Марго Эрванд
Задержи дыхание

Пролог

9 мая 2020 года

Это происходит слишком быстро. Слишком страшно. Слишком знакомо…

…будто я снова провалилась в одно из своих жутких воспоминаний, и стоит только сделать глубокий вдох и перестать жмуриться, как все исчезнет, и мир вокруг станет прежним… Но весь ужас в том, что глаза мои широко открыты. Может быть, даже слишком.

Я вновь вижу перед собой безликого, но тем не менее уродливого человека. Зверя, скрывающегося под маской. И это не сон. Не страшное воспоминание. Все начинается снова.

Он в очередной раз вторгся в мою жизнь. Но теперь он здесь, чтобы довести задуманное до конца… Он хочет уничтожить меня…

Секунду назад с моих губ сорвался никому не слышный, жалкий крик о помощи, и теперь во рту у меня грязная сухая тряпка. Она царапает нёбо, но я продолжаю попытки вытолкнуть ее языком, пока он безжалостной хваткой сжимает мои руки и обматывает их клейкой лентой. Под его весом я чувствую, как хрустят мои кости, болят мышцы, но не оставляю попытки освободиться, неистово барабаня ногами по полу и извиваясь из стороны в сторону, точно мотылек, попавший в паутину. Липкие нити ужаса все сильнее оплетают мое тело. Каждое движение – болезненный удар по нервам, но я не могу остановиться. Тело действует точно само по себе в отчаянном стремлении вырваться из этого кошмара.

«Этого не может быть, не может быть!» – кричит мой обезумевший разум, и я чувствую, как по щеке скатывается слеза. Теперь, когда мои запястья крепко обмотаны лентой, он резким движением переворачивает меня на живот. И в следующую секунду его массивная клешня хватает меня за волосы и оттягивает назад, заставляя смотреть в зеркало. Он хочет, чтобы я вновь наблюдала за тем, как он будет рвать меня на части…

Тело горит, каждый нерв натянут до предела, а комната будто сужается вокруг моей сумки, брошенной у журнального столика. Это все, что я вижу, сквозь пелену слез. Это то, до чего мне нужно дотянуться, чтобы прекратить этот ад…

«Я смогу. Я должна», – мысленно даю себе установку, пока он резко и грубо раздвигает мне ноги. Одной рукой он срывает с меня одежду. Треск рвущихся тканей взрывает тишину, напоминая, как мало мне осталось…

Непослушными напряженными пальцами цепляюсь за длинную кожаную ручку, пытаясь подтянуть сумку к себе, но он снова дергает меня за волосы и со странным животным рыком тянет мою голову к себе и прижимает к своей груди. Сердце пропускает ход, и по коже пробегает ледяной холод, когда он грубыми пальцами больно хватает меня между ног. В зеркале я вижу его массивную черную фигуру, возвышающуюся надо мной, и кажется, ловлю его дикий взгляд даже сквозь эти блестящие стекла очков.

Вместо крика, навсегда оставшегося похороненным в моем горле, изо рта вырывается жалобный хрип. Ощущение безысходности нарастает, обволакивая меня с ног до головы, как сироп…

«В этот раз он пойдет до конца. Он не оставит меня в живых…» – проносится в мыслях, когда он снова швыряет меня на пол, словно тряпичную куклу.

У меня почти не осталось сил сопротивляться. Мой разум готов признать поражение, но тело отказывается подчиняться. Пальцы тянут кожаную ручку, приближая сумку.

Звук расстегивающейся молнии лишает меня возможности дышать. В ужасе содрогаюсь всем телом, чувствуя, как ублюдок снова прикасается ко мне. Время замедляется, и тот страх, что сковывал меня, теперь заставляет действовать. Пальцы сжимаются вокруг холодной рукоятки пистолета, и я тут же нажимаю на спусковой крючок.

Оглушительный выстрел разрезает тишину и дарит мне возможность отсрочить свою участь. Ублюдок в растерянности ослабляет хватку. Отталкиваясь локтями, тяжело перекатываюсь на бок и без раздумий снова спускаю крючок. На этот раз целюсь ему в грудь.

Один, два, три… четырнадцать.

Глава 1

20 марта 2020 года

За окном пасмурно и серо, точно страшный вирус, о котором говорят с утра до ночи, тяжелой тучей накрывает город, угрожая в любой момент обрушиться на Нью-Йорк кровавым дождем. Согласно данным Всемирной организации здравоохранения, за последние три месяца ковид уже забрал жизни порядка пяти тысяч человек по всему миру. И похоже, это только начало…

Сегодня, после выхода приказа оставаться дома», не выдержала напряжения последняя и моя самая преданная пациентка Грета Фишер. Пять минут назад, когда она позвонила и, тяжело дыша в трубку, пожаловалась на недомогание и приступ астмы, мне пришлось признать очевидное: в моем расписании остались сплошные свободные окна. Похоже, теперь мне ничего не мешает исполнить пожелание доктора Крамер и наконец устроить себе настоящие каникулы.

«Осталось только понять, кто за все это будет платить, – мелькает в мыслях, когда я открываю банковское приложение, чтобы свериться с цифрами. Паника, которая с каждым днем все сильнее охватывает Нью-Йорк, заставляет всерьез сомневаться в том, что мы сможем вернуться к прежней жизни в ближайшее время. – Ну, на три или даже четыре месяца должно хватить».

Я уже сталкивалась с подобным кризисом, вот только тогда причина простоя носила личный характер и крылась в моем душевном равновесии, сейчас же такое чувство, будто весь мир балансирует на грани хаоса.

Думая о хаосе, предсказуемо вспоминаю о маме, которая месяц назад перенесла операцию на открытом сердце и сейчас проходит реабилитацию. Теперь мы созваниваемся с ней каждый день, бывает даже по несколько раз, и главная причина тому – моя незанятость. Из-за ее жалоб на больничные счета (бóльшую часть которых покрыла медицинская страховка), стоимость витаминов и прочих добавок, которые она должна будет регулярно принимать в течение первого года, я всерьез задумалась о том, что, наверное, пришло то время, когда мы, дети, должны начать помогать родителям. Две недели назад я сделала первый перевод на карту отца, поскольку мама бы наотрез отказалась, хотя и отец долго сопротивлялся, но я умею быть убедительной. В результате потратила со счета три тысячи на помощь родителям и триста баксов на дополнительный рекламный щит, который в надежде на приток новых душ мне установили в тот же день у входа в офис. Сегодня, оглядываясь назад, хочется верить, что помощь родителям не была одноразовой акцией и я смогу регулярно переводить им деньги, хотя и наружная реклама не принесла никакого результата. Пациенты все равно не стучатся в мои двери.

«Нужно поговорить насчет аренды кабинета, может быть, удастся выбить отсрочку или даже какую-то скидку», – заключаю я, вставая с дивана, и иду в комнату для спиритических сеансов. Все здесь будто замерло в том мгновении, когда я в последний раз делала расклад на картах Таро и вглядывалась в прозрачную глубину хрустального шара в поисках ответов с того света. Теперь, похоже, я могу смело сложить всю магическую атрибутику в коробки и убрать их под кушетку, освободив место под материалы моего собственного расследования. С этими мыслями я прохожу мимо массивного круглого стола, проводя пальцем по приятной бархатной скатерти с шелковой бахромой, и беглым взглядом окидываю уже слегка запылившиеся карты.

«Интересно, кому я делала этот расклад?» – пытаюсь вспомнить, но в тот же миг одергиваю тяжелую штору за громоздким креслом, полностью отгораживаясь от внешнего мира. Вот оно – мое истинное рабочее место: белая доска, в центре которой уже два месяца висит черный мужской силуэт, символизирующий ублюдка, разорвавшего меня на части. Больше пяти лет единственными уликами были одни лишь мои воспоминания, страшные и липкие… Но два месяца назад все изменилось. Нас стало двое…

Две истерзанные, надломленные женщины против одного омерзительного, безжалостного монстра…

***

Два года назад открытие кабинета ритуальной магии было скорее вынужденной мерой, потому как я по-настоящему устала от скучных и предсказуемых историй с изменами, бытовыми ссорами, разрывами и прочими кризисами в отношениях, которыми женщины охотно делились с дипломированным психологом, снимающим офис на 46-й этаже в Нижнем Манхэттене. Каждый день, принимая клиентов в модном обезличенном кабинете и элегантном дорогом костюме, я чувствовала себя не лучше трупа, смиренно лежащего в гробу и терпеливо ожидающего, когда родственники, друзья и какие-то зеваки выговорятся с трибуны и наконец позволят закрыть крышку гроба – и тогда наступит желанный покой и умиротворение.

Удивительно, но только назвавшись жрицей мира мертвых, медиумом Дженой, способной говорить с душами усопших, я вновь ощутила себя живой. И главная причина такому чуду крылась в том, что теперь мне не приходилось собирать по кусочкам, по отрывкам из страшных историй очевидцев и жертв преступлений портреты мерзких, обезображенных личными травмами людей. Не нужно было смотреть в лица убитых горем родных и близких, выискивая связь между прошлым и будущим. Теперь передо мной лежали фотографии давно и мирно усопших людей, связь с которыми была утеряна из-за смерти, и, надо заметить, зачастую не насильственной. И вместо точного психологического портрета с описанием травм, желаний и мотивов я легко выдумывала все, что хотели бы услышать мои пациенты. Я врачевала души скорбящих, а моя собственная пребывала в тишине и спокойствии. За эти два года «потусторонней» практики, казалось, я созрела для своей настоящей работы. И словно в подтверждение этому, спецагент Рори Блэкмен предложил мне вернуться в ряды ФБР, став частью его команды, но ублюдок сделал свой следующий ход, и время будто остановилось…

В тот день, в очередной раз просматривая посты на форуме «Не в одиночку», я наткнулась на сообщение от Лили, и кажется, прошла вечность, прежде чем я снова начала дышать ровно и спокойно. Ее сообщение – несколько скудных предложений, болезненно жавшихся друг к другу, словно рейки шаткого забора, готового развалиться от легкого дуновения ветра, – кричало от отчаяния и безысходности, заставляя мое сердце обливаться кровью. А последняя фраза и вовсе выжгла мне душу: «Я родилась и умерла в один и тот же день…»

Так же, как и я…

Сегодня я впервые за два года разместила на доске события собственного дела в хронологическом порядке. В центре – черный силуэт и список имен, который мне удалось сократить до трех подозреваемых благодаря Лили.

Удивительно, но только в конце прошлого года, спустя пять лет после тех жутких событий, я смогла составить список возможных подозреваемых. То, что в нем числилось всего десять имен, уже казалось невероятным прорывом в деле, которое полиция с самого начала сочла безнадежным. Но с помощью Лили я сузила круг до трех – именно эти трое оказались знакомы не только мне, но и ей:

Альваро Перез

Скотт Шеппард

Кевин Дорр

Взгляд, как и всегда, застывает на нижней строке. Кевина я записала последним, и это далось мне особенно тяжело. Было гораздо проще поверить в причастность старого приятеля Ника или даже мужа лучшей подруги, но не в его. Кевин был моим единственным другом, однако, кажется, за последние два месяца в наших отношениях все резко изменилось. И совсем не так, как он мечтал и на чем настаивал.

Мы видимся гораздо реже, чем раньше. Поначалу мне казалось это естественным: у него появился сын, который требует много сил и внимания, но недавно я осознала, что дистанция между нами возникла из-за меня самой. У меня не было времени на встречи из-за интенсивной терапии, а потом я была нужна маме, папе, брату, племянникам и, наконец, Лили. А сейчас, когда все клиенты решили оставаться дома, Кевин неожиданно возник на моей доске, и я не уверена, что готова посмотреть ему в глаза, не испытывая тягостного сомнения.

Слева от центра я расположила свое фото. И первый раз, увидев себя на доске, почувствовала, как мурашки пробежали по всему телу. В груди все сжалось от боли, и прошло несколько мучительных минут, прежде чем я смогла свободно выдохнуть. Я жертва, но не первая, а потому угол над моей фотографией до сих пор пустует. Сложно сказать, сколько жизней он покалечил до 25 октября 2014 года, как, впрочем, затруднительно назвать и число тех, кто был между мной и Лили. Ее фото я наклеила в верхнем правом углу, и пока что она последняя известная мне жертва ублюдка. Благодаря ей я точно знаю, что теперь он жаждет не только терзать, но и убивать…

Лили чудом осталась жива…

Глава 2

Вероятно, я задумалась, увлеклась анализом своей доски, раз не услышала стука в дверь. И теперь он звучит как-то резко и излишне настойчиво. В голове мелькает мысль о новом пациенте, и я окидываю комнату придирчивым взглядом. Испытываю внутреннее удовлетворение от того, что не поддалась минутному унынию сгрести все магические атрибуты в коробку и задвинуть все это под кушетку. Комната выглядит достаточно таинственно и колоритно – всего-то нужно несколько незначительных манипуляций. Собираю карты и, стряхнув с них тонкий слой пыли, кладу на край стола.

Стук в дверь раздается громче, и на этот раз в нем отчетливо слышно раздражение.

Резко оборачиваюсь к доске, и взгляд снова выхватывает запись «Кевин Дорр». А ведь это может быть он…

Очередной резкий стук – глухой и настойчивый – заставляет меня вздрогнуть. Задернув занавеску, иду открывать дверь, безуспешно пытаясь вернуть себе веру в то, что это должен быть новый пациент. Но не успеваю я дойти до черной портьеры, которая отделяет комнату для спиритических сеансов от маленькой приемной, как слышу посторонний звук. Едва уловимое щелканье, будто кто-то снаружи пытается провернуть ключ в замке.

Одергиваю штору, впиваясь взглядом в ключ, он все еще торчит в скважине и… дрожит. Делаю шаг назад, почти машинально. Сердце пульсирует в горле. Осторожно наклоняюсь за сумочкой, стоящей под кушеткой. Затаив дыхание, беззвучно отстегиваю пряжку и непослушными пальцами сжимаю маленький перцовый баллончик, который теперь всегда ношу с собой.

Ключ начинает медленно поворачиваться сам по себе. Щелчок. Замок поддается, и дверь плавно открывается. Не теряя ни секунды, я срываю крышку с баллончика и бросаюсь вперед. Мужчина в проеме – высокий, плечистый. Его лицо наполовину скрыто черной медицинской маской. Мы встречаемся взглядами, и я нажимаю. Струя ударяет ему в лицо. Он отшатывается, вскрикивает почти по-звериному. Глаза мгновенно краснеют, веки судорожно сжимаются. Он корчится, укрывая лицо, слезы текут рекой. На мгновение кажется, что он сейчас упадет, но вместо этого он едва заметно мотает головой, словно пытается прийти в себя.

– Еще шаг, и я за себя не ручаюсь! – не своим голосом кричу я, продолжая наставлять на него баллончик. Едкий химический запах очень быстро наполняет маленькое пространство, и я запоздало прикладываю к лицу ладонь. Глаза уже горят.

Продолжая держать мужчину в поле зрения, делаю шаг в сторону, так, чтобы в случае чего у меня была возможность схватить с пола металлическую чашу. Она выглядит массивной и тяжелой, но в действительности веса в ней не больше двух фунтов. Если понадобится, я ее брошу.

Он медленно поднимает одну руку, будто показывая, что не собирается нападать, но я не теряю хватку. Сжимаю баллончик так сильно, что немеют пальцы.

– Ты ошибся дверью, убирайся, пока можешь, – голос дрожит, но я стараюсь звучать твердо.

Несмотря на беспомощность, мужчина кажется мне знакомым, но ситуация не располагает к рефлексии. Мои нервы на пределе. Он молча разжимает кулак, удерживая пальцами брелок, с которого свисает ключ от моей студии.

Меня охватывает страх. В панике поднимаю баллончик выше и, когда незнакомец берется за маску, я выпускаю очередную струю прямо ему в лицо. Он закрывается руками, кашляет, выплевывая ругательства, и неожиданно крепко хватает меня за локоть и тянет на себя, заставляя взглянуть в его красные, налитые кровью глаза.

Мотаю головой в бесплодной попытке избавиться от этого видения. «Это не может быть правдой!» – кричит мой разум. Но глупо отрицать очевидное. В мою студию вломился Себастьян Хармон, или, как он представился мне несколько месяцев назад, – Бастин.

– Какого черта ты здесь делаешь? – осипшим голосом спрашиваю я, чувствуя обжигающую боль в горле.

– Мимо проходил, – хрипит он, и, вероятно, решив, что я больше не планирую нападать на него, распахивает занавески и дергает за ручку, пытаясь открыть окно.

– Оно заколочено, – говорю я и, продолжая кашлять в попытке прочистить горло, выглядываю в коридор. Делаю несколько жадных глотков воздуха, после чего оставляю дверь открытой и возвращаюсь в офис, беру Бастина под локоть и почти волоку за собой к выходу. Его голова откинута назад, рот приоткрыт, и из горла вырываются хриплые стоны. Глаза все еще сжаты в узкие щели, из которых непрерывно текут слезы. – Тебе нужно умыться.

Дверь туалета громко хлопнула позади, запирая нас в этом тесном пространстве, где от стен гулко отражаются его всхлипы и шипящее дыхание. Нащупав раковину, он хватается за нее, и, склонившись, открывает воду. Плеснув в лицо, судорожно трет глаза, пытаясь смыть невидимый огонь. Продолжая хрипеть, он хватает ртом воздух. Отчаянно моргает, надеясь увидеть хоть что-то кроме обжигающей красной пелены. На его лице застыла маска боли: покрасневшая кожа, вздутые вены на висках, воспаленные глаза.

Я привыкла видеть его уверенным и сильным, с дерзким блеском в глазах и насмешливой полуулыбкой на губах, а теперь он почти повис на краях раковины и беспомощно плещет в лицо воду. И вдруг он одной рукой тянется через плечо и резким движением одновременно стягивает с себя идеальный темно-бордовый свитер и белоснежную рубашку. Я стараюсь не смотреть, но мои глаза уже прилипли к его спине. А точнее к тому, что на ней набито.

Огромный черный дракон. Чернила настолько насыщенные, что кажутся еще влажными. Чудовище выпускает из пасти клубы дыма, которые покрывают лопатку. Его тело изгибается вдоль позвоночника, и кажется, будто дракон дышит при каждом вдохе хозяина.

– Не подержишь? – хмыкает Бастин, заставляя меня очнуться. Он протягивает мне вещи, и, заметив его самодовольную улыбку, я чувствую, как все внутри вспыхивает от злости. Выхватываю свитер и рубашку и собираюсь выйти за дверь, когда он окликает меня: – Разве так встречают старых друзей? Где твои манеры, малышка?

– Обещаю, в следующий раз в моих руках будет настоящий пистолет.

Он громко сплевывает в раковину, вытягивает несколько бумажных полотенец за раз и тут же промакивает лицо.

– Быстро учишься, – говорит Бастин с легкой насмешкой.

Снова вынуждая смотреть на него снизу вверх, он берет у меня из рук одежду и тем же ловким движением натягивает сначала рубашку, потом свитер обратно на себя, будто все это было тщательно отрепетировано. Уверенно и спокойно. И если бы не его воспаленные красные глаза, я могла бы подумать, что он провернул такой трюк исключительно ради того, чтобы продемонстрировать мне свою широкую мускулистую спину с татуировкой черного дракона.

Демонстрация силы или просто привычка играть на нервах?

Как бы то ни было, сейчас он выглядит паршиво. И полностью заслуженно.

– Теперь, когда мы наконец покончили с жарким приветствием, может, ты уделишь мне пару минут? – спрашивает он.

Бастин – не тот человек, которому можно доверять и с которым комфортно делить столь небольшое помещение, как туалет, и все же я воинственно скрещиваю руки на груди, с вызовом глядя ему в лицо.

Он осматривает помещение, точно видит его впервые, не скрывая при этом своей брезгливости, пока его глаза снова не останавливаются на мне. Плавно просканировав меня сверху вниз, он одаривает меня насмешливой улыбкой. Он уже не первый раз открыто высмеивает мой внешний вид, и почему-то меня это задевает.

– Когда ты говорила, что составляешь психологический портрет убийц, я представлял себе это иначе.

– Когда я говорила, что больше встреч не будет, я тоже представляла себе это иначе. Какого черта тебе понадобилось вламываться в мой кабинет?

Надо будет завтра же вызвать плотника и заменить замок, а еще установить щеколду. Две щеколды и два замка!

– Мне нужно с тобой кое-что обсудить.

Его улыбка становится шире, но при этом губы плотно сжаты, отчего выражение лица едва ли можно принять за дружелюбное, скорее, хитрое и хищное. Да, лучше и не скажешь. Каждый раз, оказываясь рядом с ним, я чувствую себя загнанным в угол зверьком. Это утомляет.

– Значит, ты медиум, – наконец говорит он, после чего цитирует надпись с моего рекламного щита: – «Ищешь ответы за гранью жизни? Я Джена – жрица мира мертвых, твой проводник в другую реальность. Свяжись с покойным родственником – ответы ближе, чем ты думаешь».

– Извини, но у меня часы приема закончились, могу посоветовать обратиться к гадалке Татьяне или сделать расклад Таро у Марины, ты легко найдешь их офисы, если продолжишь идти по 3-й улице на юг в сторону пляжа. За одно и проветришься, – едко бросаю ему в лицо, после чего резко открываю дверь и выхожу в прохладный коридор.

Он выходит сразу за мной. Я слышу его шаги, это нервирует. Заставляю себя двигаться уверенно и ни в коем случае не реагировать на него. До двери в мой кабинет остается не больше пары шагов, когда до меня доносится его голос. Он звучит так громко, словно Бастин нависает прямо над моим ухом.

– Я пришел предложить тебе сделку.

– Ужинать я с тобой не стану. Сыта до сих пор, – язвительно отвечаю я, не оборачиваясь.

– И в мыслях не было! Хочу поговорить, и только. Это вопрос жизни и смерти.

***

Внутри меня идет настоящая борьба: я мысленно пытаюсь убедить себя в том, что главной причиной моей уступки стали его слова о массовых убийствах, которые могут случиться в одной из крупных больниц Нью-Йорка, а не его животная харизма, от которой у меня учащается пульс.

Он просил о разговоре, но при этом еще ничего не сказал. Сидит на диване, забросив ногу на ногу, словно хочет, чтобы я оценила его безупречные стрелки на светло-серых брюках, носки на два тона темнее для создания элегантного, сдержанного контраста, и наконец, черные идеально чистые туфли. Я продолжаю исследовать его, провожу взглядом по темно-бордовому свитеру с глубоким V-образным вырезом, из-под которого выглядывает белоснежная рубашка с небрежно открытым воротом.

Удивительно, но там, в маленьком обшарпанном туалете, нависая над раковиной, он выглядел сломленным и уязвленным, а сейчас же о минувшем происшествии напоминают разве что красные глаза.

– У меня нет времени на твое многозначительное молчание, либо говори, что хотел, либо уходи, – выдыхаю я, сжимая в руках баллончик.

– Моя подруга заведует одной из больниц Нью-Йорка. Она удивительная женщина, я до сих пор поражаюсь, как один человек может столько успевать и при этом оставаться таким добрым, чутким и внимательным. Она буквально живет на работе. Знаешь, для нее каждый пациент важен, словно это ее близкий и родной человек. А еще она невероятно умна и профессиональна: ее решения всегда точны даже в самых сложных ситуациях, – начинает Бастин, и я недоверчиво прищуриваюсь, стараясь скрыть удивление. Никогда бы не подумала, что он может так тепло отзываться о ком-то. Видимо, заведующая больницей больше, чем просто подруга. – И самое удивительное – это ее преданность. Она никогда не бросит коллегу в беде и сделает все, чтобы пациенты получили лучшее лечение. Но недавно Нана начала подозревать, что не все больные умирают своей смертью.

– Она считает, что в больнице появился Ангел смерти? – спрашиваю я и, не дожидаясь ответа, поясняю: – Так принято называть медработника, который намеренно причиняет вред или убивает пациентов.

– Да, все верно. Я рад, что не ошибся в тебе, а то все эти магические побрякушки заставили сомневаться. В общем, когда ее подозрения окрепли, Нана сразу же приступила к внутреннему расследованию, но последние события, происходящие в стране, сильно усложняют ее поиски.

Закрываю глаза, мысленно раскладывая его фразу на составляющие: «внутреннее расследование» – значит, решили устранить проблему самостоятельно из-за страха профессиональных последствий. Медицинские учреждения часто предпочитают решать вопросы, связанные с работой персонала, внутри коллектива, соблюдая принципы врачебной этики, чтобы не оскорбить невиновного. Сообщение же в полицию о подозрении в серийных преступлениях со стороны сотрудника вызовет медийный скандал и пошатнет доверие пациентов к больнице. «События, происходящие в стране» – рост инфицирования коронавирусом, уже признанным одним из самых смертоносных вирусов современности.

– Я хочу, чтобы ты составила портрет убийцы, который поможет моей подруге найти эту мразь, – возвращает меня к реальности ровный голос Бастина.

– Ты шутишь? Этим делом должна заниматься полиция. Тем более сейчас, когда в стране паника из-за вируса. Это дело полиции или даже ФБР.

– Исключено. Мы сами во всем разберемся.

– «Мы»? «Мы» – это кто?

– Ты справишься. Ты должна справиться, – пожимая плечами, говорит он, и его слова уже похожи не на просьбу, а скорее на ультиматум. Напряженно свожу брови, прокручивая в голове всю нашу беседу, чтобы понять, не упустила ли я что-то важное. Тем временем он поднимается с дивана и делает два шага ко мне. – Ты моя должница, забыла?

– Что? – задрав голову, переспрашиваю я, не веря своим ушам.

– Я помог тебе с одним доктором, ты поможешь мне с другим.

– Ты имеешь в виду Уинтера Дэвиса? Ну, во-первых, эта информация мне не особо-то и помогла, – огрызаюсь я. – А во-вторых, ты не просто так поделился этими сведениями. До сих пор стыжусь за тот ужин, на который мне пришлось согласиться.

– Думаю, мы сможем договориться и в этот раз, малышка, – говорит он, подмигивая.

– Хорошая попытка, но я на это не куплюсь, – отвечаю я, глядя ему в глаза. Они такие же черные, как у Кевина, но я не вижу в них ни доброты, ни благородства. Только холод, издевку и высокомерие. Опускаю глаза, но тут же упираюсь взглядом в его широкую массивную шею, плавно переходящую в открытый треугольник мускулистой груди. Загорелая кожа и белоснежная рубашка создают яркий контраст, от которого меня неожиданно бросает в жар.

– Нравится?

Вскидываю голову. Бастин без тени стеснения наслаждается моим замешательством.

– Что? – выдавливаю я. Не дожидаясь ответа, делаю шаг назад, увеличивая дистанцию между нами и приближаясь к двери. Каждый раз наедине с Бастином я испытываю странные и давно забытые ощущения.

– Мое предложение, – тем же вкрадчивым голосом говорит он, продолжая буравить меня лукавым пронизывающим взглядом. – Ты – мне, я – тебе.

– Боюсь, в этот раз у тебя нет ничего, что могло бы меня заинтересовать! – наконец справившись с бушующими внутри эмоциями, выпаливаю я, стараясь вложить в голос все свое презрение к нему. Делаю еще один шаг и хватаюсь за дверную ручку. – Тебе нужно в полицию. Лучше с этим не тянуть.

– Не так быстро, малышка. У всего есть цена. Чего ты хочешь?

– Я хочу, чтобы ты убрался, – тщательно проговариваю каждое слово, затем резким движением открываю дверь. – Сейчас же!

– Исключено. Ты мне нужна, поэтому давай попробуем еще раз.

– Слушай, я это долго терпела. Первый раз спустила на тормозах, просто потому что… – запинаюсь, пытаясь сформулировать, почему я не стала писать заявление о похищении в полицию. – Потому что…

– «Потому что» что? Тебе понравилось?

– И как я сама не догадалась? Девушкам же нравится, когда их накачивают таблетками, чтобы потом притащить в номер и уложить в постель! Это же наша самая смелая романтическая фантазия! – выплевываю ему в лицо, шире распахивая дверь. – Убирайся, а то клянусь, не смогу устоять перед искушением описать необузданные мечты в своем заявлении в полицию.

– Рад, что мы с этим разобрались, – с тем же зловещим спокойствием говорит Бастин, не двигаясь с места. – Я заплачу.

Мое сомнение длится не больше пары секунд. Деньги бы мне не помешали, особенно теперь, когда у меня масса свободного времени и куча счетов. Но, черт возьми, это же Бастин и его идиотские игры!

– Уходи, мне это не интересно.

– На случай, если ты передумаешь, – говорит он, вкладывая мне в руку белую визитку с его именем, номером телефона и адресом электронной почты. – Подумай об этом, малышка, мы всегда и обо всем сможем договориться.

Глава 3

Бастин ушел, но в воздухе все еще стоит аромат его одеколона, и я продолжаю растерянно опираться на дверь, сжимая в одной руке его визитку.

«Мы никогда и ни о чем не сможем договориться. Никогда!» – проговариваю про себя, бросая визитку на дно пустой мусорной корзины.

Закрыв дверь на ключ, я на всякий случай пододвигаю к ней кресло и только затем иду в комнату для спиритических сеансов. Одергиваю занавеску, стараясь вспомнить, о чем думала до тех пор, пока этот самодовольный индюк не вторгся в мою студию. Взгляд блуждает по белой доске от моего снимка и расписания событий дня, перевернувшего всю мою жизнь, до фотографии Лили, рядом с которой тонким фломастером выписан ее распорядок дня, но стоит остановиться на черном мужском силуэте в центре доски, как я неожиданно осознаю, что все еще думаю о словах Бастина.

Ангел смерти – тот тип серийных убийц, что скрывают истинные намерения за маской заботы и помощи. Они умело используют профессиональные знания, чтобы незаметно вмешиваться в жизни тех, кто оказался зависим от них. Такие убийцы работают в местах, где смерть – обычное дело, где не принято искать виновных среди тех, кто поклялся не навредить. Последним громким случаем дело медбрата Чарльза Каллена, которого поймали в две тысячи третьем году и приговорили к пожизненному заключению. Я до сих пор отчетливо помню, как мы разбирали его историю на лекциях по поведенческому анализу в университете. И хотя профессор Лимерман был убежден в том, что число его жертв должно исчисляться сотнями, в действительности причастность Каллена удалось доказать только в порядка сорока случаев. И даже это была большая удача, потому как поймать, не говоря уже о том, чтобы заметить такого серийного убийцу, очень непросто.

Когда-то я мечтала стать тем профайлером, который сумеет продолжить этот список и вычислит следующего Ангела смерти…

Звонок мобильного обрывает поток мыслей. На экране высвечивается имя «Кевин». Не припомню, когда мы говорили с ним в последний раз – неделю или две назад? Я продолжаю молча смотреть, как телефон надрывно пиликает, медленно вращаясь по поверхности стола, пока наконец не замолкает. Еще месяц назад я была бы уверена, что сейчас он позвонит снова, вынуждая ответить на звонок, а после пришлет сообщение с предупреждением о готовящейся операции моего спасения. Но сегодня такие поступки кажутся странными и нереальными, словно все это было в другой жизни и не со мной.

Увы, но, когда он мне был по-настоящему нужен и когда от него в действительности зависела моя жизнь, я так и не смогла подать нужный сигнал.

Рука непроизвольно тянется к запястью другой, на котором я обычно ношу умные часы, сейчас там только тугая черная резинка. Растягиваю ее, чувствуя, как сердце разгоняется в груди, когда я неизбежно проваливаюсь в прошлое, туда, где лежу на полу с кровоточащей дырой внизу живота и судорожно нажимаю на боковую кнопку часов в напрасной попытке позвать на помощь. Смотрю по сторонам и сквозь сгущающийся мрак вижу жуткие фигуры, они словно берут меня в кольцо, сжимая пространство. Я задыхаюсь и только сильнее жму на кнопку, внезапно ощущая жгучую боль в запястье.

Открываю глаза, заставляя себя дышать ровно и глубоко. Мобильный вновь начинает звонить, только на этот раз на экране уже высвечивается имя «Лили». Странно, ведь за все время нашего знакомства она ни разу мне не звонила.

– Привет. Как дела? – спрашиваю я, отвечая на звонок.

– Не знаю, по-разному, – скрипит Лили. – Я тебя, наверное, отвлекаю… Прости, не хотела мешать.

– Все нормально, я рада тебя слышать. У тебя что-то случилось? – искренне интересуюсь я, невзирая на происходящее за окном. Общая трагедия не отменяет личных передряг.

– Все плохое, что могло случиться, уже произошло, – отвечает она поникшим голосом. Ее тон делает наш разговор еще тяжелее.

Знаю, что Лили ходит к психологу и вроде как вполне успешно. Но порой результат сессии может быть весьма неожиданным, мне ли этого не знать. Слова поддержки уже готовы сорваться с языка, мне только нужен ориентир – куда «стрелять», а потому я молча жду, когда она признается, почему звонит.

– «Урбан пульс» закрылся… – наконец, выдыхает она. – Пока на пару недель, но мы все понимаем, что это может затянуться на несколько месяцев. В общем, похоже, я осталась без работы…

Тяжело вздыхаю, ругая себя, что в этой суматохе даже не подумала о таком. Мы познакомились с Лили в конце января, когда они с соседкой искали себе новую квартиру. И если Сиера согласилась на эти перемены из страха стать следующей жертвой насильника, то Лили уже физически не могла оставаться в той квартире, потому как чувствовала, что сходит с ума. И хоть переехали они с авеню D на авеню C, находящееся на два квартала севернее, им обеим стало спокойнее на сердце. Передышка длиной в два месяца, и снова смутные времена…

– Так что, если есть кто-то, кому нужны услуги бухгалтера по налогам, можешь смело меня рекомендовать, – долетает до меня просьба Лили. – Никогда не думала, что буду снова этим заниматься, но другого выхода пока не вижу. У Сиеры тоже проблемы, магазин закрыли. Получается, мы теперь обе на мели с арендой в три тысячи баксов в месяц и продуктами в холодильнике, которых едва хватит на неделю. Но не думай, что я плакаться позвонила. Все обязательно как-нибудь разрешится. Я просто сейчас всех обзваниваю. Можно было бы, конечно, все упростить и разместить объявление в интернете, но… – Лили останавливается, и я прекрасно понимаю почему.

Несмотря на то что я показала ей свой список подозреваемых и мы вместе даже сузили его до трех человек, в глубине души она продолжает сомневаться, обвиняя Спенсера Харрисона. Она познакомилась с ним за две недели до нападения в приложении, и в тот роковой день они договорились о первом свидании в ресторане итальянской кухни «Л’Артуси». После случившегося он как-то неожиданно быстро потерял к ней интерес и просто испарился, что заставило Лили думать о нем как о том самом ублюдке. Как по мне, то я почти уверена, что никакого Спенсера Харрисона не существовало вовсе, скорее всего, это был отвлекающий маневр, и только. Но, поскольку подтвердить свою догадку я никак не могу, приходится мириться с иррациональным страхом Лили перед новыми виртуальными знакомствами и социальными сетями в целом.

– Сделаю все, что смогу. Можешь на меня рассчитывать, – говорю я, мысленно листая список контактов и прикидывая, кому могут быть полезны услуги бухгалтера по налогам.

***

Улицы Нью-Йорка стали пустеть еще пару недель назад, когда впервые заговорили о чрезвычайном положении, но сегодня город словно вымер. До этого дня таксисты возили меня из южной точки Бруклина в Гарлем через бульвар Гранд-Сентрал-Паркуэй, а дальше по мосту Трайборо на Манхэттен, но сегодня мы едем через Бруклин-Бэттери из-за приказа оставаться дома, которому, судя по всему, безоговорочно последовало большинство горожан. В итоге машину я ждала ровно сорок две минуты вместо привычных пяти.

– Вы живете тут или путешествуете? – неожиданно спрашивает меня таксист.

– Я здесь живу.

– Ясно, а то хотел предложить вам проехать через центр, сегодня тот редкий шанс, когда можно увидеть этот город будто замершим во времени.

– Почему бы и нет, думаю, это отличная идея, – отзываюсь я, встречаясь с ним взглядом в зеркале заднего вида. Удивительно, но две недели назад при виде водителя в медицинской маске я испытала легкое оцепенение, но сегодня сама выгляжу не лучше, и меня это даже не смущает.

Когда мы с 6-й поворачиваем на 42-ю улицу, двигаясь в сторону Таймс-сквер, я, кажется, впервые осознаю смысл маминых слов о декорациях, как в кино. Я по привычке списала ее сравнение на очередную попытку все излишне драматизировать и сгущать краски, но сейчас, проезжая мимо площади, обычно полной туристов, местных жителей и уличных артистов, я и сама ощущаю себя героем фильма об апокалипсисе. С этими огромными яркими билбордами, освещающими совершенно пустые улицы, Нью-Йорк впервые напомнил мне город-призрак. Прижавшись лбом к стеклу, я широко открытыми глазами смотрю по сторонам все еще не в силах поверить в тревожную тишину этого места. Вдруг позади раздается громкая сирена, и в следующий миг, заметно превышая скорость, нас обгоняет микроавтобус. И это уже был четвертый автомобиль скорой помощи, который мы встретили за время пути.

Тяжело сглатываю, откидываясь на спинку сиденья. Сложно сказать, чего я ожидала от этой поездки, но то, что увидела, только повысило уровень моего беспокойства.

Глава 4

21 марта 2020 года

В прошлый раз, выходя из кабинета доктора Крамер, я говорила себе, что справлюсь, что все смогу. Но я снова здесь. И снова этот сеанс напоминает скорее поездку на американских горках, чем терапию, помогающую с поиском ответов и решающую душевные проблемы. Несколько минут назад я смеялась, потом, разумеется, плакала, а сейчас просто молча наблюдаю за тем, как Манго, попугай доктора Крамер, увлеченно чистит перья, издавая странные чавкающие звуки.

– Как прошла твоя неделя? Тебе удалось отдохнуть? – спрашивает доктор Крамер, так, будто я только что переступила порог ее кабинета. Таращусь на нее с минуту, но, наконец, понимаю, что это всего лишь очередная уловка вывести меня на разговор. Разговор, который с самого начала свернул не туда.

– Какая разница, как прошла моя неделя? – вздыхаю я, прижимая к себе правое колено так, что теперь могу упереться в него подбородком. Доктор Крамер смотрит мне прямо в глаза, явно ожидая моего ответа. – Отдыхала. Вот прям, как сейчас, сидела с утра до вечера на диване в своей студии и просто смотрела в потолок. У меня за всю неделю было только двое пациентов. А в остальном – все, как ты и рекомендовала: тишина и покой.

– О чем ты думала в эти моменты?

– Думала о том, какая я ничтожная, жалкая, ненужная… уязвимая, больная… продолжать?

– Понятно. Давай попробуем иначе. Закрой глаза, – предлагает доктор Крамер, но, заметив мое удивление, поясняет: – Буквально на пару минут. Маленький эксперимент.

Уверена, что это пустая трата времени, но все же выполняю ее просьбу.

– Сделай глубокий вдох. И медленный выдох, – напутствует меня доктор мягким голосом. – А теперь попробуй вспомнить момент из прошлого, когда ты чувствовала себя очень счастливой. Настолько счастливой и наполненной, что, даже если бы в этот самый момент в мире произошло что-то жуткое, ты не обратила бы на это внимание.

Смотрю на доктора недоуменным взглядом, но она только улыбается мне и коротко кивает головой. Снова закрываю глаза, мысленно прогуливаясь по лабиринтам памяти в поисках того единственного счастливого мига. Он обязательно должен был быть, ведь так?

– Выпускной, – неожиданно слетает с моих губ, и, немного поразмыслив, я понимаю, что сделала правильный выбор. – Наверное, это было самое яркое событие. Мне совсем не хотелось туда идти… Накануне я рассталась с Эйденом и знала, что он уже пригласил на бал девчонку из параллельного класса. Но Джесс каким-то образом все же удалось меня уговорить… Мама купила мне шикарное платье нежно-голубого оттенка, с корсетом и пышной юбкой. Я в нем была похожа на принцессу, а вот королевой бала должна была стать Джесс. Я голосовала за нее, но… в тот вечер корона досталась мне. Ты бы видела рожу Эйдена. У него просто отвисла челюсть, а глаза… я и не догадывалась, что они могут быть такими огромными. В тот момент я была победительницей и по-настоящему наслаждалась властью.

Улыбка сходит с моего лица, и я начинаю нервно кусать нижнюю губу. Открываю глаза, встречая заинтересованный взгляд доктора Крамер, ожидающей продолжения истории.

– Только пару лет спустя я случайно узнала о том, что Джесс подговорила остальных проголосовать за меня, чтобы дать мне шанс отомстить Эйдену. Она решила, что это поможет мне справиться с его предательством, и оказалась права. Джесс – хорошая подруга… самая лучшая.

– А в какой именно момент ты ощутила то самое безоговорочное счастье?

Возвращаюсь к воспоминанию и будто заново проживаю тот миг триумфа и собственного величия.

– Когда все расступились, образуя живой коридор. Яркий свет прожектора слепил глаза. Я почти ничего не видела, но продолжала смотреть вперед, не веря в происходящее. Они все смотрели на меня так, точно видели впервые. Это было нечто… Кто-то смотрел с восхищением, кто-то с удивлением, кто-то не скрывал зависти и злости. Но, когда я пошла к сцене, каждый из них пытался дотронуться до меня, поздравить. Это было волшебно. И как смотрел на меня Эйден… Знаешь, я потом долго не могла забыть его взгляд, его отвисшую челюсть. Когда он расставался со мной, он назвал меня скучной серой зубрилой, но в тот вечер он увидел перед собой какую-то другую девушку, какой я, по сути, никогда и не была.

Манго издает странный громкий звук, похожий на крик о помощи, мгновенно привлекая к себе внимание. Вероятно, он делает это специально. Поймав на себе наши взгляды, он задирает голову вверх и крутит ей в разные стороны, точно разминается перед нападением, после чего снова как ни в чем не бывало принимается чистить перья. Я прыскаю со смеху. Но радость заканчивается тоже внезапно, и теперь, когда в комнате наступает звенящая тишина, я еще острее ощущаю вину, отдающую режущей болью в желудке.

– У тебя очень хорошая и преданная подруга. Не многим везет, – подливает масла в огонь доктор Крамер.

Я не могу сдержать слез. Закрываю глаза, но это не помогает.

– Джесс удивительная. Она тогда помогла мне не просто пережить первое предательство, она сделала намного больше, она подарила мне уверенность. А что сделала для нее я?.. Уже который год я бьюсь в закрытую дверь, пытаясь вырвать ее из токсичных отношений. Я дипломированный психолог и не могу подобрать верный ключ, а она – семнадцатилетняя девчонка, мечтающая о сцене, смогла. Она смогла, понимаешь? Она смогла… Выходит, даже подруга из меня хреновая… Что я за человек вообще тогда?!

***

Когда мое дыхание приходит в норму и каждый вдох не сопровождается отрывистым всхлипыванием, похороненной где-то в груди истерики, я обнаруживая себя по-прежнему сидящей на диване с прижатыми ногами к груди. Не нужно быть квалифицированным психологом, чтобы понять значение этой позы, но я не пытаюсь ее изменить. Да, я, как никогда прежде, ощущаю себя уязвимой, беззащитной, слабой, напуганной, изможденной… Я научилась подавлять свои чувства, эмоции. Улыбка – отличная маска, способная скрыть и боль, и отчаяние, и даже страх. Я и сама не заметила, как привыкла притворяться нормальным человеком, и, кажется, совсем забыла, каково это – быть просто мной… настоящей.

– Джен, как думаешь, мы можем продолжить? – спрашивает меня доктор Крамер, вращая в руках шариковую ручку, которой несколько минут назад делала какие-то пометки в блокноте. Я безразлично пожимаю плечами, и тогда она говорит: – Закрой глаза и вернись туда, где ты чувствуешь себя счастливой и наполненной.

Послушно выполняю ее просьбу и неожиданно вновь вижу себя стоящей на сцене с короной на голове и лентой на груди «Королева выпускного бала – 2006».

– Получилось? – спрашивает доктор Крамер, и я молча киваю головой. – Отлично. А теперь скажи мне, о чем мечтает та Дженнифер? Каким она видит свое будущее? Работу? Отношения? Все, что захочешь…

– О семье я не думала, просто знала, что когда-нибудь обязательно встречу кого-то хорошего, доброго и надежного, кого-то, сильно не похожего на Эйдена. Но, знаешь, Ник едва ли был лучше. Так что доверчивая Дженни снова наступила на те же грабли, – хмыкаю я, продолжая сидеть с закрытыми глазами. – Где-то за год до выпускного у нашего соседа пропал сын. Наши семьи не дружили, просто здоровались из вежливости, если сталкивались в магазине или на улице. Доминик был младше меня на три года, иногда я встречала его в школе, но, как и все старшеклассники, делала вид, что не знаю его. Хотя, честно говоря, я и действительно не знала его, он меня вообще не интересовал до того дня, когда объявление с его фотографией не оказалось повсюду. Он пропал. Ушел утром в школу и не вернулся. Жуткая история, о которой мои родители предпочитали не говорить и не думать. Его искали все: полиция, родные, волонтеры, соседи. А три дня спустя его тело подняли со дна пруда Уолкера.

Я открываю глаза, не скрывая удивления от неожиданно всплывшего воспоминания. Эта трагедия произошла почти пятнадцать лет назад, и, хотя я никогда и никому не рассказывала о ней, я удивилась, что до сих пор помню ее в мельчайших подробностях. Например, помню, что стоял теплый солнечный день, тишину которого нарушил истошный вопль миссис Райкер, бросившейся к своему сыну. Ее крик еще не одну ночь звучал в моих самых мрачных снах.

– Ему было всего тринадцать, – выдавливаю я.

– Это был несчастный случай или?..

– Его задушили. Расследование длилось несколько месяцев. Несколько месяцев, превратившихся для всех детей нашего района в настоящую пытку. Родители боялись, что в округе может бродить психопат-убийца, а потому мало кому удавалось вырваться из-под тотального контроля.

– Убийцу нашли?

– Да, как подарок под Рождество: Доминика убил его отец. В действительности Харрисон Райкер был его отчимом, но сути это не меняет. Он растил мальчика с трех лет, называл своим сыном, и вот что из этого вышло.

– Это событие повлияло на тебя?

– Я думаю, оно определило мой путь. Вместе с другими соседями я участвовала в поисках: раздавала листовки, ходила его маршрутом, заглядывая под каждый куст, стучалась в каждую дверь в поисках кого-то, кто мог что-то видеть, слышать, знать, – вспоминаю я и снова закрываю глаза. Перед внутренним взором возникает картина, как по тихой и спокойной улице в канун Рождества мимо нашего дома промчались десятки машин, разрушая вечерний покой тревожным ревом сирен. – Я почувствовала удовлетворение и торжество справедливости, когда Харрисона Райкера вывели в наручниках. Помню, как выбежала из дома наперекор родителям, только чтобы увидеть этот миг. В глубине души я так и думала, ведь даже в тех фильмах, что мы с Винсентом часто тайком смотрели от родителей, в подобных историях всегда оказывался замешан кто-то из членов семьи. Поэтому все эти месяцы бессмысленных поисков я злилась на копов из-за их бездействия и слепоты.

– А почему ты вспомнила об этом сейчас? Ведь я попросила тебя рассказать, о чем думала и мечтала счастливая и наполненная Дженнифер, стоя на сцене во время выпускного бала.

Прикусив губу, открываю глаза. Пока я мысленно путешествовала в прошлое, доктор Крамер успела переместиться ближе ко мне, поэтому ее голос прозвучал громче. Опускаю ноги на пол, чувствуя легкое покалывание в пальцах. Удобнее сажусь на диване, впервые за все время сеанса не пытаясь выставить перед собой щит – мои собственные ноги или подушку.

– Я собиралась поступать в медицинский. На тот момент уже подала документы во все вузы, которые для меня отобрала мама, даже в Гарвард и Стэнфорд. Хотя мы обе понимали, что шансов нет, – с кривой улыбкой говорю я. – Но тогда на сцене я осознала, что в жизни все может быть иначе. Понимаешь, в тот вечер королевой должна была стать Джесс, ни у кого не было шансов ее обойти. Она красавица, она звезда. Но победа досталась мне. И это изменило меня. Я поверила в себя. Поверила, что могу сделать свой выбор, а не идти на поводу у мамы. Той же ночью я отправила заявление в Нью-Йоркский университет на отделение криминальной психологии через сайт. И меня приняли. Я снова победила. Но уже по-честному.

– Кто победил однажды, обязательно сделает это вновь, – говорит доктор Крамер, с ободряющей улыбкой на лице. – В последнее время тебе пришлось пережить слишком много всего. Дай себе время, и ты обязательно со всем справишься. А пока, позволь себе хотя бы иногда расслабляться и наслаждаться моментом. Не нужно пытаться все держать под контролем.

Глава 5

23 марта 2020 года

Вечернюю программу Синди Вуд я обычно использую исключительно как шумовую завесу, чтобы отгородиться от бесконечных криков и ругани соседей и чтобы не чувствовать себя одинокой. Жаркие дискуссии, довольно часто случающиеся в студии, отлично помогают бороться с душевной пустотой и порой даже неплохой заменяют дружеские встречи, причем имеют явное преимущество перед последними: я всегда могу убрать звук или же вовсе «выдворить» всех, просто выключив телевизор. Но сейчас едва на экране появляется фирменная заставка шоу, я увеличиваю громкость.

«Добрый вечер! Сегодня у нас необычный выпуск, – приветствует телезрителей Синди, драматично снимая с лица медицинскую маску. – Наш город – тот самый Нью-Йорк, который никогда не спит, внезапно уснул летаргическим сном. В последние дни на улицах ощущается тревога, в воздухе висит страх перед чем-то невидимым, но пугающе реальным. Этот коронавирус еще вчера, казалось, был где-то далеко, на другом континенте… но вот он уже здесь, совсем близко. И теперь каждый из нас в большой опасности. Ежедневно приходит все больше новостей о больницах, готовящихся к наплыву пациентов. Врачи говорят, что наши ресурсы ограничены и система может не выдержать, если вирус будет распространяться так же стремительно, как в других странах. Мы видим пустые полки в магазинах, закрывающиеся заведения и все еще надеемся, что это лишь временные меры. Но кто-то из нас уже потерял работу. Кто-то из нас боится возвращаться домой, чтобы не заразить своих близких. И самое страшное – мы не знаем, что будет дальше. Никто не знает, каким будет наше завтра».

На экране появляется заставка с кадрами из нескольких крупных городов Америки: Чикаго, Лос-Анджелеса, Майами, Остина, Сиэтла. От этой жуткой хроники становится не по себе. Над головой раздается пронзительный плач ребенка, а следом за ним какая-то неразборчивая ругань. Этого оказывается достаточным, чтобы на мгновение переключить внимание с экрана на бутылку белого вина, одиноко стоящую на барной стойке.

«Самое время выпить еще», – заключаю я и, подхватив с журнального столика пустой бокал, в несколько шагов оказываюсь у цели. Прохладное шардоне приятно освежает, оставляя во рту легкое фруктовое послевкусие.

– …я работаю в отделении скорой помощи в Нью-Йорке и должен признаться, что наша работа стала почти невыносимой. Количество пациентов увеличилось в разы, а ресурсов катастрофически не хватает, – доносится мужской голос из телевизора, и по контексту понимаю, что первым гостем выпуска стал врач. – Аппаратов искусственной вентиляции легких можно пересчитать по пальцам, а пациентов с тяжелым течением десятки, если не сотни.

Делаю еще один глоток вина, после чего закрываю глаза, прислоняясь спиной к холодильнику. Если подозрения подруги Бастина окажутся верными, то убийца в белом халате сейчас должен испытывать противоречивые чувства. Грусть и сострадание – ведь он изо дня в день видит только тяжело больных людей, изолированных от своих семей. Усталость и, может быть, даже подавленность – ведь теперь ему придется переходить от одной выполненной работы к другой, минуя привычный период охлаждения. Работа, которая некогда приносила удовольствие и эйфорию, вполне может стать тяжелым изнуряющим бременем.

– Каждый раз, когда я захожу в палату к больному коронавирусом, я боюсь заразиться, – неожиданно громкий женский голос заставляет меня вздрогнуть и открыть глаза. К счастью, это всего лишь очередная гостья эфира. – Наша защита минимальна: маски, перчатки, костюмы, но их недостаточно. Многие мои коллеги болеют, а те, кто выходит на смену, уже физически и эмоционально истощены, ведь мы работаем по 12–14 часов без отдыха.

Если эти опасения подтвердятся, то страшно даже представить, сколько человек сможет убить Ангел смерти в разгар эпидемии. Кто станет его подозревать?!

– Это разрушительно. От этого вируса нет защиты. Мы теряем не просто сотрудников, но и друзей, единомышленников, – вклинивается в мои мысли низкий женский голос. – Я не хочу, чтобы мои слова прозвучали пафосно, но мы каждый день рискуем жизнью, прекрасно осознавая, что можем стать следующими!

***

Звонок мобильного наконец заставляет меня выключить дурацкую комедию, которая началась сразу после ток-шоу Синди. Когда мама лежала в больнице, я выбрала для ее звонков особый рингтон, тот, который невозможно было бы пропустить. Громкая и тревожная мелодия, моментально вырывала меня из сна. На экране отображается фотография мамы до операции: светлые волосы собраны в низкий пучок, глаза подведены темно-синим карандашом, а губы накрашены нежно-бордовым блеском. Сейчас мама выглядит иначе: она сильно осунулась и потускнела. И хотя я, как и все, вижу эти тревожные перемены, я продолжаю искренне верить, что все обязательно наладится и очень скоро в ее глазах вновь появится блеск, а в голосе – знакомые нотки кокетства.

– Как тебе последние новости? Совсем с ума посходили! Это же ужас какой-то, – причитает мама, и я слышу легкий свистящий звук – верный признак того, что ей не хватает воздуха.

– Как ты съездила в больницу? – спрашиваю я, игнорируя ее стенания.

– Все хорошо, врач настаивает на том, что мне нужно больше двигаться, разрабатывать руку. Но где взять сил? Из-за этой дурной собаки Клаудии я почти не сплю, она лает сутками напролет. Миранда затеяла ремонт – такой грохот стоит, будто она там стены сносит. Кэйт и вовсе решила запереться в четырех стенах: пару дней назад я видела, как ей продукты доставляли. На такой запас всей семьей год жить можно, а она одна. А вот бедняжка Лола скончалась, но похорон не будет, ничего не будет… Вот посмотришь на все это и призадумаешься: стоит ли вообще выходить на улицу?..

– Все будет хорошо, ты, главное, не раскисай. Тебе нужно восстанавливаться, соблюдать диету и выполнять все рекомендации врача.

– Я вот почему звоню. Наверное, не стоит вам приезжать в выходные. Я очень волнуюсь. Ты слышала, Виктория, кажется, заболела.

Молчу, внимательно разглядывая себя в зеркало. В последний раз рассказ о Виктории закончился восхвалением Ника. Мама говорила, какой он завидный жених, образцовый парень и как было бы замечательно, если бы мы снова стали парой. В тот день мы чуть не поругались. И хотя сегодня контекст явно другой, я предпочитаю не терять бдительности.

– Звонила ей сегодня, – продолжает мама. – У нее такой ужасный кашель, а она боится идти к врачу. И знаешь, я ее хорошенько припугнула, что теперь даже переживаю.

– Будем надеяться, что у нее всего лишь знакомый нам бронхит.

– Я сказала, что если она не возьмется за ум, то умрет, так и не побывав на свадьбе ее единственного сын, – не слушая меня, на одном дыхании выдает мама, после чего она замолкает, и я слышу, как она делает несколько коротких глотков воды. – Представляешь, вот так я и сказала. Грубо, да?

В этой неуклюжей попытке подбодрить старую подругу я нахожу только скрытое послание для меня. Умереть, так и не выдав дочь замуж, – единственный страх, который испытывала мама перед операцией. Полагаю, эти мысли гложут ее до сих пор.

– Уверена, она поняла, что ты это сказала из самых добрых побуждений. А как ты себя сегодня чувствуешь?

– По-разному. Сейчас вроде неплохо, а с утра голова болела и слабость была. Ладно, пойду попробую сделать зарядку. Вроде рука немного разошлась, – выдыхает мама. – В общем, в выходные не приезжайте. Мы с отцом, конечно, очень соскучились, но лучше лишний раз не рисковать.

– Не переживай, что-нибудь придумаем, – отвечаю я. – Как дела у Винса? Я не говорила с ним с тех пор, как они с Лией начали работу с новым психологом.

– Вроде лучше. Во всяком случае Лия снова начала печь, а это, мне кажется, хороший знак. С Божьей помощью все преодолеют.

– Так и будет.

– Кстати, Винсент теперь работает из дома, ты, надеюсь, тоже не шастаешь по городу, да? Сейчас надо думать о живых, а не играть в дурацкие игры с мертвыми!

Мою работу медиумом мама сразу невзлюбила. К слову, о том, чем занимается ее дочь – дипломированный психолог-криминалист после того, как отказалась от карьеры в ФБР и закрыла кабинет частной практики, она узнала из СМИ, и то когда студии было уже год. И хотя прошло много времени, этим неожиданным и циничным замечанием мама явственно дала понять, что ее позиция неизменна.

– Не волнуйся, я законопослушный гражданин и без веских причин не стану рисковать ни своей жизнью, ни тем более других. Забаррикадируюсь в своей крошечной квартирке до лучших времен, – говорю я и тихим шепотом добавляю: – Только бы не умереть от тоски и голода.

– Не шути так, – грозится мама. – Правильно, лучше не рисковать. Помни об этом всегда.

Глава 6

24 марта 2020 года

Большое зеркало на стене прямо напротив входа в квартиру уже несколько дней представляет собой импровизированную доску для расследования, которое, несмотря на все советы доктора Крамер, продолжает занимать все мои мысли. На разноцветных стикерах наши имена – Джен и Лили и тот же набор информации и список подозреваемых, что и на доске, которую я скрываю в студии для спиритических сеансов. И хотя за последние пару месяцев я не вносила в эту карту никаких изменений, вчера мне почему-то захотелось ее немного дополнить. Так, в центре этих пестрых обрывков я нарисовала помадой красную метку, похожую на логотип известной американской торговой сети. После бутылки белого вина мне это казалось удачной идеей, однако уже утром от одного только взгляда на эту жирную точку у меня начался приступ удушья. На долю секунды перед глазами вспыхивает его издевательское послание «С годовщиной», оставленное красной помадой на этом самом зеркале в мой тридцатый день рождения. А в следующий миг я уже как обезумевшая хаотичными и нервными движениями стираю метку рукавом пижамы. Оставив на зеркале розовые разводы, я поднимаю с пола несколько цветных листов.

«12:30 – тренировка в фитнес-клубе „Урбан пульс“. Группа из пятнадцати женщин», – одними глазами читаю я надпись на желтом стикере, возвращая его на место. Закончив, потягиваюсь и наконец иду в ванную. Включаю воду в душевой кабине, чтобы она успела пробежать и нагреться, после чего подхожу к раковине, на которой стоит стаканчик с тюбиком пасты, подпирающим одинокую зубную щетку. Когда-то их было две…

Ник не живет здесь уже почти пять лет, и я не лгу, когда говорю, что не сожалею о нашем расставании. И все же время от времени в голове вспыхивают странные и неуловимые воспоминания вроде этого. Еще вчера я без лишних мыслей чистила зубы, а сегодня почему-то загрустила… Но это ничего не значит и не меняет. Я одна, и это мой осознанный выбор.

Возвращаю щетку в стаканчик и, прополоскав рот, стягиваю с себя пижаму, открываю дверь в душевую и сразу же проскальзываю внутрь парного облака, подставляя лицо под теплые струи воды. Я стараюсь не разглядывать себя в зеркале по двум причинам: из-за татуировки с первой буквой моего имени, которую мне пришлось набить на плече, расследуя дело Нью-йоркского скопца, ну и разумеется, из-за уродливого шрама внизу живота, вероятнее всего, навсегда лишившего меня шанса выносить ребенка. О шраме я стараюсь даже не думать, иначе мне придется продать почку, чтобы до конца жизни посещать доктора Крамер.

Быстрыми движениями намыливаю тело, и ванную наполняют бодрящие ароматы грейпфрута, мандарина и бергамота. Делаю глубокий вдох, закрываю глаза, тропический душ смывает с меня рыхлую пену.

«…в тот день я мылась раз десять не меньше… – в ушах звучит сдавленный голос Лили. – У меня гудело все тело, кожа горела и ныла, на руках, животе и бедрах остались кровоподтеки. Я пыталась смыть с себя эту грязь, но даже сейчас, месяц спустя, я все еще чувствую себя грязной и использованной…»

Хотелось бы мне сказать ей, что все это пройдет, все забудется, но сама уже больше пяти лет продолжаю ощущать на себе липкий, мерзкий запах того ублюдка. И так будет до тех пор, пока я его не найду.

Упираюсь руками в стену и подставляю лицо под тонкие теплые струи воды. Их всего трое, и каждый из них 28 декабря в четыре часа дня мог пробраться в двухкомнатную квартиру в Алфабет-Сити и напасть на вернувшуюся домой Лили. Каждый может быть тем самым ублюдком в черном трико, черной водолазке, балаклаве и очках с зеркальными стеклами.

Альваро Перез – давний приятель Ника, к моему удивлению, оказался парнем Лилиной соседки Сиеры. Она начала встречаться с ним за несколько месяцев до чудовищного события. В тот день был с друзьями где-то в городе – на крепкое алиби явно не тянет.

Скотт Шепард – муж Джесс и по удивительному стечению обстоятельств фотограф, который занимался съемкой корпоративного рождественского календаря всего коллектива фитнес-клуба «Урбан пульс», где Лили работает инструктором йоги. Тогда Джесс с самого утра была в театре и вернулась домой только ближе к полуночи, а потому рассказ Шепарда о том, что он весь день провел на диване и только один раз выходил в магазин за сигаретами, не стоит и гроша.

И наконец, Кевин Дорр – мой лучший друг, один из немногих, кто остался в моем окружении, после того как моя жизнь раскололась на части. За неделю до изнасилования он приглашал Лили в участок, чтобы провести пояснительную беседу по поводу незаконного проникновения в ее квартиру. Кевин – единственный, у кого я спросила, где он был 28 декабря, лично. Его слова все еще звенят у меня в ушах: «Вспомнил, Мэл накануне звала на ужин… Что-то мексиканское, жирное и острое… В общем, было вкусно вечером и немного страшно ночью. Так что весь следующий день я был дома, восстанавливался…»

То, что я до сих пор не могу вычеркнуть Кевина из списка подозреваемых, сводит меня с ума и путает мысли.

– Это ничего не меняет, – выдыхаю я, выключая воду. Собираю короткие волосы на макушке в маленький скользкий хвостик и выжимаю. После чего выхожу из кабинки и, промокнув тело полотенцем, кутаюсь в теплый банный халат, который всегда висит на дверном крючке. Провожу ладонью по запотевшему зеркалу, чтобы видеть свое отражение и говорю: – Я смогу!

***

Кофеварка только закончила пыхтеть, выплеснув мне в кружку последние капли ароматного кофе, отчего в наступившей тишине особенно громко и резко звучит незнакомая мне трель. Домофон в нашем доме появился только пару месяцев назад, и за все это время его звонок я слышала один-единственный раз – в день установки.

Ко мне и так почти никто не приходил в гости, а теперь, когда всем приказали сидеть по домам, у меня нет ни малейшей догадки, кто это может быть. Шлепаю босыми ногами по небольшому клочку пола, непокрытому ковровой дорожкой, ощущая неприятный холодок. Снимаю трубку с крючка.

– Доставка! – тут же сообщает мне мужской голос.

– Вы ошиблись, я ничего не заказывала.

– Квартира 3Д?

– Да, но я…

– Двести тринадцать Е, 115-я улица, квартира 3Д?

– Да, но…

– Открывайте, пакеты вообще-то тяжелые! – напирает мужчина, и я сдаюсь.

Время от времени прижимаюсь к глазку и напряженно всматриваюсь в тусклый коридор в ожидании, когда над лестницей зажжется свет и можно будет увидеть, действительно ли ко мне идет курьер. Разыгравшееся не на шутку воображение разгоняет сердечный ритм до каких-то немыслимых скоростей. Ведь это может быть кто угодно в костюме курьера, может быть даже ОН. Ритмичный стук в дверь заставляет меня вздрогнуть и на секунду отскочить от двери. Снова прикладываюсь к глазку: это действительно курьер в фирменной униформе и в медицинской маске на лице. В руках, обтянутых латексными перчатками, у него два больших пакета с эмблемой магазина органических продуктов.

Мама любила туда заходить, когда следовала советам нутрициолога из какой-то телевизионной передачи. Я вчера случайно проговорилась ей о том, что снова ужинала лапшой быстрого приготовления, и тут же получила двадцатиминутную проповедь о пагубном влиянии такой пищи на наш организм. И хотя я пообещала больше никогда этого не делать, мама вполне могла взяться за мое питание. Это же моя мама, по-другому она просто не умеет…

– Открывайте! Знаю, вы там, я вас слышу! – возмущается курьер, и его глаз становится единственным, что я вижу через линзу дверного глазка. – Если боитесь заразиться, я могу просто оставить заказ под дверью.

– Да, мне это подходит, – тут же отзываюсь я, чувствуя некоторое облегчение.

– Отлично! Я ухожу, – отвечает он, и, едва нагнувшись, вероятно, чтобы прислонить пакеты к стене, резко выпрямляет спину и быстрой походкой удаляется в сторону лестницы. Я слежу за ним до тех пор, пока его силуэт не исчезает в темноте, после чего считаю до двадцати и начинаю медленно открывать замки: сначала верхний, потом нижний, каждый на три полных оборота и, наконец, отпираю увесистую щеколду. В коридоре никого нет, только два бумажных пакета, доверху набитые продуктами, жмутся справа от меня. Оглядевшись, я по одному затаскиваю их в квартиру и сразу же закрываю дверь, снова на оба замка и на щеколду. Комнату мгновенно наполняет приятный запах запеченного лосося, контейнер с которым лежит на вершине одного из пакетов.

Под жалобное урчание пустого желудка я начинаю разбирать увесистые сумки. Не помню, когда в последний раз покупала так много еды. Да и вообще многие из этих продуктов вижу впервые, как, например, овощные котлеты из черной фасоли. К слову, набор продуктов выглядит не только непривычно, но и крайне не похоже, что их покупала мама. Не думаю, чтобы она когда-нибудь ела тофу или чипсы из кейла.

Минуту назад мне удалось подавить сомнение, и я уже была готова звонить маме и благодарить ее за заботу и внимание, но, опустошив пакеты, я заметила бумажный конверт, приклеенный к внутренней стороне пакета, и теперь не могу избавиться от дурного предчувствия.

Осторожно, стараясь не повредить упаковку, отклеиваю его и внимательно осматриваю со всех сторон. На нем только надпись: «Марселе». Судорожно сглатываю, озираясь на пеструю гору продуктов, когда в памяти вспыхивает самодовольное лицо Бастина, а в ушах звучит его обещание: «Я буду звать тебя Марсела, это имя тебе подходит больше».

Глава 7

Три часа назад я вскрыла конверт и прочитала письмо. Несколько строчек, пропитанных высокомерием и напускным благородством, которые я сколько ни пытаюсь стереть из памяти, продолжают всплывать в самый неподходящий момент.

«…за прошедшие сутки в больнице скончалось тридцать четыре пациента. Это в два раза больше установленного пять лет назад максимума», – проносится в мыслях, когда я начинаю собирать в мусорный пакет рекламные буклеты и каталоги с журнального столика. Последние пару дней я использовала их вместо скатерти, поэтому они были безнадежно испачканы томатным соусом, приправой от рамена и коричневыми потеками от кофе, который я случайно разлила вчера.

«Не хочу давить, ты четко дала понять: тебя это не интересует. Но, может быть, изменишь свое решение, если встретишься с моей подругой лично…»

Приглаживаю взъерошенные волосы перед зеркалом и, собрав на затылке небольшую шишку, фиксирую ее резинкой, которую обычно ношу на левом запястье и использую в терапевтических целях.

Прихожу на кухню, где на столешнице до сих пор лежит гора еды, и в памяти вспыхивает еще одна строчка из его письма: «Продукты – это не попытка тебя подкупить. Это ничего не значащий знак внимания, захотелось поддержать тебя в это смутное и непростое время…»

– Да пошел ты к черту! – в голос ругаюсь я, сгребая в мусорный пакет с буклетами и журналами овощные коктейли, бутылки смузи и остальные органические деликатесы.

«А что, если это все правда? Тридцать четыре пациента за сутки – это много, но во время эпидемии такое случается, разве нет?» – мысленно спрашиваю саму себя, глядя на контейнер с уже остывшим, но все еще ароматным лососем. Отправить его в мусорный пакет мне сначала не позволил голодный желудок, а теперь я, кажется, и вовсе сменила гнев на милость. Опустив мешок на пол, я достаю вилку и залезаю на барный стул.

Разбирая дело Чарльза Каллена на лекциях в университете, профессор Лимерман не единожды обращал наше внимание на то, что глупо и наивно думать, будто с две тысячи третьего года страну можно считать свободной от таких убийц в больницах. Более того, профессор всегда подчеркивал, что большой интервал между обнаружением и поимкой Ангелов смерти только лишний раз подчеркивает их эволюцию и способность с каждым годом все лучше маскировать убийство под естественную смерть. Уверена, эти его слова тогда многие студенты восприняли как личный вызов. Во всяком случае я всерьез думала о том, что когда-нибудь обязательно смогу раскрыть подобное дело…

– Каковы шансы, что им действительно удалось обнаружить в огромном коллективе больницы Ангела смерти? – спрашиваю я вслух и тут же отправляю в рот кусок лосося. Глаза закатываются от удовольствия: рыба нежная, сочная… и идеальная, даже несмотря на то что холодная.

Сейчас Ангел смерти может окончательно потерять контроль над собой, ведь в обстановке хаоса и спешке будет гораздо сложнее отследить истинную причину смерти пациента… Он легко может почувствовать свою безграничную власть над людьми…

Несколько мучительно долгих секунд упираюсь взглядом в финальную строчку письма: «как я уже сказал, продолжать разговор не вижу смысла, если только ты сама не захочешь». Очевидно, рассчитывая на переменчивость моего настроения, вместо подписи он указал контакты, по которым я могу с ним связаться. И хотя это кажется абсолютным безумием, я открываю электронную почту и отправляю ему короткое письмо: «Давай попробуем договориться».

– Надеюсь, я не пожалею, – выдыхаю я, когда на экране появляется уведомление «Сообщение отправлено».

***

Бастин ответил моментально, и теперь я только и успеваю выписывать на стикеры имена возможных жертв. Когда речь заходит об Ангеле смерти, они могут исчисляться десятками, и все же число сорок семь заставило меня содрогнуться.

За час кропотливой работы я почти полностью заклеила фасад шкафа – единственную свободную поверхность в моей маленькой и плотно заставленной разными памятными вещами и теми, которые «могут пригодиться», студии.

Пока я переписывала имена, возраст и день смерти, я поняла, что вряд ли убийца хотел избавить пожилых людей от боли и мучений: самой юной жертве было шесть, а старшей – семьдесят два. Впрочем, и смертельные препараты использовались разные. Как и многие его предшественники, он, вероятно, использует в своих целях то, что оказывается в доступе: для одних – инсулин, для других – калий. Тем не менее я не оставляю попыток нащупать хоть какую-то логику в его поступках, а потому начинаю переклеивать стикеры, объединяя их в группы по возрасту, заболеванию, этническому происхождению.

– …главный приоритет сейчас – это замедлить распространение вируса и защитить наиболее уязвимые группы населения, – слышу я мужской голос, неожиданно осознавая, что блок вечерних новостей, фоном звучащий в квартире, уступил эфирное время ток-шоу Синди. – Не выходите из дома без острой необходимости. В городе работает служба доставки, но не нужно злоупотреблять ее услугами. Не подвергайте риску ни себя, ни других…

На двери шкафа два почти одинаковых столбца: двадцать восемь женщин в терминальной стадии онкологического заболевания и девятнадцать женщин с различными, зачастую не повторяющимися диагнозами. Это тупик. Теперь попробую разделить их по этническому происхождению. Девятнадцать белых, десять черных, одиннадцать азиаток и семь латиноамериканок. И несмотря на заметный перевес в сторону белых, нет оснований считать этот факт внутренним триггером убийцы. А раз так, у меня снова ничего нет.

И хотя все говорит в пользу оппортунистического выбора, что-то внутри меня отказывается принимать на веру, что этот Ангел смерти руководствуется лишь близостью жертв и доступностью препаратов. Есть в этих убийствах странные нестыковки, словно среди на первый взгляд не связанных смертей прячется какой-то четко выверенный алгоритм.

– …в пятницу мы еще обслуживали клиентов, а в понедельник уже закрыли двери. Я никогда не думала, что могу увидеть Манхэттен пустым, – нарушает ход моих мыслей очередная гостья ток-шоу. – Мы перешли на доставку, но это лишь капля в море. Мне страшно за моих сотрудников, за моих клиентов. Но, несмотря на это все, я вижу невероятную солидарность. Люди звонят и заказывают еду для врачей, медсестер. Это дает нам всем надежду.

Бросаю взгляд на грузный мусорный пакет, доверху набитый едой. Бастин, конечно, редкостный урод, но что я ему докажу, выбросив все эти продукты в мусор? Он ведь об этом даже не узнает!

«Надо будет убрать все в холодильник», – решаю я, но продолжаю стоять у двери шкафа, не оставляя попыток найти между пестрыми стикерами хоть какую-то связь.

– По какому принципу ты их отбираешь? – спрашиваю вслух, когда глаза останавливаются на имени Харпер Янг.

Один. Два. Три…

Чем дольше я смотрю на этот розовый стикер, тем сильнее ощущаю растущее внутри напряжение, и наконец, вспышка – точно по телу пробежал электрический ток. Аккуратно срываю листок с ее именем. Считается, что Ангел смерти убивает из чувства милосердия и сострадания, но Харпер Янг было всего шесть. Как он объяснил себе необходимость убить маленькую девочку? Ведь у нее впереди была вся жизнь…

Ищу стикеры с именами самых юных жертв, медленно срывая один за другим: Анира Ямада – десять лет, инсулин; Аиша Хан – девять лет, инсулин; Лейси Пак – шесть лет, инсулин; Ян Сунь – десять лет, инсулин; Юни Такэда – десять лет, инсулин; Мариам Касим – шесть лет, инсулин; Лилиана Патель – одиннадцать лет, инсулин; Харпер Янг – также с высоким уровнем инсулина.

– Они все азиатки, и у всех был зафиксирован скачок инсулина! – удивляюсь я своему неожиданному открытию. И пока моя догадка крутится в голове, трансформируясь в готовую мысль, я смахиваю с двери имена остальных жертв, возвращая на него только восемь. – Вдруг это и есть его главная фантазия…

Я выкладываю стикеры в хронологическом порядке, поражаясь тому, как раньше не увидела этой последовательности: пять случайных жертв среди пациенток среднего и пожилого возраста и одна та самая, ради которой он все это и делает, – азиатская девочка.

– Не может быть! – ахаю я, прикладывая ладонь к открытому рту.

Раз убийца охотился на девочек-азиаток, значит, у него есть личные мотивы, за которыми может стоять как расовая неприязнь, так и генетическое сходство или же какой-то прошлый травмирующий опыт.

Внутреннее чутье, или же как любил говорить профессор Лимерман, чудовище, живущее внутри каждого профайлера, заставляет делать выбор в пользу двух последних вариантов. Именно поэтому, делая наброски психологического портрета убийцы, первым пунктом на листке я указываю этническое происхождение: «Азиат». То, что главной мишенью для него становятся девочки, может напрямую указывать на потерю дочери, младшей сестры или подруги, чья смерть случилась много лет назад, возможно, даже прямо у него на глазах.

– Версия с девочками хороша, но зачем убивать еще тридцать девять женщин? – бубню я, кусая кончик фломастера. – Для чего понадобились остальные?

Ответов у меня нет, зато теперь я точно знаю, что мне делать. Не раздумывая ни секунды, я пишу Бастину: «Мне нужна вся информация о больнице. Готова встретиться и обсудить нюансы с твоей подругой. Время работает против нас».

Глава 8

27 марта 2020 года

Утро пятницы началось для меня с ультимативного письма Бастина: «В больнице сейчас небезопасно, поэтому предлагаю встретиться в отеле. Организацию беру на себя, ты будешь в полной безопасности. P. S. Я отправил за тобой машину. Водителя зовут Хэнк».

Хэнк оказался молчаливым высоким мужчиной средних лет, в хорошей физической форме и черном однобортном костюме. Он встретил меня у подъезда и, коротко представившись, проводил до черного минивэна. Когда он сдвинул влево тяжелую дверь и подал мне руку в белой перчатке, чтобы помочь мне забраться в салон, я не смогла сдержать улыбку. Почти уверена, что нечто подобное видела в каком-то фильме, но и подумать не могла. что сама стану героиней такой сцены. Благо на мне была медицинская маска и массивные солнцезащитные очки, надежно скрывающие мое смущение. Убедившись, что я не против классической музыки, Хэнк полностью сконцентрировался на дороге, предоставив мне возможность откинуться на мягком и удобном сиденье и погрузиться в свои размышления.

Дорога до «Мандарина», который находится на 60-й Западной улице рядом с площадью Колумба, заняла пятнадцать минут. За это время, как мне казалось, я успела продумать не только свою речь, но и едкие ремарки на случай провокаций со стороны Бастина, однако уже в лифте, карабкающемся на тридцать шестой этаж, меня охватило внезапное волнение. Стараясь взять себя в руки, я мысленно пробегаюсь по заготовленным фразам.

Ангел смерти – один из самых высокоорганизованных и хладнокровных типов серийных убийц. Это человек, который умеет заметать следы и не привлекать к себе внимания. Он не психопат в классическом понимании, у него есть эмпатия, но искаженная. Он уверен, что делает добро… У него должна быть какая-то детская травма… Мне нужен полный доступ ко всем медицинским записям и архивам. Также потребуются персональные данные сотрудников, работающих в отделениях, где произошли подозрительные смерти. Ангелом смерти может быть…

Похоже, я не просто увлеклась, но и достаточно расслабилась, раз совершенно не заметила, как лифт остановился, и в плавно открывшихся дверях появилась знакомая мне фигура Бастина. Соблюдая рекомендованную дистанцию, но при этом игнорируя обязательное ношение медицинской маски, он коротко кивает головой, жестом приглашая меня выйти в зал.

Стараясь не выглядеть ошеломленной изысканным интерьером, молча прохожу по роскошному паркету, боковым зрением отмечая элегантные цветочные композиции в вазах, а также зеркала, которые придают пространству дополнительную торжественность. Оказавшись у массивного стола из красного дерева, я на мгновение замираю: из панорамных окон открывается потрясающий вид на Манхэттен, но справляюсь с эмоциями и наконец занимаю свободное кресло – самое близкое к выходу и подальше от того, перед которым на столе лежат несколько листов бумаги и мобильный телефон. Уверена, что в звенящей тишине этого зала расслышала ехидный смешок, и почти в ту же секунду за моей спиной уверенным шагом прошел Бастин, полностью оправдывая мою догадку.

– Я здоров, а комнату продезинфицировали, поэтому можешь снять маску и расслабиться, – говорит он и с тонкой улыбкой на губах добавляет: – Что-нибудь выпьешь?

– Нет, – отвечаю я, пряча маску в сумку и тут же извлекая из нее маленькую бутылку воды, которую прихватила из дома. – Кажется, я усвоила урок с жидкостями.

– Рад это слышать, но в любом случае сегодня не понадобится ни хлоральгидрат, ни что-то серьезнее.

– А что, вышел за рамки бюджета?

Он смотрит на меня с прищуром, будто не собирался переводить все в шутку.

– Может быть, вина?

– Нет, спасибо.

– Как знаешь, – говорит он и берет в руки то, что я ошибочно приняла за мобильный телефон, и нажимает на кнопку. Через секунду дверь справа от меня открывается, и в комнату заглядывает девушка.

– Джин с тоником, – заказывает Бастин и вопросительно смотрит на меня, вероятно, рассчитывая на то, что я могла передумать, но я только отрицательно качаю головой, подтверждая свое решение.

– Твоя подруга будет? – спрашиваю я, когда мы снова остаемся наедине.

– Она уже в пути, – коротко отвечает он. В комнату возвращается девушка в брючном костюме с медицинской маской на лице. Она ставит перед Бастином поднос с напитком и, дождавшись от него молчаливого кивка, тут же уходит, словно ее и не было.

Провожаю ее взглядом, думая о том, что эти чертовы маски, которые нас всех обязали носить в целях безопасности, похоже не только защищают от смертельного вируса, но и полностью делают людей неузнаваемыми. Если завтра по какой-то причине мне понадобится описать, как выглядела эта девушка, я смогу сказать о ней только, что она была стройной, ростом около пяти футов и семи дюймов, с черными волосами, собранными в тугую шишку на затылке, глубоко посаженными темными глазами, высоким лбом, у нее коротко остриженные ногти, обручальное кольцо на безымянном пальце – и все… Под это описание подойдет не меньше сотни сотрудниц из отеля, не говоря уже о Нью-Йорке в целом.

– Почему ты ушла из ФБР? – спрашивает Бастин, сделав глоток из своего бокала, и откидывается на спинку кресла.

Я никогда не говорила ему о том, что работала в ФБР или ушла оттуда. А еще я совершенно точно не давала ему свой адрес и не упоминала о том, что Джессика Вон, восходящая звезда Бродвея, – моя подруга, но это не помешало ему пару месяцев назад прислать мне букет цветов, а несколько дней назад – пакеты с продуктами. Джесс же он и вовсе сделал предложение, от которого было невозможно отказаться, и теперь она лицо сети его гостиниц. Я смотрю ему прямо в глаза и точно понимаю: его вопрос не догадка и не прощупывание почвы, он прекрасно знает, что я ушла из ФБР по собственному желанию, а значит, как минимум читал мое дело.

– Зачем ты это делаешь?

– Что именно? Интересуюсь прошлым людей, которых нанимаю для работы?

Он пристально смотрит мне в глаза, я натянуто улыбаюсь в ответ, испытывая противное чувство досады.

– Кстати, о работе, мы до сих пор не договорились о цене. Сколько ты хочешь?

– Десять тысяч долларов и небольшую услугу, – говорю я, наблюдая за выражением его лица. Бастин удивленно приподнял бровь и продолжил буравить меня холодным взглядом.

– Все что угодно, только попроси.

«Не „скажи“, не „назови“, а именно „попроси“,» – про себя подмечаю я его манипуляции, но вслух произношу лишь: – Одна знакомая нуждается в работе. Она бухгалтер по налогам.

– Пришли мне ее номер телефона и считай, что она уже трудоустроена. Что-то еще?

– Нет, это все, что мне нужно.

– Хорошо, а теперь я бы хотел услышать твой ответ на заданный вопрос.

– Каждый должен заниматься своим делом. Служба в ФБР оказалась не для меня.

Бастин медленно поднимается с кресла. Наблюдаю, как он неторопливо идет вдоль стола, с каждым шагом сокращая дистанцию между нами.

– Как скажешь, – говорит он, заглядывая мне в лицо, и я еле сдерживаюсь, чтобы не вскочить с места, когда он разрывает зрительный контакт и быстрым шагом идет к дверям лифта.

Провожаю его взглядом, становясь невольным свидетелем его приветственного поцелуя с высокой худощавой женщиной. Кусаю губы, испытывая неуместное щемящее чувство в груди. Резко отворачиваюсь и, уставившись в панорамное окно, концентрируюсь на своем дыхании.

Глава 9

С появлением доктора Наны Яматори атмосфера в зале заметно изменилась. Во всяком случае для меня. Она заняла свободное место рядом с Бастином, и я не могла не обратить внимание на ее черные длинные волосы, заплетенные в широкую косу. Сколько надо тратить времени в день на создание такой красоты при ее-то работе? Очевидно, что, в отличие от меня, решившей натянуть на себя первое что попало под руку – черную водолазку и синие потертые джинсы, – она к этой встрече по-настоящему готовилась. Помимо того, что она была в брючном кремовом костюме, она надушилась ароматом с пудровыми нотами – противный запах до сих пор щекочет мне нос, – и сделала безупречный нюдовый маникюр, отчего я стыдливо сжимала в кулаки или старалась прятать руки под столом.

С врачебной педантичностью она отнеслась и к самопрезентации: уже двадцать минут я с деланным интересом слушаю ее болтовню о больнице и дружном коллективе, но вдруг осознаю, что давно потеряла нить беседы, полностью сконцентрировавшись на самой рассказчице.

На вид ей не больше тридцати пяти, но она относится к тому типу женщин, возраст которых достаточно сложно определить, поэтому ей с таким же успехом может быть сорок пять и даже пятьдесят пять. Представляясь, она упомянула, что начинала свою карьеру в медицине с самых низов и гордится теми результатами, которых смогла достичь в этой больнице. А потому репутация и безопасность этого места для нее не просто обязанность, а личное дело. Волевой подбородок, твердый прямой взгляд характеризуют ее как властную и целеустремленную женщину, привыкшую держать все под контролем и самостоятельно решать свои проблемы.

И все же она обратилась за помощью к Бастину, а он привлек еще и меня… Но что это меняет? Я знаю немало примеров, когда серийный убийца цинично вступал в переписку с полицией, журналистами и даже с будущими жертвами…

Уверена, ее сложно вывести на эмоции, и даже то, что в больнице, скорее всего, на протяжении полугода происходят убийства, не ввергает ее ни в панику, ни в ужас. Для доктора Яматори это лишь очередная проблема, с которой она справится, как и всегда. Но, главное, что автоматически сделало ее подозреваемой номер один в моем списке, – то, что она азиатка!

Но она подруга Бастина… Однако, несмотря на это, он ни разу не попытался прикоснуться к ней или положить руку на спинку ее кресла да и не бросил в ее сторону больше пяти взглядов. Боже, неужели я это делаю? Возможно, их в действительности связывают исключительно дружеские отношения, но Бастин – не тот человек, с которым можно дружить. Во всяком случае я бы точно не смогла…

Судорожно сглатываю, открываю бутылку с водой и делаю несколько коротких глотков, чтобы промочить горло.

– Возможно, у вас есть какие-то вопросы? – привлекает мое внимание доктор Яматори с вежливой улыбкой.

Вопросов у меня много: «Теряли ли вы пациентов?», «Как вы проживали это?», «Работая в больнице, ощущаете ли себя богом?», «Если бы можно было изменить один момент в прошлом, что бы вы выбрали?» Однако вслух я спрашиваю:

– Первая подозрительная смерть в больнице случилась девятого июля прошлого года, все верно?

Они обмениваются молчаливыми взглядами с Бастином. Их перемигивание занимает не больше пары секунд, но и этого вполне достаточно, чтобы понять: отправка списка и использование его в качестве наживки, чтобы втянуть меня в это дело, не были согласованы с доктором Яматори. И ее это беспокоит.

– Я просто пытаюсь понять, почему все это время, а это почти девять месяцев вы пытались поймать убийцу своими силами вместо того, чтобы обратиться в полицию. Я не знакома с вашим внутренним уставом, но, думаю, не ошибусь, если предположу, что в таких ситуациях заведующий больницей обязан сообщить об этом в полицию.

– Вы серьезно считаете, что я все эти месяцы просто наблюдала за бесчинствами в моей больнице? – с холодным взглядом цедит каждое слово доктор Яматори. – Я стала подозревать неладное только три месяца назад. Неожиданно скончалась пациентка, которую готовили к выписке. Да, ей было шестьдесят восемь лет, и годом ранее у нее диагностировали диабет… В общем, резкий скачок инсулина не выглядел чем-то невозможным, и все же…

– Вы взяли у нее дополнительные анализы, чтобы исключить возможность постороннего вмешательства?

– Только те, что мы обычно берем в такой ситуации: общий анализ крови, токсикология, гистология…

– Хорошо, можете напомнить имя той пациентки, чтобы я ничего не упустила?

Доктор Яматори имеет все основания не доверять мне, но и мне нужны доказательства, когда речь идет об Ангеле смерти. Серийные убийцы, совершающие преступления, не связанные с сексуальным насилием, часто обезличивают своих жертв. Для них они становятся просто женщиной, мужчиной, парикмахером, таксистом, проституткой… или же пациентом.

– Клара Рамирес, – отвечает она. – Она поступила к нам с воспалением легких. Поражение составило двадцать процентов, но, несмотря на возраст и массу хронических заболеваний в анамнезе, болезнь поддалась лечению антибиотиками, и миссис Рамирес быстро шла на поправку. Перед самой выпиской у нее внезапно остановилось сердце. Реаниматологи пять раз пытались запустить его, но безуспешно.

– Хорошо, пусть так, первый случай произошел три месяца назад, что было потом? Вы начали поднимать истории болезни других пациентов и искать нестыковки в них или что-то отвлекло ваше внимание?

– И то и другое. Следующая подозрительная смерть случилась уже через три недели. Это была уже моя пациентка, Ян Сунь, ученица второго класса. Она поступила к нам с отеком конечностей, ставшим результатом аллергической реакции на укус пчелы, – ровным голосом говорит доктор Яматори, точно читает эту историю с невидимого листа. – С помощью адреналина нам удалось ее стабилизировать, и только после этого мы начали введение антигистаминных препаратов. Мисс Сунь пролежала в больнице двое суток, на третьи у нее остановилось сердце.

– И тоже из-за высокого уровня инсулина?

– В больнице начался переполох. Отец девочки ворвался в палату и… в общем, когда он увидел, что Ян умерла, не сдержался. Ему нужен был виновный… Мы смогли собрать нужный материал для анализов только два часа спустя. Инсулин был высоковат, но не настолько, чтобы утверждать о злонамеренном вмешательстве.

– И поэтому вы решили снова не обращаться в полицию, да?

– Я уже ответил тебе на этот вопрос, у нас нет времени на повторения, – стальным голосом вклинивается в беседу Бастин.

Встречаюсь с ним взглядом. Глупо было думать, что он до конца встречи сохранит нейтралитет. Его слова все еще висят в воздухе, когда доктор Яматори снова переглядывается с ним. И это седьмой раз, когда он смотрит на нее.

– Прежде чем мы продолжим этот разговор, нужно выполнить некоторые формальности, – говорит Бастин. Затем он поднимается с кресла, берет со стола бумаги и идет ко мне. Напряженно наблюдаю за ним, чувствуя, как с каждым его шагом выше поднимаю подбородок в попытке удержать зрительный контакт. Останавливаясь в шаге от меня, он молча протягивает листы, чтобы я лично ознакомилась с их содержанием.

– Соглашение о неразглашении? – ахаю я, читая верхнюю строчку. – Это что, какая-то шутка? Ты сам пришел ко мне и попросил о помощи…

– Нет, я предложил тебе работу, и ты согласилась, – холодным тоном поправляет меня Бастин. – Ты сама сказала, это внутреннее расследование, и важно, чтобы оно таковым и осталось.

– Не поздновато ли ты опомнился? Теперь, когда я знаю имя заведующей, мне не составит большого труда узнать, о какой больнице идет речь.

Боковым зрением замечаю, что мои слова испугали доктора Яматори. И хотя она старается сохранить лицо и никак не выдавать своего страха, ее глаза заметно округлились, а лицо стало белоснежным, как фарфор. Вероятно, испытывая неловкость, она поднимается с места и отходит к окну, предоставляя нам возможность уладить это недоразумение без свидетелей.

– Не стоит садиться за покерный стол, если совсем не умеешь блефовать. Подписывай бумаги, и, обещаю, у тебя будет шанс взять реванш, малышка, – говорит Бастин, одаривая меня фирменной хищной улыбкой. От этого ненавистного обращения «малышка» у меня сводит челюсть, и, пока я стараюсь подавить гнев, он достает из внутреннего кармана пиджака ручку и молча кладет ее передо мной, точно ставя жирную точку в нашем споре.

Медленно читаю текст соглашения, стараясь успокоиться и погасить вспыхнувшие эмоции. Я найду способ подключить к расследованию полицию… этой бумажкой ему меня не запугать…

Я все еще сомневаюсь, ведя внутренний торг, когда его длинный указательный палец властно тычет в пустую строку. Поднимаю голову, успевая встретиться с холодным пронизывающим взглядом Бастина, прежде чем он на несколько секунд закрывает глаза в знак своего доминирования.

Сдаюсь и наконец ставлю свою подпись.

– Теперь, когда все формальности улажены, полагаю, мы можем продолжить разговор, – с тонкой улыбкой на лице говорит доктор Яматори, возвращаясь за стол. Она изящно поправляет у виска и без того идеально уложенные волосы, облизывает губы и оборачивается ко мне с лицом достойного триумфатора: – У вас остались ко мне еще какие-то вопросы?

– Да, и не мало, – в тон ей отвечаю я. – Ян Сунь была вашей пациенткой, а остальные девочки, например, Мариам Касим, Лилиан Патель или Янина Ямада?

Очевидно, мне не пришлось бы спрашивать об этом, если бы я получила доступ ко всем материалам дела. Лечащий врач – одна из ключевых фигур в расследовании, и все же я решила сработать на опережение, а еще рассчитывала сбить спесь с этой высокомерной и самовлюбленной женщины. Чего только стоило увидеть ее лицо после того, как я упомянула полицию. Но она либо усвоила урок, либо была готова к моему вопросу. На ее лице не дрогнул ни один мускул, однако вместо того, чтобы дать мне заготовленный и, вероятно, тщательно продуманный ответ, доктор Яматори снова смотрит на Бастину, причем таким интимным взглядом, словно меня и нет в этой комнате.

– Похоже, ты был прав, – с обольстительной улыбкой мурлычет она. И пока я пребываю в замешательстве, продолжая недоуменно смотреть на них, она снова поворачивается ко мне, и ее лицо снова выглядит невозмутимым и надменным. – Лечащим врачом всех восьми девочек была я. И это одна из причин, почему я не хочу, чтобы расследование вышло за пределы больницы. Я стала заведующей почти год назад, и далеко не все в коллективе радостно восприняли эту новость…

– Вы были лечащим врачом у всех сорока семи пациентов или только у девочек? – бесцеремонно прерываю ее.

– Только у девочек, – после паузы отвечает доктор Яматори, не скрывая своего недовольства тем, что ее так грубо перебили. – У меня много врагов. Многие ждут, когда я ошибусь.

Наконец я даю ей возможность выступить с отрепетированной речью. Откинувшись на спинку кресла и демонстрируя крайнюю заинтересованность в ее истории, я продолжаю мысленно составлять психологический портрет доктора Яматори, дополняя его недостающими штрихами.

– …о том, что это может иметь какой-то личный мотив, я подумала, когда нам удалось проследить цепочку подозрительных смертей до моей шестилетней пациентки Мариам Касим, – слышу я голос доктора Яматори. В происходящих убийствах она видит целенаправленную угрозу себе, что может говорить о параноидном мышлении, но «Ангел смерти редко ощущает себя жертвой. Он – активный участник событий, полностью контролирующий ситуацию, а не пассивная мишень. Если у него и будет наблюдаться паранойя, то только из-за возможного разоблачения, а не убежденности, что кто-то мстит ему лично.

– …три месяца назад, несмотря на протесты и откровенные угрозы со стороны профсоюза, я заставила всех сотрудников больницы, имеющих доступ к медикаментам, пройти осмотр у психиатра. Со всеми все в порядке, только у некоторых обнаружили депрессию. Но это не редкость при нашей работе…

Вся ее речь направлена на то, чтобы доказать мне: она все это время не сидела сложа руки, а пыталась справиться самостоятельно и при этом защитить репутацию больницы. Но противостоять профсоюзу – это все равно, что идти на перестрелку с ножом. Результат такой схватки почти всегда заканчивается одинаково: судебные иски, забастовки и даже потеря работы. Пойти на такой риск может либо бесстрашный глупец, либо человек, которому уже нечего терять. Интересно, а она сама проходила осмотр у психиатра?

– …мы провели полную инвентаризацию. И здесь нас ждал новый сюрприз: обнаружилась недостача обезболивающих и снотворного…

Доктору Яматори известно, что я уже изучила некоторые материалы и точно знаю, что убийца в качестве смертельной инъекции использовал инсулин и калий. И сейчас, акцентируя мое внимание на пропаже других препаратов, она либо искренне не понимает, как действует убийца и пытается выставить его наркоманом, либо знает, каким образом он достает нужные ему лекарства, но предпочитает оставить это в тайне, либо…

Так кто же ты на самом деле: жертва или хищник?

– Почему вы решили стать врачом? —снова резко перебиваю ее.

Доктор Яматори едва заметно сводит брови на переносице. Мой вопрос для нее словно подножка на гладком и ровном покрытии, по которому она так уверенно двигалась все это время, рассказывая мне стройную историю о проделанной работе.

– Какое это имеет значение? – отстраненно спрашивает она.

– Может, имеет, а может, и нет. Так почему?

– Иногда мне кажется, что у меня и выбора-то не было. Я врач в четвертом поколении. В детстве я мечтала быть танцовщицей, но взрослые никогда не принимали это всерьез, – ровным голосом отвечает она. – Но сегодня, оборачиваясь назад, я понимаю, что нашла свое призвание в медицине.

– Вы единственный ребенок в семье или, может быть, у вас есть младшая сестра, брат?

– Я правда не понимаю, как эти вопросы помогут…

– В самом начале этой беседы вы упомянули, что не все сотрудники больницы обрадовались вашему повышению, и, как я поняла, вы даже допускаете мысль, что убийцей может быть как раз кто-то из недоброжелателей. – Я играю на ее самолюбии и выраженном чувстве собственной значимости. – Если это так, то, вероятно, этот человек достаточно вас изучил, нащупал слабые точки, о которых, уверена, не прочитать в вашем личном деле, но можно узнать во время непринужденной беседы.

– Думаете, это все-таки из-за меня? – немного ошарашено спрашивает доктор Яматори. Однако в этот раз ей удается быстрее справиться со своими эмоциями и, мотнув головой, точно выбрасывая из нее дурные мысли, продолжает: – Я единственный ребенок в семье. Мои родители встретились, когда им было почти сорок лет. И то, что у них спустя пять лет появилась я, было большим чудом.

– Хорошо, а у вас есть дети?

Она снова меняется в лице, и мне знакома эта эмоция. То же самое испытываю теперь и я каждый раз, когда разговор заходит о детях. Но что именно заставляет ее поджать губы, опустить взгляд, задержать дыхание? У нее просто нет детей? Она не может иметь детей? А может быть, она потеряла ребенка?

– Как ты понимаешь, сейчас больницы переполнены, полагаю, доктор Яматори и так потратила на эту встречу больше времени, чем планировала, – вклинивается Бастин.

Все это время я не переставала чувствовать на себе его сверлящий взгляд, но он молчал, отчего у меня снова создалось ложное ощущение, будто эта беседа так и останется только между мной и доктором Яматори. Сейчас же, когда он встает из-за стола, демонстративно застегивая верхнюю пуговицу пиджака, я понимаю, как ошибалась.

– Но мы только начали? – возмущаюсь я, чувствуя себя обманутой.

– Сегодня я перешлю тебе материалы по всем сотрудникам, которых Нана включила в список подозреваемых.

– Нет, так не пойдет, если вы хотите, чтобы я составила психологический портрет убийцы и помогла вам его задержать, мне нужен доступ к личным делам всех сотрудников больницы, а не тех, кого вы посчитали подозрительными. А еще я хочу увидеть заключения психиатра, – стараясь держать под контролем растущую внутри волну бешенства, говорю я, вставая.

– Договорились, полагаю, этого будет достаточно, чтобы начать составлять психологический портрет убийцы, верно? – напирает Бастин.

– Ты, вероятно, пересмотрел фильмы про федералов, если думаешь, что для поимки убийцы мне будет достаточным просто поковыряться в бумажках, – отвечаю ему и ловлю настороженный взгляд доктора Яматори. – Я ознакомлюсь со всеми материалами, которые вы мне пришлете, но после этого мне нужно будет прийти больницу поговорить с теми, кто меня заинтересует.

– Исключено! Больница не место для игр! – тут же протестует Бастин. – Ты не федерал, и это частное расследование. К тому же там сейчас небезопасно.

– Слышать от тебя про безопасность даже смешно! – не сдерживаюсь я.

Глава 10

29 марта 2020 года

Воскресенье – это день семьи. И с тех пор как наши отношения с Винсентом наладились и мы перестали следовать дурацкому графику посещений, я не пропустила ни дня. Но из-за карантина мы уже второе воскресенье подряд проводим дома, чтобы не подвергать опасности ни себя, ни тем более родителей. Однако в разговоре с мамой я почувствовала, что она расстроена и подавлена, а потому попробовала организовать видеозвонок с Винсентом и его сыновьями, но не получилось. Маме я сказала, что возникли проблемы со связью, но настоящей причиной стало то, что Винсент был пьян. Видеть его таким помятым в десять часов утра стало для меня тревожным звонком.

Мне понятна его боль, он потерял дочь, о которой мечтал, но не он один прошел через этот ад под названием «преждевременная отслойка плаценты». Лия трое суток провела в реанимации, находясь на грани жизни и смерти, но она старается держаться ради себя, ради мальчиков, ради семьи… Но он этого, кажется, даже не замечает. И это пугает. Я, как никто другой в нашей семье, знаю, что сложно разглядеть луч света в конце туннеля, когда тьма обступает тебя со всех сторон; что легко совершить ошибку и оказаться на краю пропасти. Возможно, именно поэтому я не могу оставаться в стороне и занимаюсь поиском нарколога и семейного психолога.

Я продолжаю листать сайты, сохраняя в закладки понравившиеся, когда кто-то вежливо стучит в дверь. Пока я неторопливую иду в коридор, стук повторяется, а следом сквозь ругань соседей слышу четкий громкий голос единственного приветливого и мирного жильца этого дома – Томаса, пожилого мужчины, переехавшего в квартиру напротив в конце прошлого года:

– Дженни, это я, Томас. Ты дома?

Взглянув в глазок на всякий случай, нахожу знакомое лицо с густыми темными бровями, нависающими над маленькими глубоко посаженными глазами, и с седой аккуратно подстриженной бородой. И только теперь начинаю ритмично отщелкивать замки.

– Доброе утро, Томас. Что-то случилось? – спрашиваю я. Но в этот же момент понимаю, почему он пришел: в его руках была тарелка с горой ароматных и наверняка все еще горячих панкейков.

– Я не силен в готовке, но сын до сих пор любит мои блинчики.

– О, это так мило, но не стоило, – говорю я, собираясь скорее взять тарелку и закончить этот неловкий разговор. Однако Томас, очевидно, рассчитывает на приглашение. Пару дней назад, когда я угостила его лососем, он пытался пригласить меня к себе, но я отказалась, видимо, теперь моя очередь проявить гостеприимство, правда, я этого совсем не хочу.