного, они забирают всех в доме. Они звонят в каждый дом и, если никого не находят, идут в следующий. Часто у них в руках именные списки, и они забирают всех по этим спискам. Никто не может избежать этой судьбы, если вовремя не скроется. Иногда они берут выкуп. Они отлично знают материальное положение своих жертв.

Как это похоже на охоту за рабами в старое время! Я часто вижу перед собой эту картину: толпы хороших, ни в чем не повинных людей с плачущими детьми, ими командуют несколько отвратительных негодяев, бьют их, мучают и гонят вперед, пока они не падают от усталости. Никому нет пощады. Старики, грудные дети, беременные женщины, больные, калеки… всех, всех гонят в этот смертный путь!

А тут нам так хорошо, так тихо и спокойно! Нас не касается этот ужас, но мы вечно в тревоге и страхе за всех, кто нам дорог, за всех, кому нельзя помочь.

Мне бывает совсем скверно, когда я лежу в теплой постели, а мои лучшие подруги в это время, может быть, на ветру, на холоде, бесконечно страдают, а многие, наверно, погибли. Мне становится жутко, когда я вспоминаю, что те, с кем я была связана самой тесной дружбой, теперь отданы в руки свирепых палачей, каких еще не знала история. И только за то, что они евреи!

Анна.

Пятница, 20 ноября 1942 г.

Милая Китти!

Собственно говоря, мы растерялись. Раньше к нам доходило мало сведений о судьбе знакомых. Может быть, и лучше, что мы ничего не знали точно. Когда Мип рассказывала какой-нибудь страшный случай про наших друзей, мама и фру ван Даан начинали плакать, так что Мип совсем перестала рассказывать. Но Дусселя все засыпали вопросами, и он рассказал столько всяких ужасов и страхов, что невозможно выдержать. Неужели мы опять будем смеяться и беззаботно веселиться, когда потускнеют эти впечатления? Но никакой пользы ни себе, ни тем, кто остался, мы не принесем, если все время станем горевать и превратим наше убежище в кладбище[66]. И все же, что бы я ни делала, я всегда думаю о тех, кого увезли. Стоит мне рассмеяться – и я пугаюсь и говорю себе, что нехорошо быть веселой. Неужели надо весь день грустить? Не могу я так, это подавленное состояние должно пройти.

Рядом с этими грустными делами у меня свои личные неприятности, правда, по сравнению с огромным несчастьем, о котором я только что писала, они кажутся мелкими. Но должна тебе сказать, что в последнее время я ужасно одинока! Во мне какая-то ужасная пустота. Раньше я об этом не думала. Развлечения, друзья занимали все мои мысли. А теперь меня мучают сложные вопросы. И я поняла, что даже отец, как бы я его ни любила, не может заменить мне весь мой прежний мир.[67]

Наверно, я, по-твоему, неблагодарное существо, Китти? Но иногда мне кажется, что я не выдержу: слышать все эти ужасы, переживать собственные трудности да еще быть для всех козлом отпущения!

Анна.

Суббота, 25 ноября 1942 г.

[68]

Милая Китти!

Мы жгли слишком много электричества и перерасходовали наш лимит. Теперь надо чрезвычайно экономить. Иначе могут отключить ток – и мы будем сидеть без света две недели. С четырех или с половины пятого нам нельзя читать. Мы коротаем время во всяких развлечениях: загадываем загадки, делаем в темноте гимнастику, разговариваем по-английски или по-французски, пересказываем прочитанные книги… Но в конце концов все надоедает. Теперь я нашла новое развлечение – смотреть в полевой бинокль в ярко освещенные окна соседей! Днем нам нельзя раздвигать занавески ни на сантиметр, но вечером это не так опасно. Никогда я не думала, что наблюдать за соседями так интересно! Я видела, как одна семья обедала, другая смотрела кинофильм, а зубной врач напротив лечил какую-то нервную старую даму.

Кстати, о зубных врачах! Дуссель, про которого все говорили, что он замечательно умеет обращаться с детьми и очень их любит, оказался совершенно ветхозаветным человеком и вечно читает длинные проповеди насчет хороших манер и поведения. Как известно, я имею сомнительное «счастье» жить в одной комнате с «его светлостью», и так как я считаюсь самой невоспитанной из всей нашей молодой тройки, то мне очень трудно избавиться от непрерывных попреков и наставлений, разве что притвориться глухой. Но это еще ничего, не будь он таким ябедой и не бегай он каждую секунду с доносами, да еще к маме! Только я успеваю получить от него хорошую порцию, как приходит мама и добавляет масла в огонь, а если мне особенно везет, то через пять минут меня вызывает фру ван Даан и тоже начинает брюзжать.

Да, Китти, не так-то легко быть дурно воспитанной, и притом главным объектом – читай: громоотводом! – для вечных попреков и наставлений нашего критически настроенного семейства.

Вечером в постели, когда я думаю обо всех грехах и проступках, которые мне приписывают, у меня в голове начинается такая неразбериха от этих жалоб, что я начинаю плакать, а иногда – смотря по настроению – хохотать. И я засыпаю со всякими дикими фантазиями: что надо стать не такой, как мне хочется, или что я и сейчас не такая, какой хотелось быть, и что все надо делать не так, как я хочу. Я хочу стать другой, чем я есть, потому что я не такая, какой мне хотелось бы быть…

Ну вот, я и тебя запутала! Не сердись! Но вычеркивать я ничего не стану, раз это уж написано черным по белому, а вырывать листок тоже нельзя – при теперешнем недостатке бумаги это просто грех! Могу только посоветовать тебе – не читай последние строчки и не старайся в них разобраться, не то так запутаешься, что потом и не выберешься!

Анна.

Понедельник, 7 декабря 1942 г.

Милая Китти!

В этом году Ханука [еврейский праздник] и День св. Николая [6 декабря – национальный праздник в Голландии] почти совпадают. В день Хануки мы только зажгли свечи, и то всего на десять минут, так как их не достать. Все-таки, когда все запели, было очень торжественно! Господин ван Даан смастерил очень красивый деревянный подсвечник.

Но День св. Николая, в субботу, мы отпраздновали еще лучше! Нам было очень любопытно, о чем Элли и Мип все время шептались с папой, когда приходили к нам наверх: мы чувствовали, что они что-то затевают. И правда, в восемь часов мы все спустились по лестнице вниз в проходную комнату; мне было так жутко, что я все время думала – хоть бы вернуться живой! Так как в этой комнатке нет окон, то можно было зажечь свет. Отец открыл стенной шкаф, и все закричали: «Ах, как красиво!» Там стояла огромная корзина, прелестно убранная цветной бумагой и украшенная символической маской «Черного Петера»[69]. Когда мы благополучно внесли корзину наверх, каждый нашел для себя подарок с надписью в стихах. Ты сама знаешь, какие стишки пишутся на такой случай, и я их повторять не буду. Я получила большую пряничную куклу, отец – подставки для книг, мама – календарь, фру ван Даан – мешочек для пыльных тряпок, господин ван Даан – пепельницу. Словом, для всех придумали что-нибудь приятное, а так как мы никогда еще не праздновали День св. Николая, то сочли «премьеру» весьма удачной!

Конечно, для наших друзей «снизу» мы тоже приготовили подарки из того, что осталось от доброго старого времени. Сегодня нам сказали, что г-н Воссен[70] сам сделал книжные подставки для папы и пепельницу для ван Даана. Как изумительно, что кто-то может своими руками делать такие художественные вещи!

Анна.

Четверг, 10 декабря 1942 г.

Милая Китти!

Ван Даан ведал мясным, колбасным и бакалейным отделами фирмы. Его пригласили как выдающегося специалиста. И теперь, к нашей общей радости, он проявил себя с «колбасной» стороны.

Мы заказали много мяса для колбас (конечно, на черном рынке!), чтобы иметь запас на случай голода. Очень занятно смотреть, как мясо сначала пропускают через машинку, раза два-три, потом смешивают со всякими специями и, наконец, наполняют этой массой кишки. Уже за обедом мы ели жареную колбасу с капустой! Но копченую колбасу надо сначала хорошенько просушить, поэтому ее подвесили на веревочках к палке под потолком. Все, кто входит в комнату и видит висящие колбасы, начинает хохотать – они так смешно болтаются!

В комнате был чудовищный беспорядок. Ван Даан возился с мясом, он повязал фартук своей жены и казался даже толще, чем на самом деле. Он был похож на настоящего мясника – руки в крови, лицо потное, красное, фартук в пятнах. А фру ван Даан, как всегда, хочет делать все сразу: учить голландские слова, мешать суп, смотреть за мясом и при всем при этом стонать, что у нее сломано ребро. Вот что случается, когда тщеславные пожилые (!!!) дамы делают рискованные гимнастические упражнения, чтобы согнать жир с толстого зада!

У Дусселя воспалился глаз, он сидел у печки и клал компрессы. Папа сидел у окна, его освещал тонкий луч солнца. Наверно, у него опять приступ ревматизма, он как-то весь согнулся и с несчастным видом смотрел, как ван Даан работает. Петер носился по комнате с котом по имени Муши. Мама, Марго и я чистили картошку. Но мы это делали механически, потому что как зачарованные следили за работой ван Даана.

Дуссель возобновил свою зубоврачебную практику. И ты будешь иметь удовольствие услышать о его первом приеме. Мама гладила белье, и фру ван Даан решила стать первой пациенткой. Она уселась на стул посреди комнаты, а Дуссель важно и медленно стал раскладывать инструменты. Он попросил одеколону для дезинфекции и вазелину вместо воску. Потом он заглянул в рот к ван Даанше и стал стучать и ковырять у нее в коренном зубе, причем фру ван Даан все время вздрагивала, как будто от невыносимой боли, и испускала нечленораздельные звуки. После длительного обследования – так ей казалось, хотя прошло всего минуты две, – Дуссель хотел вычистить ей дупло. Но об этом и думать было нечего! Фру ван Даан отбивалась руками и ногами, так что Дусселю пришлось выпустить из рук крючок, которым он чистил дупло, и крючок застрял в зубе. Тут началось черт знает что! Мадам металась, хотя ей мешал крючок в зубе, пробовала его вытащить и еще глубже всаживала в зуб. Дуссель стоял перед ней совершенно спокойно, уперев руки в боки, и смотрел на этот цирк. Все остальные зрители хохотали. Это, конечно, было низко: наверно, я бы орала не меньше.

После страшных усилий, стонов и охов фру ван Даан наконец вытащила крючок, и Дуссель как ни в чем не бывало снова взялся за работу. Он работал так быстро, что его пациентка больше ничего не успела выкинуть. Но у него никогда не бывало столько помощников! Ван Даан и я фигурировали в качестве ассистентов, и, наверно, у всех нас был такой вид, словно мы сошли со средневековой картины «Шарлатаны за работой». Но наконец терпение пациентки истощилось. Она сказала, что ей нужно смотреть за супом и за обедом.

Одно можно сказать наверняка: к зубному врачу она обратится не так скоро!

Анна.

Воскресенье, 13 декабря 1942 г.

Милая Китти!

Уютно сижу у окна в большой конторе и наблюдаю в щелку, сквозь толстые занавеси, что делается на улице. Уже сумерки, но света достаточно, чтобы тебе писать.

Странно смотреть, как люди бегут по улице. Кажется, что они ужасно торопятся куда-то и спотыкаются о собственные ноги. Велосипедисты так гонят, что трудно различить, кто сидит в седле – мужчина или женщина.

Здесь настоящий рабочий квартал, и у всех довольно бедный вид, а дети такие грязные, что хоть бери их щипцами. Настоящие уличные ребятишки, с сопливыми носами, и говорят на таком диалекте, что ничего не поймешь.

Вчера, когда мы с Марго купались, мне пришло в голову: что, если бы поймать на удочку пару этих малышей, посадить их в корыто, вымыть, переодеть в чистое и пустить, и они…

«И они завтра станут опять такими же грязными и оборванными», – перебила Марго.

Но за окном еще много интересного: машины, баржи, дождик. Я слышу, как тормозит трамвай, и придумываю что попало. Наши мысли так же однообразны, как наша жизнь, все время вертятся по кругу: от евреев – к еде, от еды – к политике, а от политики… Кстати, о евреях; вчера я видела в щелочку двух евреев на улице. Ужасно странное чувство: как будто я их предаю тем, что сижу тут и смотрю на их несчастье.

Напротив нас, у берега, стоит жилая баржа, на ней живет матрос со своей семьей. У них есть песик, мы слышим, как он лает, а когда он бегает около борта, нам виден его хвост.

Снова полил дождь, и почти все люди спрятались под зонтиками. Теперь мне видны только дождевики, а иногда капюшоны.

Но мне и не надо больше ничего видеть. Я и так уже хорошо знаю этих женщин, они проходят в своих зеленых и красных макинтошах, на сбитых каблуках, с потертыми сумками, и фигуры у них отяжелевшие, животы вздуты оттого, что они едят много картошки и мало всего остального. У одной лицо несчастное, у другой – довольное, это, наверное, зависит от того, какое настроение у их мужей.

Анна.

Вторник, 22 декабря 1942 г.

Милая Китти!

В наше убежище пришла радостная весть: к Рождеству каждому из нас обещают выдать дополнительно по сто двадцать пять граммов масла. Официально выдают по двести пятьдесят граммов, но это относится только к тем счастливым смертным, которые живут на свободе. Беглецы вроде нас, которые могут купить только четыре карточки на восьмерых, радуются и половине! Мы хотим что-нибудь испечь, раз есть масло. Я собираюсь сделать коржики и два торта. Мама говорит, что, пока все по хозяйству не сделано, она мне не позволит ни читать, ни заниматься.

Фру ван Даан лежит с ушибленным ребром в постели, ноет с утра до вечера, заставляет всех за собой ухаживать, делать ей компрессы, и всем недовольна. Поскорей бы она встала и сама себе все делала! Должна признать, что она очень трудолюбивая и, когда хорошо себя чувствует, очень веселая.

Мало им того, что они вечно шикают на меня днем – считается, что я говорю слишком громко, – но у моего уважаемого господина соседа[71] вошло в привычку шикать на меня и по ночам. Если бы его слушаться, мне нельзя было бы даже повернуться в постели. Я делаю вид, что ничего не замечаю, но в следующий раз, когда он зашипит: «Шш-шш!», я в ответ тоже зашиплю. Все равно я на него зла за то, что по воскресеньям он с самого раннего утра зажигает лампу, чтобы делать зарядку. Мне кажется, что он часами возится, да еще к тому же он толкает стулья, подставленные к моей кровати, и я окончательно просыпаюсь. Встаю, не выспавшись, и с удовольствием поспала бы еще немного. А когда кончается «путь к красоте и силе», он начинает совершать свой туалет. Подштанники он с вечера вешает на крюк, поэтому после гимнастики идет за ними, потом – обратно. Конечно, он при этом забывает галстук, лежащий на столе, без конца бегает взад и вперед, натыкается на стулья. Прощай, мой воскресный отдых!

Но стоит ли жаловаться на таких смешных старичков? Иногда меня так и подмывает сыграть с ним какую-нибудь штуку: запереть двери, вывернуть лампочку, спрятать его одежду. Но ради мира и тишины я все же воздерживаюсь!

Ах, я становлюсь такой приме-е-е-рной! Тут все надо делать с умом: не давать воли языку, слушаться, быть вежливой, услужливой, уступать – да мало ли что еще! Право, мне кажется, что весь мой ум – а его не так уж много! – уйдет на эти старания. Боюсь, что на послевоенное время ничего не останется.

Анна.

Среда, 13 января 1943 г.

Милая Китти!

Сегодня мы опять страшно расстроены, нельзя спокойно сидеть и работать. Происходит что-то ужасное. Днем и ночью несчастных людей увозят и не позволяют ничего брать с собой, только рюкзак и немного денег. Но и это у них тоже потом отнимают!

Семьи разлучают, отцов и матерей отрывают от детей. Бывает, что дети приходят домой из школы, а родителей нет, или жена уйдет за покупками и возвращается к опечатанной двери – оказывается, всю семью увели!

И среди христиан растет тревога: молодежь, их сыновей, отсылают в Германию. Везде горе!

Каждую ночь сотни самолетов летят через Голландию бомбить немецкие города, каждый час в России и в Африке гибнут сотни людей[72]. Весь земной шар сошел с ума, везде смерть и разрушение.

Конечно, союзники сейчас в лучшем положении, чем немцы, но конца все равно не видно.

Нам живется неплохо, лучше, чем миллионам других людей. Мы сидим спокойно, в безопасности, мы в состоянии строить планы на послевоенное время, мы даже можем радоваться новым платьям и книгам, а надо было бы думать, как приберечь каждый цент и не истратить его зря, потому что придется помогать другим и спасать всех, кого можно спасти.

Многие ребятишки бегают в одних тонких платьицах, в деревянных башмаках на босу ногу, без пальто, без перчаток, без шапок. В желудках у них пусто, они жуют репу, из холодных комнат убегают на мокрые улицы, под дождь, ветер, потом приходят в сырую, нетопленую школу. Да, в Голландии дошло до того, что дети на улице выклянчивают у прохожих кусок хлеба! Я бы могла часами рассказывать, сколько горя принесла война, но мне от этого становится еще грустнее. Нам ничего не остается, как спокойно и стойко ждать, пока придет конец несчастьям. И все ждут – евреи, христиане, все народы, весь мир… А многие ждут смерти!

Анна.

Суббота, 30 января 1943 г.

Милая Китти!

Я вне себя от бешенства, но должна сдерживаться! Хочется топать ногами, орать, трясти маму за плечи – не знаю, что бы я ей сделала за эти злые слова, насмешливые взгляды, обвинения, которыми она меня осыпает, как стрелами из туго натянутого лука. Мне хочется крикнуть маме, Марго, Дусселю, даже отцу: оставьте меня, дайте мне вздохнуть спокойно! Неужели так и засыпать каждый вечер в слезах, на мокрой подушке, с опухшими глазами и тяжелой головой? Не трогайте меня, я хочу уйти от всех, уйти от жизни – это было бы самое лучшее! Но ничего не выходит. Они не знают, в каком я отчаянии. Они сами не понимают, какие раны они мне наносят!

А их сочувствие, их иронию я совсем не могу выносить! Хочется завыть во весь голос!

Стоит мне открыть рот – им уже кажется, что я наговорила лишнего, стоит замолчать – им смешно, каждый мой ответ – дерзость, в каждой умной мысли – подвох, если я устала – значит, я лентяйка, если съела лишний кусок – эгоистка, я дура, я трусиха, я хитрая – словом, всего не перечесть. Целый день только и слышишь, какое я невыносимое существо, и хотя я делаю вид, что мне смешно и вообще наплевать, но на самом деле мне это далеко не безразлично.

Я попросила бы Господа Бога сделать меня такой, чтобы никого не раздражать. Но из этого ничего не выйдет.

Видно, такой я родилась, хотя я чувствую, что я вовсе не такая плохая. Они и не подозревают, как я стараюсь все делать хорошо. Я смеюсь вместе с ними, чтобы не показывать, как глубоко я страдаю. Сколько раз я заявляла маме, когда она несправедливо на меня нападала: «Мне безразлично, говори, что хочешь, только оставь меня в покое, все равно я неисправима!»

Тогда мне говорят, что я дерзкая, и дня два со мной не разговаривают, а потом вдруг все забывается и прощается. А я так не могу – один день быть с человеком страшно ласковой и милой, а на другой день его ненавидеть! Лучше выбрать «золотую середину», хотя ничего «золотого» я в ней не вижу! Лучше держать свои мысли при себе и ко всем относиться так же пренебрежительно, как они относятся ко мне!

Если бы только удалось!

Анна.

Пятница, 5 февраля 1943 г.

Милая Китти!

Давно не писала тебе о наших ссорах, хотя у нас ничего не изменилось. Сначала г-н Дуссель трагически реагировал на наши столкновения. Теперь он к ним привык и старается не вмешиваться.

В Марго и Петере нет никаких признаков «молодости», оба они такие скучные, спокойные. Конечно, по сравнению с ними я очень выделяюсь, вечно только и слышишь: «Бери пример с Марго и Петера! Они никогда так не делают!»

До чего это противно! Должна тебе сознаться, что я ни в коем случае не желаю стать такой, как Марго. На мой вкус, она слишком вялая, бесцветная, поддается любому влиянию и вечно всем уступает. Надо же иметь собственное мнение! Впрочем, об этой теории лучше умолчать, иначе меня высмеют.

За столом у нас всегда чувствуется напряженность. Смягчается она только приходом «гостей» – служащих конторы, которые приходят к нам в обед съесть тарелку супу.

Сегодня за обедом ван Даан снова отметил, что Марго ест слишком мало. «Наверно, желает сохранить тонкую талию!» – ядовито добавил он. Мама, которая всегда горой стоит за Марго, громко сказала: «Как мне надоели ваши глупые замечания!» Фру ван Даан покраснела как рак, а он смущенно уткнулся в тарелку.

Но бывает, что мы все вместе над чем-нибудь смеемся. Недавно фру ван Даан рассказывала всякие веселые истории про своих ухажеров в молодости и про то, как она умела «обвести вокруг пальца» своего папашу. «Меня отец всегда учил, – говорила она, – что, если молодой человек начинает давать волю рукам, ты должна сказать: “Милостивый государь, я порядочная женщина!» Тогда он будет знать, с кем имеет дело!»

Мы смеялись, как над самой остроумной шуткой!

Над Петером мы тоже иногда потешаемся вовсю, хотя он вообще очень тихий и смирный. У него слабость к иностранным словам, он любит невпопад вставлять их в разговор, не понимая по большей части, что они означают, и, конечно, получается бессмыслица. На днях в конторе сидели посетители, и нельзя было пользоваться уборной. Но Петеру экстренно понадобилось, он пошел туда, но воду не спустил. Он хотел нас предупредить и приколол на дверях уборной записку: «S. V. Р. – газы!» Он думал, что S. V. Р. значит «Осторожно!». Ему показалось, что по-французски деликатнее! Очевидно, он понятия не имел, что S. V. Р. означает сокращенно «S'il vous plait! – пожалуйста!».

Анна.

Суббота, 27 февраля 1943 г.

Милая Китти!

Каждый день ждем высадки союзников. У Черчилля было воспаление легких, но ему уже лучше, Ганди, индийский борец за свободу, в который раз объявил голодовку.

Фру ван Даан уверяет, что она фаталистка. Но кто больше всех трусит, когда стреляют? Она, Петронелла!

Хенк читал нам послание епископов к пастве, которое оглашают во всех церквах. Послание замечательное, оно поднимает народы: «Нидерландцы! Не сдавайтесь! Пусть каждый борется своим оружием за свободу, за народ, за родину и веру! Приходите на помощь всем, чем можете, не отчаивайтесь!» Вот что проповедуют. Помогут ли эти проповеди? Нашим единоверцам вряд ли.

Ты себе не можешь представить, что с нами случилось. Владелец этого дома, не предупредив ни Коопхойса, ни Кралера, решил продать дом. В одно прекрасное утро новый хозяин явился с архитектором осматривать дом. Слава богу, Коопхойс был при этом и показал им все, кроме задней части дома. Он сказал, что забыл ключ от внутренней двери. Они его ни о чем не расспрашивали. Надеюсь, они больше не придут и не откроют наше убежище. Для нас это было бы ужасно.

Отец подарил нам новую картотеку. Теперь мы с Марго завели книжный каталог. Мы выписываем на карточки все книги, которые мы прочли, и не только автора и название, но и наше мнение о книжке. Для иностранных слов и выражений я завела особую тетрадку.

С мамой я в последнее время лажу гораздо лучше. Но настоящего доверия между нами нет. Марго фыркает на меня все чаще, а папа совсем ушел в себя – видно, его что-то тревожит. Но все равно он лучше всех!

Новая система распределения масла и маргарина за столом! Каждому выдают его порцию на весь день. По-моему, когда распределяют ван Дааны, они немножко жульничают. Но папа с мамой слишком боятся склок и молчат. А жаль! Мне кажется, таким людям надо платить той же монетой!

Анна.

Среда, 10 марта 1943 г.[73]

Милая Китти!

Вчера вечером было короткое замыкание, свет потух, а зенитки гремели вовсю. Я никак не могу преодолеть страх при стрельбе и налетах и почти каждый вечер забираюсь в постель к папе. Может быть, по-твоему, это ребячество, но ты бы сама попробовала! Орудия так грохочут, что собственных слов не слышно. Фру ван Даан, эта «фаталистка», чуть не плакала и шепотом повторяла: «Ах, как они громко стреляют, ах, как ужасно!» Лучше бы она просто сказала: «Ах, как я боюсь!»

При свете мне не так страшно, как в темноте. Ночью я вскрикивала, как в бреду, и умоляла папу зажечь свечку. Но он был неумолим и свечки не зажигал. Тут начался треск пулеметов, это еще хуже зениток. Мама соскочила с кровати и зажгла свечу, хотя Пим очень рассердился. А когда он ей стал выговаривать, мама решительно сказала: «Анна не солдат, как ты!» И разговор был кончен.

Говорила ли я тебе о «страхах» фру ван Даан? Ты должна знать все, что происходит у нас в убежище. Однажды она услыхала тяжелые шаги на чердаке и решила, что это воры. Она так перепугалась, что разбудила мужа. Но тут шум стих, и ван Даан слышал только, как громко бьется сердце нашей «фаталистки».

«Ах, Путти! – так она ласково зовет мужа. – Наверно, украли все колбасы и фасоль! А где Петер? Жив ли Петер?»

«Никто твоего Петера не украдет. Перестань трусить, не мешай мне спать!»

Какое там! Она со страху не сомкнула глаз. Несколько ночей спустя всю их семью разбудил какой-то таинственный шум. Петер с карманным фонариком пошел на чердак и – тррррр! – спугнул целое стадо крыс! Теперь мы узнали, кто эти воры, заставили нашего Муши спать на чердаке, и непрошеные гости не показываются, во всяком случае, ночью тихо. Но как-то вечером Петеру надо было подняться на чердак за старыми газетами, было половина восьмого и еще совсем светло. Когда он спускался вниз, ему пришлось держаться за край люка. Не глядя, он положил руку на доску и чуть не скатился по лестнице от боли и страха: крыса глубоко прокусила ему ладонь! Вся пижама у него была в крови, а он сам побледнел как полотно и весь трясся! И ничего удивительного. Подумай, какая мерзость – схватиться рукой за крысу, и вдруг она тебя еще и кусает – ужасно!

Анна.

Пятница, 12 марта 1943 г.

Милая Китти!

Разреши тебе представить – мама Франк, борец за права молодых! Насущная проблема современной молодежи – лишняя порция масла! Мама всегда заступается за нас обеих и за Петера и после долгих препирательств добивается своего!

Испортилась банка копченых языков – пир для Муши и Моффи. Ах да, кажется, ты еще не знакома с Моффи? [Моффи – прозвище гитлеровцев.] Она была тут до того, как явились «подпольные жители». Она живет при конторе и складе, пугает крыс. Ее «политическое» прозвище легко объяснить. Раньше тут, в доме, было две кошки – одна на складе, другая на чердаке. Стоило им встретиться, как начиналась страшная потасовка. Та, что на складе, всегда нападала первая, но чердачная неизменно побеждала. Поэтому их и прозвали: складскую кошку, как немцев, – Моффи, а чердачную, как англичан, – Томми. Томми куда-то отдали, а Моффи и теперь играет с нами, когда мы спускаемся вниз[74]

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

28 сентября 1942 года Анна добавила, обращаясь к уже появившемуся в то время вымышленному персонажу Китти и самому дневнику, запись о том, что все это время они были для нее большой поддержкой. Китти, по версии Нидерландского института военной документации, впервые появилась в дневнике 22 сентября 1942 года – первые полгода письма были адресованы разным персонажам. Строго говоря, их можно разделить на три типа: реальные люди, персонажи из книг Сисси ван Марксвельдт (к ним можно отнести Китти) и другие герои, которых Анна придумала сама. Из всех именно Китти медленно, но верно становилась самой близкой подругой Анны. Начиная с 22 декабря 1943 года письма были адресованы только Китти.

Вернуться

2

Тетрадь для будущего дневника покупали при Анне, она его уже видела.

Вернуться

3

Утром этого дня Анна, сидя в ванне, думала о собаке, похожей на Рин-Тин-Тина (немецкая овчарка, известная по многочисленным в то время фильмам).

Вернуться

4

Здесь опущено подробное описание учеников ее класса.

Вернуться

5

В оригинале – «бумага терпеливее людей».

Вернуться

6

Анна так много играла в пинг-понг, что даже основала с подругами клуб «Малая Медведица минус две». Сначала девочки хотели назвать клуб «Созвездием Малой Медведицы», думая, что оно состоит из пяти звезд (по количеству участниц). Отсюда такое странное название.

Вернуться

7

В оригинале эта запись датирована 1 июля. Далее Анна говорит о своей влюбленности в Петера, о том что она все дальше отдаляется от близких и называет Гарри другом.

Вернуться

8

Опущено описание домашней обстановки у Лиз. Этот дом Анна называет «домом Яна Стена», голландского художника XVII века, изображавшего на картинах домашний беспорядок. Заканчивается запись этого дня сообщением о том, что пришел Гарри.

Вернуться

9

В оригинале – «пакгауз».

Вернуться

10

В оригинале – здесь и далее до записи от 11 июля 1942 года, где «убежище» написано с большой буквы, – «Задний Дом».

Вернуться

11

Дом № 263.

Вернуться

12

В оригинале – на каникулы.

Вернуться

13

В этом месте последних двух предложений этого абзаца в оригинале нет.

Вернуться

14

Три последних предложения от «Мне все кажется…» до «нас не услыхали» были дописаны 28 сентября 1942 года. Опущен рассказ о том, что здесь им можно самим готовить еду и слушать внизу радио. Анна надеется, что первое время они не будут скучать: есть книги для чтения и возможность купить множество настольных игр. Они очистили для конторы две корзины вишен для консервирования, а из ящиков хотят сделать полки для книг.

Вернуться

15

Пропущена запись от 12 июля 1942 года и добавление к ней от сентября того же года. Анна все больше чувствует, что отдаляется от близких, особенно от мамы и Марго. Прошел ровно месяц со дня рождения, когда все были так милы с ней и когда был подарен этот дневник. Настоящая духовная близость сохраняется только с отцом, хотя и он часто принимает сторону мамы и Марго. Анна болезненно реагирует, когда говорят о ней при посторонних, особенно если дело касается ее котенка Маврика (в оригинале – Моортье) – это ее самое уязвимое место. Сентябрьское дополнение касается отца, «папочки». Он абсолютно понимает Анну, и она хочет поговорить с ним откровенно, но боится расплакаться. Далее идет важное замечание: Анна обещает, что в дальнейшем будет меньше говорить о своих чувствах и придерживаться действительности. Ей становятся важны не столько собственные мысли, сколько интересные рассказы, которые потом можно было бы кому-нибудь прочитать.

Вернуться

16

В оригинале – «дылда».

Вернуться

17

Продолжение – «и чье общество не много обещает».

Вернуться

18

В оригинале – «на земле обетованной».

Вернуться

19

Пропущено: «Отец с сентября собирается давать ей уроки, но для этого еще не куплены новые учебники».

Вернуться

20

Пропущено предложение о том, что Петер помыл голову, но в этом «нет ничего особенного».

Вернуться

21

Пропущен небольшой абзац о взаимоотношениях с родителями: с мамой у Анны мнения противоположные, а отца она называет «милашкой».

Вернуться

22

Добавление от 21 сентября 1942 года: Анна пишет, что ван Даан «подлизывается» к ней, но она никак на это не реагирует.

Вернуться

23

Стал синего цвета вместо положенного красного.

Вернуться

24

Рекламы европейской компании «Opekta», голландский офис которой находился в том же здании, что и Убежище. Компания была основана в 1928 году в Германии. В Нидерландах подразделение открылось в 1933 году, в Амстердаме, куда и переехал с семьей немецкий бизнесмен Отто Франк и стал управляющим директором. В 1940 году, после прихода немецких оккупантов, компания была перерегистрирована на Виктора Кюглера (1900–1981), который в дневнике фигурирует под именем Кралер. Отто Франк втайне оставался у руля. В 1941 году компания переименована в «Gies & Co.», и Отто Франк был вынужден подать в отставку, хотя и все равно продолжал действовать в качестве негласного партнера.

Вернуться

25

Пропущен абзац о безобразном голландском языке у фру ван Даан и мамы.

Вернуться

26

Пропущено два абзаца, где Анна рассказывает о «будничных новостях» Убежища. Помимо прочего, сообщается, что над ее диваном повесили лампочку, чтобы в случае стрельбы она могла дернуть за веревочку.

Вернуться

27

Исследователи жизни и творчества Анны Франк сходятся во мнении, что Китти, который адресован дневник, сочинена на основе книг Сисси ван Марксвельдт.

Вернуться

28

Пропущено: Пим (это ласкательное прозвище отца) собирается брать уроки голландского.

Вернуться

29

В оригинале – поклонница «Orange». Радио «Orange» транслировалось из Лондона на оккупированные территории. Программа продолжалась около пятнадцати минут и состояла из кратких комментариев о текущих событиях, политических выступлений. «Orange» отличалось от голландской службы «ВВС», которую не контролировал Лондонский кабинет (так называли правительство Нидерландов в изгнании под руководством королевы Вильгельмины).

Вернуться

30

Пропущен абзац, где Анна жалуется на свою лень и на то, что она устала все подробно записывать, хотя каждый день обязательно что-нибудь случается.

Вернуться

31

Пропущен рассказ о старинном знакомом отца, больном и бедном старике семидесяти пяти лет, тугим на ухо, который жил с женщиной на двадцать семь лет моложе его, тоже бедной, и часто обращался за помощью к Отто Франку. В дневнике описывается очередной разговор этого старика с секретаршей Мип, заставившей хохотать всех вокруг. Анна называет «Opekta» особенной, потому что только здесь директора могут так смеяться с секретаршами. Впоследствии Мип Гис стала близким другом семьи Франк и сохранила дневник до возвращения Отто Франка из Аушвица в июне 1945 года. Мип умерла в 2010 году в Нидерландах в возрасте 100 лет.

Вернуться

32

Г-н Брокс – торговый агент фирмы.

Вернуться

33

Фирма «Opekta».

Вернуться

34

Пропущен абзац о «комедии», разыгранной отцом: он то забирался с головой под одеяла, то скидывал ночные тапочки, а когда разговор зашел о том, что Петер называет Марго «тетей», сказал вдруг: «Здравствуйте, я ваша тетя!» (здесь: отсылка к пьесе английского драматурга Брэндона Томаса «Тетушка Чарли»).

Вернуться

35

Пропущено предложение о кошке Муши, которая постепенно занимает место котенка Маврика (в оригинале – Моортье).

Вернуться

36

Причиной стали мечтательность Анны (она слишком много думает, что будет после войны) и вопрос о том, что в будущем прислугу будут называть «помощницей по хозяйству» (Анна с этим была не вполне согласна).

Вернуться

37

Защитником Анны снова выступает отец, который с ней «всегда мил» (слово подчеркнуто в дневнике).

Вернуться

38

В оригинале – «заткнут пасть».

Вернуться

39

В оригинале первое предложение этой записи другое, куда интереснее: «Скрываясь, переживаешь странные вещи!»

Вернуться

40

В оригинале – «юффрау Кря-Кря». Так называлось сочинение, которое юной болтунье задал корифей-математик г-н Кеесинг (запись от 21 июня 1942 года).

Вернуться

41

Левинсон – еврей-аптекарь и химик.

Вернуться

42

Элли – Элизабет (Беп) Фоскёйл (1919–1983). В 1937 году была принята в фирму «Opekta». В 1942 году стала главой администрации компании.

Вернуться

43

Пропущен абзац. Анна пересела за обеденный стол к ван Даану на место Марго. В саду бродит черный котенок, который напоминает Анне о Моортье.

Вернуться

44

Причина скандала состояла в том, что она лежала на кровати с г-ном ван Дааном.

Вернуться

45

Опущено признание Анны в том, что она не любит мать и даже вполне себе может представить ее смерть. Заканчивается абзац надеждой на то, что «мама никогда не прочитает этого» (слово подчеркнуто в дневнике).

Вернуться

46

Роман французского писателя Альфонса Доде (1840–1897). В оригинале в этом месте ничего об этой книге не сказано. На самом деле Анна читает книгу «Детство Евы» (или «Юность Евы») голландского писателя и поэта Нико ван Сухтелена (1878–1949), довольно иронично размышляет о половом вопросе и ждет момента, когда у нее наконец начнутся месячные, чтобы стать взрослой.

Вернуться

47

Полностью пропущена запись от 7 октября 1942 года. Анна представляет свою поездку в Швейцарию и подробно расписывает, что бы она купила себе на сто пятьдесят гульденов, которые дал бы ей отец, – от рубашек и ботинок до бюстгальтеров («самого маленького размера»), шелковых чулок и носовых платков.

Вернуться

48

Транзитный лагерь для евреев в провинции Дренте, недалеко от границы с Германией.

Вернуться

49

Воду дают один час в день. На несколько тысяч человек – один туалет и один умывальник.

Вернуться

50

В газетах это преступление именовалось как «роковой несчастный случай».

Вернуться

51

На самом деле эта запись от 14 октября.

Вернуться

52

В оригинале дневника действительно упоминается роман Альфонса Доде. По всей видимости, это послужило Р. Я. Райт-Ковалевой основанием для замены «Детства Евы» на «Прекрасную нивернезку».

Вернуться

53

В оригинале – «ужасно уродливой».

Вернуться

54

Опущен постскриптум о том, кто сколько весит. Анна – восемьдесят семь фунтов (около сорока килограммов). За три месяца она поправилась на семнадцать фунтов. «Ужасно много, а?» – спрашивает она у Китти.

Вернуться

55

Йоханнес Клейман (1896–1959). Юрист. Познакомился с Отто Франком в 1923 году. После переезда семьи Франк в Нидерланды они стали близкими друзьями. В 1938 году был принят в «Opekta» бухгалтером. Арестован вместе с Виктором Кюглером, как и все обитатели Убежища, 4 августа 1944 года. 11 сентября без суда их отправили в лагерь Амерсфорт. 18 сентября был освобожден по особому распоряжению Красного Креста в связи с состоянием здоровья. Участвовал в создании Фонда Анны Франк. Умер Клейман 28 января 1959 года, так и не увидев официального открытия музея Анны Франк 3 мая 1960 года.

Вернуться

56

Ян Август Гис (1905–1993). Участник Голландского сопротивления. Муж Мип Гис. В 1941 году был назначен номинальным директором фирмы «Opekta», которая была переименована в «Gies & Co.» Помогал не только семье Франк, но и другим евреям во время преследований в Амстердаме.

Вернуться

57

В этом месте в оригинале Анна говорит, что отец хочет, чтобы она начала читать книги Кристиана Хеббеля (1813–1863).

Вернуться

58

В записи от этой даты нет упоминания о книге «Юность Евы» (см. запись от 3 октября 1942 года).

Вернуться

59

Пропущены запись от 2 ноября 1942 года и важное дополнение от 22 января 1944 года. Анна ждет не дождется месячных. Это представляется ей очень важным событием в жизни. В январском дополнении от 1944 года (прошло полтора года с начала дневника) она говорит о том, что стыдится некоторых страниц, где речь идет о предметах, которые она хотела бы «представить… куда красивее». Видимо, речь идет не только о физиологических подробностях. Неизменным остается тоска по дому и Маврику – это тоска по любви и ласке.

Пропущена запись от 5 ноября 1942 года. Удачи англичан в Африке. Радость от того, что «Сталинград все еще не сдался», – по этому случаю все веселы и на завтрак был кофе и чай. Отношения с мамой стали лучше, но откровенными они никогда не бывают (подчеркнуто в дневнике). Анна называет Марго дрянью.

Пропущена запись от 7 ноября 1942 года.

Вернуться

60

В оригинале – «все еще не сдался немцам».

Вернуться

61

Фридрих (Фриц) Пфеффер (1889–1944).

Вернуться

62

Его жена – Шарлотта Калетта (1910–1985). На самом деле, христианка, она не была его женой: в соответствии с нацистскими Нюрнбергскими законами 1935 года запрещались браки между евреями и неевреями. Согласно исследованию, которое провела австрийская журналистка и писательница Мелисса Мюллер (1967 г.р.), Шарлотта вышла замуж за Фрица посмертно в 1950 году. У Шарлотты были непростые послевоенные отношения с Отто Франком и Мип Гис. Стоит сказать, что Дюссел (Дуссель), псевдоним Фрица Пфеффера, в переводе с немецкого – «дурак», «кретин».

Вернуться

63

В оригинале об этом не сказано. Шарлотта была в Амстердаме. Связь между ней и Фрицем осуществлялась через Мип, которая встречалась с ней каждую неделю, чтобы обмениться письмами и забирать продукты.

Вернуться

64

Естественно, прямая трансляция. Пропущена информация о том, что строго запрещается слушать и распространять немецкие новости. Немецкие радиостанции можно слушать только в порядке исключения: например, если передают классическую музыку.

Вернуться

65

В оригинале – все культурные языки – «значит, не немецкий». Пропущен запрет на чтение немецких книг, исключение составляют научные и классические.

Вернуться

66

В оригинале – «в Меланхолическое Убежище».

Вернуться

67

Пропущено предложение о том, что мама и Марго давно уже не занимают места в душе Анны.

Вернуться

68

На самом деле запись от 28 ноября 1942 года.

Вернуться

69

Или Черный Пит – негр, помощник святого Николая.

Вернуться

70

Йоханнес Хендрик Фоскёйл (1892–1945) – отец Беп Фоскёйл. Он смастерил тот самый вращающийся книжный шкаф, которым был закрыт вход в Убежище. Работал управляющим складами в «Opekta». Умер 27 ноября 1945 года. Отто Франк присутствовал на его похоронах 1 декабря.

Вернуться

71

С каждым днем Дуссель становится «все противнее и эгоистичнее».

Вернуться

72

В оригинале – «сотни и даже тысячи людей».

Вернуться

73

Пропущена запись от 4 марта 1943 года. В Амстердаме процветает черный рынок. Ганди «снова ест» (см. запись от 27 февраля этого года, где сообщается о том, что Ганди в который раз объявил голодовку). Фру ван Даан придумали прозвище «миссис Бивербрук» по имени английского политического деятеля Бивербрука (1879–1964), с 1943 года и до окончания войны – лорд-хранитель Малой печати, был пятым по рангу среди девяти высших сановников государства, который говорил о том, что Германию недостаточно бомбят. Всегда и всем противоречащая фру ван Даан неожиданно согласилась с этим и была польщена, когда все решили, что будет лучше, если она выйдет замуж за Бивербрука.

Вернуться

74

Пропущено два абзаца. Анне слишком надоели бобы и фасоль. Отменили вечернюю выдачу хлеба.

Вернуться