Елена Бахер
Прыжок через пропасть

От автора

Перед вами – карта территории, которую я скрупулезно составляла в течение нескольких лет. Эта книга является тренингом, анти-романом, художественным исследованием, творческим синтезом историй, с которыми я столкнулась как наблюдатель и аналитик.

Все персонажи этой книги – Лена, Рольф, Рафи, их друзья и семья – являются плодом моей литературной и исследовательский работы. Они собраны из интервью, терапевтических кейсов и личных откровений, которые мне довелось видеть и слышать. Я выступаю здесь как проводник, пропустивший через призму художественного осмысления реальные социальные и психологические механизмы.

Моя цель – не описать чью-то конкретную судьбу, а создать собирательный портрет явления, которое я условно называю «прыжком через пропасть» созависимости. Это ситуация, в которой человек, движимый лучшими побуждениями – любовью, надеждой, желанием спасти – оказывается в системе постепенного разрушения личности, часто маскирующейся под заботу или «особые обстоятельства».

Я исследовала, как работает этот механизм:

· Как начинается с идеализации и «спасения».

· Как продолжается через изоляцию и систематическую критику.

· Как достигает точки кипения в финансовом контроле и эмоциональном шантаже.

· И как, наконец, наступает момент прозрения, когда единственным выходом становится побег – не от человека, а от целой архитектуры манипуляции.

Я глубоко убеждена, что художественная литература – это мощный инструмент для исследования и донесения сложных психологических и социальных тем. Истрия  позволяет увидеть внутреннюю механику там, где сухое описание симптомов часто бессильно.

Эта книга – попытка создать не просто историю, а инструмент для распознавания. Если, читая ее, вы обнаружите знакомые паттерны в своих отношениях или в отношениях близких вам людей, возможно, эта книга станет тем самым «ранним предупреждением», которое поможет вовремя свернуть с опасного пути.

Любые совпадения с реальными людьми и событиями являются непреднамеренными и случайными. Сходство – это отражение универсальности тех ловушек, что расставляет жизнь, и тех сил, что помогают их преодолеть.

Благодарю вас за доверие и готовность отправиться в это непростое, но важное путешествие по лабиринтам человеческих отношений.

С уважением,

Елена Бахер,

Исследователь, писатель

Глава 1. Начало

 Вечерний летний, воздух на набережной Архангельска был густым от запаха чешского пива и сладковатого дыма сигар. Она скользила в этом воздухе, как призрак, почти неслышная в своем хлопковом белом платье – легком, как лепестки роз, что она несла. Ее водитель заботливо высадил ее, почти у самого входа в ресторан. Платье шуршало при каждом шаге, едва слышно, словно шепча ей на ухо тайны о замерзающем городе за окном, но летняя ночь вблизи полярного круга не наступала. Этот шелест был ее саундтреком, единственным звуком, что отделял ее от безмолвия одиноких прохожих. В руках она держала большую белую вазу, и прохладная глазурь отзывалась в ладонях ледяным спокойствием. Шуршащая ткань платья изредка, почти нежно, касалась вазы, и этот двойной контакт – живой и безжизненный – был ее опорой.

Ей был двадцать один год, и она была студенткой, продававшей по вечерам цветы. Но за этой простой фразой скрывалось другое знание – знание людей. Она не просто ходила по ресторанам; она читала их эмоции. Ее сила была в молчаливом наблюдении, в улавливании тех микрособытий, что прячутся в уголках глаз, в легком подрагивании губ. Она научилась экономить не только время, но и душевные силы, и потому никогда не давила. Ее присутствие было вопросом, а не требованием: тонкий аромат роз и белое пятно в полумраке зала.

В тот вечер она зашла в чешский ресторан, и десятки глаз скользнули по ней с разными эмоциями. Она заняла свой островок – привычное место у стены – и стала частью вечернего ритуала. Молодые люди поглядывали на нее с любопытством, затягиваясь покрепче. В своем белом платье и вишневых туфлях, с вазой алых роз, она была живым контрастом – напоминанием о хрупкости и недолговечной красоте в мире крепкого дерева и темного пива. Она считывала их нынешние эмоции, как открытые письма: вот пара, утонувшая в своем счастье, им нет дела до чужих роз; вот мужчина, чей взгляд дрогнул от раздражения – его уже доставали до нее. А вот кто-то разглядывал бутоны, а чей-то взгляд скользил по линии ее шеи, думая о чем-то своем.

И вдруг – он.

 Ее взгляд, скользивший по залу привычным маршрутом, споткнулся. В углу, чуть в стороне от общего потока, сидел мужчина. Он полуразвернулся на стуле, вальяжно отстранившись от своих спутников – женщины его лет и, скорее всего, коллеги постарше. Но поза была обманчива. Все его внимание, вся энергия были сконцентрированы на ней. Он смотрел не на продавщицу цветов. Он наблюдал за спектаклем одной актрисы, и его взгляд был аналитичным. В нем было чистое, безраздельное, изучающее ожидание. Он ждал, что она сделает следующий шаг в постановке.

Сначала внутри нее вспыхнула старое знакомое – «какая наглость!». Но, встретив его взгляд снова, она поймала себя на мысли, что это возможно не она, не наглость. Это было что-то иное. Открытое, почти детское любопытство, смешанное с непоколебимой уверенностью, которая знает, что время работает на него.

«Он хочет купить цветок для дамы», – пронеслось у нее в голове знакомое оправдание, щит против непонятного. Сделав глубокий вдох, от которого шуршание платья стало чуть громче, она двинулась к его столику. Каждый шаг отдавался в ней легким напряжением. Прохлада вазы в ладонях и шепот ткани – вот ее доспехи.

 Он заговорил, не дав ей договорить. Быстрый, рубленый английский обрушился на нее, как внезапный ливень. Слова, которые она вроде бы знала, сливались в один нечленораздельный поток, смывая ее привычный сценарий. Она замерла, чувствуя, как тепло приливает к щекам. Второй мужчина, сидевший рядом, что-то бросил на немецком, и эти гортанные звуки стали последней чертой, окончательно отрезавшей ее от понимания. Она стояла перед ними, как дикарка с острова, которому показали магию электричества, – с вазой цветов в качестве единственного аргумента.

И тогда, словно уловив ее абсолютную потерянность, женщина, сидевшая между ними, мягко, почти по-матерински, вставила пару слов. Спасательный круг, брошенный в бушующее море непонимания.

«Вы ему понравились,» – мягко произнесла женщина, и ее слова повисли в воздухе, словно парашют, раскрывшийся не там и не тогда. Лена почувствовала, как под маской профессиональной улыбки щеки начинают гореть. Мысли скакали, пытаясь найти правильный, безопасный путь. Растерянность и любопытство вели яростный бой внутри, но годами отработанный навык взял верх. Она метнула быстрый взгляд в его сторону – он все так же изучал ее, приветливо улыбаясь, будто ждал.

«Я на работе и не могу знакомиться,» – прозвучал ее отработанный, вежливый щит. – «Но я могу продать вам цветы, если они вам нужны».

Женщина перевела, и не моргнув глазом парировала, и в ее голосе уже сквозил вызов, прикрытый легкой игривостью: «Цветы тоже можно. А если мы купим все ваши цветы, вы сможете побыть с нами немного?»

Так вот он какой, твой ход, – промелькнуло у Лены. Прямой, покупающий. Она почувствовала себя одновременно польщенной и выставленной на торги. Но правила игры диктовала уже она.

«Думаю, минут двадцать я смогу побыть с вами, помня о регламенте», – ответила она, подчеркнуто деловито.

Она села, инстинктивно выбрав кресло ближе к женщине. Ее белое платье мягко окутало стул, и она сознательно направила весь поток своего внимания на спутницу, так как она много говорила. Они заговорили о сухом валянии, о живописи, о тонкостях смешивания красок. Дама, чье имя оказалось Кларой, оживилась, с явным удовольствием погружаясь в беседу с кем-то, кто наконец-то видел в ней не просто аксессуар к мужской компании. Лена чувствовала себя так, будто развернула щит в сторону главной угрозы. Она улыбалась, кивала, изредка бросая скользящие взгляды на него. Он сидел, откинувшись на спинке стула, и медленно вращал бокал, его первоначальный интерес теперь подернулся тонкой пленкой досады. Клара время от времени что-то переводила мужчинам, и они задавали вежливые вопросы, но магия вечера была безвозвратно нарушена.

Ровно через полчаса Лена посмотрела на часы с сожалением. «Мне правда пора». Она поднялась, и снова зашуршало платье, на этот раз звуча как будто прощальным шепотом.

Мужчины купили цветы – щедро, не глядя. Но по тому, как он протянул деньги – чуть отстраненно, почти холодно, – было ясно: его ожидания не оправдались. Он купил ее время, но не ее внимание. Он рассчитывал стать режиссером их диалога, а она отвела ему роль статиста в своем собственном спектакле вежливости.

Зато его спутники были искренне рады. Клара с ее спутником, сияя, вручили Лене обратно половину букета. «В знак благодарности за чудесную беседу».

Первая встреча завершилась. Лена вышла на прохладную улицу, сжимая в руке подаренные розы. Победа ли это была? Она не знала. Она лишь чувствовала сладкий привкус тревоги на языке и холодок вазы, просачивающийся сквозь тонкую ткань платья.

Их встреча на следующий день была обставлена как нечаянная, но Лена чувствовала – это спланировано. Клара, исполняя роль доброжелательного следователя, мягко, но настойчиво выведывала детали ее личной жизни. Лена, привыкшая к защите, осторожно призналась: официально она не замужем, но находится на этапе мучительного расставания. Ее молодой человек перекладывал на нее груз своих вечных проблем с работой, и она, устав тащить все на себе, наконец-то обозначила ему временные границы.

Рольф слушал, затаившись, но Лена ловила на себе его заинтересованный, оценивающий взгляд. Он был старше ее на десять лет, высокий, и его улыбка казалась таким контрастом ее собственному аналитичному, чуть грустному и строгому выражению лица.

Они прогулялись по набережной и устроились у фонтана в центральном парке. Лена, как заправский ремесленник, разложила шерсть и иглы для валяния. Нервное напряжение искало выход в привычных, точных движениях. Она по-прежнему отгораживалась Кларой, но понемногу стала вовлекать в процесс и мужчин. Клара делала цветок, ее муж – лошадь, а Рольф неожиданно свалял голову с ирокезом. Эта абсурдная, дерзкая фигурка почему-то тронула Лену. Да, он сломал ей несколько иголок, но в этой неумелой попытке было что-то искреннее. Лед тронулся. Они начали разговаривать – сначала о ремесле, потом о другом, и она с удивлением почувствовала, что почти перестала его опасаться.

Но когда он при всех пригласил ее прокатиться на колесе обозрения, с глазу на глаз, ее внутренняя защита сработала молниеносно. «Нет», – сказала она, мягко, но твердо. И он, человек, привыкший к другому результату, прочитал в этом отказе лишь одно: «Не интересен». Хотя весь вечер она была приветлива, остроумна, рассказывала им про город, как гид, влюбленный в свое дело.

 Так они начали видеться регулярно. Она водила его по городу, открывая потаенные уголки. Он никогда не давил, не настаивал, и в этой, обманчивой, безопасности она начала расслабляться. Ей было спокойно и хорошо рядом с ним, он начинал ей нравиться. Это спокойствие было самой опасной иллюзией.

Через год они впервые поцеловались. Начался их роман, но почти сразу встал вопрос его отъезда. Он уехал, и их отношения продолжились на расстоянии. Это был год эфемерных встреч и зыбких обещаний.

И в одну из таких встреч, поймав его на слове, она задала прямой, рискованный вопрос: «Ты любишь меня?»

Он замешкался. Замялся. «Я не уверен», – прозвучало в ответ, как пощечина.

Униженная, она собралась уходить. Но тут впервые показал свои клыки тот, кто «никогда не давил». Он надавил. «Я уже забронировал гостиницу. Поездов сегодня больше нет». Мир сузился до ловушки. Она осталась. И через какое-то время, в той самой гостинице, он признался ей в любви. Поздно. Слова, добытые шантажом, уже пахли не страстью, а победой.

Дальше все текло слишком гладко, как по сценарию, который она не писала. Уже в Австрии, вечером, глядя, как он мило возится с племянником, они вдруг «решили», что хотят ребенка. Это решение витало между ними, он начал говорить об этом. Она, давно мечтавшая о материнстве, увидела в этой идиллической картинке знак.

«Ты умная, красивая, добрая. Любой мужчина захочет от тебя детей», – сказал он. Это прозвучало не как комплимент, а как санкция. Разрешение на ее собственное желание.

Через пару месяцев она увидела две полоски. Сначала – шок, холодная волна неготовности. Потом – радость, пробивающаяся сквозь страх. Он тоже казался радостным.

Они окончательно съехались, ожидая малыша. Узнав, что будет мальчик, он тут же заявил: «Назовем его Рольфом».

«У меня уже есть один Рольф, куда мне второго? – парировала Лена, чувствуя, как внутри все сжимается. – Вообще, у него и так будет твоя фамилия».

Это была их первая настоящая битва с ним. Битва за имя, за право их сына на собственную идентичность, отдельную от отца. После долгих споров они сошлись на Рафи. Рафаэль.

«Рафаэль – чудесное имя, по-моему», – сказала Лена, уже чувствуя, что это – ее первая и, возможно, последняя победа в войне, которая только начиналась.

Ее жизнь, некогда центром которой были она сама, ее творчество и ее студенческие дерзания, теперь медленно, но неотвратимо начала вращаться вокруг него и его дел. Она чувствовала эту гравитацию, это смещение оси, и инстинктивно сопротивлялась. Не желая становиться обузой, она до самого ухода в декрет работала в местной школе, вгрызаясь в чужой язык и составляя конспекты по ночам, когда он уже отдыхал.

Со стороны их жизнь напоминала идиллию: он гордился ее акварелями, развешанными по стенам, она умилялась его немецкой организованности и тому, как он уверенно стоял у плиты. Но инициатива чаще исходила от нее. Она была тем клеем, что скреплял их общий мир, тем мостиком, что искал точки соприкосновения между двумя разными вселенными.

Хрупкость, как у елочной игрушки

Воздух Венеции был другим. Не архангельским или питерским , густым , соленым, влажным, пропитанным запахом старого камня, тины и сладковатой пылью. Лена, с едва заметным еще животиком, в котором таилась новая жизнь, шла по мосту Риальто и чувствовала, как город впускает ее в себя, как в давнюю знакомую. Она любила его всегда, по фотографиям и книгам, и теперь, оказавшись здесь, понимала – любовь была взаимной. Каждый камень, каждое отражение в зеленой воде канала казались ей частью ее собственной, еще не написанной, но обещающей быть прекрасной биографии.

Он шел рядом. Рольф. В его позе не было привычной уверенности завоевателя. Здесь, в лабиринте чужих историй, он казался немного потерянным и радостно ходил за ней везде. Лена, сияя, показывала ему на резные фасады палаццо, тащила в полутемные церкви, чтобы показать фрески, шептала легенды о венецианских дожах.

«Смотри, какая игра света на воде! Понимаешь, этот город – будто плавает между сном и явью».

Он смотрел. Кивал. Но его взгляд был вежливо-отстраненным. Ему не было интересно. Не эти камни, не эта красота, несущая лишь эстетическую, а не практическую ценность, не волновали его. Он покупал ей мороженое, помогал сойти с шаткого трапа гондолы, слушал ее восторженные речи – и делал это с видом человека, выполняющего важную, приятную, но несколько утомительную миссию. Он гулял по Венеции не ради Венеции. Он гулял по ней ради нее. Ради той версии их будущего, которую она в этот момент олицетворяла: беременная, влюбленная, прекрасная в своем ожидании.

И в этом жесте – в его терпеливом, но безэмоциональном присутствии – была своя поэзия. Это была его форма любви. Не разделять восторг, а организовывать его. Не видеть магию, но обеспечивать безопасность ее восприятия. Лена ловила себя на том, что пытается «заразить» его своим чувством к городу, и каждый раз натыкалась на невидимую, но прочную стеклянную стену.

А потом наступило то Рождество. Первое в Австрии, когда она ждала малыша. За окном падал снег, укутывая скучный  порядок улиц в сказочный, молчаливый покров, на улице бегал рыжий кот, и она мечтала завести такого, заставляла его улыбнуться. Лена с детства не представляла праздника без живой, пахнущей хвоей елки. «Без елки Рождества не бывает, это просто еще один день», – сказала она, и в ее голосе прозвучала не просьба, а констатация некоего фундаментального закона мироздания.

Рольф выслушал. Помолчал. И исчез. Он не просто купил и поставил дерево. Он сконструировал для него сложную, устойчивую подставку, словно собирал не праздничный атрибут, а ответственный инженерный проект. Он перебирал крепления, проверял уровнем, убеждался, что ни одна ветка, ни одна игрушка не качнется лишний раз.

Лена стояла в дверях и наблюдала. За его сконцентрированным, серьезным профилем. За его руками, которые могли быть такими сильными и такими точными в работе. В этот момент он не был ни тираном, ни спасителем. Он был просто человеком , который долго возился с елкой, потому что его беременная женщина очень этого хотела.

И когда, наконец, гирлянда вспыхнула разноцветными огнями, озаряя его уставшее, но довольное лицо, а комната наполнилась дивным, смолистым ароматом, Лена почувствовала острое, пронзительное счастье. Оно было хрупким, как елочная игрушка. Таким же хрупким, как и та надежда, что теплилась в ней тогда: а может, все будет хорошо? Может, любовь – вот такая, практичная, не романтичная, но надежная, как эта металлическая конструкция, – и есть та самая, настоящая?

Она еще не знала, что эта подставка переживет их любовь. Что через годы, распаковывая рождественские украшения в своей уже собственной квартире, она будет помнить не боль и не предательство, а этот вечер: запах хвои, мерцание гирлянды и его руки, тщательно выверяющие уровень, чтобы созданная им иллюзия семьи не разбилась вдребезги раньше времени.

 Глава 2. Первая трещина

Идиллия разбилась в один миг. Очередная, казалось бы, рядовая ссора, и он, холодно отстранившись, бросил фразу, прозвучавшую как приговор: «Если тебе что-то не нравится – можешь уехать».

Воздух выстрелил из ее легких. Она стояла, прижимая ладони к животу, где уже несколько месяцев как поселилась новая, трепетная жизнь – ритмичные, уверенные пинки Рафи. Она уже слышала их, уже слышала на приеме у врача стук его маленького сердца – стук, который запечатлелся в ней как главный звук во Вселенной. И он, тот самый мужчина, что стоял тогда рядом и с гордостью смотрел на экран, сейчас говорил ей «уезжай».

Впервые она ощутила острую гнетущую несправедливость не как абстрактное понятие, а как физический удар под дых. Это была тяжелая, свинцовая правда: вся ответственность – за эту жизнь, за их общее будущее, за само их  существование – лежала теперь исключительно на ней. Ее уязвимость, ее родительство, которое должно было быть их общим ковчегом, он превратил в ее же клетку. Как он может такое говорить? – металась мысль, не находя ответа. Разве он не чувствует этой связи? Не понимает, что его слова ранят не только меня, но и того, кто пока еще является частью моего тела?

Ее возмущение было глубоким, молчаливым, идущим из самой глубины, от тех самых толчков, что отдавались в ее матке. Она не кричала. Она смотрела на него, и в ее взгляде была вся боль предательства.

Позже он извинился. Сказал, что не думал, что был зол, не понимал, что не хотел ранить. Но первый камень был брошен. Трещина в фундаменте их отношений стала реальностью. И Лена поняла, что отныне ее спокойствие – это лишь временное затишье, купленное ценой постоянной бдительности. А доверие, которое она так долго строила, теперь было похоже на ту самую вазу с розами – прекрасную, но хрупкую, и кто-то только что продемонстрировал, как легко ее можно разбить.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.