Юлия Красинская
Убийство по нотам

Роман

«Убийство по нотам»

Часть 1. «Экспозиция»

Глава 1. «Фальшивая нота»

Маэстро Виктор Орлов шел по длинному, погружённому во мрак, коридору.

Вечерами, когда не было концертов, освещение во всем здании, кроме большого зала, было приглушённым. Вот уже двадцать пять лет изо дня в день он ходит этим незамысловатым маршрутом, бесшумно преодолевая по мягкой красной дорожке расстояние от своей дирижерской комнаты до концертного зала. Двадцать пять сезонов. Двадцать пять лет жизни, отданной этому месту, этому оркестру – его единственной семье. В его груди, под строгим пиджаком, заныла старая рана – не физическая, а та, что осталась от расставания с прошлым, с той жизнью, где он когда-то был другим человеком.

Взгляд, так и не отвыкший за эти годы подмечать детали, скользнул по висящим на стенах картинам современных художников. Дань моде – временные выставки-распродажи современников, которую и их классическому заведению избежать не удалось.

За тяжелыми шторами, глушащими звуки города, хлестал затяжной осенний дождь. Студеные струи текли по стёклам, размывая силуэт здания Главного штаба и стремящейся в серое небо Александровской колонны. Здесь же, внутри было тепло и по-своему уютно. Откуда-то издалека доносились глухие звуки настраиваемых инструментов – оркестр неторопливо просыпался перед работой.

Пройдя через длинный коридор, Орлов привычно толкнул тяжелую дверь, ведущую в зал. Ту самую заветную дверь, через которую на сцену вместе с музыкантами входит и волшебство. Звуковой поток обрушился на него во всей своей мощи. Вместе с ярким, ослепляющим светом висящих на стенах бра.

Пространство концертного зала с высокими сводами и рядами пультов жило своей жизнью. Музыканты в ожидании дирижера занимались каждый своим.

У первого пульта скрипок царило особенное напряжение. Настя Романова, откинувшись на спинку стула, с вызывающей небрежностью изучала свой маникюр, демонстративно игнорируя окружающих. Рядом с ней, словно тень, сидела Анна Сомова. Она нервно перебирала струны своего инструмента, издавая тихие, робкие звуки, и украдкой, с обожанием и страхом, поглядывала то на Настю, то на входную дверь.

Чуть поодаль, собрав вокруг себя небольшую группу коллег, заслуженная и самая опытная в оркестре флейтистка Людмила Щербакова вела оживленный, стрекочущий разговор, активно жестикулируя и обсуждая последние новости мира музыки. Её глаза блестели от только что добытой свежей сплетни, которой она уже знала, с кем поделится сегодня вечером.

За роялем, отстраненный ото всех, сидел Игорь Яминский. Он не настраивался и не болтал. Он с холодной, аналитической отстраненностью медленно перелистывал партитуру, его пальцы изредка порхали над клавишами, проигрывая сложные пассажи. Он был сосредоточен и непроницаем, как шахматист перед решающей партией.

В царской ложe, словно на троне, восседал Борис Левин. Нынешний меценат и спонсор оркестра. Он лениво попивал воду из хрустального стакана и с плохо скрываемой скукой водил взглядом по залу, оценивая не музыкантов, а лоты на предстоящем аукционе. Его взгляд ненадолго задержался на Насте, и в уголках его губ заиграла самодовольная улыбка.

Когда дверь в зал распахнулась и на пороге появился Орлов, шум стих, и в зале воцарилась тишина. Маэстро, не замедляя шага, прошел по сцене к своему пульту. Его холодный, лишенный эмоций взгляд скользнул по рядам музыкантов, выхватывая лица, и мгновенно считывая настроения. Все были на своих местах. Все ждали его.

Оркестр замер, и в абсолютной, оглушающей тишине был слышен лишь мерный стук дождя по арочным окнам, расположившимся высоко под потолком.

Поднявшись на своё дирижёрское место, Орлов поприветствовал музыкантов, стараясь окинуть взглядом всех и каждого. Потом длинные пальцы его легли на край пюпитра и застыли, готовые в любой миг взметнуться вверх. Пауза. И вот он поднял руки.

– С первого такта. Начали.

Оркестр сделал глубокий вдох и тишину разорвали первые, яростные аккорды концерта для скрипки и фортепиано Мендельсона. Репетиция началась.

Скрипка Насти Романовой ворвалась в музыку дерзко, ярко. Её звук был не просто красивым – он был нарочито сладостным, соблазняющим, почти вызывающим. Она не просто играла ноты – она их проживала, выгибая спину в порыве страсти, бросая вызов не только музыке, но и всем присутствующим. Её пассажи были отточенными бриллиантами, вспышками самого яркого фейерверка. Она играла так, будто на сцене была она одна. Это было не исполнение, а самоутверждение.

Но за роялем сидел свой король. Игорь Яминский не пытался перекричать её. Он отвечал ей холодным, стальным совершенством. Каждая сыгранная им фраза была выверена до микрона, каждый аккорд – математически точен и неумолим. Его игра была лишена страсти Насти, но в ней была бездна интеллектуального превосходства. Он не проживал музыку – он владел ею. И в этой власти было больше силы, чем в её истеричной яркости. Он словно говорил: «Ты – вспышка эмоций. Я – фундамент, на котором все держится. Без меня твой фейерверк – просто дым».

Орлов, стоя за пультом, лишь резче и острее рубил воздух руками, пытаясь сковать эту разбегающуюся стихию в рамки замысла композитора. Но это было подобно попытке остановить двух мчащихся навстречу друг другу всадников.

Они не играли друг с другом. Они играли друг против друга. В местах, где фортепиано должно было мягко поддерживать скрипку, Яминский вдруг добавлял едва уловимую, язвительную синкопу, перетягивая внимание на себя. Там, где роялю полагалось вести мелодию, Романова вставляла собственную, усложненную и блестящую каденцию, заглушая его своей мощью. Даже их темпы едва уловимо расходились: Настя чуть затягивала, наслаждаясь звуком, Игорь – подталкивал, подгоняя нерасторопную скрипачку. Казалось, сами инструменты вступили в схватку: чувственное, пламенное пение скрипки против кристально-холодного, неумолимого интеллекта рояля.

Это была музыка-вызов, музыка-поединок.

Орлов перестал смотреть в партитуру. Его взгляд, сузившийся до двух щелочек, метался между двумя солистами. Он видел торжествующую усмешку Романовой. Видел ледяное, сосредоточенное презрение Яминского. Он видел, как Борис Левин в ложе с наслаждением наблюдает за этим музыкальным гладиаторским боем. И понимал, что это уже не репетиция. Это была война за право называться главным голосом оркестра.

Музыка гремела, прекрасная и уродливая одновременно, раздираемая внутренним конфликтом. И вот в момент сольного пассажа первых скрипок, где по замыслу дирижера должна была звучать сдержанная, почти трагическая страсть, прозвучала нота. Высокая, пронзительная, нарочито яркая и продолжительная. Она резанула слух, как осколок стекла. Это был чистый, технически безупречный звук, но он был абсолютно чужд музыке, которую играли все остальные. Он был – позерством.

Орлов не опустил рук. Он замер, и эта застывшая фигура была страшнее любого крика. Музыка захлебнулась и умерла в течение двух секунд.

– Чья это была идея? – его голос, тихий и низкий, прокатился по залу, заставляя съежиться даже ветеранов оркестра.

Все взгляды обратились к первому пульту скрипок. Настя Романова медленно опустила инструмент. Настя Романова. Его прима, его проклятие. Невероятно одаренная и столь же беспринципная. Её красота была холодной и отточенной, как лезвие стилета. Орлов видел в ней не юную ученицу, а угрозу – прекрасную, ядовитую и совершенно неуправляемую. И сейчас на её лице играла вызывающая, почти восторженная улыбка. Она поймала взгляд Бориса Левина, лениво развалившегося в царской ложе, и тот одобрительно поднял бровь, будто наблюдая за смелым экспериментом.

– Это была необходимость, маэстро, – голос Насти звенел, переполненный самоуверенностью. – Ваша трактовка устарела. Она больше не дышит. Я вдохнула жизнь в эту музыку!

В рядах оркестра кто-то, не скрывая эмоций, ахнул.

Игорь Яминский, сидевший за роялем, сжал кулаки. Он видел, как Левин ухмыльнулся. Этот богатей, ни на йоту не смыслящий в музыке, делает умный вид и всюду рассказывает о своём участии в культурной жизни. А все его участие только и заключается, что в грязных ухаживаниях за этой самопровозглашенной звездой.

– Жизнь? – переспросил Орлов, и в его голосе впервые проскользнула опасная, металлическая нотка. – Вы решили, что Ваше понимание жизни важнее партитуры? Важнее оркестра? Важнее воли композитора и дирижера?

– Я решила, что гений оправдывает средства! – парировала Настя, хотя её уверенность уже начала давать трещину под давлением его ледяного спокойствия.

– Гений, – произнес Орлов с убийственной холодностью, – никогда не ставит себя выше музыки. Он ей служит. Вы же, похоже, служите только своему тщеславию. И за это сегодня Ваше соло продолжит играть… Сомова.

Удар был нанесен с хирургической точностью. Лицо Насти побелело от бешенства. Она метнула взгляд на Анну Сомову, которая, казалось, готова была провалиться сквозь землю от ужаса и неожиданности. Потом на Левина – ища поддержки. Но тот лишь пожимал плечами, наслаждаясь зрелищем.

– Вы не смеете! – выкрикнула Романова, её голос сорвался. – Это моё соло! Вы не отдадите его этой…

– Я уже отдал, – прервал её Орлов. – Пока только на сегодняшнюю репетицию. Вы свободны. Подумайте, время у Вас есть. Или в следующем сезоне Ваш пульт будет занят кем-то другим.

– Ну, уж нет! – лицо звезды исказилось от бессильной ярости. Она больше не смотрела ни на кого. Небрежно швырнув скрипку в футляр, и едва не задев смычком соседа, она с треском захлопнула крышку и, высоко подняв голову, пошла прочь со сцены. – Играйте сами свою унылую музыку! – прошипела она, срывая с плеч бархатную накидку.

Гулкий стук её каблуков по паркету отдавался в мертвой тишине зала. Все молча провожали её взглядами.

Наступила тяжелая пауза, неожиданно прервавшаяся резким, оглушительным треском где-то на галерке. На осветительском мостике метнулась чья-то тень. Послышалась сдавленная ругань, и еще один, уже более глухой удар – будто что-то тяжелое и стеклянное покатилось по металлическому настилу. Из темноты высунулось бледное, перепуганное лицо молодого парня в черной рабочей одежде.

– Простите! Прошу прощения! – его голос, срывающийся от волнения, прозвучал нелепо громко в притихшем зале. – Лампа! Простите! Я сейчас всё исправлю! Сию минуту! Прошу прощения!

Это был Николай Дугин, стажер-осветитель. Его глаза были полны ужаса, но не из-за упавшей аппаратуры. А оттого, что он стал причиной еще большего внимания к и так унизительному уходу богини сцены. Он смотрел не на маэстро, не на оркестр – его взгляд был прикован к исчезающим за тяжелой дверью каблукам девушки, которой третий сезон кряду восторгался не только весь культурный Петербург, но и признанные в мире музыкальные критики и ценители.

Орлов, не оборачиваясь, медленно поднял руку, жестом призывая к тишине и прекращая этот инцидент.

– Скорее ставьте лампу на место, молодой человек, – его голос прозвучал устало и безразлично. – Сомова, за первый пульт. Такт сто двенадцатый. С начала.

Пока испуганная девушка, робко прижав к себе инструмент, медленно переходила на место первой скрипки, в царской ложе раздался звук двигающегося кресла. Борис Левин с видом полнейшего превосходства тоже покидал репетицию. Его лицо выражало легкую, пресыщенную скуку, будто всё, только что произошедшее на сцене было дурным спектаклем, на который он напрасно потратил время. Он небрежно поднял руку, давая маэстро знак, что прощается. Тяжелая бархатная портьера за ним медленно затворилась.

Его уход был понятен всем без слов. Он шел туда, куда только что убежала Настя. В её гримерку. Молчаливое исчезновение мецената, этого негласного хозяина положения, нанесло по репетиции последний, окончательный удар.

Орлов стоял неподвижно, сжав руки так, что костяшки его пальцев побелели.

– Сто двенадцатый такт, – его голос прозвучал хрипло, но с прежней железной волей. – Играем.

Музыка после неловкой паузы зазвучала робко и неровно. Смычки дрожали, флейта сбивалась с дыхания, даже медные звучали приглушенно и неуверенно. Каждый следующий аккорд давался с мучительным усилием, и диссонанс был уже не в нотах, а в самой атмосфере.

Орлов резко опустил руки. Звук замер в полутакте, оборвавшись на высокой, неразрешенной ноте.

– Достаточно, – его голос прозвучал устало, но четко, разносясь под сводами зала. – Антракт. Тридцать минут. Приведите себя в порядок. И вспомните, наконец, что вы – оркестр, а не сборище нервных учеников.

Он развернулся и широким, жестким шагом направился в свою дирижерскую. Дверь за ним захлопнулась с таким звуком, что все вздрогнули.

В зале на секунду воцарилась гробовая тишина, а затем его заполнил сдержанный, нервный гул голосов. Музыканты медленно, молча расходились, избегая смотреть друг на друга.

Кто-то поспешил проверить свой мобильный, отвечая на срочные сообщения и звонки; кто-то побежал в артистическую, стараясь успеть перекусить в образовавшуюся паузу; кто-то погрузился в кратковременную медитацию.

Людмила Щербакова, торопливо схватив в гардеробе своё старенькое, кашемировое пальто, поспешила к выходу. Там, под дождём уже стоял Алексей Петров. Безучастный, с пустым взглядом, он словно не чувствовал, как ледяные струи стекают за воротник его элегантного плаща.

– С ума сошел, Лёша? Промокнешь до костей и заболеешь! – крикнула она прямо в ухо виолончелисту, перекрывая шум ливня, и потянула его за собой.

В несколько шагов преодолев узкую арку между зданиями, обогнув служебный грузовик с аппаратурой, они выскочили в крошечный, замкнутый со всех сторон двор-колодец. С неба, затянутого грязновато-серой пеленой, хлестало с удвоенной силой. Они почти прижались друг к другу под узким чугунным козырьком черного хода, укрываясь от потока, льющегося сверху.

Щербакова закурила и протянула Петрову помятую пачку. Он достал оттуда последнюю сигарету и, скомкав пачку, засунул её в карман.

– Закури – отпустит! – со знанием дела сказала она, чиркнув дешевой, пластиковой зажигалкой.

– Нет, Вы видели, Людмила Петровна? – выпалил он, нервно закуривая. – Он же пошёл к ней! – его голос сорвался на сдавленный шепот. Он трясся не от холода, а от бессильной ярости, сжимая сигарету так, что та грозила рассыпаться.

– Успокойся, Алёша. Борис Борисыч всем интересуется. Особенно выгодными проектами. А Настя у него теперь главный актив. – Людмила говорила спокойно, наблюдая за ревнивым любовником.

– Актив? – Петров фыркнул, но в его глазах мелькнула слабая надежда, за которую он так отчаянно хотел зацепиться. – Да он на нее смотрит не как на актив! Он смотрит на нее как на, я не знаю, как на свою собственность! Это не взгляд мецената и бизнесмена! Это взгляд владельца!

– А на что, по-твоему, должен быть похож взгляд бизнесмена? – Людмила сделала неспешную затяжку, выпуская дым в сырую мглу двора. – На график окупаемости? Он вкладывает не в наш оркестр! Он вкладывает в неё. И не только деньги, но и своё время, связи. Конечно, он к ней привязан. По-деловому. По-отечески.

– По-отечески? – Алексей горько рассмеялся, и смех его был страшен. – У него отеческой нежности хватит, чтобы скупить пол-Петербурга и не дрогнуть!

– Успокойся, Лёш, – Щербакова посмотрела на его мокрое, искаженное страданием лицо. – Ты – её отдушина. Её настоящая любовь. А все остальное – просто бизнес. Сцена. Театр.

Он молчал, сжав кулаки, жадно хватая её слова как спасительный глоток воздуха. Глупый, вспыльчивый, слепо влюбленный мальчик, готовый поверить в любую сказку, лишь бы не видеть правды. Ему так отчаянно хотелось верить, что его избранница чиста, а могущественный покровитель – всего лишь добрый, щедрый дядя.

Людмила же, прожженная сплетница, видевшая всё и вся, прекрасно понимала истинную природу отношений Насти и Левина. Но зачем разрушать иллюзии этого дурачка? Спокойный, обманутый любовник – куда меньше проблем для всех, чем любовник отвергнутый и мстительный. Ей даже где-то было жалко этого мальчишку. Скромный и трудолюбивый, несколько лет назад пришедший в оркестр после консерватории, он почти сразу стал концертмейстером группы виолончелистов, обойдя в конкурсе даже опытного Михаила Вадимовича. Который, между прочим, пришёл на работу в оркестр одновременно с Щербаковой.

– Ладно, коченею, – она бросила окурок в лужу, где тот с шипением погас. – Иди, приведи себя в порядок. И поменьше эмоций на сцене. А то маэстро и тебя на замену отправит, – она фыркнула, – и твою виолончель тоже. И гори тогда алым пламенем твоя концертмейстерская доплата. Итак, небось последние деньги тратишь на капризы своей принцессы?

Словно вдруг вспомнив о чём-то важном, Петров проверил карманы своего плаща, и, убедившись, что всё на месте, тоже затушил сигарету. Через ту же узенькую, пропахшую сыростью арку они прошмыгнули обратно, к парадному входу.

В гардеробной Петров скинул с себя промокший плащ. Из внутреннего кармана он достал небольшую, бархатистую коробочку и на мгновение застыл, сжимая её в ладони так крепко, будто это была не вещь, а его последняя надежда.

Щербакова, снимая свое пальто, заметила этот жест. Её цепкий, всевидящий взгляд скользнул по его рукам, по тому, как он почти инстинктивно прикрыл коробочку другой рукой.

– О, – тихо выдохнула она, и в голосе её внезапно появились ноты неподдельного, почти материнского участия. – Какая изящная вещица! Для неё, да?

– Да, для неё! – с трудом выдавил он.

– Дарú и ни о чем не думай, – Людмила повесила пальто на крючок и поправила прическу у мутного зеркала. – Лучшие друзья девушек – это бриллианты!

Петров ничего не ответил. Он лишь судорожно сглотнул, спрятал коробочку во внутренний карман пиджака и, отвернувшись, стал вешать плащ на вешалку. Его спина, прямая и напряженная, говорила красноречивее любых слов – он не хотел, чтобы кто-то ещё видел его сокровенное. Это было его тайное оружие, его козырь в борьбе за внимание Насти, которую он не собирался проигрывать.

– Встретимся через пять минут в зале, – сказал он, наконец, направляясь в сторону артистических комнат и гримерок.

– Смотри, не опоздай, романтик! – крикнула ему вслед Щербакова. – Маэстро ждать не будет!

С новообретенной, хрупкой уверенностью, юноша зашагал по длинному коридору. Его рука непроизвольно прижималась к внутреннему карману пиджака, где лежала заветная бархатная коробочка.

Гримерка Насти располагалась на третьем этаже в самом отдаленном крыле здания, где обычно стояла такая тишина, что было слышно ход часов, висящих этажом ниже. Рядом располагалась чёрная лестница, ведущая к тому самому выходу, у которого Петров совсем недавно курил с Щербаковой. Лестницей пользовались лишь в случаях крайней необходимости, сохраняя тишину и покой рядом с гримерной звезды.

Петров шел по бесконечному, пустынному порталу коридора, и его бросало то в жар, то в холод. При мысли о лежащем в кармане подарке начинали потеть ладони. Но потом внезапный холодный сквозняк из-под одной из множества дверей на этаже обдавал спину ледяной испариной и заставлял содрогаться от мороза.

Он был абсолютно не готов к этому разговору. Слова, которые он репетировал в уме, теперь казались плоскими, глупыми и детскими. Что он мог предложить ей? Свою любовь? Свою преданность? Имела ли цену эта валюта в её новом, блестящем мире, где правили цифры контрактов и аплодисменты зала.

Но другого способа привязать к себе строптивую, ускользающую звезду он больше не видел. Это была его последняя, отчаянная ставка. Кольцо, купленное на все сбережения в самом известном ювелирном доме на Невском, должно было сделать своё дело. Ещё никто не устоял от этих украшений, даже особы королевских кровей.

Вот показалась и её дверь. Глухая, темного дерева, с лаконичной табличкой «Анастасия Романова». Петров сделал ещё несколько шагов, готовый постучатся, но пальцы застыли в нескольких сантиметрах от двери. Из-за тяжелой деревянной створки донёсся ровный, низкий, стальной голос. Голос, в котором не было ни крика, ни ярости – только холодная, неоспоримая власть.

– Твое поведение сегодня дурно и неприемлемо! – говорил Левин. – Ты поставила под удар не только свою репутацию. Ты поставила под удар инвестиции. Мои инвестиции.

Голос Насти прозвучал слабо:

– Но он унизил меня при всех!

– Он – дирижёр! Он отвечает за дисциплину и порядок в вашем коллективе. Ему нужно безусловное подчинение и послушание, – голос Левина перебил её, словно отсекая ненужную и пустую болтовню. – А мне нужен красивый результат. Ты – часть этого результата. Если ты из-за своих истерик перестанешь приносить прибыль, тебя заменят.

Наступила тишина. Такая, что Петрову показалось, будто он слышит, как замирает кровь в его собственных жилах.

– Все твои сольные партии, – продолжил Левин все тем же ровным, деловым тоном, – все гастроли, рекламные контракты – это не подарки. Это аванс. Который ты должна отработать идеальными выступлениями.

– Я… я не хотела… – всхлипывала Настя, её голос слабо дрожал.

– Хотеть – это не твоя функция. Твоя функция – играть. Так, как я решил. Так, как требует Орлов. У меня нет интереса содержать капризного ребенка. В этом городе есть дюжина скрипачек, готовых занять твое место за половину твоего гонорара и без твоих истерик. Я купил тебя не для истерик. Я купил тебя для побед. Ты же победительница, девочка?

Ответа не последовало.

– Отлично, – заключил Левин, и Петров услышал, как передвигается стул. – У меня больше нет времени на это обсуждение. Надеюсь на следующей репетиции ты снова будешь занимать место первой скрипки, – шаги приблизились к двери. – На подоконнике подарок. Хочу видеть его на тебе на следующем концерте.

Петров отшатнулся от двери, будто его ударили. В ушах звенело от этих спокойных, размалывающих душу слов. Его рука сама разжалась, выпуская бархатную коробочку обратно в карман. В его голове вдруг с грохотом встали на свои места все пазлы. Вспышка за вспышкой перед глазами пронеслись те самые украшения, что он видел на Насте. Изящные серьги-подвески, массивное, но утонченное кольцо с темным камнем, которое она так любила рассматривать во время пауз, тонкая диадема, в которой она сияла на последнем гала-концерте и многие другие. Смеясь, она всегда говорила ему, что это дешевая бижутерия с маркетплейсов. Хорошие, искусно сделанные подделки. И он верил. Верил её легкому, прозрачному взгляду. Верил, что её роскошь – лишь часть образа, иллюзия, созданная для сцены. А теперь до него с ужасающей, разрушительной ясностью дошло: каждый этот камень был холодным, бездушным расчетом. Каждый «пустяк» – ловкой, издевательской ложью.

Сомнения, которые он гнал от себя все эти месяцы, навалились на него всей своей тяжестью. Её внезапные занятия до поздней ночи. Её дорогие платья. Её новая квартира в престижном районе, которую она удачно «снимала по старой цене». Он был не любовником. Он был ширмой. Глупым, наивным мальчиком на побегушках, которого держали для прикрытия, пока настоящий мужчина решал её настоящую судьбу и одаривал настоящими подарками.

Он с силой сжал в ладони бархатную коробочку, чувствуя, как хрупкий картон ломается. Ему вдруг страшно захотелось выбросить её, швырнуть со всей силы в эту грязную, пропахшую чужими духами и чужими амбициями дверь.

Но он не сделал этого. Он просто разжал пальцы, развернулся и почти побежал прочь по коридору, спасаясь от этого голоса, в котором не было ни капли человеческого, и от этой внезапно открывшейся правды.

На повороте на лестницу он едва не столкнулся с шедшей навстречу Анной Сомовой. Он успел инстинктивно отшатнуться. Она шла быстрыми, нервными шажками, держа перед собой капхолдер с двумя стаканчиками горячего кофе, её лицо было бледным и озабоченным.

– Ой, Лёша! Прости! – выдохнула она, едва не расплескав кипяток.

Петров схватился за перила, чтобы не упасть. Его дыхание было тяжелым, прерывистым.

– Ты к Насте? – хрипло выдохнул он, кивнув в сторону длинного коридора.

Анна кивнула, поправляя очки, и стараясь не смотреть ему в глаза.

– Да. Я подумала, что ей может быть плохо. После всего, что произошло. Может, кофе поможет.

– Не ходи, – его голос прозвучал резко, почти грубо. Он все еще не мог совладать с собой. – Ей сейчас явно не до тебя.

Анна вздрогнула, будто он ударил её. Её и без того растерянное лицо стало совсем испуганным.

– Она никогда тебе не простит сегодняшнего! Ты же подсидела её самым наглым образом!

– Я не.. – голос Сомовой задрожал ещё больше, – я не подсиживала её, Лёша! Маэстро сам решил! Я хочу помочь ей.

– Помочь? – Петров горько усмехнулся, и в его смехе слышалась вся накопленная горечь. – Там ей уже помогли. Основательно. Поверь, она не оценит ни твоего кофе, ни сочувствия. Лучше иди отсюда.

Он не стал объяснять подробностей. Сжав кулаки, он резко развернулся и побежал вниз по лестнице, оставив Анну одну в полумраке коридора.

Она постояла несколько секунд в полной растерянности, глядя то на удаляющуюся спину Петрова, то на остывающий кофе в своих руках, то в сторону гримерки Насти. Сделав глубокий вдох и поправив выбившийся из пучка непослушный волос, она все же решительно направилась дальше по коридору, на цыпочках подбираясь к заветной двери. Она все еще наивно верила, что её скромная забота сможет хоть каплю утешить звезду, в чьей тени она была так счастлива существовать.

Затаив дыхание, она приблизилась к темной деревянной двери. Сначала она слышала лишь собственное сердцебиение. Потом – приглушенный, влажный звук поцелуя. Затем – низкий, одобрительный мужской смех и ответный, игривый смешок Насти, который в это мгновение показался Анне чужим и неестественным. Потом из-за двери послышался мягкий характерный скрип мебели и сдавленное дыхание, сбивающееся в один ритм, чей-то стон – не от боли, скорее от удовольствия. Ритмичный, настойчивый скрип то ускорялся, то становился медленнее, почти прекращаясь.

Анна отпрянула от двери, будто её ударило током. Щёки мгновенно вспыхнули густым румянцем, по спине пробежала ледяная дрожь. Она вдруг с болезненной, обжигающей ясностью поняла, что стала невольным свидетелем интимного свидания подруги.

Её пальцы разжались, и стаканы с кофе с глухим стуком упали на пол, обдав её ноги темно-коричневыми брызгами. Она даже не заметила этого. Она смотрела на дверь широко раскрытыми глазами, в которых читался не просто шок, а глубокая, детская обида и предательство. Все её наивные представления о дружбе, о поддержке, рассыпались в прах перед этой грубой правдой. Её подруга не нуждалась в её утешении. Ей было не до слез. Совсем не до них.

Развернувшись, Анна бросилась прочь по коридору, давясь рыданиями, которые не смела издать громко. Она бежала, не разбирая дороги, стараясь лишь уйти подальше от этого места, от этого скрипучего звука, врезавшегося ей в память.

Время перерыва подходило к концу. Зал постепенно наполнялся гулом: музыканты возвращались на свои места, листали свои партии, вполголоса переговаривались, настраивали инструменты. Их взгляды то и дело скользили к пустому пульту первой скрипки, словно ожидая, что Романова вот-вот вернется с триумфальной радостью в глазах.

Дверь в зал с силой распахнулась, и на пороге появилась Анна Сомова. Она стояла, слегка пошатываясь, делая судорожный вдох, будто пробежала марафон. Её глаза были красными и влажными, а кончик носа – воспаленно-алым. На неё устремились взгляды всего оркестра. Шепот стих. Звук настраиваемого альта оборвался на высокой ноте.

Анна, словно сквозь строй, медленно прошествовала в центр сцены. Она приблизилась к пультам первых скрипок, к первому из них, самому ближнему к дирижеру, к тому самому, который совсем недавно покинула её подруга.

Словно приговоренная, она медленно опустилась на почётное место первой скрипки, которое сейчас казалось скорее электрическим стулом. Яркий свет софита, всегда ловивший в свой круг блистательную Настю, упал на её ссутуленную спину и растрепанные из под наспех скрученной гульки волосы. Она казалась при этом свете еще меньше, еще незаметнее, еще более испуганной.

Она не поднимала глаз, уставившись в ноты, которые плясали перед ней расплывчатыми пятнами. Её пальцы, привычные и уверенные на грифе, сейчас беспомощно дрожали, не в силах даже поднять скрипку на плечо.

Анна Сомова сидела под ярким, безжалостным светом, и ей хотелось только одного – провалиться сквозь землю. Она получила то, о чем тайно мечтала все эти годы. И теперь это желанное место первой скрипки жгло её огнем стыда и унижения.

Она выдохнула с облегчением, когда дверь зала распахнулась, и на пороге появился маэстро Орлов. Все внимание оркестра переключилось на него. Он вошел с тем же ледяным, незыблемым спокойствием, с каким и уходил. Его лицо было каменной маской, не выдававшей ни единой эмоции.

Вслед за ним, буквально в двух шагах, шел Игорь Яминский. И на его обычно сдержанном лице играла торжествующая улыбка. Он не просто шел – он парил, его плечи были расправлены, а взгляд, скользнувший по оркестру, говорил красноречивее любых слов: «Порядок восстановлен! Я здесь снова второй после бога».

Его душа ликовала. Наконец-то эту выскочку Романову поставили на место. Месяцы унижений и ярости позади. Даже в его коронных произведениях, в его соло, где рояль должен был царить безраздельно, она умудрялась вставить свои дерзкие, виртуозные пассажи, перетягивая на себя внимание зала томными взглядами и вызывающими движениями. Она отбирала у него воздух, свет, победу. А теперь её место заняла тихая, послушная Сомова, которая не смела бы и пикнуть без его одобрения. Пусть на одну репетицию. Пока.

Яминский с наслаждением опустился на банкетку перед роялем, проведя пальцами по клавишам в немом, властном приветствии. Теперь всё было так, как должно быть. Его власть над музыкой и оркестром была восстановлена. Он снова был незаменим.

Маэстро Орлов, поднявшись на подиум, взглянул на оркестр. Все на своих местах. Щербакова, несмотря на абсолютную тишину, умудряется что-то шептать сидящей рядом подруге. Самый юный музыкант оркестра – тромбонист Фёдор Гершвин нервно облизывает губы и растирает руками щеки. Виолончелист Петров взволновано дышит, теребя внутренний карман пиджака. На ближнем пульте первых скрипок взгляд Орлова задержался на испуганной фигуре Сомовой, не выдавая ни единой эмоции. Оркестр – это большая семья. У каждого свой характер. Своя история. Свои победы. Страхи. И всех объединяет стремление к гармонии. И к общему результату.

Орлов ещё раз оглядел свою «семью» перед началом работы. Все были готовы.

– Такт сто сорок второй, – объявил он спокойным, тихим голосом. – Готовы?

Вопрос был обращен ко всем, но Яминский воспринял его как личное приглашение к триумфу. Он кивнул с величием короля, дающего разрешение на начало празднества в свою честь.

Взмах дирижерских рук. И зал наполнился мощными, уверенными аккордами. Яминский играл так, как не играл давно – с блеском, с холодной, отточенной страстью, с абсолютной властью над каждым звуком. Он наслаждался каждым тактом, каждым своим движением, сознавая, что теперь никто не посмеет отнять у него этот момент славы. Он был солистом. Единственным и неповторимым. А где-то там, за кулисами, остались чужие слезы и чужая поверженная гордыня.

Яминский обрушил на зал финальные аккорды – мощные, безупречно выверенные, сверкающие техническим бриллиантом. Казалось, сам рояль вздохнул с удовлетворением под его пальцами.

Маэстро Орлов резким, но точным жестом прервал звучание. И в наступившей тишине на долю секунды повисло лишь эхо последнего аккорда.

А потом оркестр взорвался.

Аплодисменты были не просто вежливыми – они были оглушительными, сметающими. Кто-то даже вскочил со своего места, крича «браво!». Даже суровые ветераны оркестра, редко раздававшие похвалы, улыбались и кивали, стуча смычками по пюпитрам.

Игорь Яминский медленно поднялся. Он не улыбался, но на его лице играла неподдельная, торжествующая гордость. Он склонил голову в почтительном, но величественном поклоне – не столько оркестру, сколько самому себе, своему гению, наконец-то получившему должное признание. От волнения кружилась голова.

Его взгляд скользнул по лицу Орлова, ища подтверждения своей победе. Но маэстро не реагировал на триумф пианиста. Он стоял неподвижно, наблюдая за этой сценой, и его пронзительный, холодный взгляд был устремлен не на Яминского, а сквозь него. В этой овации, в этом ликовании Орлов видел нечто иное: ловко расставленные сети и закулисные интриги, торжество не искусства, но расчета. Он молча кивнул Яминскому и, давая знак продолжать, резко взмахнул руками. Воцарилась напряженная пауза.

– Такт двести девятнадцатый, – его голос прозвучал металлически четко. – Соло первой скрипки. Готовность.

Сомова вздрогнула, будто от электрического разряда, и судорожно вцепилась в инструмент. Её пальцы, только что дрожавшие, теперь двигались с отчаянной, механической точностью.

Она заиграла.

Звук был безупречно чистым и технически выверенным до последней шестнадцатой. Каждая нота звучала в своё время, каждый переход был гладким и отработанным. Это была игра опытного, талантливого музыканта, который идеально знает партию.

Но в исполнении чего-то не хватало. Там, где у Романовой звук лился страстным, дерзким потоком, срывался с вершин и взмывал вновь, заставляя зал замирать, у Сомовой он был ровным, предсказуемым и плоским. Не хватало огня, той безумной искры риска, той живой энергии, что превращает ноты на бумаге в полнокровную, дышащую эмоцию. Скрипка Сомовой не пела, не переживала – она отчетливо, ясно и безжизненно зачитывала текст.

Орлов слушал, не двигаясь, его лицо оставалось каменным.

Игорь Яминский же не скрывал удовлетворения. Уголки его губ дрогнули в едва уловимой, но торжествующей ухмылке. Идеально. Именно так и должно быть.

Анна, чувствуя ледяную волну разочарования, исходящую от дирижерского пульта, старалась изо всех сил. Она пыталась вложить в звук больше чувства, сильнее нажать смычок, сделать вибрато шире. Но от этого её игра становилась лишь натужной, преувеличенной, почти карикатурной. Это была не страсть, а её мастерски сыгранная имитация.

Последняя нота прозвучала чисто, но совершенно бесцветно. Анна Сомова опустила скрипку, не в силах поднять глаз на маэстро.

Орлов опустил руки. В оркестре повисла тягостная пауза, густая и неловкая.

– Сомова, – наконец, произнёс Орлов. Его голос прозвучал не громко, но с той неоспоримой ясностью, которая заставляла вздрагивать. Он сделал небольшую, но значимую паузу, – спасибо. Ваша техника безупречна. А дисциплина – пример для всех. Это именно то, что сейчас, перед ответственным концертом, требуется оркестру.

Формулировка «требуется оркестру» – была гениальным ходом. Она возвышала коллектив над личными амбициями. Орлов снова посмотрел на испуганную скрипачку. Его взгляд смягчился на долю секунды.

– Анна, благодарю Вас. Ваша точность сегодня нам еще пригодится. Пока отдохните.

Он не стал говорить «Извините» или «Вы не справились». Он просто вернул её в зону комфорта, в тень второго места, дав ей сохранить достоинство. И при этом оставил ей важность её роли в оркестре – роли надежного, точного музыканта.

– Гершвин, – имя молодого музыканта прозвучало четко, как выстрел. Фёдор Гершвин вздрогнул и вытянулся. – Пройдите к Романовой. Передайте, что мы ждём её возвращения. Без лишних слов.

Юноша кивнул, слишком резко, и поспешил исполнить ответственное поручение, бегом направляясь к выходу.

– Стойте! – внезапно крикнул маэстро вслед убегающему юноше. – Я сам.

Не хватало ещё, чтобы эта капризная девчонка передавала ему через музыкантов оркестра какие-то гнусности и грубости. Орлов, не глядя ни на кого, сошел с подиума и твердым шагом направился к выходу.

Гримерка звезды была в легком беспорядке. Бархатная накидка небрежно висела на кресле, на столе стоял недопитый стакан воды. Сама девушка стояла перед зеркалом, любуясь отражением в полный рост. Руками она поправляла ослепительной работы колье-сотуар с бриллиантами, которое она только что надела на свою изящную шею. Она ловила его отблески в зеркале, и на её лице играла сложная смесь торжества и превосходства. Настя, конечно же, знала стоимость этой безделушки. Незамкнутое колье в форме вопросительного знака из павлиньего пера – мечта жён, дочерей и любовниц богатых аристократов старого света уже полтора столетия. И вот сейчас оно на её шее.

Увидев в отражении Орлова, она не обернулась. Её глаза встретились с его взглядом в зеркале.

– Подарок от Левина? – спросил он, и в его голосе прозвучала усталая грусть и легкое разочарование.

– Да! А что? Разве я не заслужила? – девушка с вызовом обернулась к маэстро. Его осанка была уже не так горда и тверда. Перед ней стоял уставший от лжи, интриг пожилой человек с полными печали глазами.

– Заслужила, – тихо согласился Орлов. Он смотрел не на драгоценность, а на нее. На свою единственную племянницу, дочь сестры, которую не смог уберечь от страшной болезни. – Ты заслуживаешь всего самого лучшего. Но не такой ценой.

Он подошел к дивану и сел, смотря на её отражение в зеркале. Сейчас он видел перед собой не первую скрипку, не капризную приму, а девочку со смеющимися глазами, в лёгком ситцевом платье, бегущую по пшеничному полю навстречу ветру. Он помнил, как учил её брать первые аккорды, как гордился её талантом. Как в парке аттракционов она лопала сахарную вату, размером больше неё в два раза. Как они хохотали, исполняя для Настиной мамы «Собачий вальс» в четыре руки. Тогда всё было легко и просто.

А теперь это перо висело на её шее, готовое затянуться в любой момент.

– Такие люди, как Левин, не прощают долгов, – продолжил он. Голос его был тих, но убедителен. Орлов знал, о чем говорил. – И не прощают ошибок.

– Единственная ошибка, которую я совершила, – с упреком, делая акцент на каждом слове, произнесла девушка, – был твой любимый ученик Петров. Не понимаю, зачем только ты посоветовал мне присмотреться к нему, дядя?

– Ты не видишь дальше своего носа! Он будет следующим после меня, поверь мне! Надо только немного подождать.

– Смешно! Если бы он не был хоть сколько-нибудь полезен мне, я бы давно избавилась от него.

– Я отказываюсь слушать это! – раздражался Орлов.

– Позвольте, дядя, это не я пришла к Вам в гримерку! – уверенно парировала звезда.

– Хватит, Настя! Хватит этих спектаклей! Я не смогу защищать тебя вечно!

Она, наконец, обернулась, её глаза блестели.

– Каких спектаклей? Я борюсь! За свое место под солнцем! В этом оркестре, в этой жизни! Борюсь, как умею.

– Ты разрушаешь все, к чему прикасаешься. Включая себя. И включая меня.

– Тебя? – она фыркнула. – Тебя невозможно разрушить. Ты же несокрушимый маэстро Орлов. Наш гениальный диктатор.

– Сейчас я здесь как твой дядя, а не как дирижёр оркестра, – произнес он уже спокойно. – Единственный близкий человек, кто остался у тебя. И я дал слово твоей матери перед её смертью, что позабочусь о тебе.

– И ты думаешь, что забота – это ломать меня при всех? – её голос дрогнул.

– Я думаю, что забота – это не позволять тебе превратиться в монстра, – жестко парировал он. – В капризную истеричную звезду, ломающую музыку под себя и свои желания. Следующая подобная выходка, и я клянусь, я публично отстраняю тебя на сезон. И тебе не поможет даже Левин. Будешь проводить время не на сцене, а в квартире со своими новыми бесценными друзьями – побрякушками!

– Ты просто завидуешь мне! – выпалила она, но в её голосе слышалась неуверенность. – Ты всю жизнь прожил в бедности и хочешь, чтобы я повторила твой путь? Но так не будет! Я хочу жить здесь и сейчас! Я хочу быть звездой!

– Звезды горят ярко, но быстро, Настя! – отозвался Орлов. – И падают стремительно и больно. Я не хочу, чтобы ты разбилась, девочка моя.

Он назвал её так, как называл в детстве. Настя отвернулась к зеркалу, делая вид, что поправляет прическу, но он увидел, как дрогнул её подбородок.

– Жду тебя в зале через пять минут, – Орлов расправил плечи и, не дожидаясь ответа, развернулся и вышел из гримерной, оставив смущенную девушку наедине со своими мыслями и терзаниями.

Ровно через пять минут дверь в репетиционный зал приоткрылась, и на пороге появилась Анастасия Романова. Она гордо прошла к своему пульту, не глядя ни на кого, и села на своё место. Она была бледна, но её осанка была прямой. Всем своим видом она показывала, кто здесь не главный, нет, кто здесь необходимый, как воздух и незаменимый, как вода. Без кого музыка останется только нотами на бумаге или звуками, без жизни летящими в воздух. Без кого Гала-концерт, назначенный на следующие выходные, будет обычным рядовым выступлением самого скучного оркестра города.

Орлов, стоявший за пультом, встретил её появление полным безмолвием. Он просто подождал, пока она приготовится, и поднял руки.

– С такта сто шестнадцатого, – сказал он ровным голосом. – Начали.

И оркестр заиграл.

2. «Ярмарка тщеславия»

Большой концертный зал сиял, будто вывернутый наизнанку ларец с драгоценностями. Хрустальные люстры-бра освещали камерное пространство тысячами радужных бликов и заливали золотую лепнину ослепительным потоком света.

Взгляд, скользя по стенам, невольно устремлялся вверх. Там, под высокими сводами расположилась самая великая шахматная доска в мире музыки. Клетки-кессоны выхватывали каждая свою порцию света и кричали о том, что скоро здесь будет разыгрываться новая партия. Каждый займет своё место и в нужное время сделает тот ход, который должен сделать. Дирижёр – взмахнёт палочкой, музыкант – сыграет ноты, слушатель – отблагодарит аплодисментами, а время – волшебным образом остановится.

Будут меняться лица и эпохи, но искусство продолжит эту свою вечную игру. А за ней будет наблюдать её неизменный хранитель – великолепный немецкий оргáн. Невольный свидетель всех разыгрываемых здесь драм и партий. Сегодня он особенно хорош, подсвечиваемый лучами ярких прожекторов. Молчаливый джентльмен, видевший и слёзы, и триумфы, и поцелуи украдкой, и взгляды, полные ненависти. Прямо сейчас он вновь готовился стать свидетелем яркого и незабываемого события.

Ещё совсем немного и идеальное молчание зала будет нарушено шагами и разговорами первых зрителей.

А пока здесь царила торжественная, немая тишина.

Когда большие напольные часы в холле пробили семь ударов, парадная дверь распахнулась, и в фойе хлынул бурлящий поток гостей.

Пространство мгновенно заполнилось гулом голосов, смехом и шелестом дорогих тканей. Воздух заискрился не только от света люстр, но и от бесчисленных вспышек фотокамер. Повсюду, словно тени, сновали фотографы и видеографы – представители официальной прессы, модных журналов и светских хроник. Они ловили удачные ракурсы, выхватывая из толпы самые яркие наряды, самые известные лица, самые белоснежные улыбки. Щелчки затворов сливались в отдельную, стрекочущую симфонию, а ослепительные вспышки на мгновение заставляли бриллианты сверкать еще ярче.

Фуршетные столы, со вкусом убранные и уместно размещённые в просторном фойе, ломились под тяжестью изысканных закусок: икра черная и красная лежала горками на серебряных льдинках рядом с канапе из разного вида рыб, маслин и кусочков тропических фруктов. Нежные брускетты исчезали в мгновение ока, а батареи хрустальных бокалов, наполненные игристым вином, безостановочно опустошались и вновь появлялись в руках ловких официантов. Те, словно тени в ливреях, шмыгали между гостями, предугадывая желания еще до их появления.

Это был не просто концерт. Это был Гала-вечер «Сияния Северной Пальмиры». Вечер торжества музыки, организованный компанией известного в городе ценителя искусства и музыки, мецената Бориса Левина.

Сюда были приглашены все значимые и заметные люди в городе. Политическая и бизнес-элита страны.

Женщины, словно сошедшие со страниц глянцевых журналов, выставили напоказ не только свои лучшие наряды от кутюр, но и бриллианты, тяжелые колье, браслеты и серьги, стоившие, пожалуй, больше годового бюджета всего оркестра. Мужчины в безупречных костюмах и смокингах держались с подчеркнутой небрежностью, но их взгляды были острее бритв. Они красовались не собой, а своими спутницами – элегантными, холодными и умело кокетливыми. Красивая и дорогая женщина рядом с мужчиной была его самым красноречивым аксессуаром, безмолвным свидетельством его состоятельности и вкуса.

Это была ярмарка, где статус измерялся не титулами – здесь все были титулованы, а стоимостью часов на запястье или колье на шее прекрасной дамы.

– Владимир Дмитриевич, вот удача! – воскликнул молодой человек в идеально сидящем костюме, буквально хватая у фуршетного столика важного господина с седыми висками. – В кабинете Вас не поймать, хоть здесь повезло! У меня как раз готов тот проект по редевелопменту портовой зоны, помните я Вам говорил. Три минуты Вашего времени – и я уверен, Вы оцените перспективы.

– Митенька, дорогой, я здесь, чтобы отдыхать, а не работать! – недовольно фыркнул господин, отворачиваясь.

– Этот проект принесёт миллионы, клянусь! – не отступал юноша. – Просто дайте мне немного времени.

– Отложим это на завтра, – закончил разговор старший товарищ, всем своим видом давая понять, что истории на миллионы уже давно его не интересуют. Не тот масштаб.

Две дамы, стоя возле огромной цветочной композиции, с увлечением обсуждали последние светские новости.

– Линочка, ты помолодела на двадцать лет! Неужели это работа профессора Альтшулера?

– Ну конечно, милая! После него все эти московские и питерские специалисты – просто подмастерья. Я тебе дам его номер. Правда, очередь на год вперед, но я могу позвонить его ассистенту. За отдельный бонус, конечно.

– Такая искусная работа стоит любых бонусов.

– Ты ещё не видела новую грудь у Ермоловой. Шедевр! Она теперь может позволить себе самые смелые декольте.

У стойки с шампанским тщедушный мужчина с важным видом поправлял ремешок у часов.

– А старшего мы определили в Итон, слава богу. Теперь вот младшего готовим. Репетитор из Кембриджа бьется с ним как рыба об лёд, а счета выставляет, как за самого принца Уэльского!

– Понимаю, – кивал его собеседник, с пониманием глядя на часы товарища. – Но что поделать? Капитал нужно трансформировать в статус. Деньги могут обесцениться, а связи в приличном обществе – никогда.

Эти разговоры были точным отражением мира собравшейся здесь публики. Дети были статьей инвестиций, лица – демонстрацией финансовых возможностей, а случайная встреча на приеме – возможностью закрыть многомиллионную сделку. Они не просто наслаждались роскошью. Они торговали ею, мерились и использовали как оружие. Каждая минута времени должна была приносить прибыль. А иначе в этой минуте не было смысла. Эти люди, закованные в броню из брендов и драгоценных камней, давно перестали быть просто людьми. Они стали ходячими счетами, живыми логотипами, а их души, если они и были когда-то, давно атрофировались за ненадобностью, уступив место единственному значимому органу – кошельку. Они посвятили свои жизни погоне за сияющей мишурой, даже не заметив, как сами превратились в такую же пустую и блестящую обертку от давно съеденной конфеты.

Когда все гости были в сборе, шум неожиданно стих, сменившись взволнованным шепотком. Толпа в фойе расступилась, как море перед трансатлантическим кораблем. Появился хозяин бала.

Борис Левин вошел не спеша, с невозмутимым видом человека, привыкшего, что мир уступает ему дорогу по праву рождения. Ему было слегка за пятьдесят. Его густые, чуть с проседью волосы были уложены с небрежной точностью, которая стоила несколько часов работы дорогого стилиста. Лицо с крупными, но четкими чертами и упрямым подбородком могло бы казаться грубым, если бы не глаза – смеющиеся карие, с длинными ресницами. Он смотрел этим обманчивым детским взглядом на людей, мгновенно сканируя их, будто считывая штрих-код на товаре в магазине.

На лице его играла легкая, чуть снисходительная улыбка хозяина, довольного собранным обществом и предвкушающего главный сюрприз вечера, который был задуман им как грандиозная неформальная презентация. Он хотел не просто похвастаться новой звездой – он намеревался продемонстрировать высшему свету города свой самый изысканный и ценный трофей. Юную, прекрасную, невероятно талантливую Настю Романову. Показать её не как музыканта, а как свое творение, свою личную находку, взлелеянную его деньгами и влиянием. Её успех должен был стать отражением его собственного могущества, доказательством того, что его вкус и инстинкты идеальны.

То, что вкус его был безошибочным, подтверждала и та, что зашла с ним в фойе под руку. Ирина Левина. Она шла рядом с мужем, плоть от плоти этого мира денег и роскоши, плоть от плоти своего мужчины. Она шла уверенной, легкой походкой женщины, которая знает цену каждому взгляду, брошенному в её сторону. Одним приветственным взмахом руки, одной непринужденной фразой, брошенной в сторону важного банкира, она показывала, что она здесь – на своей территории. Её улыбка была досконально выверенной – ровно настолько, чтобы обласкать нужного человека, и не более того. Она не сканировала зал, как её муж, она скользила по нему взглядом, мгновенно находя знакомые лица и посылая им едва заметные знаки внимания: подмигивание одной, воздушный поцелуй другой, кивок третьей. Все её любили. А точнее, все хотели быть любимыми ею, потому что её расположение было пропуском в самый сокровенный круг.

Она, в отличии от большинства присутствующих здесь женщин, была не молчаливым аксессуаром, а полноправной соучастницей триумфа. Её платье из тяжелого серебристого шелка было не кричащим, но безупречным. И каждая в зале с первого взгляда угадывала имя мастера-кутюрье, его создавшего, и стоимость в шестизначную цифру, за него отданную. В её ушах в дополнение идеального образа сверкали изумительной огранки бриллианты, а на шее красовалось изящное колье.

Глядя на чету Левиных, триумфально направляющихся в сторону царской ложи, все понимали: эта пара не просто правит вечером. Они правят этим миром.

– Говорят, сегодня будет играть его протеже, – прошептала в след удаляющимся супругам ярко одетая дама.

– Посмотрим, во сколько ему обошлось это открытие! – с нескрываемой завистью ответила её подружка.

Ирина Левина, казалось не слышала этих перешёптываний, но ослепительная улыбка её стала чуть более сдержанной.

За кулисами кипела совсем другая жизнь.

Здесь воздух был густым и тяжёлым, пропахшим канифолью, лаком для волос и едва уловимым, но отчетливым запахом адреналина – знаменитым «запахом сцены».

Закулисье жило по своим законам, напоминая пчелиный улей. Молодые артисты, у которых подобный концерт был впервые, были похожи на перепуганных птенцов. Для них этот Гала-вечер был не триумфом, а испытанием на прочность.

Опытные музыканты, ветераны оркестра, напротив вели себя с почти будничным спокойствием. Пожилой виолончелист, седовласый и невозмутимый Михаил Вадимович, не спеша натирал смычок канифолью, его движения были отточены десятилетиями. Он с мягкой улыбкой наблюдал за метаниями молодежи, словно вспоминая себя. Рядом флейтистка Щербакова с невозмутимым видом поправляла перед зеркалом строгую черную брошь на своем платье. Для них сцена была рабочим кабинетом, а не полем битвы.

В артистической, расположенной рядом со сценой, пианист Яминский отрабатывал пассаж на установленном здесь фортепиано. Ему было всего двадцать семь, но в этой молодости чувствовалась уже не юношеская неуверенность, а сформировавшаяся вера в свои силы и талант. Его лицо, с правильными, почти античными чертами и высокими скулами, было сосредоточено. Темные волосы, уложенные гелем лаконичными прядями, падали на лоб. В уголках его губ, тонких и выразительных, играла не просто надменная, а скорее торжествующая усмешка – он знал, что выглядит безупречно и был готов покорить этот вечер.

Одет он был с безупречной, почти вызывающей элегантностью. Его фрак, сшитый на заказ, сидел безукоризненно, подчеркивая широкие плечи и стройный стан. Ослепительно белая манишка контрастировала с загаром его ухоженных рук с длинными, цепкими пальцами, которые порхали по клавишам с хищной грацией. Лаковые туфли сверкали. От него исходило сияние – не столько от дорогой одежды и укладки, сколько от предвкушения грядущего триумфа, который, как он чувствовал, был неминуем.

Когда Алексей Петров молча зашёл в комнату, Яминский прервавшись, развернулся к нему.

– Твоё сердце стучит громче оркестровых барабанов! – ухмыльнулся он. – Что-то случилось?

– Ничего такого, чем бы я хотел делиться с кем бы то ни было, – мрачно буркнул Петров, пытаясь пройти дальше.

Яминский ловко преградил ему путь, ловко вытянув ноги.

– Ну, не скромничай. Говорят, наше юное дарование Васильева совсем от тебя без ума. Как же ты будешь разрываться теперь между пылающим юным талантом и нашей ледяной королевой? – он ядовито усмехнулся.

Петров побледнел. Слухи о симпатии тихой и талантливой Елены Васильевой, его одногруппницы по консерватории и давней подруги, доходили до него, но он всячески игнорировал их, не желая усложнять и без того мучительные отношения с Настей.

Вчера после репетиции они даже выпили чай в местном буфете, мило болтая обо всем и ни о чем. Она предлагала ему попробовать кусочек торта, а он скромно отказывался. Это было очень просто и по-человечески. Так далеко от ядовитых игр Насти.

– Тебе лучше не трогать Васильеву!

– О, прости, я и не знал, что она уже под твоей защитой, – ехидно удивился пианист. – Ну что ж, выбор за тобой. Бриллиант или скромный фианит? Только смотри, виолончелист, не ошибись.

– А ты, оказывается, обладаешь великим талантом испортить другим настроение перед началом концерта, Яминский!

Петров, не сказав больше ни слова, резко развернулся и вышел в коридор, оставив пианиста наслаждаться произведённым эффектом. Он наблюдал, как Петров скрывается за дверью, и язвительная улыбка медленно сошла с его лица, сменившись выражением досады и тревоги. Обычно Яминский не опускался до таких откровенных пакостей и «деморализации противника», предпочитая доказывать свое превосходство виртуозной игрой, а не уколами в адрес личной жизни коллег. Но сегодняшний вечер был особенным. Слишком многое стояло на кону.

Все его попытки повлиять на ситуацию цивилизованно провалились. Пару дней назад он зашел в кабинет к Орлову, пытаясь апеллировать к разуму.

– Виктор Петрович, программа, с которой мы готовимся выступить на «Сияниях» – не готова! – говорил он подчёркнуто уважительным тоном. – Романова в последнее время, мягко говоря, нестабильна. Очень истерична. Если она позволит себе очередной срыв или импровизацию на сцене – весь Гала-вечер пойдет под откос. Давайте усилим фортепианные партии. Во мне-то Вы всегда можете быть уверены. Я готов играть любую программу. И я гарантирую Вам такой триумф, какого ещё не видел этот зал.

– Программа давно утверждена, – отрезал коротко мрачный и непроницаемый Орлов. – Я обязательно учту Ваше мнение и пожелания на будущее, Игорь. Но на сегодня Ваша задача – играть, а не составлять репертуар и утверждать состав оркестрантов.

Яминский понял: маэстро слеп и глух, и находится под влиянием этой взбалмошной девицы. Разумные доводы на него не действуют.

И вот теперь, за кулисами, Яминский чувствовал, как почва уходит из-под ног. Его карьера, его шанс блеснуть перед всей элитой города – все это могло быть похоронено из-за капризов Романовой. Отчаяние заставляло его хвататься за любые средства, даже за самые грязные. Если нельзя победить в честной борьбе, придется сеять сомнения и раздор, пытаясь выиграть время или хоть как-то ослабить противника. Он с отвращением осознавал это, но иного выхода уже не видел. Любые средства были хороши, чтобы не дать этому вечеру превратиться в его собственную катастрофу. Остаться тенью первой скрипки, аккомпаниатором звезды – не ради этого он с трёх лет просиживал по десять часов в день за роялем, пока другие мальчишки гоняли мяч во дворе.

Воспоминание нахлынуло внезапно, горькое и яркое. Душная питерская квартира, запах пыли и старого паркета. Мальчик с совсем недетской усталостью в спине, раз за разом отыгрывающий один и тот же сложный пассаж. За его спиной – строгий взгляд учительницы и усталое, но полное надежды лицо матери, которая отказывала себе во всем, лишь бы у сына был шанс. Они с мамой были одни друг у друга. Мама родила единственного сына и вскоре осталась одна, и теперь она всё готова была отдать за его успехи. У него не было ни футбола, ни дворовых драк, ни первой любви – вместо этого бесконечные гаммы, сольфеджио, сложные пассажи и мучительный страх не оправдать ожиданий мамы и верящих в него учителей. Вся его жизнь была вложена в эти пальцы, в умение извлекать из черно-белых клавиш не просто звуки, а эмоции, которые должны были потрясать души.

Он не хотел быть просто музыкантом. Он хотел быть единственным на сцене. Хотел, чтобы зал замирал, когда он играет. Этот Гала-концерт был для него шансом. Возможностью доказать Орлову, Левину, всему этому блестящему миру, что настоящее искусство – не в истеричных пассажах скрипки, а в глубине и мощи фортепианного звука.

Яминский глубоко вздохнул, выпрямился и снова надел маску циничного и уверенного в себе виртуоза. Война еще не была проиграна…

Маэстро Орлов предпочитал не наблюдать за разыгрывающимися за кулисами и в фойе спектаклями. За двадцать пять лет работы в оркестре, он привык к разного рода интригам и представлениям. Заперевшись в дирижёрской, он, закрыв глаза, прислушивался к долетающим до него звукам. Он слышал, как волнуется перед своим первым большим концертом молодой тромбонист, разыгрываясь и беря неверные ноты. Как дергается, спеша по своим делам, и будто подгоняя время, заслуженный виолончелист. Как щебечут, сливаясь в единый гвалт, вторые скрипки. Совсем скоро ему предстоит собрать их всех в один механизм и, несмотря ни на что, запустить эту махину. Почти сотня человек, каждый со своими переживаниями и мыслями. Они должны забыть о своём и на время выступления, слившись в один организм, запеть чистым и безупречным голосом.

Даже если зритель сегодня только делает вид, что слышит и понимает. Внутри него всё сжалось в тугой, болезненный узел. Он ненавидел служение музыки толстым кошелькам, ненавидел необходимость ловить взгляды меценатов, эту унизительную пляску перед золотым тельцом. Музыка, его единственное убежище, его святыня, в такие вечера превращалась в фон для демонстрации чужого тщеславия.

Он открыл глаза и посмотрел на свое отражение в зеркале. Идеальный фрак сидел на его широких плечах безупречно, подчеркивая стройность не по годам подтянутой фигуры. Его густые, с проседью волосы были зачесаны назад с педантичной аккуратностью, открывая высокий лоб и властные черты лица, на котором не осталось ни тени сомнения или усталости – только стальная воля и полная концентрация.

Прозвенел третий звонок. Начало всех начал.

Орлов взял свою дирижёрскую палочку. Пальцы почувствовали тепло знакомого до каждой вмятинки дерева. И в этот миг произошло превращение. Исчез уставший мужчина с грузом прошлого. Исчез любящий и беспомощный дядя. Исчез решающий вопросы администратор и командир. Из зеркала на него смотрел Маэстро. И ему было не важно, поймёт его публика или отвергнет. Сейчас его задачей было выйти за пределы этих понятий и открыться настоящему. Тому, что должен донести до себя и прочувствовать сам.

Твердым, решительным шагом он вышел из дирижёрской.

За кулисами стояла тишина. Ни одного человека. Все были задействованы в зале. Каждый на своём месте. Все ждали его.

Когда фигура дирижёра, выхваченная лучем софитов, поднялась на сцену, шквал аплодисментов обрушился на него. Его взгляд, холодный и тяжелый, скользнул по рядам зрителей. Публика, переполненная собственной значимостью, ждала зрелища, достойного их статуса. Они жаждали грандиозного представления.

Маэстро повернулся к оркестру, и аплодисменты стихли, сменившись многообещающей тишиной. Все в зале замерли, затаив дыхание. Он поднял палочку. В его жесте не было ни театральности, ни суеты – только чистая, сконцентрированная энергия, готовая обрушиться на публику. Орлов обвел взглядом оркестр, будто беря его в фокус. Каждый оркестрант почувствовал этот взгляд на себе, как приказ, не терпящий возражений. Никаких сомнений. Никаких слабинок. Только работа. Только музыка. И вот, едва заметное движение кончика палочки вниз – и пространство взорвалось звуком.

Величественная музыка лилась, заполняя зал мощными аккордами и нежными мелодиями. Дирижёр общался с публикой, погружаясь в музыку. Он не стремился произвести впечатление, просто проживал каждую ноту, каждую паузу сам. И делился своими мыслями и чувствами с теми, кто был готов их видеть и слышать.

Оркестр отыграл свою часть выступления, получив порцию аплодисментов. Пылких, восторженных. Но сдержанных. Аккуратно отмерянных на весах требовательной публики.

И вот настал час главной актрисы этого представления.

На сцену вышла Настя Романова. Она вышла не как музыкант, она вышла как божество. Её черное платье струилось по телу, как расплавленная ночь. Гладкая, собранная в низкий пучок прическа открывала идеальную линию шеи, на которой сверкало главное сокровище – бриллиантовое колье-перо, подарок Левина.

И в ту самую минуту, когда фигура её, стройная и отточенная, застыла в сфокусированном луче прожектора, по рядам кресел пробежала едва заметная волна. Не громкий говор, но тот особый, сдержанный гул, что рождается не из звуков, а из самого напряжения сотен взглядов, мгновенно прикованных к одной точке. Чуть склонив головы к плечам своих мужей или любовников, дамы что-то нашептывали своим половинам. И в этих кратких, отрывистых фразах выражалось не восхищение искусством, а быстрый, привычный учет всех подробностей её туалета – оценка фасона платья и веса бриллиантов.

Когда гомон в зале утих, Настя Романова неспешно подняла скрипку. И заиграла. И это не была музыка. Это было ослепительное торжество. Первый звук был чистым, ясным и пронзительным, как утренний свет. Её игра была не вызовом, а даром. Виртуозные пассажи сменялись проникновенными, певучими мелодиями, заполняя пространство зала не звуком, а эмоциями. Она не соревновалась с оркестром, она парила над ним, а музыканты, ведомые железной волей Орлова, были её достойной опорой, то нежно подхватывая, то мощно поддерживая её партию.

Каждая нота, извлекаемая смычком, была уколом самолюбию Яминского.

Каждый виртуозный пассаж – выпадом в сторону холодной Ирины Левиной.

Настя бросала взгляды на Бориса, играя словно только для него. Он же сидел в своём кресле неподвижно, откинувшись назад. Его взгляд, тяжелый и пристальный, был целиком обращен к ней. Он не просто слушал – он вбирал в себя сам образ этой молодой, блистающей женщины. В его чуть заметной улыбке и влажном блеске глаз читалось не просто восхищение, а чувство собственника, созерцающего самое удачное и прекрасное из своих приобретений. Она была его живым, дышащим активом, и её триумф был триумфом его вкуса, его могущества.

Когда партия скрипки была закончена и музыка замолчала, зал взорвался в овациях. Публика восторженно кричала и не скупилась на жаркие аплодисменты.

– Браво!!! Браво! – разносилось со всех сторон.

Но волна этого восторга разбивалась о ледяной берег, который сейчас представляла из себя Ирина Левина. Сидя рядом с мужем, она аплодировала ровно столько, сколько требовали приличия, – два-три скупых, механических хлопка. Её ладони едва соприкасались, а на лице застыла маска светской учтивости, сквозь которую, однако, пробивалась стальная напряженность.

Каждый восхищенный вздох, каждый восторженный возглас в адрес Насти были для нее публичной пощечиной. Она сидела неподвижно, но каждый мускул её тела был натянутой струной. Её собственное, безупречное элегантное платье и скромное колье казались ей унылыми и слишком простыми на фоне ослепительного наряда и бриллиантового пера на шее этой выскочки. Она чувствовала на себе взгляды зала – не сочувствующие, а оценивающие, сравнивающие, и это сравнение было не в её пользу. Молодость – этот единственный безапелляционный женский аргумент был ей уже недоступен.

Пока Борис пожирал глазами свою звезду, Ирина пожирала взглядом – холодным, острым и полным невысказанной ярости – молодую соперницу. И в этом молчаливом, полном ненависти взгляде читалась безмолвная клятва: этот триумф будет стоить дорого им обоим. Её аплодисменты стихли первыми. И в непрекращающемся потоке оваций её неподвижность и молчание были красноречивее любых криков.

– Антракт! – обьявил конферансье, и публика потянулась к выходу.

Фойе вновь превратилось в шумный салон, но на этот раз возбуждение было подлинным, рожденным только что пережитым потрясением. Воздух гудел от восторженных голосов, звенел бокалами, в которых даже шампанское искрилось как-то ярче.

К стоящему в центре Левину пробивались люди. Его поздравляли с грандиозным успехом, хлопали по плечу, жали руку.

– Борис Борисович, это великолепно! Настоящее открытие сезона!

– Ваш вкус, как всегда, безупречен. Эта девочка – настоящий бриллиант!

– Поздравляю, Вы подарили городу новую звезду!

Левин принимал поздравления с видом человека, не сомневавшегося в успехе ни на секунду. С наслаждением он ловил каждое слово. Его улыбка была широкой и довольной. Он кивал, бросал короткие реплики: «Спасибо, она действительно уникальна», «Оркестр был великолепен». В его глазах читалось глубочайшее удовлетворение. Это был его успех, его проект, его триумф, и он купался в его лучах.

– Спасибо, друзья! – голос ликующего мецената прогремел, перекрывая гул толпы. – Это лишь начало! А сейчас позвольте мне покинуть Вас. Увидимся во втором отделении. Иринушка, я отлучусь ненадолго, – обратился он шепотом к супруге. – Мне надо навестить артистов оркестра и переговорить с Орловым.

– Конечно, дорогой, – натягивая искусственную улыбку, ответила Ирина, с трудом сохраняя ледяное спокойствие. – Не задерживайся.

Едва Левин скрылся в толпе, как к оставшейся в одиночестве королеве бала тут же подплыла пара светских львиц.

– Ирочка, какая же ты счастливица! – защебетала первая, Эльвира, с восторгом глядя ей в глаза. – Такой муж! Такой тонкий ценитель музыкального искусства!

– Да, – сухо согласилась Ирина, глядя поверх её головы туда, где исчез супруг. – Борис обладает редким даром оживлять бездушные предметы. И вкладывать в них душу.

Вторая дама с едва заметной усмешкой покачала головой:

– Осторожнее, Ирина Сергеевна. Юные богини в нынешние времена часто оказываются богинями охоты – этакими Дианами, разрушающими всё, что стоит у них на пути. А тут такая звезда!

– Не беспокойся, Марина, – Ирина медленно отпила шампанского, её взгляд стал острым и холодным. – Я давно усвоила простое правило: чем ярче горит звезда, тем короче её век. И тем большая тьма ждёт её, когда она, наконец, сгорит. И поверь мне, – её голос снизился до ледяного шепота, – что-то подсказывает мне, что падение этой юной звезды будет стремительным и очень болезненным.

С этими словами, кивнув подругам, она отвернулась, будто случайно задев локтем пустой бокал. Хрусталь со звоном разбился у её ног, но она даже не вздрогнула, делая вид, что ничего не заметила, и направилась прочь, оставив застывших в недоумении собеседниц и мигом подбежавших официантов.

– Не хотела бы я оказаться на месте этой глупой девочки! – допив свой бокал шампанского произнесла Марина, стараясь поскорее удалиться с места, неожиданно привлекшего к себе всеобщее внимание.

За кулисами, в душной артистической комнате, пахнущей гримом и смесью духов, разыгрывалась своя драма. Воздух здесь был раскален до предела.

Настя Романова, сжимая в руке скрипку и смычок как оружие, стояла посреди комнаты. Её лицо, еще недавно сиявшее холодной красотой, было искажено гримасой бешенства.

– Я не выйду! Вы слышите? Не выйду на сцену! – её голос, срывающийся на визг, резал уши. – Если эта бездарность Васильева появится в зале, я не сыграю больше ни ноты! Она фальшивила! Фальшивила чуть ли не в каждом такте! Её уши, похоже, залиты воском! Она позорит не только меня, но и весь оркестр своим присутствием!

Виктор Орлов, стоявший напротив, был бледен. Его сжатые кулаки были спрятаны в карманы брюк. В дальнем углу комнаты, прижавшись к стене, стояла Елена Васильева. Крупные слезы катились по щекам, размазывая тушь. Она пыталась сдерживать рыдания, прикрывая рот ладонью.

– Я не выйду с ней на сцену! – продолжала кричать звезда, направляясь к выходу. – Решайте, Виктор Петрович, или она, или я. Все просто.

Она демонстративно хлопнула дверью, направляясь в свою гримерную.

Слухи о возникшей симпатии между её официальным ухажёром и скрипачкой Васильевой долетели до Насти, успев обрасти пикантными подробностями. Их безобидное чаепитие в местном буфете стало вечерним походом в кафе, с возможным продолжением вечера. Но что позволено Юпитеру, не позволено быку. Мысль о том, что этот вечно ждущий её внимания и одобрения юноша мог предпочесть кого-то другого, приводила Романову в ярость.

Войдя в свою гримерку, она с силой швырнула скрипку и смычок на кресло.

– Как он посмел! – прошипела она, глядя на свое прекрасное, пусть и разгоряченное от гнева отражение в зеркале. – Я позволяю ему быть рядом, а он смеет ходить на свидания с другими!

Конечно, её ревность не имела ничего общего с любовью. Это было чувство собственника, обнаружившего, что его вещью, которую он и не думал использовать, вдруг заинтересовался кто-то другой. И этот кто-то оказался настолько ниже её по статусу, что это было вдвойне оскорбительно. Убрать Васильеву со сцены стало для неё не просто капризом, а насущной необходимостью, актом утверждения своей власти. Чтобы все знали: то, что принадлежит Насте Романовой, даже если она сама этим не дорожит, не должно принадлежать никому другому.

В гримерную постучались. Три робких, несмелых стука, которые потонули в гнетущей тишине, стоящей в этом крыле здания. Прежде чем Настя успела ответить, дверь приоткрылась, и в проеме показалось бледное лицо Алексея Петрова. Он только что был свидетелем скандала, и теперь его взгляд был полон животного страха и вины.

– Настя, – его голос сорвался, и он сглотнул ком в горле, – я всё слышал. Прошу тебя, успокойся. Ты не представляешь, как больно было видеть тебя в такой ярости.

Она сидела, отвернувшись к зеркалу.

– А тебе какое дело до моей ярости? – её голос был холодным и острым, как лезвие. – Иди утешай свою бездарную подружку.

– Не говори так! – вырвалось у него с мольбой. Он сделал шаг внутрь, его руки дрожали. – Ты же знаешь, что для меня нет никого, кроме тебя. Ты – моя богиня. Она ничего не значит. Я люблю только тебя. Всей душой. Я не могу дышать, когда ты не рядом.

Он судорожно полез в карман и извлек небольшой, но удивительно изящный бархатный футляр. Движения его были лихорадочными, полными отчаянной решимости. Это была не просто попытка сделать приятное – это был жест человека, ставящего на кон все, что у него есть, пытаясь задобрить разгневанное божество.

– Я… я хотел в другой обстановке, но… – дрожащими руками он открыл крышку.

На бархате, холодно сверкая в свете лампы, лежало кольцо. Не брошь, не безделушка, а настоящее, изысканное кольцо с крупным овальным сапфиром, окруженным россыпью бриллиантов. Дорогое. Очень дорогое. Для скромного, молодого музыканта – неподъемное.

Настя медленно повернула голову. Её взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по его дрожащим рукам, задержался на сверкающем камне. В её глазах что-то дрогнуло – не радость, не любовь, а удовлетворение хищника, чувствующего свою власть.

Она не протянула руку. Не улыбнулась. Лишь кивнула на туалетный столик.

– Положи туда, – сказала она коротко, снова отворачиваясь к зеркалу, будто только что приняла дань от вассала. – И лучше иди. Я пока не готова обсуждать это.

Алексей, сраженный и униженный, но пойманный в ловушку собственной любви, бережно опустил футляр на полированную поверхность. Он постоял еще мгновение, надеясь на хоть какое-то слово, взгляд, но ничего не последовало. Тихо закрыв за собой дверь, он ушел.

Как только щелкнул замок, Настя быстро подошла к столику, взяла футляр и открыла его. Она не надела кольцо. Она лишь провела пальцем по холодному сапфиру, и на её губах заиграла торжествующая, жестокая улыбка. Слезы Васильевой, унижение Петрова, вымученная уступчивость Орлова – все это сложилось в идеальную картину её тотальной победы. Она с силой щелкнула футляром и бросила его на столик. Прощения он так и не получил. Но она приняла его жертву. И это было куда важнее.

На мгновение звёздная скрипачка расслабилась, откинулась на спинку кресла, и с наслаждением ощутила сладость только что одержанной победы. Она закрыла глаза, глубоко дыша и приводя чувства в порядок. Власть была упоительна, но требовала много энергозатрат.

В этот миг дверь с грохотом распахнулась, ударившись о стену. На пороге, затмевая собой весь свет из коридора, стоял Виктор Орлов. Его лицо было искажено не просто гневом – яростью.

– Хватит! – его голос прорвался сквозь сдавленные зубы, низкий и звенящий, как удар стали. – Этот цирк надо прекратить! Сейчас же.

Настя вздрогнула, но мгновенно оправилась, приняв позу оскорбленной невинности.

– Виктор Петрович, у Вас нет права врываться ко мне вот так! Я отдыхаю перед вторым отделением.

– Перед вторым отделением? – он с силой шагнул вперед, его тень накрыла её. – Перед вторым отделением артист готовится, а не устраивает истерики и не травит коллег! Ты перешла все границы, Настя.

– Эта бездарная серая мышь фальшивит! – выкрикнула она. – Я не позволю…

– Замолчи! – он рубанул воздух рукой. – Не позорься сама и не позорь меня. Я двадцать пять лет в музыке. Я точно знаю, кто фальшивит. – Орлов подошел совсем близко. – Сегодня фальшивит не она! А избалованная девчонка, возомнившая себя звездой!

– Я и есть звезда, дядя! – вскрикнула Анастасия, вскакивая со своего места. – Так что выбирай, кто будет во втором отделении на сцене. Я или она. Та, на кого пришли посмотреть все эти люди, или неизвестная никому вторая скрипка. Кстати, напомню тебе, дядюшка, что благодаря мне господин Левин содержит целую армию нахлебников. И тебя, в том числе.

– Ты переходишь все границы, Анастасия! – от неожиданной дерзости Орлов растерялся, что было совершенно не свойственно уверенному и жёсткому маэстро.

– Границы? – она истерично рассмеялась ему в лицо. – Я и есть та граница, за которую всем вам не позволено переходить! А сейчас оставьте меня, Виктор Петрович, у меня всего двадцать минут, чтобы подготовиться ко второму отделению. Мне нужно переодеться. Это платье пропахло скандалом.

Орлов, растерянный и уничтоженный, молча развернулся и вышел в коридор, с силой захлопнув за собой дверь. Он стоял, тяжело дыша, не в силах прийти в себя от ярости. Его любимая племянница больше не послушная маленькая девочка, а своенравная, хитрая женщина.

К гримерке по коридору уверенной и лёгкой походкой шёл довольный Левин. В его руке покачивалась запотевшая бутылка дорогого шампанского «Cristal». Он оценивающе взглянул на бледное, искаженное гримасой гнева лицо дирижера, потом на дверь гримерной.

– Что, Виктор Петрович, звезда снова диктует свои условия? – усмехнулся довольный меценат и, не дожидаясь ответа, вошёл в гримерную Романовой.

Из-за двери тут же донесся счастливый, игривый смех Насти, сменивший её недавнюю истерику.

Орлову стало до тошноты гадко. Он резко развернулся и быстрым шагом направился в свою дирижёрскую комнату. Нужно было побыть одному, собраться с мыслями и силами, и с лёгким сердцем идти во второе отделение концерта.

У самой лестницы он столкнулся с Ириной Левиной. Жена мецената стояла, разглядывая старую афишу на стене, её поза была воплощением случайной небрежности. Она обернулась на его шаги, и на её идеальных чертах застыла легкая, светская улыбка.

– Ах, Виктор Петрович, – произнесла она голосом, холодным и прозрачным, как горный лед. – Вы как раз кстати. Кажется, я немного заблудилась в ваших лабиринтах закулисья. Здесь так легко сбиться с пути.

Орлов замер, глядя в её глаза – спокойные, ничего не выражающие и оттого бесконечно пугающие. Он попытался что-то сказать, но язык не повиновался. В ушах еще стоял ядовитый смех Насти, а перед ним застыла эта ледяная маска.

– Я могу проводить Вас в зал, – наконец выдавил он, чувствуя, как его собственная растерянность становится еще очевиднее.

– Не стоит труда, – она мягко, но неоспоримо отклонила предложение легким движением руки. – Я ещё немного тут погуляю, здесь тихо и спокойно, в отличии от шумного фойе. Я найду дорогу назад сама, не волнуйтесь, – она улыбнулась, и в этой улыбке было что-то хищное. – Вы ведь спешите, маэстро? Не задерживайтесь из-за меня.

Она сделала изящный жест, пропуская его, и намекая, что их разговор закончен. Орлов, и без того сбитый с толку, пробормотал что-то невнятное и устремился вниз по лестнице, в спасительную тишину своей дирижерской комнаты.

Через двадцать минут прозвучал третий звонок. Антракт подошёл к концу.

В Большом зале мягко погас свет, призывая публику занять свои места. Зал, еще несколько минут назад шумевший словно растревоженный улей, постепенно затихал. Первые ряды в ожидании продолжения концерта замерли. Все взгляды были прикованы к сцене.

В своей ложе Борис Борисович Левин откинулся на спинку бархатного кресла с напускной небрежностью, но пальцы его нервно барабанили по подлокотнику. Он украдкой скользнул взглядом по залу, выискивая знакомый профиль жены. Ирины нигде не было видно.

И вот, когда последний гулкий разговор в зале угас, на сцену один за другим начали выходить музыканты оркестра. Артистов встречали шумом аплодисментов. Вначале это были робкие, разрозненные хлопки, но с каждой новой группой инструменталистов овация нарастала, как снежный ком, катящийся с горы, и вот уже весь зал, от партера до самых дальних ярусов, гремел единым, гулким, теплым гулом. Аплодисменты были не просто вежливыми – теперь в них слышалось нетерпеливое ожидание, предвкушение праздника, благодарность за первую часть концерта и ожидания удовольствия от второй.

Музыканты, слегка склонив головы в почтительном поклоне в сторону зала, занимали свои места. Строгий ряд струнников, блестящие медью трубы и тромбоны, массивный контрабас – сцена вновь оживала, наполняясь артистами и инструментами. Среди них, уверенной и легкой походкой, прошел к роялю блестящий и уверенный в себе Яминский. Его появление вызвало новый, заметный всплеск аплодисментов.

Место Елены Васильевой пустовало. Анна Сомова бросала в сторону зияющей пустоты понимающие, сочувствующие взгляды. Она, как никто другой, могла понять чувства бедной девушки, попавшей под ноги звездной Романовой. Невдалеке, постоянно поправляя давящий галстук, нервно ерзал на стуле виолончелист Петров. Его глаза были болезненно воспалёнными, а руки нервно дрожали. За всем этим с явным наслаждением наблюдала внимательная к деталям Щербакова. Она расплывалась в довольной улыбке, ведь такого потока событий давно не было в их загрустившем было оркестре.

Из-за кулис на авансцену твердым шагом вышел маэстро Виктор Орлов. Его фигура в строгом фраке была воплощением порядка и власти. Зал взорвался новой волной бурных аплодисментов. Маэстро склонил голову, поднял руки, принимая овации. Его лицо было маской невозмутимости и полного принятия происходящего.

Он обвел взглядом оркестр, встречаясь глазами с музыкантами. Все были на местах. Аплодисменты стали стихать в ожидании выхода звезды программы. Восхитительной Анастасии Романовой. Публика ждала. Ждала главное действующее лицо.

Но звезды не было.

Орлов замер, изображая сосредоточенность. Секунда тянулась за секундой. На сцене царила звенящая тишина, нарушаемая лишь беспокойным шорохом в зале.

На долю секунды взгляд Орлова встретился с глазами Игоря Яминского. Затем стремительно переместил его на Анну Сомову. Неслышимый ни для кого в зале шепот губами. Невидимый кивок.

Анна решительно поднялась с места и заняла место первой скрипки. Она готова была сыграть партию Романовой.

Руки дирижёра взметнулись вверх. И зазвучали вступительные аккорды Концерта для скрипки и фортепиано Мендельсона.

Но сегодня это был концерт для фортепиано. Яминский играл так, как будто за его спиной стояла вся его загнанная внутрь годами ярость, вся горечь от лет, проведенных в тени Насти. Его игра была ослепительной, мощной, мстительной. Его пальцы не просто касались клавиш – они вонзались в них, высекая не ноты, а искры. В его игре не было ни капли смирения или подчинения. Он не затмевал отсутствующую Романову – он стирал её. Доказывал не просто свое право на сцену, а свое превосходство.