# Эхо чужих теней

Олеся Шаталова

Он видит то, чего не видят другие. И молчать об этом больше не может.

Следователь Лев Корвин после трагического инцидента начал видеть эхо чужих смертей – и прошлых, и будущих. Врачи называют это синдромом, начальство – угрозой для репутации отдела. Но когда в городе появляется маньяк, чьи ритуальные убийства подчиняются жуткой логике, лишь Корвин понимает: его «бред» – единственная нить, ведущая к убийце. Чтобы остановить философа-убийцу, вознамерившегося переписать саму реальность, Корвину придется не просто поверить в кошмар. Ему придётся шагнуть в него с открытыми глазами.

ГЛАВА 1. СБОЙ

Дождь не утихал вторые сутки, превращая Ельшинск в размытую акварель, где краски неба, земли и бетона сползли в одну унылую, серо-бурую массу. В салоне такси – на этот раз серый «Логан» с потёртой до дыр обивкой и стойким запахом дешёвого освежителя «Сосновый лес», от которого першило в горле – было душно и влажно. Лев Корвин смотрел в запотевшее стекло, но видел не промокшие панельные кварталы, проступавшие сквозь стекающие струйки, а нечто иное, наложенное поверх реальности, будто проклятый фильтр.

Его пальцы сжали колени, впиваясь в ткань брюк. Мозг, как перегруженный сервер, захлёбывающийся данными, выдавал критические ошибки в виде чужих образов – сиюминутных, нерезких силуэтов, проступавших в размытых огнях фонарей и бликах на мокром асфальте. Он поймал себя на том, что бессознательно различает в этих бликах очертания глаз, ртов. Нет. Не лица. Тени. Эхо чего-то, чего не должно было быть здесь и сейчас, отголоски, застрявшие в складках восприятия. В груди что-то сжалось в тугой, болезненный комок, сердце забилось учащённо и громко. Он чувствовал, как холодный пот, невзирая на духоту, проступал на спине. Резкая, сверлящая боль зашевелилась в висках, на языке проступил знакомый, металлический привкус меди. Он сосредоточился на дыхании: вдох на четыре счета, задержка, выдох. Но выдох срывался. Реальность плыла, и единственным спасением был старый, доведённый до автоматизма, почти животный навык – анализ. Разобрать мир на детали, как часовой механизм.

Якорь. Нужен якорь.

Его взгляд, скользнув по салону, намертво сфокусировался на водителе. Мужчина лет пятидесяти, усталое, обрюзгшее лицо, потрёпанная куртка. Но новые, дорогие, явно брендовые кроссовки, белые, с синей полосой. Яркое противоречие. Лев мысленно оценил его: рост около ста восьмидесяти, вес за сотню. Логическая цепочка: мог украсть, получил в подарок, выиграл. Второе вероятнее… Племянник? Да, племянник. Мысли текли по накатанной, спасительной колее, вытесняя хаос.

Он закрыл глаза, делая вид, что дремлет, и прислушался к водителю. Тот что-то бурчал себе под нос, потом вдруг громко сказал:

– Подарок, понимаешь? Племянник из-за границы привёз. Говорит, дядь, это тебе. Ноги, мол, будут меньше уставать.

Лев не открывал глаз. Голос водителя, только что лениво-равнодушный, на слове «подарок» стал чуть выше, чуть нарочитее. Старая мышца в его сознании напряглась. «Врёт, – безошибочно определил Лев. – Но не по делу. Просто хочет выглядеть значительнее». Этот мелкий обман резко контрастировал с хаосом в его голове. Раньше он чуял ложь. Теперь он чуял дыры в самой реальности.

– Посёлок «Сосновый», – хрипло бросил водитель. – Въезд перекрыт. Дальше – пешком.

Лев кивнул, расплатился и вывалился в объятия ледяной влаги. Холодный воздух ударил в лёгкие, и на секунду стало легче. Его взгляд скользнул по мокрому асфальту, и на одном из бликов, на мгновение, проступил чёткий, геометричный узор – треугольник, заключённый в круг. Он моргнул, и видение исчезло, растворившись в воде. Под ногами хлюпала размокшая земля. Место было оцеплено. Полицейские сновали между мокрыми стволами сосен. Нормальная работа. Привычный хаос. Он сделал несколько шагов по направлению к коттеджу из тёмного бруса, и его резко, с ног до головы, дёрнуло. Волной, идущей из самого дома.

К нему подошёл майор Гордеев. Лицо напарника было серым от усталости, но в глазах читалась тревога.

– Лев, спасибо, что приехал. Тут пахнет твоей старой работой. Картина неестественная.

«Нюх». От этого стало горько и пусто.

– Мой нюх сломался, Сергей. Теперь я чую не ложь. Чую… пустоту. Как дыру в стене, за которой ветер, – тихо, глядя мимо плеча Гордеева, ответил Лев.

Гордеев на секунду замер, изучая его лицо, затем молча, тяжело смотрел на него.

– Чёрт. Ладно, пойдём смотреть. Только держись, брат. Там… не по себе становится.

Лев ничего не ответил. Он подошёл к коттеджу и остановился на пороге. Его снова, с большей силой, дёрнуло.

Воздух в доме был другим. Густым. Тяжёлым. Наполненным. Он словно вибрировал, и сквозь эту вибрацию Лев увидел.

Не призраков, не видения. А энергетические отпечатки, эхо сильных эмоций, вмёрзшие в саму ткань места. В прихожей, поверх грязи от десятков чужих ботинок, он различил другие следы – босые, мелкие, беспорядочные, полные немой, животной паники. От них исходил такой плотный, липкий ужас, что у Льва свело живот судорогой. Холодная волна поднялась по позвоночнику, сжимая горло. Это было не просто изображение; его кожа ощущала ледяной след паники, а в висках ударил молоток чужого сердца. И ещё один запах, слабый, но упрямый – сладковатый, химический, как миндаль и горький миндаль одновременно.

Он заставил себя увидеть обычную грязь, размазанную по полу. Но фантомные, босые следы жгли сетчатку.

– Жертва – мужчина, Руслан Светлов, историк-краевед, – голос Гордеева прозвучал где-то рядом, приглушённый. – Нашли в гостиной. Готов?

Лев молча кивнул.

– Корвин? Ты как?

– Ничего, – голос прозвучал хрипло, чужим. – Убийца вёл жертву сзади. Держал за плечо. Левой рукой. Крепко. У того под пальто остались синяки.

Гордеев коротко, деловито бросил:

– Понял. Потом объяснишь. Идём.

Они вошли в гостиную.

Оперативники стояли по периметру, избегая смотреть в центр. В воздухе висел тяжёлый запах – крови, воска, ладана и того же химического миндаля. Тело лежало в центре сложного, изощрённого узора, выложенного на полу из соли, крупы и угля.

Но Лев почти не смотрел на тело. Его захлестнуло эхо.

Оно было здесь ярким, почти осязаемым. Два силуэта. Один – жертва – корчился в немой агонии. Второй – убийца – стоял над ним, неподвижный. Лев не видел его лица, только сгусток искажённого, тёмного пространства, и чувствовал от него холодное, отстранённое, хирургическое любопытство.

И тогда эхо убийцы повернуло голову в его сторону.

Лев почувствовал на себе взгляд. Пустой и тяжёлый, как свинец, впивающийся прямо в мозг. Он инстинктивно отшатнулся, прислонившись к косяку. Сердце забилось часто и глухо. В висках застучало.

– Держись, – тихо сказал Гордеев.

Лев заставил себя дышать ровнее. Он перевёл взгляд на детали. Взгляд упал на книжную полку. Книги стояли ровно. Но на полу у её основания, в пыли, была свежая, длинная царапина.

– Здесь, – его голос прозвучал громче, чем он хотел. – Ищите здесь. За полкой.

Когда полку отодвинули, за ней оказалась аккуратная ниша. В ней лежал толстый, в кожаной обложке блокнот и пачка исписанных мелким почерком листов.

Лев, не глядя на находку, развернулся и вышел из комнаты, чувствуя, как темнеет в глазах. Он зашёл в санузел, включил воду и умыл лицо. Ледяная вода пронзила сознание острой болью. Он задержался, опёршись о раковину.

Он посмотрел в зеркало. Уставшее, осунувшееся лицо. Взгляд человека, стоящего на краю. И вдруг его отражение дрогнуло. На его лице, поверх его собственных черт, проступили чужие – бледные, восковые, с тёмным синяком у левого виска. Лицо Светлова. Губы приоткрылись в беззвучном крике.

Лев резко отпрянул, ударившись лопатками о стену. Закрыл глаза. «Галлюцинация. Синдром. Сбой. Не реально», – прошипел он сам себе.

Он снова посмотрел в зеркало. Видел только себя. Бледного, с трясущимися руками.

Гордеев ждал его в коридоре, листая блокнот.

– Всё в порядке? Выглядишь, будто видел привидение.

– Мигрень, – коротко отрубил Лев. – Что в блокноте?

– Записи о «геопатогенных зонах» города. Бред. Но одна примечательная: «Чувствую его. Архитектор. Он придёт за моим местом в узоре».

Архитектор. Слово отозвалось в Льве холодным эхом.

– Поехали, – Гордеев похлопал его по плечу, и Лев едва сдержал вздрагивание. – Отвезу.

По дороге в город Лев молча смотрел в окно. Дождь почти прекратился. На улицах появились люди. Живые.

И тогда он её увидел.

Молодая женщина в ярко-жёлтом дождевике выходила из подъезда, неся в руках два стаканчика кофе. Обычная горожанка.

И вдруг её контур задрожал. Воздух вокруг неё исказился. На секунду Лев увидел поверх её живого лица другое – бледное, безжизненное, с пустыми глазами. А на ярком дождевике проступило алое, крошечное пятно, прямо над сердцем.

Видение исчезло. Девушка сделала глоток кофе и пошла дальше.

Лев замолчал, вцепившись в подлокотник. Это было не как со Светловым. Там – эхо прошлой, уже случившейся смерти. Здесь – щемящее, леденящее душу предчувствие смерти будущей. И от этого было втрое страшнее. Он не знал, кто она. Не знал, когда это случится. Не знал, как её спасти.

Но он знал – он только что увидел следующую жертву.

Он не мог отвести взгляд от места, где она растворилась в толпе. В горле стоял ком, а в ушах – оглушительная тишина, наступившая после визга шин его собственного восприятия. Мир вокруг, всего лишь секунду назад бывший серым, но прочным, теперь казался тонкой плёнкой, натянутой над бездной. И в этой бездне плавало лицо незнакомки – живое и мёртвое одновременно.

Мысль, холодная и тяжёлая, как галька на дне, медленно поднялась со дна сознания: чтобы остановить убийцу, ему придётся не просто поверить в кошмар. Ему придётся шагнуть в него. Добровольно. Сознательно. Карьера, репутация, остатки рассудка – всё это стало разменной монетой в игре, правил которой он не знал, но ставку в которой понимал с жуткой ясностью: жизнь против безумия. И выбирать не приходилось.

Он откинулся на сиденье, закрыл глаза, пытаясь запечатлеть в памяти каждую черту её лица, каждый жест. Это был единственный якорь, который у него теперь был. Первая и последняя ниточка, связывающая его с тем, что должно было случиться. И он знал, что не отпустит её, даже если это будет стоить ему всего.


ГЛАВА 2. ЖЕЛТЫЙ ДОЖДЕВИК


В отделе царил привычный, будничный хаос – гул голосов, треск раций, стук клавиатур, – но сегодня каждый звук бил по оголенным нервам, словно молоток. Это был шум нормального, понятного мира, от которого Льва отрезала тонкая, невидимая и совершенно непреодолимая стена. Он сидел в своем кабинете за стеклянной перегородкой, сквозь которую доносились обрывки фраз, и пытался сосредоточиться на рапорте. Буквы расплывались, превращаясь в черные, бессмысленные мурашки. Перед глазами, словно выжженное на сетчатке, стояло то самое лицо – сначала живое, сконцентрированное на чашках кофе, а затем накладывающаяся на него бледная, восковая маска смерти.

Дверь распахнулась резко, без стука. Вошел Гордеев, держа в руках пачку свежих распечаток и два стаканчика дымящегося кофе.

– На, согрейся, – он поставил один стаканчик перед Львом, на чистое место на столе. – От Светлова кое-что расшифровали. Его заметки. Половина – бред сумасшедшего, мистика, символы… но кое-что любопытное, очень.

Лев молча взял кофе. Горячий пластик обжег пальцы, но это ощущение было почти приятным – хоть какая-то прочная, физическая связь с реальностью. Якорь.

– И что же нашёл наш краевед-мистик? – спросил он, делая глоток. Горечь взбодрила.

– Он изучал не историю, а географию. Но не обычную. Составлял карту города по какому-то своему, бредовому принципу. Вот, смотри.

Гордеев положил перед Львом распечатанную карту Ельшинска. На ней были отмечены красным крестиками несколько десятков точек. Возле каждой – дата и непонятные пометки: «узел», «разлом», «точка сборки», «зона нестабильности».

Одним из крестиков, жирным и обведенным кружком, был отмечен дачный поселок «Сосновый», где убили Светлова. Льва будто слегка ударило током. Но его взгляд, скользнув по карте, сам, помимо воли, выхватил другую точку в самом центре города. Район нового бизнес-центра «Башня». Та самая стеклянная девятнадцатиэтажка, из которой утром вышла девушка в желтом дождевике. Точка на карте Светлова и точка в его видении совпали с пугающей, неопровержимой точностью. Это не могло быть случайностью. Его «бред» оказался частью чужой, чудовищной системы.

– Что это за точки? – спросил Лев, хотя ужасное, кристально ясное подозрение уже начало складываться в голове, связывая воедино карту, убийство и его собственные видения.

– А вот это самое интересное. Я сверил с базами. Почти все эти места – неофициальные свалки, заброшенные стройки, старые промзоны, канализационные коллекторы. Где-то находили останки животных, где-то местные жалуются на странные звуки, на необъяснимую тревогу. Но в двух местах… – Гордеев перевел взгляд на Льва, и во взгляде читалась непростая, тревожная догадка. – В двух местах за последние пять лет были найдены тела. Неустановленные, дела прикрыли за неимением улик. И везде – ритуальный бред, похожий на тот, что у Светлова. Совпадение? Может быть. Но мне, как и тебе, не нравятся такие совпадения. Они воняют. Просто я пока не понимаю, чем именно.

Лев почувствовал, как по спине пробежал холодок. Его «видения», всегда бывшие хаотичными, личными, почти интимной пыткой, впервые нашли материальное, осязаемое подтверждение. Его безумие оказалось частью чего-то большего. Системы. Узора.

– Надо проверить остальные точки, – тихо, но твердо сказал он. – Усилить патрули. Выставить наблюдение.

– Уже отдал распоряжение, – кивнул Гордеев. – Но город не резиновый. Все точки не охватишь. Приоритеты нужны.

Лев понимал его. Он и сам бы не поверил, если бы не видел… не чувствовал это сам, кожей, нервами, вкусом крови на языке.

Он снова взглянул на карту. На крестик «Бизнес-центр "Башня"». Он мысленно отметил: все предыдущие точки были на окраинах, в зонах отчуждения. «Башня» – центр, аномалия в паттерне. Архитектор менял почерк, становился смелее, а значит – опаснее и непредсказуемее. И там была она. Девушка в желтом дождевике. Прямо сейчас, не подозревая, что стала мишенью.

– Мне нужно на место, – резко поднялся Лев. – Туда, где жил Светлов. Без группы. Один.

Гордеев нахмурился, отложив стаканчик.

– Лев, ты себя плохо чувствуешь, ты весь на нервах. Давай я с тобой…

– Нет! – отрезал Корвин, и тут же, видя резкое удивление и вспышку обиды на лице напарника, сбавил тон, но не отступил. – Прости. Мне нужно… мне нужно побыть одному на месте. Чтобы почувствовать. Ты же знаешь, как я работаю. Без шума, без лишних глаз. Иначе… эхо стирается.

Гордеев скептически хмыкнул. «Методы Корвина» давно уже были у всех на слуху, но их нельзя было отрицать – они работали. Раньше.

– Ладно. Черт с тобой. Но будь на связи. Каждый час отзванивайся. И… береги себя, – в его голосе сквозь скепсис прорвалась неподдельная, почти отцовская забота, которая сейчас резала слух больнее, чем упреки.

Час спустя Лев снова стоял на пороге коттеджа Светлова. Было тихо. Слишком тихо. Даже птицы, обычно шумные в лесу, молчали. Лев медленно вошел внутрь, и тяжелая дверь захлопнулась позади него с глухим, окончательным стуком, отсекая внешний мир, солнце, нормальность.

Следы работы оперативников были везде – порошок для снятия отпечатков, разметка, запах химикатов. Но под всем этим, как фоновая радиация, по-прежнему висело то самое эхо. Оно стало слабее, рассеяннее, как выдох, но никуда не делось. Оно ждало.

Лев прошел в гостиную, туда, где всего несколько часов назад его захлестнула чужая смерть. Он закрыл глаза, пытаясь отсечь внешние раздражители, позволить картинке возникнуть снова. Без паники, без страха. Просто как данные. Как улики. Он представлял себя сканером, холодным прибором.

Силуэт жертвы. Движение к полке. Холодное, безразличное любопытство убийцы…

Он открыл глаза и подошел к тому месту, где нашли тайник. Полку уже убрали, ниша сияла пустотой, как вырванный зуб. Лев провел рукой по шершавой, холодной поверхности внутренней стены. Ничего. Он уже почувствовал фамильярное подташнивание от разочарования и готов был отойти, как вдруг его пальцы, скользившие по бетону, нащупали едва заметную неровность. Не царапину, а скорее шероховатость, крошечный участок с измененной фактурой. Как будто кто-то нанес что-то клеем, а потом попытался стереть, но не до конца.

Лев достал из кармана телефон, включил фонарик и присмотрелся, приблизив лицо почти вплотную к стене. На сером, неровном бетоне, почти неотличимый от поверхности, был выцарапан маленький, не больше ногтя, идеально ровный символ. Треугольник, заключенный в круг, с точкой в центре. Простой, геометричный, стерильный и от этого еще более чужеродный. Он смотрел на эту идеальную, безжизненную форму, и его охватывало странное, леденящее чувство – не страха, а глубочайшего, космического одиночества, будто он смотрит в бездну, где нет места ничему человеческому, ни теплу, ни боли, ни любви. Эта идеальная форма… от нее веяло такой бездонной пустотой, что стало почти жаль того, кто ее оставил. Это была не просто метка. Это была подпись. Отпечаток пальца пустоты.

Он сфотографировал символ на телефон. Рука снова дрожала, но на этот раз не от страха, а от адреналина, от торжествующей, яростной уверенности. Это была не галлюцинация. Это была реальная зацепка. Первая ниточка, ведущая из лабиринта его безумия. Материальное доказательство того, что он не сошел с ума.

Он вышел из дома, кивнул участковому и сел в свою машину – старенькую «Шкоду Октавию», стоявшую в тени сосен. Нужно было показать символ Гордееву, проверить по базам, начать работать с этим как с настоящей уликой… Его мысли, ясные и острые, прервались, когда он завел двигатель и бросил взгляд на дорогу, ведущую из поселка.

И тут он увидел её.

На противоположной стороне улицы, у остановки, стояла та самая девушка в желтом дождевике. Та самая, с утра. Она с кем-то разговаривала по телефону, улыбалась, жестикулировала свободной рукой. Живая.

И в тот же миг пространство вокруг нее снова поплыло. Контуры задрожали, замигали. Лев зажмурился, с силой, до боли, потерев глаза костяшками пальцев. Не сейчас. Отстань.

Он открыл глаза. Девушка все так же стояла на остановке. Живая, настоящая. Но теперь Лев видел больше. Он видел, как сквозь ее фигуру, словно двойная экспозиция на пленке, проступает другой силуэт – темный, плотный, мужской. Тот самый силуэт с того самого эха из гостиной Светлова. Силуэт убийцы. Они были связаны. Не физически, а тонкой, невидимой нитью, тем шлейфом искаженной реальности, который оставлял после себя Архитектор. Убийца уже выбрал ее. Он еще, возможно, даже не знал ее имени, не следил за ней, но его намерение, его будущее преступление уже отбрасывало тень на ее настоящее, и эту тень видел только Лев.

Он схватился за руль, чтобы унять дрожь, уже другую – не от страха, а от ярости и решимости. Он не мог позволить этому случиться. Он не мог просто сидеть и ждать, пока в городе появится еще один труп, еще одна пустая оболочка. Сообщить Гордееву? Он спишет на паранойю, на стресс, на последствия вчерашнего шока. Приказать взять ее под защиту? Оснований – ноль. Только его, Льва Корвина, сломанное восприятие.

Глупость. Самоубийственная, профессиональная смерть. Карьера, репутация… все к черту, – пронеслось в голове. Но мысль о том, чтобы сидеть сложа руки, была невыносима. Если я сейчас не сверну с этого пути, она умрет. А я буду знать, что видел это и ничего не сделал. Все это прах по сравнению с весом одной неисполненной обязанности. Моего долга. Моего проклятия.

Он завел машину и медленно отъехал, остановившись в ста метрах. Он не знал, что будет делать дальше. Но он мог следить. Он должен был понять.

Автобус подъехал, забрал девушку и еще нескольких людей. Лев медленно тронулся следом.

Выйти из машины. Пойти. Сделать, – прозвучал внутри короткий, резкий приказ.

Он больше не просто наблюдал. Он действовал.

Он ехал, держась на почтительной дистанции, его взгляд прилип к затылку незнакомки, видневшемуся в окне автобуса. Мысли, еще несколько минут назад ясные и острые, теперь превратились в хаотичный вихрь. Что он, собственно, делает? Какой в этом план? Он не имел ни малейшего понятия, куда она едет, что будет делать дальше. Это было чистое, безрассудное импульсивное действие. Но остановиться было уже невозможно. Чувство ответственности, тяжелое и неоспоримое, как гиря, висело на нем. Он был единственным звеном, связывающим эту живую, улыбающуюся женщину с призраком из его кошмаров. И он не мог разорвать эту связь, даже если бы захотел. Он был на крючке. И крючок этот вонзился глубоко.


ГЛАВА 3. ТЕНЬ

Отдел замер, едва он переступил порог. Так, по крайней мере, почудилось Льву. Показалось, что на секунду смолк стук клавиатур и гул голосов, а потом возобновился уже с другим, притворным, показным тембром. Он прошел к своему кабинету, и сквозь стеклянную перегородку ему померещилось, что все они – от майора из соседнего кабинета до курьера с пачкой бумаг – смотрят именно на него. Быстрыми, украдчивыми взглядами, полными того острого, профессионального любопытства, с которым вскрывают труп.

Они знают.

Это было иррационально, как его видения, но столь же неоспоримо. Он поймал взгляд молодой сотрудницы из канцелярии – и ему показалось, что в ее глазах был не просто интерес, а жалость, смешанная со страхом. Она слышала, как он вчера говорил с Гордеевым про «пустоту». Логика шептала, что дверь была закрыта, а стены толстые. Но его изменившееся восприятие кричало обратное: слухи просочились сквозь бетон, как его эхо сквозь ткань реальности.

Он сел за стол, пытаясь сделать вид, что заполняет рапорт. Буквы расплывались. Каждый смех за стеной, каждый обрывок фразы из коридора – «…срочно к Иванову…», «…психиатр выехал…» – его мозг, как перегруженный сервер, немедленно относил к себе. Это была пытка подозрением, где палачом был он сам. Он не знал, что из этого – правда, а что – наваждение. И от этой неопределенности мир вокруг снова поплыл, превращая знакомый кабинет в декорацию гигантской, безмолвной ловушки.


Дверь распахнулась резко, без стука. В кабинете стоял Гордеев. Без привычного стаканчика кофе. Его лицо было напряженным, губы сжаты в тонкую, белую от напряжения полоску.

– Лев, пошли. К Иванову. Сейчас. – В его голосе не было вопроса. Это был приказ.

Полковник Иванов, начальник отдела, сидел за своим идеально чистым, отполированным до блеска столом. Рядом с ним – женщина в строгом, не по сезону темном костюме, чье само присутствие, прямая спина и холодный взгляд кричали о служебном расследовании. Штатный психолог, Петрова.

– Корвин, – начал Иванов, отчеканивая слова, будто зачитывая приговор. – Твои результаты всегда были выше всяких похвал. Но методы… – он сделал театральную паузу, давая слову повиснуть в воздухе, как запаху тления. – После вчерашнего выезда, по словам майора Гордеева, возникли серьезные опасения насчет твоего состояния. И я вынужден к этим опасениям прислушаться.

Гордеев, стоя у стены, смотрел в пол, его плечи были неестественно напряжены, а руки сжаты в кулаки и глубоко засунуты в карманы брюк. Он делал все, чтобы избежать встречи взглядом с Львом. Льва будто окатили ледяной водой. Преданным себя не чувствовал – Гордеев был слишком прямолинейным и честным для подлости. Это была «забота» по уставу, предписанный алгоритм действий при выявлении «нестабильного элемента», и оттого было еще обиднее и горше.

– Я в полном порядке, товарищ полковник, – голос Льва прозвучал деревянно, отрепетированно и фальшиво даже для него самого.

– Порядок или нет, решит специалист, – Иванов кивнул на Петрову. – Ты отстраняешься от оперативной работы до заключения доктора. Направление – на обследование. Сегодня же. Это уже не первый случай, Корвин. После дела Бережного ты не выходил две недели. Мы все понимаем, стресс, выгорание. Но у отдела есть репутация. И я не могу рисковать.

Это был приговор. Официальный, бесповоротный. Клетка. Диагноз. Психиатрическая статья, которая навсегда закроет ему дорогу обратно, в тот единственный мир, который он знал.

Иванов и Петрова вышли. В кабинете остались они с Гордеевым. Воздух застыл, густой и тяжелый. Гордеев поднял голову, его взгляд скользнул по лицу Льва – быстрый, полный невысказанного извинения, растерянности и немой ярости одновременно, – и, не сказав ни слова, он резко развернулся и вышел, громко, с финальным аккордом, хлопнув дверью.

Полчаса в кабинете Петровой показались вечностью. Свет был слишком ярким, слепящим, запах антисептика – слишком едким, химическим.

– Часто ли вас посещают навязчивые образы, Лев Глебович?


– Чувствуете ли вы, что реальность искажается, теряет твердость?


– Были ли в семье случаи психических заболеваний? У родителей, бабушек?

Он отвечал односложно, отстраняясь, выстраивая внутри себя высокую, толстую стену, за которой прятался последний оплот его рассудка. Единственная его цель сейчас – выйти отсюда, не дав им ни единого крючка, ни одной зацепки. Его пальцы тайно сжимали подлокотники кресла, оставляя на мягком, кожаном материале влажные отпечатки.

– Лев Глебович, – ее голос стал еще мягче, медовее, каждый звук – укол тонкой, отточенной булавки. – А часто ли вам кажется, что окружающие просто не способны увидеть ту… ужасную правду, что открывается вам? Что вы один несете это бремя?

Лев чуть не дернулся. Это был прямой, точный намек на его мессианские настроения, на паранойю. Он с силой сжал подлокотники, чувствуя, как мелкая дрожь пытается прорваться наружу, выдав его.

– Нет, – солгал он, заставляя свой голос звучать ровно и устало. – Я вижу только то, что видят все. Просто… интерпретирую иначе. Это профессиональная деформация, не более того. Усталость.

Когда его наконец отпустили, в своем кабинете он застал Гордеева, изучающего распечатанную карту Светлова, исчёрканную уже его, Льва, пометками. На столе стоял свежий стаканчик кофе. Гордеев поставил его так, чтобы этикетка была повернута к Льву – старая служебная привычка, молчаливый знак «я все еще с тобой». Он не смотрел на него.

– Ну что, полечили? – голос Льва сорвался на хриплый, полный горечи и усталости шепот.

Гордеев поднял на него взгляд. В его глазах была не злость, а усталое, выжженное дотла беспокойство и тяжелое разочарование.

– Ты думаешь, мне приятно на это смотреть? – его голос дрогнул, выдавая внутреннее напряжение, с которым он сдерживался. – Ты лучший оперативник, которого я знал! А теперь ты заставляешь меня выбирать между долгом перед тобой и долгом перед отделом! Я покрывал твои выходки годами, Лев! Все списывали на твой гениальный, чертов нюх! А теперь этот нюх свел тебя с ума, и меня заставляют это констатировать! Официально!

– Не доводи до этого, Лев, – он продолжил, уже тише, сдавленно. – Вчерашний твой побег… я списал на шок и усталость. Но если это повторится… – Он не договорил, но все было ясно, как белый свет. Доверие, выстраиваемое годами, дало глубокую, возможно, смертельную трещину. И Гордеев, как хороший, честный оперативник, эту трещину заметил и доложил, как и положено. Он сглотнул и отвернулся к окну. – Просто… держись. Хотя бы для вида. Ради бога, просто держись.

Он ушел, оставив Льва наедине с картой, исчёрканой красными крестиками «точек разлома», которые смотрели на него как обвинение, и стаканом кофе, к которому он так и не притронулся.

Лев разложил карту на столе, прижав края папками. Он взял красный и синий маркеры и начал наносить поверх красных крестиков Светлова данные из оперативных сводок за последние пять лет, которые он помнил наизусть. Он работал не с мистикой, а с криминальной механикой, с сухой, бездушной статистикой преступности. Сравнивал расстояния от крупных дорог, анализировал режим собственности, смотрел отчеты о заброшенности и частоте патрулирования. Его разум, отточенный годами, выхватывал паттерны там, где другие видели хаос. Это был его якорь, его последняя связь с тем, кем он был раньше. Последнее, что он умел делать хорошо.

– Ладно, Архитектор, – прошептал он, чувствуя, как знакомое, почти забытое напряжение аналитической работы на время вытесняет хаос из головы, принося странное, горькое утешение. – Давай посмотрим на твой почерк. Не как пророка, а как маньяка.

Он отбросил мистику «разломов» и «узлов». Вместо этого он смотрел на город глазами преступника, ищущего идеальное место для уединенного, долгого ритуала. И картина начала проступать, четкая, как математическая формула.

– Заброшенный завод «Эталон», – бормотал он, соединяя линией две точки. – Район старой водонапорной башни. Оба места – на окраинах, но с хорошим, незаметным подъездом. Оба – муниципальная собственность, долгие судебные тяжбы, никакого реального, бдительного хозяина. Никто не хватится, никто не проверит. Классическая зона отчуждения. Грибники, бомжи, подростки – все, кому не до чужих дел.

Он взял другой маркер. – Свалка на Профсоюзной… Стройка на Северной, замороженная три года назад… Все они – зоны отчуждения внутри города. Места, выпавшие из жизненного цикла, где человек появляется редко и ненадолго. Где можно спокойно, не торопясь, выкладывать свои узлы, как инженер чертеж. Он ищет пустоты. А я… – Лев с горечью усмехнулся, – я и сам стал такой пустотой. Человек-разлом.

Его палец ткнул в точку «Бизнес-центр "Башня"». – Но это… новостройка. Центр. Постоянное движение, камеры, охрана. Аномалия в его системе. Или… – он откинулся на спинку стула, чувствуя, как по спине пробегают ледяные мурашки, – или это не аномалия, а эволюция. Ты набираешься смелости? Или тебе нужна именно эта жертва, несмотря на риск? Почему? Что в ней особенного? Что ты в ней нашел?

Профессиональный, холодный анализ не давал ответа на главный вопрос, но он четко, неумолимо обозначил логику Архитектора. Это был не безумец, бредущий на ощупь. Это был тактик, стратег, выбирающий места по холодному, безжалостному расчету. И это делало его в разы опаснее любого маньяка. Это делало его почти равным.

Его взгляд снова упал на крестик «Бизнес-центр "Башня"». Там была она. Девушка в желтом дождевике. Прямо сейчас, в своей обычной жизни, не подозревая, что стала мишенью в чужой, безупречно просчитанной игре. Мишенью, которую видит только он.

Решение пришло не как озарение, а как приговор самому себе. Тяжелое, холодное, неизбежное. Рисковать всем, чем он был и что имел, следуя за призраком. Или сохранить остатки рассудка и карьеры, ценой чужой жизни. Он представил себе ее лицо, ее улыбку продавцу цветов, ее палец, нежно касающийся лепестка. Нет. Он не мог этого допустить. Не мог стать соучастником, пусть и пассивным.

Он вышел из отдела, не глядя на коллег, чувствуя на себе их тяжелые, колючие, полные сожаления и непонимания взгляды. На парковке он сел в свою «Октавию», но не завел мотор. Его собственная машина была первым, от чего нужно было отказаться. Он вызвал такси, вышел и сел на заднее сиденье приехавшего через пять минут серого «Фольксвагена».

– Проезжайте два квартала и остановитесь у супермаркета «Ашан», – бросил он водителю, стараясь, чтобы его голос не дрожал.

Старый, полузабытый навык, доведенный до автоматизма, проснулся, пробиваясь сквозь туман усталости и страха. Он заплатил, вышел у магазина, зашел внутрь, сделал вид, что изучает витрину с водой, одновременно наблюдая за улицей в отражение. Ничего подозрительного. Через три минуты он вышел из другого выхода и пешком, не спеша, направился к бизнес-центру «Башня». Он шел, глядя в экран телефона, будто разговаривая по нему, но на самом деле его взгляд скользил по толпе, фиксируя лица, машины, любые детали, которые могли бы выдать слежку. Он чувствовал себя изношенным, на грани, но его движения были отточены годами. Он был не дилетантом, а измотанным профессионалом, заставляющим свое тело и разум подчиняться старой, жесткой дисциплине, даже когда внутри все кричало от ужаса.

Она подошла к уличному торговцу цветами. Лев остановился у ларька с кофе, делая вид, что выбирает напиток. Он видел, как она внимательно, с легкой, задумчивой улыбкой, разглядывала горшки с цветущими растениями. Она выбрала один – небольшой горшочек с нежными сиреневыми бутонами. Лев видел, как ее губы шевельнулись, и она что-то сказала продавцу, и в уголках ее глаз собрались лучики смешинок. Она не просто покупала цветок. Она нежно, почти с благоговением, провела пальцем по лепестку, и ее лицо на мгновение стало беззащитным и мягким, озаренным этой маленькой радостью. Эта маленькая, ничем не примечательная деталь – жест заботы о хрупком живом существе – вдруг с невероятной, обжигающей силой ударила по Льву. Это была не абстрактная «жертва», не точка в чужом плане. Это была живая женщина по имени Анна, у которой были свои маленькие радости, свои привычки, свое будущее. И он, Лев Корвин, был единственным, кто стоял между ней и тенью, нависшей над ее будущим. Теперь это стало личным. Он сжал кулаки в карманах куртки, чувствуя, как холодная, стальная решимость вытесняет последние остатки сомнений.

Он продолжил слежку, пока она не вернулась в офисное здание. Дальнейшее наблюдение у входа теряло смысл. У него не было ни ресурсов, ни полномочий, чтобы установить за ней полноценную слежку. Но теперь он знал, где ее искать. И знал, что не может остановиться.

Он снова вызвал такси и поехал в свой район, но вышел за два квартала от дома. Старые привычки возвращались, как мышечная память. Он шел по своему переулку, уже почти у подъезда, когда его взгляд, привыкший искать неочевидное, упал на припаркованную в тени столба старую, грязную «Тойоту» серого цвета. И его резко, до тошноты, передернуло.

Машина стояла там, где ее не было утром. Ничего особенного, если бы не одна деталь. Из-под колеса заднего левого колеса торчал раздавленный пакет из-под сока. Ярко-оранжевый, с рисунком апельсина. Такой же пакет валялся на обочине грунтовой дороги, когда он уезжал от дома Светлова. Это не могло быть совпадением. Это был знак. Не «я слежу за тобой», а «я уже был там, где ты был, и буду там, где ты будешь». Молчаливое, абсолютно уверенное послание.

Он замер у подъезда, чувствуя, как холодная, тошная полоса страха пробегает по его спине. Его убежище, его последний оплот, было нарушено. Его маленький, хрупкий мир, и без того треснувший, дал новую, более глубокую трещину, из которой уже сочился леденящий ужас. Он стоял и смотрел на этот оранжевый, грязный клочок бумаги, и ему казалось, что из темных, грязных окон «Тойоты» на него смотрит тот самый, пустой и тяжелый взгляд. Архитектор был здесь. Он всегда был рядом.

Он заставил себя сделать шаг, потом другой, не оглядываясь на машину. Спину ломило от напряжения, будто на него целилось невидимое ружье. Каждый нерв кричал об опасности, но сдаваться было нельзя. Враг не снаружи. Он внутри его головы, в самой ткани его восприятия. Значит, и сражаться придется изнутри. Не за карьеру или репутацию, а за право остаться единственным, кто видит надвигающуюся тень. Он вошел в подъезд, и за его спиной городской шум смолк, захлопнувшись, как дверь в клетку. Теперь он был один на один с призраком, который знал о нем все.


ГЛАВА 4. ЗЕРКАЛО ДЛЯ ПРИЗРАКА


Автобус, в который села девушка – Анна, как он теперь знал из вчерашнего быстрого и абсолютно незаконного запроса в базе данных, – был стареньким «ЛиАЗом», кряхтящим на каждом повороте, будто вот-вот развалится на части. Лев ехал за ним, вжимаясь в поток, его пальцы судорожно сжимали руль, костяшки белели от напряжения, сливаясь с цветом пластика. Осознание того, что он пересек черту, было острым, как лезвие бритвы, и холодным, как сталь. Он нарушил прямой приказ. Он отклонился от маршрута к психологу. Он был в самоволке, и каждый его шаг, каждый поворот руля теперь мог стать последним в его карьере. Но что такое карьера, пусть и бывшая единственным смыслом жизни, по сравнению с жизнью человека, которую он видел насквозь, как сквозь мутное, треснувшее стекло? Он видел не просто тело, он видел ее будущую смерть, и это знание жгло его изнутри, оставляя на душе черные, обугленные пятна, которые ничем нельзя было вывести.

Он не просто следил. Он пытался настроиться, превратить хаос в голове в инструмент. Нужно не слушать, а настроить приемник, – мысленно повторял он, заставляя фоновый шум города – гудение моторов, отдаленные гудки, обрывки чужих разговоров – медленно уйти на второй план. Отфильтровать шум, как отфильтровывают ложь на допросе. Оставить только чистый сигнал… сигнал пустоты. Это было мучительно, похоже на попытку расслышать шепот в самом эпицентре ревущего урагана. В висках застучало, знакомый металлический, кровяной привкус выступил на языке, а в основании черепа заныла тупая, сверлящая боль. Но он продолжал, стиснув зубы, заставляя свой сломанный, предательский дар работать на себя, превращая его из проклятия в единственный доступный ему скальпель.

Анна вышла на центральной площади у «Башни». Лев припарковался в полутора кварталах, выбрав место с хорошим обзором и двумя путями для отступления, и пошел за ней пешком, стараясь дышать ровнее, глубже, хотя каждый вдох обжигал легкие. «Почему она? Что в ней?» – этот вопрос вонзился в мозг, как раскаленная спица. Он видел, как она, живая, настоящая, зашла в кофейню, вышла с новым стаканчиком, направилась к стеклянным, бездушным дверям бизнес-центра. И с каждой минутой, с каждым ее неосознанным, легким движением тревога нарастала, сжимая горло стальным обручем. Он ничего не видел. Никаких аномалий. Никаких искажений. Только обычную, безразличную городскую суету. Отчаяние начало подступать, холодной, тяжелой волной поднимаясь от спазмированного живота к самому горлу, грозя вырваться наружу криком. Что, если его «дар» обманывает? Что, если он все выдумал, и сейчас своими руками губит единственное, что у него осталось – свою репутацию, свое место в системе, свою хрупкую связь с реальностью – из-за галлюцинации, порожденной травмой и усталостью?

И тогда, доведенный до отчаяния этой тишиной, он решился на самый отчаянный шаг. Он остановился, прислонившись к холодной, шершавой стене какого-то банка, и закрыл глаза, окончательно и бесповоротно отсекая визуальный шум, весь этот калейдоскоп лиц, машин, рекламных вывесок. Он сосредоточился не на поиске, а на воспоминании. На том самом, леденящем душу чувстве из коттеджа Светлова. На той абсолютной, безжизненной пустоте, что исходила от силуэта убийцы. Он мысленно взывал к нему, как к источнику помех, как к мощному радиомаяку, пытаясь поймать его «эхо» здесь, в самом, казалось бы, стерильном и неуязвимом месте города. Это было похоже на вправление вывихнутого сустава – болезненно, противно, с хрустом ломающихся ментальных барьеров, с тошнотой, подкатывающей к самому горлу.

И это сработало.

Резкий, холодный, как удар ледяной иглой, толчок в самом основании черепа заставил его вздрогнуть, и он едва не вскрикнул. Тот самый сигнал. Слабый, едва уловимый, но абсолютно неоспоримый. ЭХО. Не просто приближающееся. Оно уже здесь, внутри периметра, оно дышало ему в затылок.

Он открыл глаза, и его взгляд, будто наведенный невидимым, идеально выверенным прицелом, сам, помимо его воли, выхватил одну-единственную фигуру на противоположной стороне улицы. Высокий мужчина в длинном, до щиколоток, сером пальто, в темной, без каких-либо опознавательных знаков бейсболке. Он стоял не в общем потоке, а чуть в стороне, в нише между двумя витринами, совершенно неподвижный, словно черный, неестественно прямой столб, вбитый в бурлящий, несущийся мимо него человеческий поток. И он смотрел. Не на «Башню». Не на Анну, которая как раз скрывалась за стеклянной дверью. Он смотрел прямо на Льва.

Воздух вокруг незнакомца не дрожал и не плыл, как в его обычных видениях – он был гуще. Плотнее. Темнее. Свет от уличных фонарей и неоновых вывесок буквально прогибался вокруг него, огибал его, создавая едва уловимое, но от того не менее жуткое марево, зыбкую дымку, и казалось, что уличный гул, весь этот городской шум, не долетал до этого места, поглощенный беззвучным, давящим вакуумом. И от него, через всю ширину улицы, исходило то самое, уже знакомое чувство – холодное, безразличное, всевидящее внимание, лишенное всякой человеческой теплоты.

Архитектор. Он пришел. И он пришел именно потому, что Лев его позвал, своим отчаянным, мысленным воплем.

Льва будто ударило разрядом тока прямо в солнечное сплетение. Сердце заколотилось, бешено и громко, выстукивая в ушах примитивный Morse-код чистого, животного ужаса. Незнакомец медленно, с невозмутимой, почти инопланетной плавностью, повернул голову, и их взгляды встретились через улицу, через поток машин, через всю эту бутафорскую нормальность. Лев не видел его глаз, только глубокую, непроглядную тень под козырьком. Но он почувствовал не взгляд, а само присутствие. Давящее, тяжелое, как свинцовая плита, приваленная к груди. И в тот же миг, отсекая все другие звуки, в его сознании, ясно, четко и неоспоримо, как удар хлыста по обнаженным нервам, прозвучал голос. Без эмоций, плоский, как голос автоответчика, но с легким, холодным, безразличным удовлетворением учителя, чью подсказку наконец-то услышали и правильно применили:

«Наконец-то ты начал пользоваться инструкцией».

Голос был внутри. Он не пришел извне. Архитектор не просто видел его. Он был в его голове, он сидел там, за пультом, и наблюдал за показаниями приборов.

Инструкция? – пронеслось в голове у Льва панической, бессвязной мыслью, и в ответ на этот ужас, на это глумление, в нем что-то щелкнуло, включилась та самая, старая, следовательская косточка, тот самый аналитический хребет, что всегда был его силой. Хорошо. Значит, у меня есть права пользователя. Значит, я могу влиять на систему. И я собираюсь эти права нарушить. Я внесу в твой код свой вирус.