Игорь Знаменский
Песня Льда

Одиночество – это иллюзия. Мы никогда не были одни. Мы были добычей, которая ещё не знала о своём хищнике.

Часть 1: Обретение Голоса

Холод был не просто отсутствием тепла. Он был субстанцией, живой и враждебной. Он пропитывал всё: стальные балки каркаса «Полярника», шерстяные одеяла в каютах, сами мысли экипажа. Судно стояло, закованное в панцирь пакового льда, у неисследованного побережья Гренландии, как муха в янтаре. Снаружи царствовала полярная ночь. Не та романтическая, усыпанная звёздами, а густая, бархатная, почти осязаемая тьма, которую лишь на несколько часов в сутки сменяли сизые, безнадёжные сумерки.

В этой тишине звуки обретали зловещую весомость. Лёд скрипел, глубоко и протяжно, как живое существо. Иногда раздавался оглушительный треск, подобный артиллерийскому залпу, это лопалась многометровая толща, рождая новую торосу. Ветер, главный дирижёр этого ледяного ада, выл в вантах, и этот вой сводил с ума своей монотонностью. Но хуже всего была тишина, когда ветер стихал. Тогда наступала абсолютная, давящая глухота, в которой собственное сердцебиение казалось невыносимо громким.

Единственным местом, где холод отступал хоть на немного, была радиорубка. Здесь, в тесном помещении, пахло паяльной смолой и тёплым металлом. Стены были густо уставлены приборами, чёрные эбонитовые панели усеяли лампочки и циферблаты, а в центре, как алтарь, стоял главный передатчик, сердце «Полярника», связывающее его с Большой землёй.

Лев, судовой радист, сидел перед аппаратом, наушники плотно прилегали к его ушам. Его пальцы, шершавые от холода и работы, механически водили по журналу, отмечая время и силу сигнала. Он был прагматиком до мозга костей. Его вера держалась на трёх вещах: на законах физики, на надёжности аппаратуры и на азбуке Морзе. Эфир для него был не магией, а средой, строго подчиняющейся уравнениям Максвелла. Статика, помехи, затухание, всё это были просто переменные в формуле.

«…и далее, область высокого давления смещается к востоку, ожидается усиление ветра до девяти баллов», доносился из наушников хриплый, прерываемый треском голос с материка. Лев записал сводку в журнал. Ничего нового. Тупик. Тупик в эфире, тупик во льдах.

Дверь рубки со скрипом открылась, впуская клубящееся облако пара. В проёме стоял профессор Кирчинский, закутанный в меховую доху, от которой его обычно сухое, аскетичное лицо казалось ещё более острым.

«Новости, Лев Борисович?» спросил он, протирая заиндевевшие очки.

«Те же, Георгий Васильевич. Шторм к востоку, нам не грозит. Давление растёт. Москва передаёт, что гордится нашим мужеством». В голосе Лева прозвучала лёгкая, привычная ирония.

Кирчинский фыркнул, водружая очки на переносицу. «Мужество. Они там думают, мы на курорте. Лев Борисович, нужно снова выходить на связь с капитаном. Буровые работы сегодня должны быть возобновлены. Мы теряем время».

«Капитан считает, что мы теряем рассудок, а не время, профессор», отозвался Лев, откладывая карандаш. «Лёд сжимается. Каждое бурение, это риск новой трещины. Мы и так сидим в ловушке».

«Мы сидим в величайшем хранилище данных на планете!» глаза Кирчинского загорелись знакомым Льву фанатичным блеском. «Каждый слой этого льда, страница летописи Земли. Миллионы лет истории климата, геологии… и, возможно, жизни. Первозданная материя, Лев Борисович! Следы протожизни, законсервированные с незапамятных времён! Мы не можем просто сидеть и ждать весны, как медведи в берлоге».

Лев вздохнул. Этот спор длился уже недели две. Капитан, опытный, обстоятельный моряк, видел во льду лишь угрозу. Кирчинский лишь объект изучения. Лев же видел в нём досадную помеху для радиоволн.

«Я передам, профессор. Но не обещаю ничего».

После ухода Кирчинского в рубке снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь ровным гудением аппаратуры. Лев покрутил ручку настройки, выводя на громкую связь судовой передатчик. Эфир ответил ему шипением и треском.

«“Полярник”– капитану. Приём».

Потребовалось несколько долгих секунд, прежде чем в динамике раздался голос, искажённый помехами и ветром.

«Я у левого борта, осматриваю давление льда. Слушаю, Лев Борисович».

«Профессор Кирчинский настаивает на возобновлении бурения. Говорит, мы теряем время».

Из динамика донёсся тяжёлый вздох, который ветер превратил в протяжный свист. «А я настаиваю, что мы теряем рассудок. Каждый удар по льду, это игра в русскую рулетку. Лёд не любит, когда его тревожат».

«Я передал его просьбу», – нейтрально ответил Лев.

«Передал. А что думаешь ты?» – спросил капитан, и в его голосе прозвучала не привычная командирская твердость, а усталая попытка найти союзника.

Лев на секунду задумался, глядя на ровно горящие лампочки приборов. Его мир был здесь, в этой каморке. «Я думаю, что буровой снаряд создаёт низкочастотные вибрации. Они создают помехи в эфире. Мешают работе».

В эфире снова воцарилось шипение. «Научная необходимость, чёрт возьми… Ладно. Передай Кирчинскому даю ему два часа. Но при малейшем подозрительном звуке, при малейшем новом треске – всё. Концерт окончен. Я возвращаюсь на борт через полчаса, нужно закончить замеры».

«Понял. «Полярник” – конец связи».

Лев выключил передатчик. Он сделал всё, что мог. Он был просто ретранслятором, передатчиком воли одних и приказов других. Эта мысль почему-то не принесла ему обычного успокоения.

Лев откинулся на спинку стула и потёр переносицу. Усталость копилась неделями, высасывая силы. Он потянулся к ящику стола, где под стопкой технических схем и графиков лежала небольшая, потрёпанная кожаная тетрадь в потёртом переплёте.

Дневник его деда, Анатолия Орлова, также полярника, пропавшего без вести где-то в этих же широтах тридцать лет назад. Лев редко его перечитывал. Эти записи были для него воплощением того самого романтического безумия, которое он презирал. Деда считали гением, но к концу экспедиции и безумцем. В дневнике, рядом с сухими метеорологическими заметками, пестрели странные зарисовки: не то кристаллы, не то насекомые, не то архитектурные сооружения, изогнутые под невозможными углами. И записи. «Спящие в ледяных безднах», «Певцы, что разносят их сны», «Город-на-Острие, где тени длиннее, чем должны быть».

Бред. Бред уставшего, замёрзшего разума, отравленного одиночеством и полярной ночью. Лев всегда в это верил. Он хранил дневник как семейную реликвию, как напоминание о том, куда может завести потеря научной строгости. Он с силой захлопнул тетрадь и убрал её обратно в ящик. Нет, его мир был здесь. В ровном свете лампочек, в чётких сигналах из эфира. Всё остальное – химеры.

-–

Буровой снаряд, похожий на гигантское полое жало, с натужным рёвом вгрызался в вечную мерзлоту. Ледяная крошка, белая и невыразительная, непрерывным потоком извергалась из скважины, образуя нарастающий бруствер. Проходил час, другой. Стрелка глубиномера медленно ползла вниз.

Внезапно ровный гул двигателя сменился пронзительным, металлическим визгом, а затем – глухим, упругим ударом, который отдался в ногах у всех стоявших рядом.

«Стоп! Держать!» – закричал Кирчинский, взмахнув рукой.

Мотор захлебнулся и затих. Воцарилась тревожная тишина, которую тут же заполнил всепроникающий вой ветра.

«Что случилось?» – капитан, подойдя к краю скважины, смотрел в чёрную, зияющую пасть.

«Наткнулись на нечто чрезвычайно плотное, отозвался Кирчинский, его голос дрожал от сдержанного возбуждения. Не лёд. Похоже на включение. Каменную породу или…» Он не договорил, но все поняли: или монолитный лёд аномальной прочности.

Бурильщики, люди суровые и неразговорчивые, принялись за сложную процедуру извлечения. Трос натянулся, зазвенел, лебёдка заскрипела, протестуя. Снаряд не хотел отпускать свою добычу. Минуты тянулись мучительно долго. Наконец, с тяжелым скрежетом, буровое долото показалось на поверхности.

Но это было не просто долото. В его стальных лапах, словно в клешне, был зажат цилиндр льда – стандартный ледяной керн, длиной около метра. Однако он был нестандартным.

Он был синим.

Не бирюзовым или голубым от рассеянного света. Это был глубокий, насыщенный цвет ультрамарина, неестественный, почти чернильный. Казалось, будто в саму структуру льда вплавлен концентрированный раствор ночного неба. И в самом сердце этого синего цилиндра, ближе к одному из концов, находился объект.

Кристалл.

Он был размером с крупный грейпфрут, идеально гладкий, словно его не вырубили из породы, а выточили на токарном станке и отполировали до зеркального блеска. Он не был прозрачным в привычном смысле, взгляд упирался в сложную, фрактальную структуру внутренних граней, создававшую иллюзию пустоты внутри. И в этой пустоте пульсировал тусклый, фосфоресцирующий свет. Медленно, ритмично, как сердцебиение спящего гиганта.

«Аккуратно! Керн в термобокс!» – срывающимся от волнения голосом скомандовал Кирчинский.

Работа закипела. Ледяной цилиндр, невероятно тяжёлый для своих размеров, бережно извлекли из бурового снаряда и перенесли на приготовленный брезент. Матросы осторожно, используя ломы как рычаги, погрузили его в утеплённый ящик, обитый изнутри войлоком.

Именно в этот момент, когда кристалл, скрытый в своём синем саркофаге, лёг на дно ящика, он издал звук.

Это был звук не трения или удара. Это был низкочастотный гул, такой низкий, что его скорее чувствовали, чем слышали. Он шёл не через уши, а через землю, через подошвы сапог. Он вибрировал в грудной клетке, заставляя сжиматься сердце, и наполнял череп тяжёлым, давящим резонансом, похожим на гудение трансформатора невообразимой мощности.

Лев, стоявший чуть поодаль, почувствовал, как у него на мгновение потемнело в глазах и подкосились ноги. Он инстинктивно схватился за холодный поручень. Моргнув, он посмотрел на других. Молодой геолог Саша стоял, разинув рот, его взгляд был остекленевшим и устремлённым в никуда. Капитан смотрел на ящик с глупой, отсутствующей улыбкой, будто услышал отдалённую музыку. Сам Кирчинский замер, его учёная одержимость на секунду сменилась пустым, почти животным изумлением.

Эти две-три секунды показались вечностью. Потом гул стих, столь же внезапно, как и начался.

Все разом зашевелились, задышали, словно вспомнив, что нужно это делать. Кто-то нервно засмеялся. Кто-то перекрестился.

«Чёрт! Что это было?» – пробормотал капитан, потирая виски, как будто пытаясь стереть остаточное ощущение.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.