# Восстанавливая реальность

Аттила Вереш

НЕЗАКОННОЕ ПОТРЕБЛЕНИЕ НАРКОТИЧЕСКИХ СРЕДСТВ, ПСИХОТРОПНЫХ ВЕЩЕСТВ, ИХ АНАЛОГОВ ПРИЧИНЯЕТ ВРЕД ЗДОРОВЬЮ, ИХ НЕЗАКОННЫЙ ОБОРОТ ЗАПРЕЩЕН И ВЛЕЧЕТ УСТАНОВЛЕННУЮ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВОМ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ.

Обыкновенный перевод рассказа на редкий, почти забытый язык превращает жизнь писателя в настоящий кошмар. В Венгрии начинают заболевать люди, но пациенты не кашляют или чихают, а левитируют под потолком и в беспамятстве говорят на странных языках. Когда же они выздоравливают, все становится еще необычнее. Городская семья приезжает на отдых в деревню и вскоре понимает, что местные фермеры занимаются крайне странным промыслом. Менеджер компании по продаже газированных напитков отправляется в командировку и вскоре понимает, что попал в иной, невероятно жуткий мир.

Перед вами зловещие, ни на что не похожие миры Аттилы Вереша, самого популярного писателя хоррора в Венгрии. В этих историях одержимость – это эпидемия, комедия – это ужас, реальность – всего лишь вопрос веры и даже обычное интервью – еще одна дорога к бесконечному кошмару.

Attila Veres

A VALÓSÁG HELYREÁLLÍTÁSA


Перевод с венгерского: Людмилы Кулаговой, Ксении Лобановой


Copyright © by Agave Konyvek

© Людмила Кулагова, перевод, 2025

© Ксения Лобанова, перевод, 2025

© Михаил Емельянов, иллюстрация, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

* * *

> Для Даги


## «яма с зубами»

С чего лучше начать? Я хотел написать историю, только это не история. А предупреждение.

В прошлом году я продал один рассказ для публикации на иностранном языке. Не знаю, почему выбрали именно меня и на основании чего редакция создавала сборник. Но я получил электронное письмо с вопросом, есть ли у меня рассказ, не опубликованный на иностранном языке, и если есть, не хотел бы я продать ее для публикации в антологии при поддержке ЕС. Я сразу оживился. В то время я как раз думал бросить писать, потому что все это, казалось, не имело никаких перспектив – только бесконечная борьба со словами и пустая трата времени. С годами начинает казаться, что времени остается все меньше и меньше. И подобные мелочи, небольшие успехи, дорогого стоят, помогают не бросить карьеру, если вообще можно назвать карьерой то болото, в котором мы живем.

Электронное письмо отправили с какого-то общего адреса: инфо собака что-то там, отправила его редактор Хекла Карлсдоттир, судя по имени, она была из Исландии. Я порылся в соцсетях, поискал в интернете, но никакой информации о ней не нашел. А сейчас я вообще думаю, что Хеклы Карлсдоттир никогда не существовало. Мы общались на английском. Хекла просила такой рассказ, который не был опубликован даже на венгерском. Я старался придать своим письмам дружелюбный тон, кто знает, может, в будущем этот контакт еще пригодится, и в каждом письме старался то прямо, то косвенно спросить, почему они написали именно мне и планируется ли в сборнике участие других венгерских писателей, или я один буду представлять свою страну. Все эти вопросы Хекла оставляла без ответа, как будто я их и не задавал.

Меня это мало волновало, зато будоражила возможность публикации за рубежом, я тут же смогу запостить это у себя на странице, соберу лайки, а если повезет, один-два таких лайка обернутся в покупку книги. К началу года деньги не помешали бы, так как я хотел переехать в квартиру побольше. В той, где я жил, ванная уже пришла в негодность, не работала плита, а арендатор даже палец о палец не хотел ударить. В Венгрии же все можно решить деньгами, да только откуда у писателя деньги? Ответ очевиден: вместо того, чтобы писать, пускай нормальную работу найдет, а если уж очень хочется писать, этим можно спокойно заниматься утром с четырех до шести и вечером с десяти до полуночи.

Тогда уж проще не писать. На деле же я придумал компромиссное решение – учредить академию писателей. Этих академий и так уже больше, чем самих писателей, так что одной больше, одной меньше, какая разница. Писать, кстати, нормально никто не умеет, и я не исключение, может, хоть преподавание лучше пойдет. С тех пор, как пару лет назад мы получили премию Петера Жолдоша, я, Шепи и Ботонд договорились ее обменять, а на вырученные деньги основать Академию писателей-фантастов – что может быть лучше? Можно назначить цену, допустим, двести тысяч форинтов с человека за полугодовой курс, и столько же за несколько недель индивидуальных занятий. Уроки, естественно, будем проводить по Зуму, чтобы не тратиться на аренду помещения. И тут иностранная публикация была бы очень кстати – она бы укрепила доверие к нашему бренду.

Так что, конечно, я бы согласился, даже если бы мое произведение захотели презентовать на стене камеры в какой-нибудь тюрьме. По просьбе Хеклы я кратко изложил действие нескольких своих рассказов. Так она получила рассказ «Отец-сын» – это история об отце и сыне, которые после похорон матери-жены едят лангош[1]; изначально я написал рассказ, так как хотел попасть в какой-нибудь журнал, печатающий художественную литературу, но под конец уже не смог остановиться, в итоге мертвая мать (скорее всего) восстает из могилы. В общем, шанс стать автором худлита я потерял, но для простого хоррора было в этом рассказе слишком много душеизлияний с привкусом венгерскости, сыра и сметаны, а также лишенных ритма одно- и двухсловных предложений, которые кипят глубоко спрятанными и невысказанными чувствами. Далее в список попал рассказ «Воображаемое пламя» – по сути, запутанная эко-апокалиптическая фантазия о семье, которая отправляется на прогулку в охваченный пламенем лес. Рассказ написан в стихах, но так как стихов я писать не умею, эта попытка тоже не удалась. Для перевода, это, конечно, неважно, а по-венгерски печатать ее я уже не планировал. Был у меня еще один рассказ – «Поездка шестого бэ класса в лабиринт Минотавра», название невероятно точно передает суть сюжета. В конце все умирают.

Однако Хекла выбрала последний рассказ. «Из праха». Так он назывался.

Остальные я направил ей чисто для проформы, так как знал, что это единственный по-настоящему интересный рассказ, оставшийся неопубликованным. Я им гордился, хотя переживал, что его синопсис может не зацепить. К счастью, зацепил. Хекла выбрала его (и я направил ей текст на венгерском в формате Word), затем отписалась, что передаст все редактору сборника, так как не владеет языком, на который будет осуществляться перевод. И только тогда я узнал, что рассказ будет опубликован не на английском или исландском языке, оказалось, сборник выпускают в рамках программы по сохранению языков. Так они хотят сохранить письменность практически мертвого языка какого-то племени, оставить его хотя бы в исторической памяти. Что это был за язык и о каком племени шла речь – на это Хекла не дала ответа, а письмо, в котором она пожелала мне дальнейших успехов, упомянув, что попробует издать «Воображаемое пламя» в Швеции, было последним, которое я от нее получил.

Естественно, я растрезвонил об этом Шепи и Ботонду, те радостно приняли эту новость. А то я уж боялся, что они подумывают вышвырнуть меня из Академии писателей-фантастов, потому что я не представляю достаточного интереса для потенциальных учеников. Ботонд, например, может проводить занятия о будущем и фантастическом, Шепи может обучать письму, потому что, надо признать, он единственный из нашей команды, кто умеет писать. А чему могу научить я? И что я могу написать? Я уже был готов предложить им сократить мою долю, лишь бы не выгоняли, потому что раз уж я даже научить писательству не могу, тогда прямая дорога мне в супермаркет товары по полкам раскладывать. Кажется, услышав новость о продаже рассказа, Шепи и Ботонд подуспокоились, ведь теперь обо мне можно заявить как об авторе с зарубежной публикацией, который может преподавать, скажем, международные отношения или похожую чепуху. Учебный план мы пока не разрабатывали, начали с планирования способов оплаты и определения организационно-правовой формы, при которой будем платить меньше налогов. Программу можно своровать из зарубежных самоучителей по писательской технике, а те – бесплатно скачать на русских сайтах.

После этого со мной связался редактор и переводчик сборника. Он писал на венгерском, хотя я бы больше обрадовался переписке на английском, потому что было очевидно: редактор венгерского не знает. Либо у него были чудовищные пробелы в знаниях, либо он пользовался Гугл-переводчиком, вбивая к тому же сообщения не на родном языке. Так что мне пришлось продираться сквозь смыслы коротких, всего на одну-две строчки, сообщений, от которых веяло враждебностью, а от каждого словосочетания у меня, как у носителя языка, просто шла кровь из глаз. Я пытался понять, чего же от меня ждут: пояснений к тексту на английском или венгерском, комментариев к типичным венгерским оборотам или культурному контексту? К истории? Что-то обо мне? После того, как я не получил ответа на эти вопросы, точнее сказать, вообще никакого ответа не получил, я начал задавать конкретные вопросы по выставлению счетов и оплате. Я прекрасно понимал, что могу рассчитывать на гонорар в двести евро, но все же хотел уточнить условия публикации, ну и конечно, получить договор, хотя я все меньше верил, что с таким языковым барьером нам удастся его составить. На всякий случай я дал свой адрес и реквизиты для оплаты и попросил поскорее заключить хоть какой-то договор. При этом появилось чувство, что меня хотят обмануть, так обычно и происходит, когда ты мысленно уже пережил триумф. Разве со мной может произойти что-то хорошее? Особенно учитывая, что изъясняться с этим таинственным редактором у меня получалось все хуже и хуже, а в конце концов, он просто перестал отвечать на мои письма.

Я бы окончательно потерял надежду опубликовать рассказ, если бы не обнаружил в почтовом ящике конверт. Удивительно, что почтальон его туда положил, потому что наш почтальон никогда ничего не доставляет по адресу, он просто вытряхивает все из сумки на ящики: вероятно, он просто не умеет читать; потом жильцы сами разбирают, кому что пришло. Но это письмо он предусмотрительно закинул в ящик, на котором едва виднелось мое имя; как будто даже краски чувствовали свою беспомощность перед этой почтовой волокитой. Судя по маркам, посылка пришла из-за границы, как позже выяснилось, из Швеции. На конверте не было указано ни имени, ни адреса отправителя, только мои данные. Я подозревал, что это очередное стояние Крестного пути, прежде чем мой рассказ выйдет за границей. Я тешил себя надеждой, что письмо окажется договором, правда, когда я сел за кухонный стол и вскрыл конверт, оказалось, что это не договор, а двести евро наличными – грязные, мятые купюры по десять-двадцать евро. И один человеческий зуб.

Сначала я принялся за деньги. Трижды их пересчитал, хотел убедиться, что там двести евро, затем сложил их в пакетик. Они неприятно липли к пальцам. Позже я бережно промыл купюры под струей воды, чтобы очистить и придать им товарный вид. И только после этого вытряхнул из конверта зуб, который местами был покрыт давно запекшейся кровью. Понятия не имею, разрешена ли отправка зубов почтой. Однако всегда найдется кто-то, кому хотелось бы избавиться от зуба, стоматологи день за днем соревнуются друг с другом, а что они потом делают с вырванными зубами? По сути, если зубы не хотят сидеть в десне крепко и надежно, то это просто ненужный хлам.

Непонятно только, почему вместе с деньгами я получил какой-то хлам. Мне было совершенно ясно, что конверт прислала редакция антологии и что в нем содержался мой гонорар, хотя издательства редко платят, не заключив договор. Часто и с договором-то не платят. Я отправил редактору сообщение, приложив фотографию зуба. Писать старался в шутливом тоне. «У вас там случайно никто зуб не потерял?» – спросил я в письме. Ответ пришел с Mailer-Deamon: адрес получателя не найден.

Не могу сказать, что меня это обеспокоило, скорее разозлило. Издательство за это время успело закрыться и поудалять свои аккаунты? Или просто редактор поменял адрес почты, а старый удалил, никому об этом не сообщив? Меня все больше начала тяготить публикация, точнее вся эта волокита, связанная с обещанием опубликовать рассказ, хотя по сути от меня ничего не требовалось. И все же, что это за деньги в конверте? Как мне с этого уплачивать налог? Как рассчитаться без договора? Или вообще лучше сдать властям как найденные? Я знал, что их надо срочно потратить, потому что тогда никаких других доказательств существования письма, кроме этого зуба, не останется. А зуб я предусмотрительно спрятал в спичечный коробок, сам не знаю зачем. Наверное, боялся, что скоро его попросят прислать обратно, а если я не смогу его вернуть, то заберут мой.

Ночью я спал плохо, так как знал, что спичечный коробок и деньги по-прежнему находятся в квартире. Казалось, эти предметы обладали некой силой тяжести, которая путала мои мысли, и я несколько часов проворочался в кровати. Уснул только тогда, когда сдался и перестал бороться с бессонницей.

Мне снилось, что я на дне рождения друга, в его квартире. День рождения реально был, только во сне все казалось иным. Праздник, кстати, прошел неплохо, обычная встреча тех, кому за тридцать, на таких мероприятиях люди как правило больше едят, чем пьют. А если есть интернет или телевизор, то вечеринка перетекает в дискотеку под песни из Ютуба. Дискотеки бывают двух типов, но эти типы тесно переплетаются друг с другом: трэш и ностальгия по 90-м.

Помню, мы тогда включили песню 1997 года венгерской джи-фанк группы G-Play под названием «Пускай идет дождь», потому что именно в тот момент во мне зародилась основная идея рассказа, который я позже назвал «Из праха». Во сне, правда, по телевизору играла другая – это была песня «Из праха» группы Partytime. Именно с нее начинается действие моего рассказа. Песню я придумал сам, специально для рассказа. Мне не хотелось упоминать группу G-Play, потому что тогда бы мне пришлось писать об их певице, но, естественно, я не хотел прибегать к реальным персонажам в выдуманных историях; зачем втягивать реальных людей в вымышленный сюжет? Поэтому песня из рассказа очень похожа на «Пускай идет дождь», особенно с той точки зрения, что «Из праха» тоже хит 90-х, возникший под влиянием рэпа, и как и «Пускай идет дождь», это хроника реального убийства, а припев исполняет известная певица.

В рассказе идет речь о певице, так как мне показалось интересным, что в оригинальной песне куплеты описывают обстоятельства убийства со стороны, в то время как припев – это слова самой жертвы, причем она не просто говорит, а описывает свои чувства post mortem, то есть после своей смерти.

Таким образом, певица как в оригинальной, так и в придуманной мной песне играет роль покойника. Не уже умершего, но продолжающего жить в контексте песни, а умершего в процессе ее исполнения. То есть певица будто врата. Выступает в качестве посредника.

Поскольку я не музыкант, и меня вообще никогда не интересовала музыка, на самом деле, когда я думал о рассказе «Из праха», у меня в голове всегда играла «Пускай идет дождь». Однако сейчас, во сне, я услышал песню, о которой писал в рассказе, и во сне она звучала совершенно естественно, как будто реально существовала. Я четко слышал и прекрасно понимал каждое слово рэп-куплетов, а мощный, но меланхоличный припев заставил меня расчувствоваться прямо во сне. Для рассказа я придумал несколько строк припева, но совершенно не продумал мелодию, просодию и гармонику. Во сне песня ожила, и каким-то образом я понимал, что на этом дне рождения она существует из-за меня.

В клипе, как и в оригинале, лысые мужчины в солнцезащитных очках читают рэп в разных позах: на корточках, на коленях, опираясь на предметы вокруг, стоят на лестничных клетках типичных многоэтажек, сидят в уже закрывшихся клубах или на заднем сиденье полицейских автомобилей. Певицу камера показывала только в припеве: ее длинные светлые волосы были разбросаны в разные стороны; в этих кадрах она смотрела прямо перед собой, как мертвая, разевала рот и повторяла свои строчки. В первом припеве она лежала на полу, предположительно на месте убийства, потому что иногда крупным планом показывали подозрительные детали: трещину в стене, молоток на журнальном столике, опрокинутый стул со сломанной ножкой. В конце припева лицо певицы закрывают белой тканью.

В первом кадре следующего припева ткань снимают; певица разевает рот и повторяет текст припева, лежа на патологоанатомическом столе.

Я проснулся перед третьим.


Здесь все могло бы и закончиться. Очередная неудачная попытка выбиться в люди, очередное обещание, которое ни к чему не приведет, останется только несколько неприятных воспоминаний, кошмары и горький привкус во рту, после того как я признаю, что относительного успеха снова не удалось достичь. Я даже смог бы объяснить, почему не удалось, и пошел бы дальше навстречу очередной надежде. Такова природа человека. Ну тогда в следующий раз получится, говорим мы себе, пока у нас еще есть возможности.

Однако спустя пару недель я все же получил свой авторский экземпляр.

Это было типичное университетское издание, обложка неприятного красного цвета, какая-то непонятная размытая фотография на откровенно унылом титульном листе. На задней стороне пусто, бумага на ощупь как пластик, и ни следа дурманящего запаха свежей типографской краски, в который так легко влюбиться.

И тем не менее…

Я нашел свое имя в содержании, хотя оригинальное название рассказа в нем указано не было, или было, но я не сумел его прочитать. Кроме собственной фамилии я в общем-то ничего не смог понять в этом тексте, так как язык, на котором был издан сборник, не использовал ни латиницу, ни кириллицу, ни греческий алфавит, ни арабскую вязь. Не знай я, что передо мной текст, я бы скорее принял сборник за творческий эксперимент или практикум по каллиграфии, а не за антологию, но, кстати, не сказал бы, что текст, точнее эти якобы буквы выглядели эстетично. Знаю, некрасиво говорить так про другие культуры и языки, но эти значки, беспорядочно разбросанные по страницам, скорее походили на уличный мусор, при виде этих страниц у меня по спине пробежался мороз.

Но какая разница? Меня напечатали!

Здесь мне стоило остановиться, успокоиться на том, что сборник укрепит мою шаткую позицию в Академии писателей-фантастов, позволит публиковать умные посты, и я смогу поставить его на полку, чтобы показывать родственникам, как много всего я добился в последние годы. Но нет, конечно, я не мог здесь остановиться. Мне нужно было увидеть свою историю на этом необычном иностранном языке. Пускай я ни слова не пойму, но мне надо было убедиться, что перевод существует, как будто без него не могло существовать меня самого.

Мой рассказ был четвертым по счету. Мое имя было несколько искажено, но я списал это на то, что мы тоже переводим Жюля Верна на венгерский как Дюлу Верна. Конечно, я был рад, но как всегда искал подвох. И все-таки нашел.

Потому что название, которое я так хорошо знал, ведь это я дал его рассказу, на этом языке состояло, по-видимому, из четырех слов. Я бы радовался и дальше, но мой взгляд то и дело останавливался на пробелах между словами. Эти пробелы меня напрягали. Я намеренно назвал рассказ «Из праха». Люблю такие волнующе короткие заголовки. Я бы спокойно принял название, если бы в нем было два или три слова. На английский его можно перевести двумя словами, на немецкий, пожалуй, тремя. Кто знает, может, у этой народности нет выражения «из праха в прах», тогда каким-то образом им пришлось расширить название, например, «Человек, созданный из праха» или «Певица, созданная из праха и в прах обратившаяся», хотя в последнем случае язык скорее должен был обладать поэтической лаконичностью.

Это не давало мне покоя. Я снова отправил письмо редактору, но в ответ получил все то же оповещение об ошибке. Тогда написал Хекле, объяснив ситуацию, но и от нее тоже пришло оповещение об ошибке. Это было более чем возмутительно, хотя меня уже не удивило. Я перепробовал все способы, чтобы найти сборник в интернете, но в Гугле ничего толкового не находилось. Конечно, поиск усложняло еще то, что на моей раскладке не было таких букв, я даже название сборника еле напечатал. В итоге решил обратиться за помощью на Реддит. Сфотографировал одну из страниц сборника (хотя чего скрывать… не одну из, а ту, на которой был напечатан первый абзац моего рассказа) и отправил в несколько тредов, где люди со всех уголков света обсуждали языки и вопросы лингвистики. What Language is this?[2] – написал я под каждым постом, а потом принялся терпеливо ждать, когда же мне ответят.

К моему удивлению модератор на Реддите удалил все мои посты, так как они, по его мнению, нарушали условия пользовательского соглашения, а мой аккаунт забанили на четыре дня. Честно сказать, я был в ярости, потому что ничего запрещенного не постил, да и вообще, что можно такого сделать, чтобы тебя заблокировали на странице, где вообще-то неонацисты преспокойно обсуждают превосходство белых.

Однако за минуту до того, как меня заблокировали, под одним моим постом появился ответ: «Ратун сампи». Это все, что сообщил пользователь, а чуть позже мой пост вместе с комментарием удалили.

Я вбил эти два слова в поисковик, но он выдал мне очень мало результатов, в основном не относящихся к делу. Первым был аккаунт в соцсети какого-то, предположительно, тайца, затем несколько страниц с неполным соответствием про саамов, но ничего из этого не помогло мне разгадать загадку моего авторского экземпляра. Я дописал слово «венгерский» и запустил новый поиск, кто знает, вдруг этот сборник где-то рекламировали. И мне повезло! На третьей странице с результатами нашлась статья двадцатилетней давности, в ней упоминалось имя одного молодого лингвиста, доктора Андраша Войт-Келемена, который занимался исследованиями в том числе и «языков ратунов». По его имени я нашел следующее: доцент Института языкового посредничества Университета имени Лоранда Этвеша, специалист по экзотическим языкам. Больше ничего особенного выяснить не удалось, только несколько ссылок на университетские публикации. Еще несколько лет назад я пообещал себе, что всю оставшуюся жизнь буду читать только тексты развлекательного характера, именно поэтому решил обойти стороной публикации доктора Андраша Войт-Келемена. Нашел добавочный номер, по которому, вероятно, можно было бы позвонить доценту, но, сколько бы ни звонил, никто мне не ответил. Я отправил имейл, на который в течение нескольких дней никто не отвечал, а затем пришло короткое письмо: доцент пригласил меня в свой офис в здание филологического факультета Университета имени Лоранда Этвеша строго в приемные часы.

Не стоило тратить на это время, но я как раз подумывал заглянуть в книжный магазинчик при университете. Я тешу себя тем, что смогу найти там дешевые книги, при этом жутко боюсь, что однажды найду там свои произведения. Я выбрал два сборника современной художественной литературы, которые точно никогда не прочитаю, но которые будут хорошо смотреться на полке, и только после этого отправился в здание университета. В коридорах было холодно, потому что денег на отопление опять не хватало.

Я постучался, дверь офиса открыла секретарша доктора Андраша Войт-Келемена. Не уверен, что она была секретаршей, скорее ассистентом преподавателя, в любом случае по девушке было видно, что она в дурном настроении, не высыпается, ей не нравится ее жизнь, и вероятно, ее постоянно все донимают. Господин доцент сидел за столом, взвалив все свои сто сорок килограммов на старый офисный стул. На доценте был вельветовый пиджак, в нескольких местах прожженный сигаретой. Он не брился уже несколько дней. При каждом вздохе у него из легких раздавался свист, при этом на столе валялась красная пачка «Мальборо» и пластиковая зажигалка с изображением обнаженной женщины, а ногти доцента пожелтели от никотина. Голос у него был глубокий и грубый, а волосы похожи на мочалку.

Я представился и объяснил свою ситуацию, сказал, что хотел бы сравнить свой рассказ с переводом, и не может ли случайно господин профессор – или как там правильно величать этих, чтоб их, университетских лекторов – сказать, насколько тексты соответствуют друг другу. Я показал ему сборник, ну и конечно же свой рассказ, и стал ждать ответа. Доктор Андраш Войт-Келемен взял книгу, бросил взгляд на страницу, а затем выпустил томик из рук. Он откашлялся, достал сигарету из пачки, бросил резкий взгляд на ассистентку, чтобы та открыла окно.

Доктор Андраш Войт-Келемен не стал церемониться. Он закурил и дал понять, что понимает слова, напечатанные на бумаге, хотя ему в голову не приходило, зачем кому-то понадобилось видеть язык ратун сампи в печатном виде. Тем не менее надежды, что перевод может быть хорошим, он тоже не дал, так как, насколько ему известно, на этом языке еще никогда не выходило художественных произведений. Читать это вслух у него желания нет, но он может перевести текст. Я, конечно, обрадовался и надеялся, что для него это не составит большого труда, ведь если все будет хорошо, то мой оригинальный текст и перевод должны быть практически идентичны. Мне достаточно, если он просто пробежится по венгерскому тексту и его переводу на ратун сампи (ведь, насколько я понял, господин доцент назвал этот язык ратун сампи, как и пользователь на Реддите), и подтвердит, что тексты соответствуют друг другу, тогда я снова смогу радоваться публикации.

Однако доктор Андраш Войт-Келемен дал мне понять, что он непременно хочет конвертировать свои знания в наличные деньги и свой гонорар определил в полтора миллиона форинтов за страницу. Я уважаю людей, которые запрашивают соответствующую цену за свои с трудом приобретенные, к тому же редкие знания, ведь ценность есть только у того, за что платят. Однако я не хотел платить, я ж не дурак. Эту мысль я и донес до профессора, доцента или кто он там, подчеркнув, что я не жду от него литературного перевода, мне достаточно просто сравнения. Я действительно считал крайне несправедливым заплатить несколько десятков миллионов форинтов за то, чтобы мне перевели мой собственный рассказ обратно на родной язык. Все это время доктор Андраш Войт-Келемен смотрел мне прямо в глаза сквозь сигаретный дым, затем откашлялся и, сопровождая свою речь многочисленными ругательствами, принялся излагать кризис интеллигенции, что никто не хочет платить за знания, затем он очертил мое место в этом кризисе, что я хочу чего-то от интеллигенции, но платить за это не готов. В его глазах, по сути, я и есть проблема. Когда он закончил, я тоже принялся излагать кризис творческой сферы, сопровождая свою речь многочисленными ругательствами, что это не профессия, что писателей много, а читателей мало, что никто не хочет платить за книги, в которые человек вкладывается годами, так мы и подошли к нашему общему кризису. Что у меня нет денег, а доктору Андрашу Войт-Келемену нужны были именно они.

Тогда он задал мне вопрос, который я не хотел слышать. Почему меня интересует, что там в переводе? Разве не все равно, если в целом меня интересуют лишь деньги? А деньги я получил, авторский экземпляр у меня есть, в нем так или иначе указано мое имя. Произведение я написал, на венгерском оно есть, а на языке ратун сампи его, скорее всего, ни одна живая душа читать не будет. Конечно, я начал ссылаться на художественную целостность, что никогда не следует терять произведение из виду, что я должен следить за каждой стадией в жизни своей истории, как за ребенком, которого нужно воспитывать, показывать ему путь во взрослую жизнь.

Доктор Андраш Войт-Келемен не поверил мне. Он потушил сигарету и швырнул окурок в окно, хорошенько откашлялся и только потом сообщил, что время приема окончено. Если же я захочу сделать коммерческое предложение по переводу, обращение можно отправить ему на электронную почту. Только я не мог уйти просто так, не получив никакого ответа. Мне было стыдно, но одновременно я пришел в ярость. Этот толстый, находящийся на пороге инфаркта интеллигент стал преградой на моем пути. В ярости я достал из кармана кошелек и швырнул на стол купюру в двадцать тысяч. Я надеялся, что в моем голосе прозвучит ядовитая насмешка, когда я спрошу, на сколько ему хватит этой суммы. Однако он коснулся денег и ответил без какой-либо насмешки.

На название хватит. Сказал он. На название.

На двадцать тысяч форинтов можно много чего купить. Книги и пластинки, еды на несколько дней вперед, алкоголя, можно вложиться в рисковое дело без защиты капитала, в криптовалюту или просто отдать нуждающимся, чтобы получить плюсик к карме. А нуждающихся полно, и деньги им однозначно нужнее, чем доктору Андрашу Войт-Келемену с его красным «Мальборо». И все же я пошел на эту сделку, потому что если название совпадет или хотя бы отдаленно будет напоминать мое оригинальное название, я смогу спокойно выдохнуть.

Доктор Андраш Войт-Келемен несколько раз пробежался пальцем по названию, что-то проворчал, потом достал из ящика блокнот и начал выводить каракули. При этом он что-то напевал, и это ужасно раздражало, прошла целая минута, пока я, наконец, не узнал или, как мне показалось, узнал мелодию – мелодию из моего сна. Пока он чиркал у себя в блокноте, я – стоя там, в офисе – слышал припев из рассказа «Из праха», только в исполнении доцента. Меня бросило в холодный пот, но я тут же успокоил себя тем, что, скорее всего, мои нервы уже на пределе, именно поэтому в монотонном бурчании грузного университетского лектора мне мерещится мелодия моей песни.

Моей песни. Моего шлягера, кому она еще могла принадлежать, ведь это я ее придумал, и никто не мог ее никогда слышать?

Доцент вырвал листок, на котором чиркал, скомкал его, затем поднес к нему зажигалку с обнаженной женщиной ровно настолько, чтобы бумага сама начала жадно пожирать пламя. Ассистентка преподавателя или секретарша, или не знаю, кто она там вообще, вбежала в комнату, держа в руке пепельницу побольше. Доктор Андраш Войт-Келемен поместил в нее горящий комок бумаги, вскоре пламя потухло. Доцент взял ручку с новым листком и корявым почерком начал выводить крупные буквы, тщательно закрывая от меня слова. Закончив, он сложил листок, протянул его мне и попросил оказать любезность и ознакомиться с названием уже за пределами офиса, а также поблагодарил меня за внимание.

Через минуту я уже стоял в коридоре полуподвального помещения Университета с бумагой в руках, мои потные пальцы оставляли на ней следы. Я перечитывал слова снова и снова, каждый раз надеясь, что они изменятся и начнут значить то, что должны были значить, а не то, что я в них читал. На листке было написано три слова, все в кавычках и строчными буквами:

> «яма с зубами»

Скажем, у меня относительно развито воображение и есть определенные способности, которые позволяют найти связь между, казалось бы, несвязанными предметами, но найти сходство между названиями «Из праха» и «яма с зубами», или сопоставить одно с другим я не мог. В моем рассказе не было ни зубов, ни ям. В моем рассказе речь шла о певице и о дальнейшем расследовании, которое показало, что во время исполнения песни «Из праха» женщина вступила в контакт с умершей девушкой – главной героиней песни. И это был не просто контакт: припев исполняется уже умершей, которая сопоставляет собственную смерть с жизнью певицы.

Нет там речи ни о ямах, ни о зубах, это просто поп-музыка, песня, исполнительница которой начинает новую карьеру в качестве мертвеца.

Что это название вообще значит? Это яма, которую наполнили зубами? Или, может, у самой ямы выросли зубы? Как это вообще? Может, рассказчик собирает чужие зубы и складывает их в яму? У него что, зубной фетиш? Или все версии вместе взятые? Рассказчик выбивает другим и себе зубы до тех пор, пока ими не заполнится яма?

Я скомкал листок и сунул его в задний карман. Как обычно бывает в таких случаях, когда я на нервах, или когда что-то не получается, или когда я теряю много денег, или когда с кем-то ссорюсь, или когда разочаровываюсь в себе, мне хочется чего-то сладкого или выпить. Сладкого, наверное, потому, что оно навевает воспоминания о детстве, когда было безопасно, а выпить потому, что это иллюзия защиты от повседневной взрослой жизни. Это точно паттерн из детства: дети видят, как взрослые пьют, а для ребенка взрослый означает безопасность, соответственно, алкоголь тоже безопасен. А так как все перечисленные стрессовые факторы обрушились на меня одновременно, выбора не осталось. Только в этом гребаном новом мире, где университетские профессора, или кто они там, просят чудовищные суммы за крошечную любезность, нормальной кондитерской не найти. Все кафе теперь специализированные: только мороженое, только полезное питание без сахара, только пончики, которые называют донатами, чтобы можно было запросить за них тысячу двести форинтов. Я хотел кремовый торт или шомлои галушку[3], что-нибудь классическое венгерское, сладкое, вместе с рюмкой рома.

Но в конечном счете я отказался от своих планов, потому что увидел в автобусе Шепи. Это значит, что он в городе и мы можем что-нибудь выпить. В Теско у метро Астория я купил венгерскую шоколадку «Вадас», затем зашел в рок-паб тут же на углу и заказал стакан бурбона Maker’s Mark. Написал Шепи, что сижу в пабе и если он в городе, пусть присоединяется. Он ответил, что занят, прямо сейчас переводит что-то в районе Чепель. Конечно, я знал, что он врет, но не стал допытываться, так как у меня и так осталось мало знакомых, которым можно вот так просто написать. Теперь пришла очередь Шепи, он начал нападать, разумеется, чтобы компенсировать свою ложь: когда я уже сделаю пост про свою иностранную публикацию, было бы здорово, чтобы это был один из первых постов Академии писателей. Я тут же вспотел и быстро попросил еще бурбона. Шепи был прав, мне уже давно следовало бы похвастаться своим успехом в интернете, но только одному мне было известно, что это вовсе не успех, а полный, абсолютный, тотальный провал. Плевок в лицо всему, ради чего ты пишешь. Не считая денег, конечно.

Ночью мне не спалось. Я пытался себя обмануть, убеждал, что ворочался в постели из-за выпитого, хотя на самом деле заснуть мне не давал страх. Я боялся, что мне снова приснится клип группы Partytime, и что на этот раз я увижу третий припев, но кто знает, где и как певица исполняет песню, если вскрытие уже прошло.

В конце концов я заснул. Мне приснилось, что я в Ниредьхазе, это город, в котором прошло мое детство. Я стоял на улице, но вдруг началась буря; как я понял из сна, это был торнадо. С неба падали книги; согласно логике сна торнадо подхватил их где-то в другом месте и разбросал передо мной. Там было не меньше дюжины книг, они падали на тротуар и разлетались на листы. Тома в мягкой и твердой обложке, на венгерском, английском, немецком и французском языках. На всех обложках было написано мое имя. Я стоял на ветру, смотрел, как с небес падают мои книги, и на меня напала грусть; я знал, что не написал эти книги, но мог бы их написать, только теперь торнадо отнимает у меня эту возможность. Так труд моей жизни остался в пригороде Ниредьхазы, на неизвестной улочке.

Я проснулся как раз в тот момент, когда на телефоне высветилось оповещение о новом имейле. Меланхолия сна давила на грудь, пока я читал сообщение. Некая Валерия Хеди написала с личной почты; только прочитав сообщение, я понял, что Валерия, вероятно, и есть ассистентка или секретарша доктора Войт-Келемена, она писала по поводу моего перевода и просила о встрече. Я оживился и сел в постели. Возможно, теперь чувство справедливости за права интеллигенции восторжествует, и знания вырвутся на свободу из тесной клетки, в которую их заперли университетские умы.

На следующий день мы встретились в переполненном кафе неподалеку от улицы Ваш. Выпили нещадно крепкий двойной эспрессо, и она попросила меня угостить ее сэндвичем. В лучах дневного света Валерия, вышедшая из неоновой темноты подвального помещения университета, выглядела еще печальнее. На ней была дешевая потертая одежда, местами с дырами. На ногах – изношенные балетки, которые так нравятся филологическим девам. Она собрала свои бесцветные волосы в пучок, но пряди все равно выбивались из-под резинки. Кожа у нее была очень тонкой, казалось, даже ветер оставлял на ней следы. На губах виднелась запекшаяся кровь, потому что у нее была нервная привычка кусать губы. На запястье – старые советские часы «Победа» на красном кожаном ремешке. Наверняка здесь крылась какая-то история, но мне было неинтересно, не захотелось спрашивать.

Половина сэндвича была уже съедена, когда мы перешли к сути разговора. Я надеялся, что она безвозмездно сравнит два текста, и кофе с сэндвичем для этого будет достаточно, ведь я думал, что ассистент преподавателя – это то же самое, что доцент или профессор, только помоложе, и ассистент, подобно иссохшим телам в римских склепах, просто ждет своей очереди, чтобы занять место в длинной, неподвижной процессии университетских лекторов. Однако, пока она жевала сэндвич, стало ясно, что молодая интеллигенция не отличается от старой и постоянно жалуется на деньги. И Валерия тоже: зарплаты ассистента ни на что не хватает, она живет с подругой в полуподвальной студии в Пеште; а доцент и университетская карьера требуют от нее так много, что времени на подработку не остается. Трогательная история, но я подумал то же, что обычно думают о писателях: не нравится – найди нормальную работу!

Она говорила о деньгах, и я видел ее отчаяние. Эти признаки были мне хорошо известны. На некоторых словах ее губы начинали дрожать, например, после слова «полуподвальный» или перед словом «подработка». Когда ее начинали захлестывать сильные эмоции, напряжение переходило на мышцы шеи, например, когда она говорила про все то, что было сделано для доцента, или о неоплаченных из-за университета счетах. Доев сэндвич, она сделала себе самокрутку и стала искать зажигалку, параллельно рассказывая о том, что доцент – единственный человек в Венгрии, который занимается ратунским языком. Однако, поскольку речь идет о чрезвычайно маргинальной этнической группе, их язык рассматривается лингвистами-исследователями скорее как набор языковых заметок, поэтому молодым и полным энтузиазма исследователям было бы очень тесно в этой сфере. Валерия тоже не проявляла энтузиазма, она скорее была настойчивой, именно тогда она дала мне понять, что не понимает ратунский язык, однако знакома с основами, а за счет своей позиции в университете может получить доступ к записям доктора Андраша Войт-Келемена. А при наличии записей не видит проблем в том, чтобы сопоставить переведенный текст хотя бы в общих чертах.

Естественно, это все не бесплатно. Кроме того, нужна предоплата, потому что у нее не оплачена аренда за прошлый месяц, и деньги ей сейчас очень нужны.

На слове «очень» у нее задрожали губы, а на слове «деньги» напряглась шея.

Естественно, я категорично заявил, что у меня нет денег, и пожалел, что именно сегодня надел дорогие часы. Тогда у Валерии проявились все нервные тики разом, и даже брови задрожали. Она сказала, что в таком случае я никогда не узнаю, что написано в переводе, потому что она не поможет мне, если я не помогу ей.

Возможно, это был последний шанс бросить поиски. Да я и хотел бросить: ведь я мог ничего не получить из этой сделки, скорее даже потерять, потому что, во-первых, это деньги, во-вторых, могла бы пострадать моя самооценка, если бы выяснилось, что рассказ даже и не пытались перевести. Я извинился перед Валерией и вышел в туалет, чтобы выиграть время. Честно говоря, ненавижу такие кофейни, у них обычно неудобная мебель и крошечный общий туалет. Здесь тоже, я еле втиснулся в узкую комнатку, мне пришлось поворачиваться в помещении с наперсток, чтобы закрыть за собой невероятно тяжелую дубовую раздвижную дверь, замок которой никак не хотел закрываться, а потом снова разворачиваться, чтобы занять нужную позу. К тому времени, когда я смог начать делать то, ради чего пришел сюда, с меня уже сошло семь потов, и я проклинал каждого хипстера, который из любой норы готов сделать кафе, чтобы получать прибыль. Я думал о том, как бы мне выйти из положения так, чтобы Валерия почувствовала, что, выполнив для меня работу, она сделает одолжение самой себе, поэтому особо не прислушивался к музыке, доносившейся из динамиков. В таких кафе она все равно не заслуживает внимания. Пока мыл руки, я начал непроизвольно напевать мелодию из динамиков, и только когда закрыл кран, понял, что это играет песня «Из праха».

Ну и конечно, как бы чертовски трудно ни было закрыть дверь, открыть ее оказалось в десятки раз труднее. Пока я пытался нащупать неподдающийся, заклинивший замок, у меня сломался ноготь, затем я долго дергал и толкал дверь, а когда вышел, в кофейне уже играл Майлз Дэвис. Песня So What.

Я был страшно раздражен, но при этом, выйдя из туалета и стоя в лучах солнечного света, проникающего сквозь окна крошечной кофейни, начал сомневаться, действительно ли слышал хит группы Partytime, пока был заперт в хипстерском туалете, или мне просто показалось. Совсем не факт, что я вообще слышал музыку, поскольку раздвижная дверь из толстого норвежского дуба – которая, очевидно, была тяжелее и дороже, чем вся остальная мебель и оборудование в кофейне вместе взятые – наверняка прекрасно изолировала звуки, а гигантская кофемашина нагревалась так, что каждый эспрессо готовился с таким свистом, как будто «порш» разгоняется с нуля до сотни. Может быть, да даже точно, я слышал песню не группы Partytime. Я не мог объяснить себе, почему мысленно называю это песней, если «Из праха» – это не песня, а повествовательный прием, часть рассказа, вымышленное произведение, у которого нет ни мелодии, ни текста, его никто не писал и не слышал, у него нет ни физических, ни цифровых копий.

И все же я тихонько напевал себе припев. Подошел к стойке и, находясь на грани нервного срыва, попросил человека за ней, которого, как мне показалось по его татуировкам, следовало бы называть бариста, включить предыдущую песню. Бариста посмотрел на меня как на идиота; я не стал его за это упрекать: обслуживающий персонал в Пеште реагирует на все именно с таким выражением лица.

Он ответил, что не может включить предыдущую песню, собственно потому, что это интернет-радио, и оно играет само по себе. Если бы от него что-то зависело, сказал он, то в таких местах ставили бы только кассеты. В другой раз я бы отшутился, но сейчас мне правда не хватало аналоговых технологий, чтобы доказать, что песни «Из праха» не существует.

Я спросил у бариста, помнит ли он, что играло до этого, но он покачал головой. Он выходил покурить, вместе с Валерией.

Ах да, точно.

Я вернулся к Валерии, которая сидела в телефоне, и сказал ей, что готов заплатить двести евро за перевод или по крайней мере за тезисное сравнение венгерской и ратунской версий. Лицо Валерии залилось краской, я подумал, от гнева, но оказалось, от радости. Двести евро были для нее большими деньгами, а я даже немного обрадовался, что избавлюсь от грязных купюр. Я подумал, что зуб тоже отдам ей, но испугался, что Валерия неправильно меня поймет.

Мы договорились, что она начнет работу как можно скорее, чтобы я быстрее с ней расплатился. Я вручил ей свой авторский экземпляр и двадцать тысяч форинтов, а затем пошел домой, мне хотелось чего-нибудь написать. Недавно я закончил роман, но терпеть не мог эту рукопись, как будто она была виновата в том, что я плохо пишу, поэтому сейчас решил взяться за рассказ. Мне хотелось попасть в сегмент художественной литературы, так как этот рынок крупнее, а читатели более толковые, но я понятия не имел, с чего начать. Я мог бы написать что-нибудь о разнице поколений: никакого действия, в каждой главе только чуткое созерцание явлений вокруг. Или я мог бы пойти на зверя покрупнее – остросоциальную литературу. Допустим, написать от лица бездомного цыгана историю о том, как паршиво жить на улице, но написать это выдуманным мной, ломаным, слегка расистским языком с долей безнадеги и пренебрежения. Он должен говорить так, как, по мнению жителей Пешта, разговаривают бездомные цыгане. А в конце нужно какое-нибудь примитивное, детское явление Иисуса или умершего родственника, вот и все, готово, элита Буды может смело покупать и проживать все эти страдания. Проблема заключалась в том, что без помощи критиков любой нормальный читатель меня раскусит, и книга отправится прямиком в «Книжный двор»[4], где будет валяться на полке «все по 300». А с какой стати критикам мне помогать?

Скорее всего, или даже наверняка это был признак безумия, я вбил в поисковик слова «Partytime», «Из праха» и «слова песни», на что мне вышли страницы, где можно нелегально скачать музыку, южноамериканские сайты знакомств и порносайты.

Я немного успокоился, пока не добрался до третьей страницы поиска. Там была ссылка на венгерский маркетплейс Ватера, от которой у меня мурашки по коже побежали. Когда я нажал на нее, Гугл Хром перенаправил меня на неактивную ссылку, где можно было бы предложить свою цену, а когда я вернулся на страницу поиска, ссылка исчезла. Но клянусь, я видел, что кто-то продавал товар именно с таким названием: «ЭКСКЛЮЗИВ!!! PARTYTIME „ИЗ ПРАХА“ ВИНИЛ, 12, МАКСИ, ПРОМО (СТОРОНА А: РАДИОВЕРСИЯ/СТОРОНА Б: МИКС ОТ DJ ШУСИНСКИЙ)».

Я знаю, что объявление называлось именно так, потому что именно так я написал в рассказе. В основе истории лежала история о человеке, который недавно начал коллекционировать виниловые пластинки, нашел это объявление на маркетплейсе Ватера и, хотя песня ему неизвестна, он предлагает свою цену за пластинку, потому что его интересуют такие редкие макси-синглы. Он начинает искать песню в сети и попадает на крупный форум, где обсуждают песню «Из праха», ее историю и влияние. Постепенно рассказчик теряется в лабиринте противоречивой информации, натыкаясь на все новые и новые форумы, где песня обсуждается все глубже и глубже.

Выясняется, что женщина, исполнявшая эту песню, исчезла с поп-сцены. У нее больше не выходило альбомов, она нигде не гастролировала, не участвовала в кулинарных шоу, и, по мнению некоторых, исчезла не только как исполнитель, но и как человек. Конечно, оставалась возможность, что она вышла замуж и сменила фамилию. Некоторые утверждали, что она уехала в Германию или Швейцарию и стала петь в барах или работать проституткой. Некоторые клялись, что видели ее среди бездомных в начале двухтысячных. Однако на самых глубоких, самых оккультных форумах большинство комментаторов сошлись во мнении, что она действительно стала мертвой певицей. Умершие время от времени вселялись в нее и выражали с помощью нее, точнее с помощью ее голосовых связок свои посмертные эмоции. На интернет-форумах разгорелись споры о том, можно ли считать это карьерой или это скорее тяжелая ноша. Платят ли ей за то, что мертвые время от времени вселяются в нее и поют, и за то, что она начинает петь голосами мертвых, независимо от того, слышат ее или нет? В последнем случае почти наверняка она оказалась бы на улице или в каком-нибудь учреждении, потому что у нее бы диагностировали шизофреническое расстройство личности.

Суть рассказа заключалась в полной потере уверенности: рассказчик сам уже не знает, чему верить, а чему нет. Однако он настолько увлечен этой темой, что ставит все свои деньги на покупку 12-дюймового макси-сингла в надежде, что это поможет ему разгадать тайну. Но, конечно, вместе с винилом в его жизни появился целый ряд проблем.

Я снова вбил в строку поиска пластинку, но на этот раз Гугл ничего не выдал. Я долистал до восьмой страницы, и с каждым щелчком мое сердце колотилось все сильнее. Потом мне стало скучно, я закрыл все программы, включил телевизор и принялся смотреть вокальное шоу талантов. Но вскоре телевизор я тоже выключил, потому что боялся, как бы никто из участников случайно не исполнил песню «Из праха». И тогда как раз написала Валерия, теперь уже в соцсетях. Она сообщила, что приступила к работе, и, судя по первым предложениям текста, речь идет о человеке, который пытается украсть цветы и расплачивается за это собственными цветами. По крайней мере, Валерия так это поняла, но возможно, речь идет не о цветах, а о зубах; она сказала, что обязательно это проверит.

Цветы или зубы – это не имеет никакого значения; если речь не пойдет о певице, покойниках и виниле, мне конец. Конечно, об этом никто, кроме меня, не узнает, но мне достаточно того, что это знаю я. У меня закончились силы. Все это казалось таким бесполезным. Улегшись в постель, я продолжил искать в телефоне ратунский язык или их племена, но ничего не нашел.

Пока я копался в интернете, мне написал Йожи Томашич. Спросил, как у меня дела, он как будто знал, что плохо, и, конечно, ему что-то было нужно. Не хочу ли я написать рассказ для будущего сборника о Лавкрафте и государственном социализме? Согласно концепции, которую он возбужденно объяснял, сборник будет содержать рассказы, действие которых разворачивается во времена до смены режима,[5] конечно, в стиле космического хоррора Лавкрафта. Проспект Андраши, 60[6] и Старцы! Чистка чердака[7] и Шуб-Ниггурат! Ракоши – слуга Ктулху! Что-то такое.

Я притворился, что мне интересно, параллельно попытался найти способ слиться, хотя какая-то часть меня уже придумала подходящую идею, и в глубине души я знал, что буду писать об украденном черепе Яноша Кадара[8].

Как выглядит забастовка писателей? Они продолжают писать, но не просят за это денег. Мне было одиноко, поэтому я долго разговаривал с Йожи, который был невероятно горд тем, что весной появился выпуск «Ужасный Балатон» (Крем от загара и Шоггот! Разбавленное пиво и Ньярлатотеп! Жуткие многоножки в рыбных лавках!). Тут я сказал ему, что нашел нечто такое, что понравилось бы самому Лавкрафту. Племя в Европе, о котором едва ли кто-то слышал. Йожи это заинтересовало, он сообщил, что является участником тайных, закрытых групп, которые изучают именно такие темы, причем очень глубоко. Именно так он и написал.

Очень глубоко.

У меня не было другого выхода; я дал неуверенное обещание на участие в сборнике про космический государственный социализм в обмен на то, что Йожи поищет язык или племя ратунов в самых глубинах групп в соцсетях.

Это было большой ошибкой. Самой большой из моих многочисленных ошибок, потому что я любил Йожи, он никогда никому ничего плохого не сделал. Поэтому то, что с ним произошло, было особенно ужасно.

И снова я боялся заснуть; наверное, надо было выпить чего-нибудь крепкого, тогда бы точно ничего не снилось. Так я и уснул, раздумывая об этом.

Мне, кстати, нечасто снятся глупости. Есть такие люди, которые доходят до уровня патологической лжи, пока описывают свои нереалистично связные, полные драмы сны. Они мне до смерти надоели. Мне кажется, мои сны ничем не отличаются от снов других. Это череда путаных образов, от которых после пробуждения ничего не остается, только ощущения или смутные фрагменты воспоминаний. Однако в те дни мои сны стали похожи на сны выдумщиков, к которым я, повторюсь, относился критически. Так что теперь и к собственным снам пришлось отнестись со снисходительной критикой – но что делать, если мне действительно такое снилось?

Во сне я стоял голый на опушке леса. Кажется, я был немного толще, чем на самом деле, а может, худее – во сне это всегда трудно понять. По стандартной логике сновидений я знал, что меня окружают люди, но я их не видел. Время от времени слышал их голоса вокруг себя, они имитировали пение птиц, а я никак не мог понять, слышу ли птиц или все же людей. Является ли вообще человек человеком, если он невидим? В своем сне я не задавался этим вопросом, потому что один из невидимок, говоривших на птичьем языке, взял меня за руку и подвел к стволу дерева, у подножия которого росли маленькие красные цветочки, и, следуя какой-то логике сновидения, я заключил, что эти цветы выросли из посеянных здесь зубов. Интересно, что сказал бы по этому поводу «Сонник» Дюлы Круди[9]?

В следующее мгновение я оказался у входа в пещеру. Птичьи голоса зазывали внутрь, в темноту. Мелкие камни врезались в ступни, пока я все глубже и глубже погружался в темноту, и вот, наконец, достиг самого глубокого места пещеры.

В общем, все эти подробности ни к чему: в глубине пещеры зияла огромная впадина; пожалуй, если быть не столь строгим, можно назвать ее ямой. Во сне эта могила или яма была до краев заполнена зубами. Я посмотрел вниз и увидел, что в мои ступни вонзались не мелкие камни, а зубы, которые были разбросаны по тропинке, как лепестки цветов, по которым невесту ведут к алтарю. Сколько зубов, сотни тысяч, миллионы – неужели они никому не нужны? Сколько ртов оставили здесь свои зубы и сколько им лет?

Кто знает, насколько глубока эта яма?

Потолок пещеры был залит неоном, по стенам струился холодный свет. Посреди моря зубов – как будто эти миллионы создавали довольно прочный фундамент – стоял патологоанатомический стол. На нем лежала обнаженная женщина.

Тут мне уже захотелось проснуться, сбежать в мир бодрствования, но люди с птичьими голосами не отпускали меня. Женщина на патологоанатомическом столе медленно повернула голову в мою сторону, и я понял, что нахожусь в клипе «Из праха», в третьем припеве, и это тело принадлежало не певице, а мертвой девушке, о которой там поется, о девушке, которая была убита своим парнем, и эту трагедию превратили в поп-песню. Как только я увидел лицо женщины, то пожалел, что написал этот рассказ. Женщина разевала рот в такт припева, хотя музыки слышно не было, и сама она ничего не произносила, только выбитые зубы выпадали из ее изуродованного рта, потому что, естественно, чтобы избежать сходства с песней «Пускай идет дождь», выдуманное для рассказа «Из праха» убийство было совершено не ножом.

А молотком.

Я проснулся от собственного крика. В темной комнате еще слышал птичьи голоса людей, которые, имитируя щебетание птиц, звали меня обратно в сон. Я включил свет, почувствовав, что в комнате не один. Моя подушка пропиталась по́том, и у меня не было ни малейшего желания ложиться обратно во влажную постель. Я чувствовал, что больше никогда не смогу заснуть, тогда наконец и решил прекратить поиски перевода. Кого волнует, что написано в тексте? Мой он или нет – уже без разницы. Я даже не против, если никто не узнает о том, что у меня появилась публикация на иностранном языке, лишь бы больше не видеть этот сон. Пока я сидел на краю кровати, пытаясь успокоиться, мой страх перерос в гнев, и даже ненависть. Я ненавидел Евросоюз за то, что он пытается сохранить такие дерьмовые языки, я ненавидел это племя, которое не может мирно вымереть, не нарушив мой так-то прекрасный цикл сна. Я ненавидел свое произведение, потому что, в конечном счете, череда неправдоподобных противоречий превращалась в сон наяву.

Я пошел на кухню сварить кофе. У меня дрожали руки, потому что после пробуждения сон не рассеялся, как это обычно бывает с моими снами. Мысленным взором я ясно видел это лицо, вернее, то, что от него осталось. Все еще чувствовал зубы под ногами, а в ушах звучал птичий щебет. Я сел у окна и принялся ждать восхода солнца, потому что днем все гораздо безопаснее; днем тебя не преследует фикция.

Утром я собирался заняться своими делами, но, выйдя на улицу, понял, что забыл, зачем шел. Я остановился, мое сознание было совершенно пустым, я помнил только детали сна. Достал телефон и написал Валерии, что, пожалуй, она может спокойно забыть про перевод. Я решил прекратить поиски и не хочу знать больше никаких подробностей. Деньги я ей заплачу, и она может оставить себе авторский экземпляр сборника, просто забудем об этом. Она не видела моего сообщения, но свою позицию я изложил четко, я больше не хотел заниматься этим вопросом.

Потом написал Ботонд: у Академии писателей-фантастов появился первый клиент. Даже в тексте сообщения читалась горечь, потому что клиент хотел исключительно ко мне. Он хотел записаться на частный курс и уже перевел Академии аванс в размере ста тысяч форинтов. Итак, как член и основоположник Академии писателей-фантастов я обязан выполнить свой долг (Ботонд так точно и написал, что это мой долг) и на следующий день провести первый урок для девушки по имени Ванда, которая, судя по ее резюме, подключится к Зум-конференции из городка Кишкунхалаш, чтобы со временем, обучившись ремеслу, стать писательницей-фантастом во всех смыслах этого слова.

Я принял к сведению сообщение Ботонда, но ожидаемой радости оно не принесло. Зато подтвердило, что все мои прошлые тревоги были напрасными; несмотря на то, что моя иностранная публикация нигде не продвигалась, я был важным человеком; по сути даже незаменимым в жизни только начавшей свое становление Академии.

И все же…

Около полудня мне позвонили с будапештского номера. Терпеть не могу звонки с неизвестных номеров, но всегда беру. Иначе потом только больше нервничаешь, беспокоясь о том, кто звонил. На другом конце провода раздался осуждающий голос: зачем я это сделал?

Я не знал, в чем дело, но заранее смирился с тем, что совершил ошибку. Только тогда я узнал его: глубокий, хриплый тембр доктора Андраша Войт-Келемена. Послышался щелчок зажигалки, и я представил, как догорает сигарета «Мальборо». Тут мне стало понятно, зачем он звонит. Очевидно, Валерия попалась за переводом, и это больно ударило по кошельку доктора Андраша Войт-Келемена, ведь работу взяли по заниженной ставке. Несмотря на ночной кошмар, я почувствовал, что моя самооценка выросла, так как бизнес есть бизнес, и любая работа стоит столько, сколько готов за нее взять исполнитель. Уже в начале разговора я решил не поддаваться на уловки доцента, которыми он будет пытаться вызвать чувство вины, только потому, что у него полдюжины дипломов, докторская степень, он говорит на куче вымерших языков и воспитывает многие и многие поколения студентов. С чего это он лучше и важнее меня?

Конечно, я был прав. Валерия попалась; доцент точно знал, что она переводит мой текст, точнее перевод моего текста. Доктор Войт-Келемен дал понять, что прямо сейчас держит в руках записи Валерии. Он с одобрением отметил, что по сути они были довольно точны, несмотря на то, что вместо слова «зуб» Валерия постоянно использует слово «цветок». Хотя она еще не дошла до конца рассказа, доктор Андраш Войт-Келемен заверил меня, что Валерия более или менее ясно объяснила мне суть текста. Я подозревал, что сейчас наступит та часть разговора, когда мне придется предлагать свою цену, чтобы узнать, о чем говорится дальше в переводе, который, как я полагаю, доцент у Валерии конфисковал.

В разговоре повисла долгая пауза. Мне даже пришлось проверить экран телефона, убедиться, что связь не прервалась. Если бы я прислушался, то смог бы услышать, как доцент глубоко затягивается.

Наконец, академик спросил о том, знаю ли я, почему он запросил так много денег за обратный перевод? Я подозревал, что это не потому, что его телу были чужды материальные блага, но предпочел этого не говорить. Я ответил, что нет, не знаю, почему он запросил полтора миллиона форинтов за страницу.

Потому что это не язык, сказал он. Это орган чувств. Рука, которая в темноте ищет другую руку, и, начав читать и интерпретировать этот язык, ты позволяешь ему утянуть тебя за собой, изменить тебя.

Ты позволяешь им увидеть себя, они же при этом остаются невидимыми.

Кто они? – спросил я, но доктор Андраш Войт-Келемен не ответил, вместо этого в разговоре повисла очередная пауза. Я почитал историю, сказал он, наконец. Перевод Валерии. Ужасно, сказал он. Кошмар, добавил он. У меня внутри все съеживается, полная жуть.

Здесь я заволновался, потому что, в конце концов, эта история вышла под моим именем. Если мне удастся сделать обратный перевод на венгерский, я смогу опубликовать ее на венгерском языке под своим именем, и тогда два текста наконец-то станут одинаковыми, и мне больше не о чем будет беспокоиться, мир будет восстановлен, и так из меня выйдет писатель еще лучше, еще успешнее, в некотором смысле еще фантастичнее.

Что значит «яма с зубами»? – спросил я, наконец, смирившись с тем, что это не моя история, ни названием, ни содержанием. Доктор Андраш Войт-Келемен то ли закашлялся, то ли засмеялся, трудно было понять. Это значит, сказал он, что кто-то ворует, и за это его постигает суровое наказание. Самое суровое из всех, которые в племени ратунов могут быть назначены преступнику.

Какое? – спросил я. Какое наказание самое суровое? На это доцент снова закашлялся или засмеялся и сказал, что вообще-то он по другому поводу звонит. Ему, собственно, не следовало звонить, но он подумал, что лучше уж мне знать, иначе я буду просто зря ждать.

Доктор Андраш Войт-Келемен сообщил, что сегодня утром Валерия Хеди была найдена мертвой в своей квартире. Рано утром ее соседка вернулась с вечеринки и обнаружила тело на полу печально известной полуподвальной студии. Предположительно, причиной смерти стало отравление угарным газом. Полиция выясняет, произошло это по вине арендодателя, или неисправность клапана на бойлере в ванной можно считать несчастным случаем.

Я стоял на улице и чувствовал, как шок парализовал мои ноги. Бедная девушка. Почему-то мне вспомнилась «Победа» с красным ремешком, которая была у нее на запястье в тот день в кафе. Я представил, как часы продолжают идти, хотя их владелец уже мертв, и от этих мыслей мое сердце до краев наполнилось горечью.

Но я звоню не поэтому, добавил доцент. Валерия умерла, это трагично, сказал он. Такие несчастные случаи происходят часто, особенно в некачественных съемных квартирах. В этом деле не было бы ничего особенного, продолжил он, если бы ни один момент, который полиция никак не может объяснить, даже несмотря на то, что они установили отсутствие состава преступления.

Что это? – спросил я, но мой голос был тихим, хриплым. Умирающим.

Дело в том, сказал доктор Андраш Войт-Клемент, что у Валерии во рту не осталось ни одного зуба. В квартире зубов тоже не нашли, поэтому полиция и позвонила доценту, чтобы спросить, пользовалась ли Валерия зубными протезами. Однако до вчерашнего дня по моим данным и данным доцента, зубы у Валерии были свои.

Вам нужно знать еще одну вещь, сказал доцент. Это последнее, что вы от меня услышите, потому что потом я покидаю Пешт, и мы больше никогда не встретимся.

Я ничего не сказал, и он продолжил.

Племени ратунов, сказал он, неизвестно понятие вымысла. Все, что они записывают, происходило с ними на самом деле. Вот почему абсурдно было думать, что ваша история будет переведена. Они не переводили ее, потому что истолковали ее как реальность. Перевод в их понимании – это обмен. Они дали вам реальную историю в обмен на то, что вы дали им. Поэтому я собираюсь сжечь перевод Валерии, так как «яма с зубами» – это не вымысел, а задокументированный факт.

На этих словах доцент повесил трубку.

В интернете появилась информация о трагедии; желтая пресса публиковала ее на первой полосе, менее желтая отправила в категорию новостей.

Имя Валерии нигде указано не было. Я открыл мессенджер. Мое сообщение с просьбой забыть про перевод по-прежнему было не прочитано.

Я разрыдался прямо на улице у всех на виду.

Следующие несколько часов прошли как в тумане. В конце концов, я добрался до дома, где меня встретило напоминание Ботонда, чтобы я не забыл об ученице, которая подключится к Зум-конференции в десять утра. Мне хотелось отменить встречу, но сил на это не осталось. Было проще ее провести, чем объяснять, почему я не хочу этого делать. К концу дня я убедил себя, что не имею никакого отношения к смерти Валерии, поскольку подобные трагедии происходят довольно часто, особенно в съемных квартирах, находящихся в плохом состоянии. Зубы я никак не мог объяснить, но если бы очень сильно захотел, наверное, смог бы. Например, существуют такие заболевания десен, от которых человек еще в детском возрасте теряет все зубы.

Я вошел в спальню и, как только увидел кровать, которую с утра так и не застелил, понял, что не усну. Мне не хотелось снова проснуться в холодном поту от еще одного подобного сна. Одеяло лежало так, как будто под ним кто-то был. Я вышел из комнаты и аккуратно прикрыл за собой дверь. Сел перед телевизором в гостиной и принялся смотреть в экран; посмотрел весь выпуск новостей по каналу RTL, затем передачу, где показывают дома знаменитостей, обращая особое внимание на туалеты, затем две серии одной мыльной оперы, которую всегда показывают в это время, и, наконец, на экране появился Дэвид Аттенборо, готовый хоть в столетнем возрасте рассказывать о природе. Он стоял в лесу и своим характерным голосом рассказывал о скандинавском дятле. Знаем ли мы, например, что скандинавский дятел может откладывать до ста яиц в год? К сожалению, из-за чрезмерной охоты этот вид находится на грани исчезновения. В первую очередь на них охотится местное племя, но не ради мяса, а потому, что они представляют собой языковую конкуренцию, потому что, хотите верьте, хотите нет, но язык этого племени один в один, как песня скандинавского дятла. Прислушайтесь, сказал Аттенборо, стоя в лесу. Издалека донесся птичий свист.

Все же птица это или человек? Человек или птица? – спросил Аттенборо, и я в ужасе проснулся перед телевизором. На самом деле по телевизору шло какое-то музыкально-танцевальное шоу, где мужчины переодевались женщинами, а женщины – мужчинами, судя по всему, это были звезды.

Я проснулся, но птичий свист не умолкал. Я выключил звук телевизора, но все равно слышал его. Как будто по комнате кружили птицы. Пролетев пару кругов, они затихли; либо на самом деле я ничего не слышал, это были просто остатки сна.

Тогда я увидел, что мне пришло полдюжины сообщений от Йожи Томашича. Я проспал все, поэтому теперь пассивно наблюдал за тем, как разворачивались события получасовой давности.

Его первый вопрос был такой: «Ты же не принял от них зубы?»

Очень хороший вопрос. Если мне в почтовый ящик подкинули зуб, а я не выбросил его в мусорное ведро, считается ли, что я его принял? Даже если я не просил ни у кого зуба и не давал ничего взамен?

При этом я почувствовал, что, вероятнее всего, считается, что я его принял. Ведь зуб в спичечном коробке все еще лежал в ящике стола.

«Слушай, я не знаю, как ты в это ввязался, но о ратунах никто не смеет писать. Я все же скачал браузер TOR и пошел искать в даркнете».

Йожи просто ангел.

«Там есть несколько очень закрытых комнат, в которых говорят о ратунах, особенно те, кто женился на членах племени, а затем сбежал».

Обнадеживает.

«Большинство, правда, больше не пишут, потому что они пропали (или умерли). LOL: D».

Уже не так сильно.

«Так что информации почти нет. Кажется, они живут на севере, но где именно, неясно. Возможно, это кочевой народ, а может и нет. Долгое время их считали родственниками саамов, но саамам это не понравилось, потому что они враждуют с ратунами. Боятся их».

Я вполне мог понять чувства саамов.

«Мне удалось узнать только то, что у них очень странный язык. Вот поэтому-то саамы их и боятся, они думают, что ратунский язык создает мир вокруг. Поэтому у ратунов нет литературы или театра. Они боятся, что то, что они исполнят, воплотится в жизнь. Понимаешь?»

Я слишком хорошо все понимал.

«Есть еще одна странность: они собирают зубы. Если ратун умирает, ему выбивают зубы, и все эти зубы хранятся в каком-то общем, но скрытом месте. Старейшины ратунов еще при жизни удаляют себе зубы и добавляют их в общую коллекцию, кажется, это знак уважения или что-то в этом роде. Зубы собираются всей общиной, и с помощью этих зубов заключают сделки».

Так значит, вместе с деньгами я все же получил договор.

«И это не просто сделка. То есть ты не получаешь расписки, что на что меняется, ты просто связываешь себя с этим племенем. Мне это тоже не до конца понятно, но больше похоже на что-то религиозное или спиритическое, чем на деньги. Еще поищу, что это такое».

На самом деле Йожи больше ничего не искал.

«Еще точно то, что самое большое преступление – это кража зубов. Потому что зубы считаются священными, прикинь? То есть просто так раздавать их нельзя. Племя принимает совместное решение о том, с кем можно обменяться зубами».

Я не обменивался зубами, да и не хочу их никому отдавать.

«Если кого-то поймают на краже, слушай, вот это самое классное… Тогда о нем рассказывают историю. Так-то они вообще не рассказывают историй. Выдуманные истории, по их мнению, это соприкосновение с миром мертвых, ведь только мертвые совершают поступки, которых в реальном мире не происходит. Получается, члены племени якобы наказывают похитителей зубов, сочиняя про них истории. Для ратунов это равносильно убийству, но похитители не умирают собственной смертью, а становятся героями рассказов. И для них это вечная, адская смерть. Подчеркиваю, это все не точно! Круто, да?»

Я начал задыхаться.

«Кстати, ты будешь участвовать в сборнике про государственный социализм? Альфонс и Балаж Фаркаш уже согласились!»

Я с долей интереса вспомнил про свою идею с черепом Яноша Кадара.

«Кстати, забавно, пока я искал тебе эту штуку с племенем, наш дом облепили птицы. Чирикают тут везде».

Нет! Сказал я, смотря в экран телефона, как будто это был Йожи.

«О, кажется, на кухню залетела. Пойду выгоню. Может, ты как раз уже прочитаешь все, что я написал».

Нет!

Это я уже начал печатать в чат! Не ходи на кухню! Однако мои сообщения остались непрочитанными. Я попробовал дозвониться по мессенджеру, но слышал только гудки, потом система просто сбросила звонок.

Йожи больше не вернулся из кухни.

Что я мог еще сделать? Я даже не знал его адреса. Вдруг он просто про меня забыл. Может, открыл на кухне пиво, или к нему кто-то пришел.

Может…

Я попробовал самостоятельно скачать программу, чтобы найти эти предполагаемые комнаты, но в технике я полный ноль, поэтому, в конце концов, пришлось бросить эту идею. Я написал общим друзьям, знает ли кто, где живет Йожи, или может ли кто-то с ним связаться, но мое сообщение никто не увидел.

Прежде чем я снова уснул на диване, мне послышался птичий свист, но я так устал, что сил реагировать не было. К счастью, мне ничего не снилось, и утром я проснулся отдохнувшим. Конечно, я испытал чувство вины, но не настолько сильное, чтобы помешать мне хорошенько потянуться и зевнуть. Телефон завибрировал, и я схватил его в надежде, вдруг это Йожи ответил, но к моему разочарованию это был Ботонд. Он напомнил, что сегодня в десять меня ждет первый воспитанник Академии. Не облажайся, добавил он, и я понял, что именно это и сделаю. Не мог я никого научить писать. Мне становилось плохо от одной только мысли о писательстве. Я воспринимал вымысел как некое зло, как ядовитого демона-вредителя, который незаметно прокрадывается в жизнь писателя, чтобы все испортить. Нет, отныне если я буду говорить о писательстве, то только с осуждением, с презрением, я буду очернять и ругать авторов и их произведения, принижая все литературные достижения и привлекая внимание к безнадежности писательского труда. Зачем писать, если никто больше не читает, вместо этого просто скролят ленту, играют в игры или пишут комментарии. Конечно, говорю я это все только потому, что ратуны научили меня бояться вымысла. В момент пробуждения я осознал, что, возможно, являюсь персонажем собственного рассказа. Если это так, как я могу выбраться из собственной истории? Какие шаблонные действия я постоянно совершаю и как бы мне от них увильнуть, чтобы избежать наказания за собственную жестокость?

Мысли эти, конечно, были напрасны. Я знал, чем закончится рассказ «Из праха». Только это не значит, что и моя история закончится так же.

Как бы то ни было, писательство – это ад, и я решил убедить в этом студентку, которая подключится в десять часов, чтобы раз и навсегда отбить у нее желание стать так называемым автором. И если потребуется, я и дальше буду говорить каждому подающему надежды автору, что писательство не есть решение. Более того! Писательство и есть сама проблема!

Я выпил чашку кофе и успокоил себя тем, что со мной не может ничего случиться, так как я сам написал эту историю, поэтому решил поставить пластинку. Какой банальный ход! Ведь я должен был знать, что нахожусь в опасности именно из-за пластинки. Это такой писательский прием: усыпить бдительность читателя, после чего выбить почву у него из-под ног. Но так хорошо и эффектно я бы не написал. Нет, все-таки я себя уважаю. Потому что вот что произошло: я подошел к полке и начал искать пластинку; сам не знал, что именно ищу; мне хотелось чего-то на фон, чего-то громкого, динамичного.

Естественно, среди пластинок я нашел одну, которая принадлежала не мне. Правда, если не мне, то я не знаю кому, но я точно ее не покупал, ни от кого не получал и не крал. Этой пластинки здесь не должно было быть, никоим образом, ее просто не должно было существовать. Потому что в руках я держал 12-дюймовый винил в антистатическом конверте. На внутренней стороне было четко написано Partytime. Ниже название: «Из праха (радиоверсия)». Я знал, что на стороне Б будет микс от DJ Шусинского.

Я стоял с винилом в руках и смеялся. Затем достал его из конверта, чтобы посмотреть, в каком он состоянии. Почти в безупречном, на канавках не виднелось ни пыли, ни царапин.

Я знал, что сделаю дальше. Знал, что зайду на маркетплейс Ватера, создам новый профиль и выставлю пластинку на продажу. Да, а потом почтой отправляю пластинку мужчине, который является героем моей собственной истории, и все начнется снова, и снова, и снова.

Мне было смешно, пока я устанавливал пластинку в проигрыватель. Я подумал, что пластинка будет пустой, но нет. Заиграла песня «Из праха», точно так же, как и во сне. Интересно, как долго у меня лежал этот винил? Несколько дней? Или с тех пор, как я написал рассказ? Или эта пластинка всегда здесь была, просто я ее не замечал? Мне было уже все равно; я, завывая, пел припев вместе с певицей, которая затем станет мертвой певицей, кто вообще знает, чем у нее там все кончилось. Может, ничем, может, она до сих пор жива и поет песни мертвых. Может, она скоро позвонит в дверь, чтобы спеть мне, как и главному герою моего рассказа, но это будет не она, не совсем, потому что мертвые изменили ее, и она утратила свой человеческий облик, стала вратами, которые воздвигли голоса мертвых.

Я посмотрел на телефон. Десять минут одиннадцатого. У меня снова возникло желание отговорить юную студентку от писательского мастерства, поэтому я встал и включил ноутбук. Нашел ссылку на Зум и нажал.

Конференция открылась быстро. Я попытался собраться с мыслями, придумать, с чего начать. На экране появилась еще одна комната. Сначала изображение было размытым, все в пикселях, но скоро прогрузилось. Было в этой комнате что-то не так, но я никак не мог понять, что именно, и прежде чем успел сообразить, в камере появилась Ванда. Она помахала мне, но я не помахал в ответ, потому что увидев ее, испытал огромное облегчение. Женщину эту звали вовсе не Вандой. По другую сторону экрана сидела Валерия, живая и невредимая.

# Сноски

1

Венгерская лепешка, самая популярная начинка – сыр и сметана. (Здесь и далее прим. пер.).

2

Что это за язык? (Англ.)

3

Венгерский десерт, сливочно-шоколадный бисквитный торт.

4

Магазин дешевых книг в Будапеште.

5

Переход от однопартийного режима к многопартийному в Венгрии в 1989 году.

6

Адрес Музея террора в Будапеште.

7

Изъятие урожая у крестьян в период Ракоши.

8

Генеральный секретарь Венгерской социалистической рабочей партии, премьер-министр Венгерской народной республики.

9

Известный венгерский писатель XX века.