Дмитрий Буров, Аристарх Риддер
Учитель. Назад в СССР 5

Глава 1

– Оксаночка, милая, как хорошо, что вы зашли нас проведать! – заворковала Лиза.

Женские руки обхватили сзади мои колени, затем демонстративно медленно прошлись вверх до пояса. Елизавета поднималась с пола, используя меня в качестве опоры. Баринова прижалась грудью к моей спине и выглянула из-за плеча.

Никак не комментируя действия Лизаветы, я молча отцепил ее руки от себя, сделал шаг вперед. Оксана, сохраняя невозмутимое выражение лица, сделала шаг назад.

«Лахудра! Чтоб тебя приподняло и треснуло!» – от души пожелал про себя. Я не сводил глаз с Гриневой. Девушка старательно улыбалась, крепко сжимая в руках ручку фельдшерского саквояжика.

– Егорушка, ну что же ты нашу гостью в дверях держишь, – разливалась соловьем Баринова.

Я резко развернулся и посмотрел на Лизавету. Не знаю, что наглая тварь прочитала в моем взгляде, но вдруг побледнела, заткнулась и даже отступила на шаг от меня. Зацепила бедром стул и рухнула пятой точкой на табуретку. На ту самую, которая дышала на ладан.

Ножки стула скрипнули, подкосились, и под пронзительный визг Елизаветы мебель покачнулась и развалилась прямо на наших глазах.

– Да чтоб тебя, – в сердцах выругался я. Впрочем, не делая никаких попыток кинуться на помощь.

– Егор! – воскликнула Оксана, шагнула было вперед, но резко остановилась, глядя то на орущую Лизавету, то на меня.

– Егор! Помоги! Что ты стоишь столбом! – завизжала Лизавета, некрасиво кривя лицо.

Разъяренная девушка сидела на полу среди обломков, одной рукой опираясь на пол, другой держалась за коленку. Та самая нога, якобы больная, оказалась прямо перед моими глазами. Серовато-желтая гематома слегка поплыла, и до меня вдруг дошло, почему Оксана так настаивала на обмывании места ушиба водой с мылом.

Я перевел взгляд на мусорное ведро, в котором валялся пустой спичечный коробок. Снова посмотрел на Елизавету. Баринова к этому моменту перестала визжать и теперь тихо постанывала, потирая больную ногу за коленку.

– Его-о-о-ор! – заканючила Лиза, глядя на меня глазами, полными слез. – Больно-о-о-о…

– Лиза, может, хватит? – рявкнул я, не делая попытки помочь подняться.

– Егор… Александрович, – в голосе Оксаны послышалось едва скрытое возмущение. – Нехорошо же… ваша невеста упала… помогите ей.

– Она мне не невеста! – отчетливо и громко процедил я. – Перестань скулить, – приказал я. – Лучше расскажи, что ты сделала со спичками. А вы, Оксана Игоревна, обо всем догадались вчера, не так ли? – резко обернувшись к фельдшерице, высказался я.

– Егор… – Гринева растеряно моргнула и слегка покраснела.

– Я уже четверть века Егор! Какого… – хотелось выругаться трехэтажным чисто по-русски, но я сдержался. – Почему вы, Оксана Игоревна, не рассказали мне обо всем вчера? Что за детские игры вы устроили? Сделайте перевязку, помойте ногу с мылом, – выплюнул я рекомендации Гриневой буквально ей в лицо.

Оксана побледнела не хуже Бариновой, раскрыла рот, но тут же закрыла, упрямо поджала губы, зыркнула так, что я вмиг прочувствовал на собственной шкуре всю силу девичьего гнева и возмущения.

– Во-первых, проблемы пациента – это врачебная тайна, – отчеканила Оксана. – Во-вторых, знаете такую поговорку: милые бранятся, только тешатся? – процедила Гринева, сверкая глазами. – А еще: муж и жена одна сатана? Мне еще бабушка сказывала, что промеж мужа и жены вставать не стоит, снесет отдачей, – язвительно припечатала фельдшерица.

– Она. Мне. не жена. Не невеста. Она. Мне. никто! – буквально взревел я.

Вот как до этих… до этой… до этих женщин, до обеих, донести простую истину: Баринова для меня никто и звать ее никак. А все ее матримониальные планы – только ее мечты, и ко мне никаким боком не относятся.

– Разрешите, я пройду, Егор Александрович, – ледяным тоном отчеканила Гринёва. – Меня пациент ждет.

– Егор… – всхлипнула Баринова. – Помоги мне…

– Отвали! – рявкнул я, окончательно потеряв терпение, развернулся и вышел во двор, от души шарахнув дверью.

Чертовы бабы! Не зря я от них шарахался как черт от ладана всю сознательную жизнь. Нет, ну любовницы и подруги, они конечно были. Так-то я нормальный здоровый мужик. Но едва только очередная пассия начинала выкидывать коленца и вырисовывать фортеля, сразу говорил «до свидания».

Бабские слезы, ссоры, истерики, выдумки и прочее мозгоклюйство я на дух не терпел. Тем огорчительней осознавать, как ошибся в Оксане. Похоже, Гринёва точно такая же, как все особы женского пола: не разобравшись в ситуации, сделала выводы И вот уже она на стороне Бариновой чисто из женской солидарности.

– Да ну к черту! – рявкнул я вслух, отшвырнул так и не подкуренную сигарету и вернулся в дом.

– Значит так, – отчеканил я, окинув ледяным взглядом двух девиц на полу. – Уважаемая Оксана Игоревна, надеюсь в вашем фельдшерском пункте отыщется место для пациентки? С перевозкой я помогу. Молчать, – цыкнул я, заметив, что Баринова пытается что-то вякнуть. – Вещи твои соберу и привезу. В моем доме ты больше не останешься. Надеюсь, ничего серьезного сейчас не произошло?

Я выделил голосом слово «сейчас» и с усмешкой закончил:

– Не подозревал, Елизавета Юрьевна, за тобой таких талантов. Это же надо было додуматься, как настоящая аферистка сработала. И гематому нарисовала. То-то я все утро маялся, никак не мог понять, отчего вчера в моем доме так воняло горелыми спичками, и почему коробок оказался пустым.

Я помолчал, затем обратился к фельдшерице.

– От вас, Оксана Игоревна, тоже не ожидал, – подчеркнуто вежливо выдал Гриневой. – Отмазка врачебной тайной – это вы хорошо придумали. Что, захотелось отыграться? Пошутить над молодым человеком, который проявил к вам симпатию? Отомстили за прошлое, так сказать? Полегчало?

К моему удивлению, Оксана от моего тяжелого взгляда вскинулась, сначала было опустила ресницы, но затем открыто глянула мне в лицо, ничуть не смущаясь. Хотела что-то сказать, но я не дал ей такой возможности.

– Если в вашей личной жизни случились какие-то казусы, не стоит начинать всех заметать поганой метлой под один коврик. Ошибочка может приключиться.

– Мне больно! – хныкнула Лизавета, но ни я, ни Оксана не обратили на возглас внимания. Мы так и сверлили друг друга взглядами. Причем я нависал сверху, Оксана смотрела на меня снизу вверх.

– Егор! – первой сдалась Гринева.

Девушки так и сидели на полу. Фельдшерица осматривала Лизавету, Баринова бледная и какая-то потерянная, закусив губу, на удивление покладисто позволяла себя осматривать сельскому доктору.

– Я за машиной. Надеюсь, к моему возвращению первая помощь пациентке будет оказана. Буду признателен, если вы поможете этой даме привести себя в порядок. Не захотите – воля ваша, поедет в фельдшерский пункт, в чем есть.

С этими словами я развернулся и вышел на крыльцо, аккуратно прикрыв за собой дверь, практически без стука. Постоял на пороге, глубоко вдыхая свежесть осеннего утра, привел мысли в порядок и пошел к соседу договариваться насчет мотоцикла с коляской.

Можно, конечно, и к председателю обратиться за помощью, попросить машину. Уверен, товарищ Лиходед с удовольствием откликнулся бы на мою просьбу. Но быть обязанным этому жуку не хотелось. Проблема со Свирюгиным все еще не разрешилась.

Мальчишка молчал, помощи не просил. Председатель тоже молчал, но давить на парня не перестал. По нынешним временам ситуация напоминала холодную войну: все наблюдали друг, а другом, но никто не делал первый шаг, боясь нарушить хрупкое перемирие.

Так что вперед, за мотоциклом. Поедет наша болезная в коляске с ветерком. Заодно мозги проветрит. Деревенский колорит, говоришь? Будет тебе деревенский колорит по полной программе.

– Доброе утро, Егор Александрович. Вы чего это спозаранку? Как-никак выходной, случилось чего? – добродушно в голосе поинтересовался сосед.

– Доброго утра, Николай Васильевич, – поприветствовал я мужа Степаниды Михайловны. – Да вот, агрегат ваш нужен, трёхколёсный. Потерпевшую вместе с фельдшерицей в медпункт оставить. Одолжите?

– Ох, ты ж, это кого угораздило? Серьезное что? – заволновался Николай Васильевич.

– Ничего такого, – заверил я. – Ногу повредила гостья моя городская. Додумалась на каблучищах в нашу глуши припереться, вот и подвернула ногу. Оксана Игоревна уже у меня, – поторопился я успокоить соседа, который завертел головой, похоже, намереваясь призвать на помощь жену свою, любознательную и деятельную Степаниду Михайловну. – Не на руках же ее тащить, в самом деле.

– И то верно, – хохотнул дядь Коля. – Их, баб, тока возьму на руки, враз на шею переберутся.

– Вот и я о том, – скупо улыбнулся в ответ. – Так что, одолжите железного коня?

– Так одолжу, чего ж не одолжить хорошему человеку, – заверил сосед. – А ты водить-то умеешь? А то гляди, помогу, – прищурился Николай Васильевич.

– Умею. В армии чему только не научат, – усмехнулся я. «И танком управлять, и на вертолете летать», – додумал про себя, вслух же заметил:

– Я быстро, одна нога там…

– Другой вовсе нет, – хмыкнул Николай Васильевич. – Это не я, Стеша моя так говорит.

– Доброе утро, Егорушка, чего случилось. Ты чего к нам спозаранку? Сломалось чего? Помощь нужна? – раздалось от дома, и к нам заторопилась сама Степанида Михайловна.

Вот не повезло, так не повезло, не успел срулить, покуда хозяйка не вышла. Соседку свою я глубоко уважал и ценил, но вот сейчас не до нее, право слово.

– Все в порядке, – заверил я, не желая вдаваться в подробности. Да кто ж на селе без подробностей-то отпустит.

– Стеша, тут учителю нашему конь мой понадобился, – широко улыбнувшись, принялся докалывать обстановку Николай Васильевич. – В больничку ему надо.

– Что стряслось, Егорушка? – заволновалась баба Степанида.

– Да все в порядке, – с досадой выдал я. – Не со мной. С гостей моей несчастный случай приключился. В туалете упала, ногу подвернула, – не подумав, объяснил я.

– Пьяная, что ли? – охнула Степанида. – А с виду порядочная такая, интеллигентная деваха.

– Да что вы, – отмахнулся я. – Трезвая. Каблучком зацепилась и не удержалась.

– А я вот всегда говорил: неча доче таскать обувку на таких каблучищах. Ишь ты, вырядится в своем городе и цокает, что твой конь подкованный, – с ходу включился Николай Васильевич.

– Ты, Коля, помолчал бы, – строго велела баба Стеша, поправила узел платка, прищурилась, окинула меня строгим взглядом и уверенно выдала. – Не завтракал, поди.

– Отчего же, перекусил, – заверил я бабу Стешу, начиная потихоньку заводиться.

Характер у Егора, конечно, добрый и почти всегда покладистый, но мой-то никуда не делся, вместе со мной переселился в чужое тело. И на мой характер ситуация сильно затягивалась.

– Так что, я беру мотоцикл, Николая Васильевич?

– Фельдшерку вызвал? – заботливо поинтересовалась Степанида Михайловна, хитро блеснув глазами.

– С утра пришла, – заверил я, старательно не глядя на любопытную всезнающую соседку.

О том, что ко мне вечером приехала гостья, знало все село. Что Лизавета моя бывшая, думаю и эта весть разнеслась по домам буквально через час. Что между нами с Гринёвой проскочила искра, уверен, заметили если не все, то самые глазастые. И эту команду глазастых возглавлял Митрич с женой своей и с заклятой подругой семейства Беспаловых Степанидой. Так что и хитрый блеск, и вопрос с подоплекой я заметил, но комментировать не стал.

– Пойдем что ли, выведу коняшку, – предложил Николай Васильевич, сообразив, что дорогая женушка сейчас развернет полноценную атаку на меня.

Я искренне обрадовался словам соседа, потому как терять полчаса на расспросы и прочие ахи-вздохи не хотел. К тому же у меня в доме остались две женщины, откровенно не любящие друг друга. Членовредительства, уверен, не случится, но на словах всякое может произойти. Язык у Бариновой очень резок. Да и Оксана, при всей своей вежливости, за словом в карман не полезет, если Лизавета перейдет все границы.

– Ну, поезжай. Потом в ворота загонишь, как справишься, – велел Николай Васильевич, вручая мне ключи.

– Понял, принял, – я кивнул, легко оседлал железного коня, привычно жестом врубил зажигание, выжал сцепление, выехал со двора. Через минуту уже стоял возле своего дома. Заглушил мотор и пошел выпроваживать незваных гостей.

– Готовы? – рявкнул я с порога, стараясь не смотреть на Оксану.

Нет, на девчонку я не обиделся. Еще неизвестно, что бы я подумал, увидев сцену почти что восемнадцать плюс. К тому же, Гринёва не знала, что я не ночевал дома, вот и сделала выводы на пустом месте. Еще и Баринова масла в огонь подлила. Но где-то в глубине души поселился червячок, который не грыз, но покусывал: мол, ведь ни в чем не провинился до сих пор, ни в чем плохом не замечен, так с чего такое недоверие?

– Егор… Александрович… – начала Оксана.

За время моего отсутствия Баринова успела переодеться в спортивный костюм, и теперь сидела на добротном стуле за столом, облокотившись о печку, все такая же бледная.

Паузу между именем и фамилией в словах Гриневой я тоже отметил. Ладно, спишем на официальную обстановку, решил про себя.

– Машина подана. Можем ехать, – перебил я, не позволив фельдшерице высказаться.

– Тут такое дело Егор… – отбросив все формальности, решительно поднявшись с места, став напротив меня, начала Оксана. – У вашей… – Гринева запнулась, быстро глянула на мое каменное лицо, и закончила. – У вашей гостьи растяжение…

– Лодыжки? – грубо перебил я. – Так я сейчас вылечу, мигом. Где там тряпка, вода и мыло? – я аккуратно отодвинул Оксану со своего пути, зашёл в комнату и вышел через секунды с миской и прочими атрибутами.

– Все как вы и велели, да только не успел я. Сейчас быстренько смою художественное изображение с ноги, и можем ехать. Вы говорили, у вас там есть местечко? Так вот, гостья дорогая пересидит до автобуса у вас, под присмотром врача, а то мало ли что.

Слова вылетали из меня, что пули из автомата при одиночной стрельбе, четко ложились в цель. Я заметил, что Баринова пытается что-то сказать, утирая ладошкой слезы. Заметил, как изменилось лицо Оксаны, но упрямо не обращал внимания на желание фельдшерицы что-то объяснить.

– Ногу давай, – приказал я, поставив тазик на стол. – Лечить буду.

– Егор… – пискнула испуганно Баринова.

– Ногу давай, – повторил я сквозь зубы.

– Егор! Прекрати немедленно! – влезла Гринева, впервые на моей памяти повысив на меня голос. – У вашей… твоей… гостьи действительно растяжение… Только не лодыжки. Неудачно свалилась с табурета, зашибла поясницу и растянула связки колена. Пациентку нужно доставить в травмпункт… Но это необязательно, – торопливо заверила Оксана, глядя как изменяется моей лицо далеко не в приятую сторону. – Уверена, растяжение небольшое, пациентка не жалуется на сильную боль. Но приятного мало. Желательно постельный режим на неделю, плотная повязка, обезболивающее я уже дала… Егор! – воскликнула Оксана, с тревогой глядя мне в лицо.

Уж не знаю, что Гринева увидела на моей физиономии, но шагнула ко мне и положила ладошку на плечо. Я перевел на девушку тяжелый взгляд, но Оксана не дрогнула, только погладила по руке. От этого жеста, точно так же как и ночью, по телу пошло тепло. Злость потихоньку стала отступать, желание убить Баринову таяло с каждым движением женской руки на моем плече.

«Может, все не так уж и плохо, и у нас есть шанс», – мелькнула мысль. Лицо мое смягчилось, я даже попытался улыбнуться Гриневой. Оксана робко ответила на мою улыбку.

– Долго вы еще будете миловаться, – недовольно вякнула Баринова, и на меня снова накатило. Но легкое движение руки не позволило сорваться в ругань. Я перевел взгляд на Лизавету, растянул губы в улыбке, от которой бывшая невеста весьма явственно вздрогнула, и медленно процедил:

– Не задерживаю.

Глава 2

Что уж подействовало на Баринову взгляд, тон или моя очень добрая улыбка, но Елизавета как-то подобралась и перестала капризничать. Очень надеюсь, что спектакль окончен окончательно.

– Не переживайте, Оксана Игоревна, – мягко заметил я. – Членовредительством не страдаю. Сейчас с гематомой разберемся и поедем растяжение лечить. Уверен, травма незначительная, пациентка быстро на ноги встанет.

– Егор… – испуганно пискнула Лизавета, но я уже намочил тряпку, присел на корточки. Баринова попыталась спрятать ноги под табуретку, но я успел ухватить пальцами женскую лодыжку, чтобы не дергалась, и приступил к процедуре.

Поначалу желтое пятно, пахнувшее горелыми спичками и серой, не хотело отмываться, пришлось приложить усилия.

– Мне больно, – попыталась возразить Лиза, но я был непреклонен.

– Потерпишь, – отрезал я, продолжая оттирать гематому.

– Егор… – обратилась ко мне Оксана. – Послушай…

– Минуточку, товарищ доктор, – отмахнулся я. – Что и требовалось доказать, – удовлетворенно выдал, когда мокрая тряпка сделала свое дело. – И не жалко тебе было спички палить, а? Целый коробок перевела. Эх, Лиза, Лиза, ну как маленькая, честное слово. Одного понять не могу: зачем? Ты же знала, что все раскроется, и я все равно тебя выпровожу.

Баринова упрямо поджала губы, но я успел заметить, как сверкнули нехорошим блеском ее глаза.

– Ну все, товарищ фельдшер, пациентка здорова, травмпункт отменяется, – объявил я, выпрямляясь и поворачиваясь к Гриневой. – Очень хочется узнать, зачем вы, уважаемая Оксана Игоревна, поддержали этот балаган? Я бы все равно не выгнал бедную девочку в ночь в чужом месте, если вы о этом переживали.

– Можно, я потом тебе объясню, Егор? – мягко поинтересовалась Оксана.

Я удивился, подумал и кивнул.

– Потом, так потом. Надеюсь, твои слова будут очень… хм… убедительными.

Прозвучало, кончено, не ахти, с двойным дном каким-то, но за сутки я настолько устал от женских капризов и выкрутасов, что мне окончательно стало наплевать на политесы и этикеты.

– Так, Елизавета Юрьевна, с такими раскладами мы еще успеваем посадить тебя на ближайший автобус. Тем более у нас имеется быстрый транспорт. Сейчас загружу чемодан и прокачу с ветерком, – довольным тоном объявил я.

И тут Лиза заплакала. По-настоящему. Молча и как-то безнадежно. Громкий рыдания обычно меня не трогают, как правило, чаще всего они либо наиграны, либо это истерика. Но вот такой вот тихий плач выворачивает наизнанку душу.

– Не понял, – опешил я. – Ты чего ревёшь? Опять? – не до конца веря в искренность Лизаветы, спросил я.

– Егор, ей действительно больно. Она правда растянула подколенную связку. Это очень неприятно, – Оксана тихо шагнула ко мне со спины и положила ладошку на плечо.

– Да твою ж… богомышь… ломаное коромысло, – выругался я от души. – И что теперь?

– Сначала ко мне в фельдшерский пункт. У меня там дневной стационар. Правда, помочь я могу перевязкой и постельным режимом, – с сомнением пробормотала Оксана. – Не уверена, но можно попробовать мазь от Василий Дмитриевича… Хотя я не одобряю народную медицину, – с сомнением добавила Гринева. – Думаю, успокоительные тоже помогут, – фельдшерица покосилась на Лизавету, по щекам которой по-прежнему текли тихие слезы. Твой бинт почти закончился.

– Что? – не понял я, слишком резким оказался переход от одной мысли к другой. Затем перевел взгляд на стол, где стояла распотрошённая коробка с моей домашней аптечкой, и заметил остатки бинта.

Ну да, за август поистратился с ребятней, а новый не купил. Собственно, бинт ушел даже не на боевые ранения в процессе подготовки, а на штампики для плакатов. Мы с девочками соорудили их для того, чтобы нашлепать салют на рисунках.

– Ну, тогда поехали, – скрипя сердцем, велел я. – Сама дойдешь? – поинтересовался у Лизаветы.

– Н-не знаю… П-попробую… – Баринова сжала губы, утерла ладошками слезы, которые продолжали бежать.

Очень хотелось язвительно заметить: «Не верю!», но Оксана в этой ситуации не стала бы врать, значит, действительно травма. Вот как можно умудриться растянуть связки, свалившись с табуретки,?

М-да, похоже, попала бывшая невестушка как тот пацанчик в сказке про мальчика и волков. Докричалась насчет травмы, вот травма и нарисовалась. Вот только окружение теперь слабо верит в правдивость болячки.

– Ладно, – я мотнул головой, покосился на Гриневу. – Оксана, прихватишь чемодан? Я пациентку твою до коляски донесу.

– Хорошо, – согласилась фельдшерица, торопливо собрала все вещи в аптечку, затем скользнула за занавеску в комнату и через несколько минут вышла с чемоданчиком Бариновой в руках. – Я готова.

– Ну, иди сюда, пациентка, – усмехнулся я, шагнул к Лизавете, одним резким движением поднял ее на руки.

– А-а-х… – вскрикнула Лиза.

– Что еще? – нахмурился я.

– Ты ее под коленку не бери, Егор, – посоветовала Оксана. – Больно же.

– Вот черт, не подумал, извини, – выругался я. – Ну тогда попрыгали, по-другому никак. Или на плечо.

– Не надо на плечо, – взмолилась Баринова. – Лучше с палочкой… – тут же попросила.

– Ну с палочкой, так с палочкой. Так, обувайся. Вот так, молодец, – комментировал я действия Бариновой, помогая обуваться и подниматься. – Теперь поднимайся и цепляйся за меня, буду тебе вместо палочки. Больную ногу поджимай, попробуй прыгать на здоровой.

– А-а-х… Ф-фсе-о… хорош-ш-шо-ой… – пропищала сквозь стиснутые зубы Баринова. – Я до-ой-ду… – просипела Лизавета.

– Дойдет она, как же, – хмыкнул я. – Обхвати руками мою шею. Ну… кому сказал! – приказал я.

Лизавета отчего-то кинула взгляд сначала на Оксану, которая стояла с невозмутимым видом на пороге, придерживая распахнутые двери, и только затем выполнила мой приказ.

– Так, держись крепко, – велел я.

Сам же обхватил девушку за талию, прижал к своему бедру, изогнулся вправо, поудобнее устраивая Баринову на боку, и потащил на выход.

– Егор! – вскрикнула Лиза.

– Что опять? – недовольно процедил я.

– Не больно? – заботливым тоном поинтересовалась Лизавета. – Не сильно сжимаю?

– Не настолько, как тебе бы хотелось, – не удержался я от шпильки.

– Да ну тебя, – буркнула Лиза и замолчала. Всю дорогу до мотоцикла Баринова сопела мне в плечо, время от времени негромко вскрикивая.

Однако, самообладание у Бариновой гигантское. И страдать успевает и последние шансы выискивать.

Я дотащил Лизавету до мотоцикла, осторожно усадил в коляску, вручил чемодан, кивнул Оксане, приглашая разместиться за моей спиной. Через минуту мы сорвались с места и помчали к фельдшерскому пункту. Да уж, кино на все времена «Учитель и его дамы», турецкие сериалы отдыхают. Вот уж будет сельским кумушкам, о чем судачить до самого Нового Года.

Доехали мы быстро и на удивление молча. В домике, где разместился фельдшерско-акушерский пункт, царила чистота и порядок. Пахло хлоркой, йодом и отчего-то осенней листвой. Оказалось, на столике Гриневой стоял стаканчик, в котором доживал свой короткий век осенний букет из разноцветных листьев.

При виде букетика Оксана отчего-то смутилась, торопливо подхватила импровизированную вазу из граненого стакана, вытащила засохшие листья и выкинула в мусорное ведро. Стакан же проставила в раковину.

– Сюда заноси, – велела Гринёва, не глядя на меня.

Во второй комнате стояли две железные кровати, накрытые накрахмаленными простынями. Я осторожно усадил Баринову на одну из них. К моему удивлению, Лизавета не стала за меня цепляться, а сразу же разжала пальцы и с облегчением откинулась на подушку.

– Ручищи у тебя просто железине, – проворчала Баринова, морщась то ли от боли в ноге, то ли от моего захвата.

Я стоял, смотрел на Лизавету, на ее ногу, которая действительно опухла в районе коленки, и начинал осознавать размер собственного попадания в неприятности.

С такой ногой Лизавету одну на автобус не посадишь в город не отправишь. Придется как минимум сопровождать. Опять же билеты… Хотя убей бог, не помню, продадут мне билет на самолет по Лизиным документам без Елизаветы, или придется и ее тащить с собой. По всему выходит, что минимум несколько дней Бариновой придется пожить у меня. Вот что за невезуха такая.

– Оксана Игоревна, это надолго? – кивнул я на травмированную ногу.

– Неделя, не меньше, – не задумываясь, ответила Гринева, выкладывая на чистую салфетку из старой простыни ножницы, бинт, еще какие-то орудия пыток.

– Понятно, – процедил я. – Оксана Игоревна, я вам тут сейчас нужен? – поинтересовался у Гриневой.

Баринова вскинула голову и насторожено на меня посмотрела.

– Нет, спасибо мы сами справимся. Вы хотели уйти, Егор Александрович? – уточнила Гринева, не глядя на меня.

Как же меня достало это разговорное прыганье с «вы» на «ты» и обратно.

– Отлучиться надо, – согласился с предположением Гриневой. – Я так понимаю, товарищ Баринова остается у вас в лазарете до вечера? Или как?

– Думаю, да. Идти же ей некуда, а выгнать пострадавшую на улицу я не могу, – напряженным тоном объявила Оксана.

«Вот и манипуляции пошли», – мелькнула мысль.

– Егор, ты меня что, бросаешь? – возмутилась Лиза, как-то разом подобравшись. Даже про сильную боль забыла. М-да, не надолго же ее хватило.

– Ну раз добрый доктор оставляет тебя в стационаре под своим присмотром аж до самого вечера, то да, я тебя оставляю в надежных руках и ухожу по своим делам. Сидеть с тобой в качестве охраны не с руки. Вечером приду, заберу на ночевку.

– К себе? – довольно улыбнулась Баринова, кинув взгляд из-под ресниц на Оксану.

Гринева терпеливо ожидала, когда мы закончим разговор, чтобы приступить к работе.

– Поглядим, – охладил я пыл бывшей невесты. – Ну все, я пошел. Не скучайте, девушки.

Махнул рукой, вышел из процедурного кабинета и аккуратно прикрыл дверь, не обращая внимания на двойной вопль: один возмущённый, второй строгий:

– Егор! Вернись!

– Ага, сейчас, прям разбежался и бегу, спотыкаясь. Черт… – ругнулся, остановившись на пороге фельдшерского пункта.

Дико захотелось покурить, но я сдержал свой порыв. Не хватало еще психовать из-за столичной куклы.

– Осталось решить проблему, куда поселить Лизавету, – буркнул себе под нос.

Оставлять ее у себя не хотелось. Ночевать неизвестно сколько времени у гостеприимных Беспаловых тоже идея не из лучших. И не потому, что до чертиков надоем Митричу и его замечательной жене Марии Фёдоровне. Теть Маше только в радость будет, если погощу у них. Она ко мне как к сыну относится. Но бежать из собственного дома я не привык.

– Ладно, до вечера доживем, разберемся, – проворчал я, спустился с крыльца и пошел к мотоциклу.

– Егор… Александрович! – догнал меня знакомый женский голос.

– Да, Оксана Игоревна, – вежливо ответил я, сделав точно такую же едва заметную паузу между именем девушки и отчеством.

– Вы куда? – требовательно спросила фельдшерица.

– На работу, Оксана Игоревна, – улыбнулся я, стараясь не показывать раздражение, мелькнувшее внутри, реакцию на тон Гриневой.

– Извини, – тут же смутилась Оксана, торопливо спустилась по ступенькам и подошла ко мне.

К этому моменту я уже оседлал мотоцикл, собираясь отъезжать.

– Егор… что ты решил?

– Насчет чего? – уточнил я.

– Насчёт своей гостьи. У нее в самом деле растяжение, и хотя бы пару дней ей лучше полежать, не напрягая ногу. Она сейчас не в состоянии совершать длительные поездки, понимаешь? – Оксана вопросительно заглянула в мое лицо.

– Понимаю, – вздохнул я. – Не понимаю одного: зачем… к чему был весь этот цирк с компрессом и перевязкой?

Я замолчал, уставился на девушку, ожидая ответа.

Гринева смутилась еще больше, опустила ресницы, но уже через секунду подняла голову, посмотрела на меня и заговорила тем своим мягким тоном, от которого в моей душе что-то переворачивалось.

– Понимаешь, я ведь не знаю, как ты к ней относишься… Может… Вы ведь любили друг друга… А первая любовь она самая сильная… Она…

Гринева окончательно смутилась, замолчала растерянно, подбирая слова.

– Оксана, ты это к чему? – нетерпеливо перебил я Гриневу. – Причем здесь обман с ушибом и непонятная первая любовь? К тому же, любовь давно прошла, помидоры успели не только завянуть, но и сгнить на корню.

– Что? – Гринева изумленно хлопнула ресницами, не до конца понимая мою дурацкую шутку.

– Нет любви, говорю. И не было.

– Не было? – растерялась Оксана, но тут же снова смутилась и торопливо заговорила. – Понимаешь… мне стало её так жалко… Она ведь примчалась за тобой из Москвы… через всю страну… каждый человек имеет право на ошибку. Но и на второй шанс тоже, понимаешь?

Гринева с надеждой заглянула в мои глаза.

– Понимаю, – мягко ответил я, невольно залюбовавшись взволнованной девушкой, боясь спугнуть момент такого глубокого доверия.

Оксана, забывшись, обхватила своими тонкими сильными пальцами мои запястья, на щеках вспыхнул легкий румянец, глаза подозрительно блестели. Девушка нервно переступила с ноги на ногу, заглядывая в мои глаза.

– Я понимаю, правда. А сама-то ты дала второй шанс? – внезапно поинтересовался я, не сводя глаз с фельдшерицы.

– Я… – выдохнула Оксана, зрачки девушки испуганно ахнули, но уже через секунду Гринева взяла себя в руки и равнодушным тоном ответила после короткого молчания. – Да.

– Не получилось? – сочувственно спросил я.

– Не получилось, – согласилась Оксана, плечи девушки поникли, да и вся фельдшерица как-то сразу вдруг стала маленькой и беззащитной, словно неожиданная пара слов выдернула стержень, на котором держался характер Гриневой.

– Извини, – негромко произнёс я, забрал в тонкие пальчики в свои ладони, и легонько сжал. – Все будет хорошо, ты мне веришь? – спросил у девушки.

Гринева вскинула голову, очень внимательно и мучительно долго вглядывалась в мое лицо, затем медленно кивнула и не сказала, а скорее выдохнула:

– Верю…

Какое-то время мы стояли молча. Я так и не выпустил ладошки Оксаны из своих загребущих лап.

– Оксана Игоревна, вы скоро? – раздался капризный голос из фельдшерского пункта, нарушив все очарование момента.

– Извини, – смущенно улыбнулась Гринёва, осторожно высвобождая пальцы из моих ладоней. – Мне надо идти… пациентка ждет…

– Да, иди… Погоди… До скольки Баринова может находиться в фельдшерском пункте, – уточнил я, глядя на Гриневу.

– До пяти… а потом закрывать надо… – неуверенно произнесла фельдшерица, входя в образ строгого медицинского работника. – Егор, у нее действительно растяжение. И это очень неприятно.

– Да понял я, понял, – с досадой подтвердил я. – Буду думать, куда ее переселять. Не могу же я ночевать у Митрича все дни, свой дом имеется… Да и Штырьку на улице оставлять не хочу…

– А ты у Беспаловых ночевал? – вроде бы невзначай поинтересовалась Оксана.

– Ну да, – ответил девушке. – Ладно, я поехал. Дела не ждут. А с ночевкой что-нибудь придумаю, обещаю.

– Могу у себя поселить… – неуверенно предложила Оксана. – У меня две комнаты…

– Вот еще, – отказался я. – Не хватало еще бывшей невесте к…

Я чуть не ляпнул «к будущей жене заселяться», но вовремя прикусил язык. И все-таки Гринева покраснела, то ли догадавшись, что я хотел сказать, то ли окончательно смутившись от нашего разговора.

Собственно, и я слегка струхнул от такой мысли. Жена… Ну ты, Саныч, совсем загнул. Не успел на новом месте в прошлом обжиться, а уже рвешься туда, куда никогда не стремился. Однако гормоны не простое шалят, а прямо зашкаливают…

– Все, уехал, – улыбнулся смущённой Оксане, выжал сцепление, рванул с места в карьер.

«А что, это идея, в новый дом я так и не переехал, надо переговорить с председателем с Иваном Лукичом, могу ли я временно подселить туда свою жиличку».

С этими мыслями я резко выкрутил руль и помчал по новому маршруту, к дому товарища Звениконя.

Глава 3

С Иваном Лукичом мы договорились быстро. Председатель заверил меня, что «дом просто лучше не придумаешь, заходи и живи». Похоже, принимающая сторона выполнила все свои обязательства перед молодым специалистом, пусть и с опозданием.

Честно говоря, я даже не знал, хочу ли заезжать в новые хоромы. Потому как привык уже к своим нынешним. Столько всего своими руками сделал, чтобы улучшить, расширить и углубить в прямом смысле слова, так сказать. Жалко бросать нажитое непосильным трудом и начинать заново на новом месте.

Мысли о том, что буквально за стенкой нового дома живет Оксана, я старательно отгонял. Хватило недавней почти оговорки, чтобы я подальше засунул все свои фантазии.

Получив ключи от нового дома, я заскочил по дороге в школу поглядеть на свое жилище. Участок оказался хорошим. Приличных размеров двор с землей под огород, добротные хозпостройки, туалет из новой доски. Сам дом на две комнаты, с предбанником и русской печкой, с подполом, холодными сенями, кладовкой.

Я даже приметил закуток, в котором смогу организовать ванную с импровизированным душем. Надо будет только прикупить широкий железный таз, небольшую лейку, не очень толстый цепок и крюк. Кажется, мысль о переезде начала меня увлекать. Но это все потом, когда избавлюсь от приставучей Лизаветы.

Чувствовалось, дом строили с душой, чтобы с молодой специалист надолго задержался, желательно, насовсем.

Комнаты шли паровозиком, были просторные и светлые за счет многочисленных окон. В дальней стояла кровать с матрасом, двумя подушками, одеялом и даже стопкой постельного белья: две простынки, две наволочки, два пододеяльника.

В первом помещении имелся стол и шкаф, пару стульев, в углу разместился небольшой столик, на котором стояла плита на две конфорки. Удивительно, но печка явно покупная, не самодельная, как у меня. Тут же находился небольшой ассортимент посуды. Буквально ложка, чашка, вилка с ножом, две тарелки, одна кастрюлька и чайник. Ничего лишнего, но для молодого специалиста на первое время самое то. Потом уже сам обживется домашними вещами. Не знаю, это так принято, или с «приданным» мне повезло, из-за того, что поначалу заселили в дом с покойницей.

Я хмыкнул, припомнив свой первый день в Жеребцово и приключения с живым трупом в лице Степаниды Михайловны. Оглядевшись, прикинул, что нужно принести, чтобы Лиза самостоятельно и с относительным комфортом могла находиться в доме без посторонней помощи.

Что делать с ночами, я еще не придумал. Мелькнула мыслишка договориться с одной из соседок, чтобы поночевала с Бариновой. Но я отложил эту идею на потом. Собственно, травма не смертельная, может и одна в доме пару ночей переночевать.

С этой мыслью я покинул новое жилище, оседлал мотоцикл и помчал к Николаю Васильевичу, возвращать железного коня.

«Хорошая лошадка, – загоняя мотоцикл во двор, подумалось мне. – Надобно себе такую приобрести».

– Спасибо, Николай Васильевич, – заприметив хозяина, копошащегося на заднем дворе, крикнул я. – Вернул в целости и сохранности.

– Добро! – махнул рукой сосед, и продолжил заниматься своими делами.

Я даже обрадовался, времени на поболтать не было.

По времени в мастерские я вполне успевал и даже с запасом, потому не торопясь выдвинулся в сторону школы. Если суббота она вроде как рабоче-отдыхательная, в том смысле, что первый выходной, надо и в доме прибраться, в клуб сходить. То воскресенье на селе – день домашний, спокойный. Народ потихоньку привыкал в пятидневке.

Попал я в прошлое удачно. Только-только ввели пятидневную рабочую неделю. До марта шестьдесят седьмого года чего только не случалось в трудовом законодательстве.

В сельскую библиотеку я постоянно ходил просвещаться в свободное от работы и бытовых задач время. Читал журналы, газетные подшивки, узнавал заново и вспоминал советское житье-бытье.

До тридцать первого года в молодом советском государстве вовсе не существовало привычных рабочих дней недели. Нет, названия, конечно, остались, вот только вместо привычного слуху понедельника наступал «первый день пятидневки», затем «второй день пятидневки» и так до конца недели.

Советских людей поделили на пять рабочих групп, и трудились граждане каждый по своему графику. Так сказать, пахала страна триста шестьдесят пять дней в году, но при этом у пятой часть населения каждый день был выходной. А праздничных денечков и вовсе насчитывалось опять-таки пять штук: первые два майских дня, седьмое и восьмое ноября и двадцать второе января.

В таком рабочем режиме страна трудилась до начала сороковых. Потом отменили, потому как прокатилась по государству волна семейных неурядиц. У большинства женатых пар не совпадали графики выходных, да и экономическая составляющая не вышла показательной. Вот и перевели трудовой народ на шестидневку. Причем неделя рабочая начиналась не с привычного понедельника, а с воскресенья. Ну а в марте этого года нормальную пятидневную рабочую неделю с двумя законными выходными – субботой и воскресеньем.

Как говорится – это я удачно попал, даже путаться не пришлось.

Меня встретил непривычно пустой школьный двор с подпаленной скамейкой. С минуту я постоял, вспоминая сюрприз от семиклассников, прикинул, чем закончилась история. Нехорошо вышло с инспектором, непонятно чем теперь эта история обернется для школы. Думаю, в понедельник меня ожидает серьезный разговор как минимум с завучем.

Впрочем, в умении Юрий Ильича разбираться с трудностями я не сомневался. Ну а негатив в свой адрес уж как-нибудь переживу. Тут главное, чтобы нам не запретили устраивать хорошие интересные мероприятия, чтобы не загнали снова в рамки «можно», «нельзя», «рекомендовано». Хотя любое «рекомендовано» можно под себя выкрутить.

Я усмехнулся и не торопясь зашагал в сторону мастерских. Дверь в святая святых товарища Бороды оказалась приоткрыты, значит, Степан Григорьевич уже там. Подойдя ближе, услышал странные звуки и два голоса.

«Интересно, кто это к завхозу в гости припожаловал?» – мелькнула мысль. Следом за словами, которые я не разобрал, послышался характерный звук. Так стукаются друг о друга наполненные граненые стаканы. Еще веселее. Директор и завхоз стресс снимают? Да ну, не может быть.

Я коротко стукнул, не желая пугать хозяина и его гостя, дождался разрешения: «Заходи, кто там такой есть», – и вошел в мастерскую.

– О, Ляксандрыч! А мы тут вот! – радостно приветствовал меня Митрич, потрясая обрезком фанеры.

– Доброго дня, товарищи, – сдержанно поздоровался я, наметанным глазом определяя, что завхоз с дядей Васей не просто трудятся над проектом, но аккуратно спрыскивают рабочие задачи. Судя по аромату, добротным домашним самогоном из запасов Василий Дмитриевича.

– Ты чего такой смурной, Егор Александрович? – деловито поинтересовался Степан Григорьевич, возвращая на место тарелку с солеными огурцами, нарезанным салом и черным хлебом.

Митрич крякнул неодобрительно, покосился на меня чуть виновато, но все-таки достал и выложил на стол газетку с пирожками от теть Маши.

– Пироги-то чего прятал? – удивился Борода.

– А я почем знал, кто идет? – проворчал Митрич.

– Кроме Егора некому. Выходной, – обнадеживающе отметил Степан Григорьевич. – Ты, Егор Александрович, не серчай, – чуть смущенно заговорил завхоз. – Оно ведь как: покумекать собрались, поразмышлять с хорошим человеком. А какая беседа без горючего?

– Никакая, – кивнул Митрич.

– То-то и оно, – подтвердил Борода. – Ты, Егор Александрыч, давай, проходи, не стесняйся.

– Да я пойду тогда, наверное… – хмуро буркнул в ответ. – Работы не будет…

– Ишь ты, не будет, – хмыкнул Митрич. – Ты, Ляксандрыч, молодой еще, неопытный. Все будет, и работа, и все… Что как обмозгуем и за дело. Или ты чегой-то решил, что мы до чертиков напьемся? Обижаешь!

Дядь Вася нахмурился, и, кажется, на самом деле обиделся, ну или сделал вид.

– И в мыслях не было, – заверил я. – Тогда вы мозгуйте, а я пока по схеме пройдусь, покумекаю тоже, – хмыкнул я.

– Ты вот чего, Егор Александрыч… – крякнул завхоз. – Ты давай-ка, садись и рассказывай.

– Чего рассказывать-то? – удивился я.

– Как оно, житье-бытье? Как обустроился? Все ли хорошо? – пытливо глядя на меня, издалека начал Степна Григорьевич. – Ну-ка… держи…

Завхоз быстро соорудил внушительный бутерброд, ловко разрезав на кружочки соленый огурец, уложил его на ломоть черного хлеба поверх сала.

– Горчичка, смотри, ядрёная у Марь Федоровны. Не боишься? – и снова зырк на меня.

– Не боюсь, – улыбнулся я. – Знаю, пробовал, огонь, а не горчица. Аж слезу выбивает.

– То-то! – Митрич подкрутил несуществующий ус и окинул нас довольным взглядом. – Маня моя мастерица. А уж хрен у нее… что ты! Мыши от армату дохнут в подполе. Точно тебе говорю. Ну, чего тянешь, Григорич? – прищурив один глаз, выдал дядь Вася.

– И то верно.

Борода наклонился, под столом что-то скрипнуло, видимо, открылся ящик. Затем булькнуло, стукнуло и на столе появилась бутылка с почти прозрачной жидкостью, и два граненых стакана.

– Погоди, Митрич, я сейчас, – Степан Григорьевич поднялся и пошел в соседнюю комнату, где у него находился своего рода кабинет. Вскоре послышался скрип дверцы шкафчика, всегда запертого, и через минуту завхоз вернулся с третьим стаканом.

– Вот теперь наливай, – скомандовал Борода.

– Да не буду я.

Но моя попытка отказаться не привела к успеху. Завхоз и Митрич переглянулись, кивнули друг другу, и вскоре третий стакан наполнился пахучей жидкостью. К моему удивлению, напиток пах достаточно приятно, видимо, Митрич знал секрет очистки, или на чем-то настаивал.

– Ну, будем.

Колебался я недолго, и не потому, что хотел завоевать авторитет в глазах старшего поколения, показать себя с лучшей стороны. Просто достало все до тех самых чертиков. За короткий срок моего пребывания в новом теле, в новом хорошо забытом старом мире столько всего произошло, что мозг работал в авральном режиме. Потому надо позаботиться, чтобы организм не перешел на холостые обороты, не сломался окончательно.

– Будем, – кивнул я, поднимая стакан.

Митрич и Борода довольно переглянулись, выдохнули и опрокинули в себя напиток. Краем сознания я отметил, что наливали мужики не по полному, а по половинке. Меня тоже не обделили, и теперь, крякнув от удовольствия, занюхав рукавом, во все глаза смотрели на молодого столичного парня.

– Ух, хорошо! – одобрил я, опрокинув в себя стакан и занюхав краюшкой хлеба.

– Ты закусывай, закусывай, Ляксандрыч, – засуетился Митрич, подсовывая мне бутерброд, который соорудил завхоз.

– Закусывай, Егор Александрыч, Митрич верно говорит. Мы-то привычные, огонь-вода у Митрича знатная.

– Огонь-вода? – удивился я, спиртное зашло, как к себе домой, без посторонних эффектов.

– Ну, так… – хмыкнул дядь Вася. – Зима придет, попробуешь.

– Он туда перцу сыпет, огонь вода и поучается, – пояснил Степан Григорьевич. – Ты вот скажи, Егор Александрыч… чего хмурый такой? А? Никак испереживался весь за салют? Ты не боись, все путем, Ильич в обиду не даст. Ох, чего тут было, когда ты уехал с фельдшеркой. Чего было! – покачал головой товарищ Борода, хитро зыркнув в мою сторону.

– И чего было? – глухо уточнил я, примерно представляя масштаб трагедии.

– Зойка-то наша… ну Зоя Аркадьевна… да… как она жаловалась инспекторше той. И недисциплинированный ты, и авторитетов не чуешь, и неслух окаянный.

– Ты гляди, так и сказала? – изумился Митрич.

– Ну, может и по другому как, но все одно. Неслух, говорит, и все тут, – отмахнулся Борода. – И режим не соблюдает, и пацанву дурному учит. Тут-то я и не выдержал…

Степан Григорьевич прервался и уставился на меня.

– И что сделали? – принимая правила игры, поинтересовался я.

– А вот взял и высказал Шпыне нашей все, что думаю! – рубанув воздух ладонью, объявил Борода.

– Вот прям-таки все? – прищурился Митрич.

– Все! наливай!

– Вот куда ты спешишь? А? – укоризненно посетовал дядь Вася, но огонь-воду, тем не менее, разлил.

– Не полни. По чуть-чуть, – пригрозил Степан Григорьевич. – И молодому поменьше, это он там в своей Москве привык к водке. К нашему-то еще приловчиться надо. Не дело это, ежели учитель по селу пьяным пойдет.

– И то верно, – кивнул Митрич, плеснув мне на два пальца.

– Так и чего сказал-то?

– Кому?

– Ну, Зойке-то нашей.

– А, Зое Аркадьевне, – завхоз погрозил дядь Васе пальцем. – Уважаемый человек Зоя. А вот характером не вышла… да-а-а… баба без мужика – это тебе не сахар, а отрава горькая…

– Эт точно, – поддакнул Василий Дмитриевич. – Ну, будь вздрогнем.

– Вздрогнем.

Мы снова чокнулись, выпили, закусили уже по-человечески, в голове моей слегка зашумело, огонь-вода приятным теплом прокатилась по гортани и мягко осела в желудке.

– Ты кушай, кушай Егор Ляксандрыч, – заботливо заворчал Митрич. – На-ка вот, Манин пирожок-от с мясом. Утром, поди, не успел? – полюбопытствовал названный батя.

– Успел, как не успеть. Такую вкусноту да не успеть, – улыбнулся я.

– А твоя-то? Поди не ела? Фигуру блюдет? – блеснув хитрой улыбкой, как бы невзначай поинтересовался дядь Вася.

– О, как, – настал черед удивляться Степану Григорьевичу. – Неужто с фельдшеркой сладилось? Быстро вы… – покачал завхоз головой. – В наше время такого не было… Ну да, времена нынче такие, быстрые… – проворчал Борода чуть осуждающе.

– Бери выше, – хохотнул Митрич. – Чего там, Ляксандрыч, чудит?

– Чудит, – скривился я.

– А нога-то, нога? – затормошил меня Беспалов.

– Фальшивка.

– Ты гляди, а? Ты гляди, говорю, деваха какая, ум что твоя палата.

– Да какая палата? – Степан Григорьевич переводил взгляд с меня на Митрича и обратно, мало что понимая из реплик Беспалого.

– О, Григорич, тут такая знатная история! Помогла-то моя настоечка, быстро на ноги болезную поставила. Считай, за ночь и подняла! – хохотнул Митрич.

– А ну, стоп, – завхоз чуть прихлопнул ладонью по столу. – Сказывай сначала.

– Дык, а я чего? Это вон Егор Ляксандрыч пусть сказывает, как умудрился двух девиц охомутать. Того и гляди, драка за нашего молодца начнется.

– Не начнется, – отмахнулся от такой чести.

Рассказывать ни о чем не хотелось, о мужики сообразили по третьему разу, и как-то незаметно вытянули из меня всю историю.

– Короче, умаялся я по полной программе, – закончил я свой рассказ. – Хуже всего, что эта дурында умудрилась действительно повредить ногу.

– Это как же так? – Митрич от удивления аж рот приоткрыл.

– А вот так, дядь Вася. Вот как знал, что табуретку надо иди выкинуть, или первой починить. Ножки подломились, ну и упала Лизавета вместе со стулом. Ума не приложу, как ее угораздило связки под коленом растянуть. Но что есть, то есть, теперь дня на три застряла, а то и на неделю.

– А фельдшерица чего?

– Вы о чем, дядь Вася? – не понял я.

– Чего Гринева-то говорит? Никак в сам деле сломала? – уточнил свой вопрос Митрич.

– Да не сломала, сказано: растянула, – объяснил товарищу завхоз. – Чего ты непонятливый какой.

– Да понял я, понял. А чего, настоечкой моей помазать, на барсучьем-то жиру, глядишь, к завтрему утру опять все пройдет, – хитро улыбнулся дядь Вася.

– Не в этот раз, Василий Дмитриевич. Оксана Игоревна диагноз подтвердила. Лежит Баринова в стационаре под ее присмотром.

– Кто лежит? – переспросил Борода.

– Лиза лежит, гостья моя, невеста бывшая.

– Ты мне вот чего скажи, Егор Александрович, – задумчиво прищурившись, начал Степан Григорьевич. – Вот невеста… была и вся вышла… как там получилось-то? Чего не поделили?

– Жизнь, получается, не поделили, – помолчав какое-то время, выдал я.

– Серьезное заявление, – хмыкнул Митрич.

– Какое есть, Василий Дмитриевич. А если серьезно, мужик он мужиком всегда должен оставаться, а не комнатной собачкой, которая по науськиванию хозяйки гавкает, на кого укажут, и ластится, к кому прикажут.

– Даже так, – Степан Григорьевич покачал головой. – Тут ты все верно сказал, Егор Александрыч. Мужик – он надёжа и опора. Бабе только дай волю, враз на шею сядет. Глаза ладошками своими шаловливыми прикроет и давай командовать вовсю.

– Я вот чего скажу, Григорич. Перво-наперво в семье уважение должно быть, – заявил Митрич. – Штоб, значит, и муж жену того, уважал, и жена мужа уважала. И прилюдно ни-ни… ни в жисть заругать там, или неуважительное слово сказать.

– Кому? – не понял завхоз.

– Так мужу жеж, кому еще? – удивился дядь Вася. – Ты, Егор Ляксандрыч, в корень зри.

– Не слушай ты его, Егор Александрыч, его Маша в ежовых рукавицах держит. А туда же, в корень зри, – хмыкнул завхоз.

– Ты помолчи, Григорич! И держит. Меня, ежели не держать, так я знаешь чего? – возмутился Митрич.

– И чего? Ну, чего? – подначил товарища Степан Григорьевич.

– А того! По бабам пойду! И пить начну! Маня, она все правильно делает со мной, может, оно по другому и нельзя. Куда я без Манечки своей? То-то же! – Митрич протяжно вздохнул, покрутил головой и продолжил. – Так вот слушай, чего скажу, Егор Ляксандрыч. Эта твоя, фифа столичная… верно ты мыслишь, не пара она тебя. Понагляделся я, понаслушался… Бабу, ее воспитывать надобно. Твою так и вовсе пороть… глядишь ума наберется.

– Поздно пороть, Митрич, – хмыкнул завхоз. – Взрослая уже.

– И то верно. Батя, поди, и не порол ни разу? – утончил у меня дядь Вася.

– Вот этого не знаю. Думаю, нет. Бить детей оно вроде как нехорошо, с педагогической точки зрения, – пояснил я.

– Кто сказал? А, ну, вам учителям, оно, конечно, виднее. Но вот скажи мне, Григорич, тебя батя порол? – воззвал к другу Василий Дмитриевич.

– Порол, а как же, – подтвердил завхоз.

– Во-от! И меня порол. И что?

– Что? – не понял я.

– И что я по-твоему, Ляксандрыч, плохой человек есть?

– Хороший, Василий Дмитриевич, – заверил я.

– То-то же! А вот твоя… лахудра… дура дурой… Нет. Вот ты мне скажи, баба – она ведь что? – Митрич прищурился и поглядел на меня хитро.

– Может, кто?

– Может и кто, – согласился дядь Вася. – А я вот что тебе скажу, Егор: баба – она создание хитрое. Ей ведь как надобно? А?

– Как? – улыбнулся я.

– Что б по ейному завсегда было.

– Верно говоришь, Митрич, – согласно закивал завхоз.

– Так то и говорю. А твоя баба – молодая, дурная, не научил никто бабским-то премудростям. Пропадет она с таким-то норовом.

– Что ж за премудрости такие? – поинтересовался я, уже больно интересно вывернул разговор.

– А вот такие. Умная баба она мужиком как хошь вертит. Потому как секрет знает.

– Это какой-такой секрет?

– Какой?

Практически одновременно спросили мы со Степаном Григорьевичем.

– А такой! Умна баба, Ляксандрыч, она с мужика веревки вьет, потому подход правильный знает.

– Верно говоришь, Митрич, – согласился Борода. – Умная баба она ласкою берет. Вот фельдшерка новая – баба умная.

– Это да, – закивал Митрич, косясь в мою сторону.

– Тут глядеть в оба надо, не то уведут.

– Это точно, – подтвердил дядь Вася. – Только, думаю, не уведут.

– Это еще почему? – удивился Степан Григорьевич.

– Все потому – баба она умная, Оксана наша свет Игоревна. На правильного человека глаз положила, – хохотнул Митрич. – Ты, Ляксандрыч, не теряйся, не упусти счастья-то своего. А эту… выпроваживай обратно. Там ей самое место.

– И рад бы, Василий Дмитриевич, да никак не выпроваживается.

– Молодой ты, Егор Александрыч. Неопытный. Пожалел змею. А надо было сразу взашей гнать, – опечалился Степан Григорьевич.

– Ну, что уж теперь, – усмехнулся в ответ.

– Теперь только ждать и на глаза змеюке твоей не попадаться, – посоветовал Митрич.

– Что ж мне, прятаться что ли? Нехорошо, Лиза на селе никого не знает, да и травма серьезная. Ни в магазин сходить, ни обед сварить, – поделился я своими печалью.

– За обед ты не беспокойся, – заверил Митрич. – Я с Маней поговорю, чай, не обеднеем, куском хлеба поделимся. Ты, главное, работай спокойно, Ляксандрыч, детишек учи. Да вон махину вовремя сготовь.

– Какую махину? – не сообразил я.

– Лампочку Ильича, – напомнил дядь Вася.

– Сварганю, за это не переживайте, – усмехнулся, осознав, что за мужскими разговорами совсем забыл, зачем мы здесь сегодня собрались. Да и на душе, если честно, как-то оно легче стало. Словно камень скинул, выговорился.

– Ночевать куда определил, фифу свою? – внезапно поинтересовался Митрич.

– Так ключи от нового лома забрал у председателя. Туда и отправлю. Все лучше, чем у меня в одной комнатушке. Обустрою быт, чтобы все под рукой было. С утра проведаю и на работу. С обедом вот не знаю как…

– Сказал же, обед на себя возьму… Ежели чего, внук принесет… он все одно раньше со школы приходит, чем ты.

– Это да. Спасибо, Василий Дмитриевич, – поблагодарил соседа.

– Ты вот чего, Егор Александрыч… – заговорил молчавший до этого Степан Григорьевич. – Ты с фельдшеркой-то поосторожней. Хорошая девка-то…

– Хорошая, и спорить не буду, – опеши я. – Поосторожней-то к чему?:

– Побереги девку-то, наши бабы, ежели чего, кого хошь со свету сведут языками своими погаными. Уж не обидь докторшу, хорошая она. Светлая… прям как ручеек чистый… Это она с виду строгая да серьезная, а копни глубже тут-то все и вскроется…

– Что вскроется? – напрягся я.

– Душа, Егор Александрыч… душа чистая… водицу-то замутил кто-то, только-только посветлела. Не обидь, говорю. Папки с мамкой нету у нее, слыхал я. Сиротой осталась недавно, года с два как. Ни братьев, ни дядьев на защиту. Так что гляди у меня! – завхоз погрозил мне пальцем.

– Не обижу, – улыбнулся я.

От этой угрозы отчего-то на душе стало как-то тепло, что ли, легко. Будто с батей родным поговорил, которого отродясь не знал. Радостно стало на сердце, словно есть до меня, Егора-Саныча, на всем белом свете кому-то дело. О мыслях моих, о душевных переживаниях. Впервые за столько лет.

Глава 4

После разговора по душам я накатил с мужиками еще пару рюмок, оставил их обсуждать политику партии, пятидневку и культ личности, сам же перешел в другую часть мастерской. Последний вопрос, насчет культа, давненько занимал умы обоих друзей, если судить по репликам и началу разговора. Такое чувство, что разговор не прекращался, и начали его Митрич с Бородой давным-давно.

Разбирая подготовленные запчасти, я краем уха прислушивался к разговору, чтобы понять какие настроения бродят среди обычного гражданского населения.

– Нет, вот ты мне скажи, а, – горячился дядь Вася. – Вот придумали жеж «культ личности»! А вот товарищ Жуков заявил, что это не по заветам Маркса. Не по марксистски это. и как быть? Вот ежели нету такого этого самого понятия!

– Да что ты мне ваньку валяешь, – возмутился Степна Григорьевич. – Тыкаешь каким-то Жуковым. Он кто? Полководец? Нет! А других Жуковых я не знаю! Вот и не тыкай мне! Нету и нету этого твоего культа личности! Выдумали все, голову дурят, прихвостни капиталистические! – вещал Борода. – Ты слыхал, чего грузинские коммунисты на собрании в Москве сказали? А?

– И чего? Ну чего твои грузины сказали? – хмыкнул Василий Дмитриевич, разливая очередную порция огонь-воды.

– А того! Реабилитировать товарища Сталина и все тут! И правы они, вот я тебе чего скажу. Да! Пра-вы! – по слогам припечатал Борода. – Мы с товарищем Сталиным войну выиграли! А эти… – завхоз махнул рукой. – Я-что ни на есть сталинист и все тут. И пусть в меня плюнут, ежели откажусь! Вот так вот-то! – припечатал фронтовик.

– Дык, а я тебе чего? – изумился Митрич. – Вот ты вечно, не дослушаешь, не разберешься, а гнешь свою линию! Я ж тебе, старому тетереву, чего твержу. Товарищ Жуков с товарищами историками в самой «Правде» написал, так, мол, и так, дорогие товарищи. Несостоятельны эти ваши заблуждения насчет сталинизма. Возьмите свои слова обратно, а не то… – Митрич от души прихлопнул по столу ладонью. Стаканы звякнули, мужики замолчали, сурово глядя на нарушителей душевного спокойствия. – А не то всем покажем кузькину мать, – закончил дядь Вася.

– Брешешь, – уверено заявил Борода. – Не писали такого в «Правде».

– Это чего жеж не писали! Еще как писали! – возмутился Митрич. – Ежели не читал, так и нечего!

– Вот прямо-таки про кузькину мать? – прищурился завхоз. – Товарищи историки?

– Ну-у-у… может про кузькину-то мать я и приплел для полноты аргумента. А про сталинизм ни в одном глазу! Сами профессора высказались!

Как по мне, мужики спорили об одном и том же. Даже и не спорили вовсе, а делились чувствами. Я быстро потерял нить рассуждений, кто кому чего пытался доказать. Вроде бы оба за реабилитацию товарища Сталина, а никак во взглядах не сойдутся.

– То ладно, – после того как товарищи выпили, первым заговорил Митрич. – Ты мне вот чего скажи… Слыхал всеобщая воинская повинность?

– Читал, – солидно ответил Степна Григорьевич.

– Ну и чего думаешь? – пытливо затребовал дядь Вася.

– А чего тут думать? Партии виднее! Да и то, верно все: на защиту страны всем миром подниматься надобно. А то как было? – завхоз уставился на Митрича.

– Как? – чуть растерялся Беспалов.

– А то не знаешь, – цокнул языком Борода. – Вот ты мне скажи, разве справедливо, когда одни под ружье, а другие в кусты, по всяким там убеждениям.

– Несправедливо, – согласился дядь Вася.

– И по возрасту хорошо придумали. Со школы в армию вот правильно, считаю. Там и мозги-то в порядок приведут, и дисциплине опять же выучат. А вернулся и женись, и на работу! Хочешь – учись, кто мешает.

– Так не мешает никто! – и тут поддержал товарища Митрич. – Только думается мне, верно ли всех под одну гребенку, разом? Оно ж как было… и четыре, и пять годков службишка. Тут, как говорится, кто на что выучился. А теперича чего все по два годка? И чего они за два-то годика выучат? Хорошо ежели Устав.

– То ты брось, Василь Дмитрич, – не согласился завхоз. – Армия выучит. Ежели надо, и вышивать научит. Вот у нас, помню, старшина был. Зверь, а не старшина! Но – как отец родной! Тут понимать надо политику партии. Ты глаза-то разуй. Кому два годка, кому три. А как ученый, так и вовсе полтора годика.

Мужики продолжили обсуждать армейские будни, я переключился на схему светильника. Проверил размеры, количество необходимых деталей. Прикинул сколько понадобится лампочек и проводов.

– Лучше с запасом, мало ли что, – пробормотал вслух, исправляя цифру в заметках.

– А вот скажи мне, чего эта неметчина все пырхается? А? Мало им, похоже, надобно еще разок нахлобучить. Вот чего я тебе скажу! Давить их надо было всех, без разбору, к ногтю и все тут! – возмущался Митрич.

Степан Григорьевич хмуро кивнул головой, разлил по полному, друзья-товарищи подняли стаканы, помолчали и выпили, не чокаясь.

– Говорю тебе, гидра фашистская снова голову поднимает!

– Какая гидра? – буркнул завхоз.

– А такая! – навалившись на стол, принялся объяснять дядь Вася. – Мне вона внучок рассказывал. Это, понимаешь, змеюка такая, страшная. Ей голову рубишь, а заместо отрубленной новая вырастает. Две, а то и три! Вот и немчура проклятая так. С корнем драть надо с корнем!

– Брехня! – отмахнулся Борода.

– Брехня-то может и брехня, так то ж сказка из книжки. А гидра эта фашистская она самая и есть! Верно тебе говорю!

– Сдюжили раз, и другой сдюжим. Думаешь, закон на упреждение про армию-то? – задумчиво протянул Степан Григорьевич. – К войне что ли?

– Да сплюнь, тебе говорю! – Митрич смачно сплюнул через плечо и постучал по дереву. – Предупрежден, значитца вооружен! Партия знает, чего надобно!

– Я тебе так скажу: давить их, гадов, по всему миру давить, – завхоз стукнул по столу кулаком. – Чтоб неповадно было! Чтоб не расползлась зараза! Ишь, сволочи! Гидра, говоришь? Гидра и есть!

Собеседники переключились с закона о всеобщей мобилизации, о котором на днях сообщили центральные советские газеты, на зарубежную политику.

На момент моего попадания в новую жизнь, правительство Советского Союза, как я успел выяснить из газет, снова и снова обращало внимание мировых государств на ситуацию с Федеративной Республикой Германией. Даже выступило с заявлением о том, что в несмотря на Потсдамские решения в ФРГ продолжают активно процветать идеи нацизма и гитлеризма.

Советский Союз волновало возрождение фашизма в германской республике. В то время как федеральное министерство внутренних дел ФРГ официально, но очень осторожно признавало: мол, в действия неонацистских партий и организациях присутствуют некоторые моменты национал-социалистической идеологи. СССР же открыто утверждал: новые демократические партии, которые заняли депутатские кресла в земельных парламентах Гессена и Баварии, откровенно шовинистические, спят и видят, как восстановить третий рейх.

Под равномерный бубнеж и звон стаканов я так глубоко погрузился в расчеты, прикидки и доскональную проработку, что едва не выронил из рук карандаш, когда кто-то хлопнул меня по плечу.

Выпрямившись, оглянулся и увидел завхоза. Борода стоял, подсунув оба больших пальца под ремень, чутка раскрасневшийся, хмурил брови, стараясь выглядеть серьезным и внушительным. И трезвым.

– Ну чего тут, Егор Александрыч? – сурово поинтересовался Степан Григорьевич.

– Все в порядке, – вежливо ответил я, с досадой поглядев на импровизированный стол, за котором друзья-товарищи обсуждали высокие материи. – По домам? – уточнил я, откладывая карандаш.

– Мы – да, – кивнул Борода. – На-ка вот, – на кусок фанеры, которую я разлиновывал под конструкцию каркаса, плюхнулась связка ключей. – Вот этот от мастерской, – начал инструктаж Степан Григорьевич. – Этим замкнешь калитку на школе. Оно, конечно, хулиганья у нас отродясь не водится, но порядок должен быть во всем!

Товарищ Борода строго на меня посмотрел и для важности момента даже задрал к верху указательный палец.

– Согласен, – кивнул я, мысленно потирая руки: пьяные мужички разбредутся по домам, а у меня в запасе еще полдня, чтобы довести до ума макет и приступить к созданию конструкции.

До ноябрьского юбилея оставалось всего ничего, а у нас, что называется, конь не валялся. То понос, то золотуха, то салют в честь Дня Учителя.

– Чтоб никого! – погрозил пальцем Степан Григорьевич.

– Никого, – подтвердил я, с трудом понимая, кого завхоз имеет ввиду.

– Проверю! – Борода сурово сдвинул брови. – Закончишь, запрешь, ключи занесешь.

– Так точно, Степан Григорьевич, – отчитался я.

– То-то же! – завхоз улыбнулся, похлопал меня по плечу, развернулся и слегка пошатываясь вернулся к Митричу, который деловито прибирал со стола.

Судя по свертку, в который дядь Вася складывал остатки закуски, добрые товарищи решили сменить место дислокации. А поскольку дома у Беспалова любимая жена на страже, скорей всего, отправятся мужички к Степану Григорьевичу в гости. А может и к кому третьему. Впрочем, меня их дальнейшие приключения мало интересовали. Не маленькие, разберутся. Оставили меня в мастерской – за это отдельное спасибо.

– Ушли мы, не засиживайся допоздна, – заботливо проворчал Митрич, появляясь за моей спиной.

Я пожал протянутую ладонь, пообещал следить за временем и снова углубился в работу.

– Запрешь! – раздалось от дверей.

– Сделаю.

– Ключи занесешь! – напомнил Борода.

– Сделаю, – так же машинально подтвердил я. – До свидания.

– Ну, бывай, Ляксандрыч.

– Угу, – не оглядываясь, кивнул я.

Через минуту в мастерской наступила тишина, только слабый запах огонь-воды и еды напоминал о том, что в помещении обсуждались судьбы страны и мирового сообщества.

В животе забурлило, и я пожалел, что не прихватил с собой из дома сверточек с пирожками от Марии Федоровны. Одним бутербродом с салом сыт не будешь. Я оглянулся на стол, но мужички за собой тщательно убрали. Шарить по кабинету Степана Григорьевича в поисках чайника не хотелось, не правильно это. Потому я вздохнул, затянул потуже пояс, что называется, и вернулся к работе. Процесс создания чего-нибудь эдакого всегда увлекал меня настолько сильно, что я забывал обо всем на свете, в том числе и о еде.

Итак, что мы имеем? Добротный кусок стекла, фанеру, лампочки и провода помог раздобыть завхоз. Юрий Ильич тоже поучаствовал в поисках и добыче материалов. Я огляделся, заметил школьную доску, подхватил ватман, на котором нарисовал схему увеличенной лампочки Ильича. Вот ведь, прижилось название, я даже мысленно теперь светильник только так и называю.

Канцелярскими кнопками прикрепил рисунок к доске, чтобы наглядней видеть идею. И все-таки… все-таки… надобно привлечь к процессу Веру Павловну, учительницу рисования. Бродила у меня в голове идея двойной экспозиции, скажем так. Но для создания такой лампы надо раздобыть еще один стеклянный лист и привлечь художника.

Тут в голове всплыла мысль о том, что в моем десятом классе хорошо рисует Полина Гордеева. Девочка скромная, молчаливая, но очень отзывчивая и трудолюбивая. Ее рисунки украшали кабинет Веры Павловны Дмитриевой. На паспорту была наклеена аккуратная этикетка с именем и фамилией ученицы.

Я даже стал случайным свидетелем разговора Веры Павловны с нашим вездесущим завучем. Зоя Аркадьевна настаивала на том, что имени ребенка не должно быть на рисунке. С точки зрения товарища Шпынько подобное слишком выделяет ученицу среди других учеников, что обязательно приведет к зазнайству и повышенному самомнению.

Учительница рисования категорически не соглашалась с Зоей Аркадьевной, утверждала, что каждый труд должен быть если не оплачен, то оценен по достоинству. Подпись на рисунке в данном случае и выступает своего рода признанием. Любой труд должен быть вознагражден, и нет ничего постыдного в том, чтобы поставить свою подпись под хорошей работой.

К моему удивлению, Вера Павловна выиграла тот спор. Оказывается, не только я «шпыняю» товарища Шпынько своими непривычными взглядами.

– Так, – я достал блокнот, который неизменно таскал в кармане и записал. – Поговорить с Полиной, при необходимости обратиться за помощью к Дмитриевой.

Кинул взгляд на схему, подумал, прикинул, и принялся черкать в блокноте новую форму лампочки Ильича.

– Похоже, двумя стёклами не обойдемся, – задумчиво пробормотал я, разглядывая свой корявый шедевр. – Нужно три для полноты иллюзии. На первом рисуем короткие языки пламени, на втором серп и молот, на заднем полностью рисуем пламя. И форму лампы делаем в форме костра.

Я кивнул, посмотрел на предыдущий рисунок и усмехнулся: товарищи Борода и товарищ Свиридов гарантировано начнут протестовать. Потому как я практически все переиначил. Ну да ладно. Привлеку учеников, вместе не только веселее, но и сподручнее.

Насчет мастерской переговорю с завхозом. Мелкие детали можно отдать на откуп Степану Григорьевичу на уроки труда, чтобы он с мальчишками выпилил. А крупными займемся мы с десятым классом. Если я правильно помню, кто-то мне говорил, что Федя Швец отлично работает стеклорезом, увлекается резьбой по дереву.

Под основание мы подобрали фанеру, будем сооружать короб, на который водрузим лампочку Ильича в виде пионерского костра.

Я задумался, прикинул все за и против, и быстро набросал эскизы для основания. Ну а что, самый простой вариант – это выкрасить все в однотонный свет. Но наша конструкция – она ведь не на один день. Мы же можем после демонстрации поставить ее в школе на видном мест. Прикрепить табличку, кто участвовал в создании изделия. Почему бы и нет? Достойно? Достойно! Вещь, созданная, руками учеников – это ценнее, чем руками учителей.

И девочки участие примут в работе.

Совместный труд, как говаривал кот Матроскин, облагораживает. Как по мне, он еще и объединяет, работает на доверие и учит молодое поколение уму-разуму.

Кто-то из известных советских педагогов говорил: детям необходима радость труда. Потому как эта самая радость принесёт с собой не только успех, но осознание собственных умений, важности проделанной работы. Ну а конечная точка труда, как ни удивительно, это возможность доставлять радость другим.

Труд, впрочем как и трудовое воспитании, не потерял своей актуальности и никогда не потеряет. Как бы ни старались в будущем привить мысль о халяве и прочем зле. Спрашивается, кому мешали уроки труда, на которых девочки учились готовить и шить, а мальчики строгать и гвозди забивать? Никому.

Вопрос: откуда повылазили эти странные психологи, которые заявили, что малышам нельзя доверять ножницы, опасно, мол. Так и клеить заготовки из цветной бумаги тогда тоже опасно. Вдруг ребенок в детском садике лизнет клей. Дети большие любители познавать мир необычными способами. Лизнет и траванется. Так что же теперь, аппликации запретить? И рисование?

Честно говоря, очень я любил по малолетству облизывать кисточки, испачканные в акварельную краску. Когда появились медовые краски, мы с пацанами проверяли, есть в них всамделишный мед, или нет. Самым действенным способом – на зубок. Так ведь не помер я от проверок, и даже не отравился.

Оно, понятное дело, до определенного момента у детворы инстинкт самосохранения ниже уровня плинтуса. До сих пор не понимаю, как многие из нас, да что там, как все мы выжили, если вспомнить наше веселое детство. Чего мы только не творили. Карбиды, стройки, подвалы, костры, ножички, фехтование на палках, хоккей на льду моря. А катание на санках по дороге? А с горки практически под колеса автомобиля, если не успел притормозить?

Сломанные руки от падения с дерева. Ну а что поделать, если самые сладкие абрикосы на самом верху, а дерево старое. Выбитые в драке зубы, подбитые мячом глаза.

Вот серьезно, черт его знает, как выжило поколение детей, которые не знали, что такое гаджеты, но зато знали, как испечь картошку, разжечь костер и смастерить из палки самый настоящий меч. А еще знали, что такое общественно-полезный труд, субботники, мытье полов в классе, уборка в доме, мытье посуды. Для которых лучшая в мире игра – с батей в гараж машину чинить, или там молотом постучать по гвоздю, проверяя пальцы на прочность. И это я молчу про мопеды.

Вот лично я уверен в том, что труд – это не только удовольствие. Это возможность определиться с будущим, понять свои силы. Совместный труд для воспитания – это просто кладезь для взаимодействия взрослого с ребенком любого возраста. Тут тебе и деловые отношения, и потребность в обратной связи, и взаимопомощь вместе с пониманием, и дисциплинированность и забота. Много чего. Привычка трудиться она формирует осознание к труду, без понуканий и принуждений.

А когда родители за детей до последнего класса кружки-тарелки моют, в комнате убирают, носки стирают, ребенок привыкает, что все ему должны и обязаны. Его задача только учиться. И тут вопрос: многие в таких ватных условиях действительно учатся, или делают вид, отмазываясь домашками, лишь бы не помогать по дому? То-то и оно.

– Да, Саныч, труд к тому же благоприятно действует на твои мыслительные процессы. Целая идеология будущего в голове складывается, – выдал я вслух, усмехаясь.

На листах блокнота один за другим появлялись наброски сцен из пионерской жизни, из комсомольских будней. Я прикидывал, какие картины из жизни нашей школы можно сделать на четырех частях основы с помощью выжигателя. Накидал набросков, посмотрел скептически и решил добавить масштабности, все-таки 50 лет Октября, не день рождения жеребцовской школы. А значит что? Правильно, БАМ, поднятие целины, великая Победа, полет Юрия Гагарина – вот так будет лучше!

За работой время неслось быстро, я так увлекся, что не заметил, как наступил вечер. С сожалением собрав наброски, прибрал за собой рабочее место, аккуратно разложил распиленную по размерам фанеру, ошкуренную мелкой наждачной бумагой. Увлекшись, я полностью подготовил дерево к дальнейшей работе.

Покачал головой, хмыкнул: хотел с ученикам, получилось как всегда, увлекся.

Оглядел рабочее место, подмел, занес стекло с разметкой в кабинет Степана Григорьевича, чтобы ненароком на первом уроке не зацепили, покинул мастерскую, запер за собой дверь и отправился сдавать ключи хозяину.

Шел по уже знакомым улицам довольный и даже счастливый. Мысли о насущных проблемах с Лизаветой отступили куда-то на задний план. Все решаемо. Никакая Баринова не способна помешать моим целям и задачам.

Удовольствие от работы руками не покидало. Собственно говоря, труд – один из способов получить эти самые знаменитые эндорфины, за которыми в моем будущем все гоняются, но под носом не видят. Проще говоря – радость от жизни.

Когда и как в той будущей жизни мы успели потерять главную ценность труда? А ведь труд приносит радость. И эта самая радость – та самая гигантская воспитательная волна, которая помогает детворе воспринимать себя частью коллектива и одновременно личностью. Чего только не придумывали лучшие педагогические умы, чтобы привлечь детей к труду. Оно понятно образование – главная задача. Но если подать физический труд как средство достижения цели, мотивация у ребенка вырастает в разы.

В голове всплыла любопытная фраза, вычитанная в какой-то книге: детство не должно быть постоянным праздником. Без посильной трудовой деятельности ребенок никогда не познает счастье труда. Вот прям в точку. С моей точки зрения, каждый ребёнок от рождения талантлив, и труд дает возможность не только проявить эти самые таланты, но и раскрыть их, выявить природные задатки.

– О, Егор, ты чего тут? – раздался удивленный мужской голос, я вынырнул из своих мыслей и с недоумением уставился на физрука.

Глава 5

– Григорий? – удивился я. – Ты как здесь? А, черт, ну, конечно, – сообразил я, окончательно выныривая из своих мыслей. – Привет, Гриш. Степан Григорьевич дома?

– Нет его, – чуть напряженным голосом ответил Гришаня. – А тебе зачем?

– Да вот, ключи занес, – я вытащил из кармана связку ключей. – Передашь ему?

– Передам, как увижу, – принимая добро, буркнул Борода младший. – А… ты с батей где виделся? – поколебавшись, уточнил физрук.

– В школьных мастерских, – рассеянно ответил я, намереваясь уходить.

– Давно? – продолжал допытываться Гришаня.

– Ну… несколько часов назад, пожалуй… В обед мы встретились, а часа в три дня они ушли из мастерской, оставив ключи, – припомнил я.

– Они – это кто? Батя с Василь Дмитричем? – уточнил Григорий.

– Ну да, а что случилось? – теперь уже я напрягся. – Не дошли домой?

– Угу… – мрачно кивнул Гриша. – Ладно, раз с Митричем, я тогда знаю, к кому они могли забуриться.

– Проблем не будет? – уточнил у физрука.

– Нормально, все, через час не придет, сам схожу, – буркнул Гришаня. – А ты чего в мастерских-то? Выходной же?

– Да лампу химичим на демонстрацию. Ну как химичим, – усмехнулся я. – Сегодня в основном химичил я. Коллеги командовали, не без пользы, – заверил я, заметив, что Григорий недовольно нахмурился. – Не переживай, оба взрослые дяди, норму знают. Все будет в порядке.

– Угу, знают они… – буркнул Борода младший. – В прошлый раз эти два взрослых… дядья на спор пересекали поле, – хмыкнул Гришаня.

– И чего? Ну, перешли поле, в чем трагедия? – не понял я.

– Перешли… Переползли по пластунски, на время, – хмыкнул Григорий. – Не обращая внимания на дождь и грязь.

– Иди ты? – присвистнул я. – Ну дают. Похоже, есть еще порох в пороховницах у наших мужичков. И часто они так… чудят?

– Там этого пороха… – обречённо махнул рукой Гришаня. – Время от времени, – уклончиво заметил Борода младший. – Понимаешь теперь, почему? Вот и думай теперь, чего они нынче удумают.

– Может, обойдется? – попытался обнадёжить я физрука.

– Эт вряд ли… Раз домой сразу не пришел, значит, к кому-то зарулил в гости с Митричем, считай, очередной рекорд обеспечен, – с досадой ответил физрук. – Ладно, бывай, ключи передам.

– Если помощь нужна, ты заходи, не стесняйся. Я домой, – предложил я.

– А эту свою куда дел? – удивился Гришаня.

– Кого? – настала моя очередь удивляться.

– Невесту, – пояснил физрук.

– Тьфу ты… И ты туда же, – выругался я, совершенно позабыв о том, что Лизавета находится в фельдшерском пункте под присмотром Оксаны. И судя по времени, Баринова давно пора было забрать из лазарета. – Ты-то откуда знаешь? – поинтересовался у Бороды.

– Ну, ты даешь Егор, – хохотнул Григорий. – Все село уже в курсе, что к тебе невеста приехала. Бабы судачат, что ты в Москве ребёночка оставил, потому невеста и примчалась за тобой, уговаривать, зайчат, дать сыну отчество и фамилию, и вообще… – физрук неопределённо хмыкнул.

– Что «вообще»? – переспросил я, тихо офигевая от новостей.

– Ну… еще говорят, она на тебя жалобу накатала в комсомольскую ячейку, так, мол, и так, поматросил и бросил, оставил с дитем, проведите собрание, наставьте на путь истинный, чтоб, значит ячейка общества создалась, и сын без отца не рос, – поделился Гришаня последними сельскими новостями, удерживая на лице серьезное выражение.

– Что за мыльная опера, – буркнул я себе под нос, переваривая местные сплетни.

– Чего? – изумился Гришаня. – Какая опера? Разве опера бывает мыльной? Я-то правда и не мыльную ни разу не видал… только читал… ну, не читал… – смутился Григорий. – Училка наша по музыке рассказывала… А почему мыльная-то? Они там что… мылятся все время? – задумчиво закончил физрук, хмуря брови.

– Не бери в голову… – отмахнулся я. – Мыльная – это когда много серий, и все об одном и том же… – попытался объяснить товарищу.

– Это где же такое показывают? – еще больше удивился Борода. Я думал, опера – это когда много поют… Нам училка ставила… скучно… до зубовного скрежета… воют воют… – поделился Гришаня.

Я усмехнулся: да уж, не выйдет из Григорий ценителя великих арий и прочих музыкальных произведений.

– Не бери в голову, – повторил еще раз. – Это в Москве у нас… экспериментальное телевидение… успеха не снискало у народа, прикрыли лавочку.

– А, так оно и понятно… – понятливо закивал Гриша. – Кому ж охота столько серий смотреть про одно и то же. А сколько серий-то? Если к примеру, три или там пять, то еще можно посмотреть.

– Бери выше, от ста и больше, – машинально ответил я. – Слушай, а с чего наши женщины решили, что у Лизы от меня ребенок? – задал интересующий меня вопрос.

– Сто? Ну, это ты прав, кому такое надо… помрешь. Пока досмотришь… – покачал головой физрук. – Так, а чего им брать-то? Из головы, конечно. Одна баба сказала, другая подхватила, своего добавила. К вечеру тебя уже женят не переживай, – хохотнул Борода. – Ну, бывай, пойду я, – внезапно выпалил Гришаня протягивая мне ладонь.

– Ну… бывай, – удивился я, пожимая руку. Разговор закончился как-то неожиданно резко. – Все в порядке? – уточнил на всякий случай.

– Нормально, – подтвердил Борода младший. – До завтрева, – и скрылся в калитке.

– Ну до завтра, так до завтра. Гриш, помощь если нужна, ты заходи, я через полчаса дома буду, – крикну все-таки через невысокий забор.

– Добро, – откликнулся физрук, хлопнула дверь в ом и все стихло.

– Странно, но у каждого свои тараканы, – пробормотал я задумчиво, развернулся и потопал в фельдшерский пункт.

На перекрестке я всё-таки остановился и задумался: Оксана говорила, что сможет придержать Баринову у себя до пяти часов. Сейчас уже шестой час. И вот вопрос: девушки все еще ждут меня в больничке, костеря почем зря? Или все-таки Гринева каким-то образом умудрилась транспортировать Лизавету ко мне домой?

Дом тоже не бился, ключей-то у Гриневой не было. Хотя, зная немного Оксану, она точно не оставит Лизу сидеть во дворе на скамейке, дожидаясь меня.

– И куда мне идти? – хмуро буркнул вслух. – Ладно, была, не была, пойду в больничку. Отвезти Лизавету не на чем, значит, должны дождаться, – решил я и повернул в сторону ФАПа.

Но там меня ждало разочарование: Оксана все-таки умудрилась каким-то образом транспортировать хромоножку. Осталось только понять, куда Гринёва вывезла Лизавету. На чем – это уже второй вопрос.

– Ладно, проверим дом, – я развернулся и зашагал домой.

По дороге здоровался с односельчанами, замечая, как при виде меня и молодухи, и женщины в возрасте улыбаются: кто ехидно, кто сочувствующе. Стоило мне пройти мимо двора, как соседки начинали друг другу что-то говорить. Похоже, мнение села разделилось на два лагеря: одна половина женского населения меня осуждала, вторая яростно защищала, судя по эмоциям некоторых собеседниц.

– А куда это вы идете, Егор Александрович? – пропел кто-то мягким грудным голосом.

– Добрый день, Лидия Сергеевна, – вежливо ответил школьному библиотекарю.

«Спрашивается, каким ветром товарища Бубенцову занесло в наши края, если проживает она на другом конце села? Ну, предположим, в гости к подруге заглянула. Интересно, к Степаниде или к Беспаловой? Хотя, почему именно к ним? Других дам, что ли на квартале мало?» – все эти мысли табуном пронеслись в моей голове.

Вежливо улыбнулся и хотел было пойти дальше, но не тут-то было. Лидия Сергеевна, что называется, заступила дорогу своей… хм… перегородила проход пышным бюстом и ласково улыбнулась.

«Ну, началось», – с досадой подумал я, вслух же произнес:

– Вы что-то хотели?

– А вот скажите мне, Егор Александрович, – сдерживая нетерпение, начала Лидия Сергеевна. – Кто это к вам в гости пожаловал?

– Не хотел бы показаться грубым, уважаемая Лилия Сергеевна, – очень вежливо улыбнулся я, глядя на библиотекаршу. – Но каким боком вас это касается?

Бубенцова недовольно поджала губы, но тут же растянула их в ласковой улыбке.

– Общественность переживает, Егор Александрович, – прояснила позицию библиотекарь.

– И по какому поводу? – равнодушно уточнил я.

– По поводу вашего морально облика, – замогильным голосом выдала Лидия Сергеевна.

– Это с какой радости? – опешил я.

– Ну сами посудите, Егор Александрович, – Бубенцова доверительно ухватила меня под руку. – Вы позволите, я немного с вами пройдусь?

– Да куда ж вас денешь-то, – буркнул я, но библиотекарь сделала вид, что не заметила моего недовольства.

– Так вот, Егор Александрович. Допускаю, что у вас в Москве более вольные нравы, но на селе, сами понимаете, – Лилия Сергеевна многозначительно заглянул мне в глаза.

– Не понимаю, – отрезал я, ускоряя шаг.

– Ах, Егор Александрович – воскликнула библиотекарь. – Ну как же! К вам приехала девушка, незамужняя девушка! – уточнил взволнованно Бубенцова. – И она живет у вас! – обвиняющим тоном завила библиотекарша.

– И что? – не поняла я.

– Как что? – всплеснула руками Бубенцова, выпуская меня из захвата. – Как что? А ваша репутация как педагога? Вы об этом подумали? Я уже не говорю о репутации вашей невесты!

– С чего вы взяли, что моя гостья – моя невеста? – уточнил я.

– Ну как же… – растерялась Бубенцова. – Об этом все говорят! – уверенно закончила через секунду.

– Кто – все? Я их знаю? – вежливо уточнил я, пристально глядя в глаза библиотекарши.

За стеклышками очков эти самые глаза нервно моргнули, затем забегали. Через минуту мучительных размышлений взгляд Бубенцовой снова остановился на мне.

– Егор Александрович! Это правда, что вы бросили в Москве… младенца? – вдруг нервно выпалила Лилия Сергеевна, поджала губы и уставилась на меня во все четыре глаза.

– Что? – от неожиданного обвинения я аж поперхнулся, хватанув воздуха не в то горло. – Кто вам сказал такую чушь?

– Ну как же… – снова растерялась библиотекарь. – Все говорят… общественность волнуется… родители… ваша репутация… – залепетала Бубенцова.

– Товарищ Бубенцова, уважаемая Лидия Сергеевна, – аккуратно отцепляя женские пальцы от своего рукава, проникновенно начал я.

Пальцы не желали отцепляться, я плюнул и оставил их в покое. Сама отцепиться, ну или дерну погрубее, когда закончим это бредовый разговор.

– Уважаемая Лидия Сергеевна, – повторил я. – Кто вас уполномочил вести со мной беседы подобного рода? Товарищ Свиридов, или быть может парторг товарищ Дедешко? А может и вовсе пришло распоряжение из отдела образования от самой товарища Григорян? – высказался я и замолчал, ожидая ответа.

Как я и предполагал, от моей прямоты на грани наглости и грубости, Лидия Сергеевна растерялась, захлопала ресницами и выпустила мой рукав из захвата.

– Но… как же… общественность волнуется… товарищи обязаны знать, какой образ жизни ведет человек, учитель! – воскликнула с пафосом библиотекарь. – Родители доверяют вам своих детей! Они вправе понимать, какой человек учит их детей. Учитель – это ведь как второй родитель! – наставительно задрав вверх указательный палец, выдала Лидия Сергеевна.

– Лидия Сергеевна, – мягко начал я. – Передайте своей общественности, что моя личная жизнь ее не касается. Совсем, – я помолчал, давай библиотекарю возможность переварить мою реплику. Когда я решу жениться, или обрету невесту, или у меня родится сын, а может еще что-то изменится в моей жизни, официально, согласно актам гражданского состояния советского человека, торжественно клянусь и обещаю, общественность узнает об этом первой, – заверил я.

С этими словами я вежливо, но решительно отцепил пальцы библиотекарши теперь уже от моей куртки. Затем обогнул растерявшуюся Бубенцову и нырнул в свою калитку.

– Но, Егор Александрович! Общественность… репутация… – залепетала мне в спину Лилия Сергеевна.

– До свидания, Лилия Сергеевна, – не оборачиваясь, громко попрощался я. – Увидимся в понедельник!

Я скрылся за углом собственного дома, зашел на крыльцо и шумно выдохнул.

– Общественность, как же, – хмыкнул я. – Местные сплетницы не выдержали и отправили тяжелую артиллерию на разведку. Хотя, пожалуй, на тяжелую Бубенцова не тянет. Тяжелая в магазине за прилавком стоит, – протянул я, доставая из кармана ключи от дома. – Это что же теперь, и за хлебушком не сходить? Живым из пыточной не выпустят, пока не признаюсь во всех грехах? – проворчал себе под нос, качая головой. – Не понял, – удивился, когда сообразил, что ключ не желает проворачиваться в замочной скважине по той простой причине, что дверь в дом оказалась незапертой.

Глава 6

Я тихо толкнул дверь, замерев на пороге, прислушался. Ни в сенцах, ни на кухне никого не было, из комнаты вроде тоже никаких звуков не доносилось.

– Есть кто живой? – негромко позвал я. Может, Оксана все-таки каким-то образом доставила Лизавету ко мне, и Баринова ото всех переживаний заснула? Но откуда у Гриневой ключ?

– Хозяева, – позвал я чуть громче, переступил порог собственного дома, не разуваясь, прошел в комнату. – Ау…

– Ты чегой-то орешь? Какие-такие хозяева? А ты тогда кто, Ляксандрыч? Вроде выпил маненько, а у тя гляди-ка, разум замутился, – раздался за моей спиной голос Митрича.

– Ляксандрыч, чегой-то с тобой приключилось? Водички может? А? – заботливо забормотал дядь Вася, выходя из-за занавески, где у меня располагался санузел.

Я медленно развернулся, не теряя бдительности.

– Василий Дмитриевич, вы как тут? – поинтересовался обычным голосом.

– Да нормально. Чего со мной станется? – удивился Митрич. – Ты сам как? Кого зовешь? Никак хозяйку новую? – прищурился Беспалов. – Так нету ее, я проверил.

– Так это вы дверь отперли? – догадался я.

– Ну, есть такое дело, – смутился дядь Вася, виновато опустив глаза. – Ты того… не серчай, Ляксандрыч… но тут, понимаешь, такое дело… – Митрич вздохнул, покрутил головой, словно ему давил ворот рубахи, стащил с головы картуз, сжал его в руках. – Ну вопчем… ситуация однако… веревка мне понадобилась… вот позарез… хушь режь, а надо… Так бы я и ни-ни, дождался… – заверил дядь Вася, преданно глядя мне в глаза. – Домой, сам понимаешь, не с руки… Маня… Строгая она у меня… жена моя, Мария Федоровна, она это… того самого… – Митрич запутался в показаниях.

– Домой загонит, – подсказал я.

– Ну да, эт самое, верно говоришь… – закивал мужичок.

– И накажет, – пряча улыбку, подлил я масла в огонь.

– Ну да, ну да… – продолжая кивать, забормотал Митрич, потом до него дошло, что я сказал.

Дядь Вася вскинул голову, хотел было возмутиться, но заметил, что я улыбаюсь, растерянно захлопал глазами, покачал головой и неожиданно смутился окончательно, вместо того, чтобы рассмеяться.

– Ну… Ляксандрыч, ну ты… хе-хе… что тут скажешь уел… есть маненько… – проворчал Митрич, смущенно улыбаясь.

– Вот тут не понял, – и настал мой черед удивляться. – Есть что?

– Женишься – поймешь! – отрезал дядь Вася, решительно натянул картуз на макушку, уставился на меня вопросительным взглядом. – Так это… веревку-то выдашь? Помнится, на печку кидали… – напомнил дядь Вася. – Хорошая веревка, добротная… главное, крепкая… сортир-то завалили с одного тырка…

– Так, стоп, – я на секунду замолчал, переваривая информацию. – Дверь в мой дом вы открыли, верно дядь Вась?

– Ну… так-то да… – робко улыбнулся дядь Вася. – Ты того, не серчай, говорю, Ляксандрыч… Ситуация, понимаешь. того самого… Ничего такого… Домой не с руки, говорю жеж, Маня там… А мне веревка ну во как нужна… ну просто позарез, – Митрич провел по горлу ребром ладони. – Тут, Ляксандрыч, вопрос жизни и смерти. Понимаешь? – дядь Вася уставился на меня с тревогой во взгляде.

– Веревку выдам, – пообещал я.

Беспалов обрадовался, но я продолжил допрос.

– Только сначала ответьте: откуда у вас ключи от моего дома? И у кого еще имеются? Вторую партию мне никто не давал. Они все время у вас были?

Митрич смущенно переступил с ноги на ногу, снова стянул шапку, потеребил ее в руках, опять напялил на макушку, поднял виноватые глаза и проворчал:

– Дык я это… может потом, а? Веревку бы мне…

– Василий Дмитриевич, – непреклонно произнес я. – Откуда у вас ключи от моего дома?

– Ну ладно, ладно… заладил… – буркнул дядь Вася, вздохнул и выдал. – Больше-то ни у кого и нет… я-то случайно вспомнил… кабы не приспичило… веревку надо… – жалобно закончил Митрич, зыркнув на меня, но понял, пока не расскажет всего, веревку не получит, и заторопился договорить. – Вспомнил я… что покойная Таисия запасную пару Мане моей давала… Ну и… отыскал в сарайке-то… Маня, она у меня баба хозяйственная, ничего не выкидывает… ключики-то в коробочку жестянку прибрала и в сарайку, на полочку… там я и их и нашарил… Так дашь веревку-то? – едва закончив рассказ, выпалил Митрич.

– Ключи, – я протянул ладонь.

– Так на столе, – с легкой обидой в голосе буркнул Митрич.

Я развернулся, прошел в кухню, взял вторую связку ключей. Их почему-то оказалось аж три штуки на кольце. Один точно от дома, второй похоже от дверей сарая, а вот третий непонятно что отмыкал. Маленький, как от ящичка какого-то или от шкафа. Ладно, потом разберусь. Шагнул к печке, порылся, достал верёвку, вернулся на порог.

– Теперь рассказывайте, зачем вам веревка понадобилась? – строго велел я, глядя в упор на дядь Васю.

Беспалов раскрыл было рот, чтобы возмутиться, потом закрыл, отвел глаза. Снова стянул шапку с головы, замялся.

– Рассказывайте, дядь Вась, рассказывайте, – смягчившись, настойчиво потребовал я.

Отчего-то вспомнился рассказ Григория о том, как двое товарищей, Митрич и Борода, на спор по пластунски переползали поле.

– Что учудили в этот раз? – подтолкнул соседа к откровению.

Митрич удивленно вскинул брови, вздохнул и выдал:

– Так это… Григорич в колодец свалился… Доставать надобно…

– В колодец? – ошарашенно переспросил я. – Глубокий?

– Ну… метров десять будет, – непонятно от чего прибодрившись, выпалил дядь Вася.

– Десять? – я едва не схватился за голову. – Он хоть живой?

– Ну, может, не десять… поменьше… – подумав, признался дядь Вася.

– Завхоз живой? – требовательно спросил у соседа.

– Да живой… чего ему сделается… – меланхолично заметил Митрич.

– Колодец глубокий?

– Ну… хороший такой колодец… внушительный… будет… когда докопают…

– Сколько?

– Чего сколько? Так-то это… бесплатно… колхоз делает… – удивился дядь Вася.

– Глубина сколько метров? – сдержано уточнил я.

– Ну, метров шесть… или пять…

– Так шесть или пять? – допытывался я.

– Ну… пожалуй… поменьше все жеж будет… копать только начали… Метра три-четыре, не больше… – признался все-таки дядь Вася, большой любитель преувеличений.

– И то хлеб, – буркнул я.

– С водой? – уточнил я.

– Не… пустой… не успели… говорю жеж, недоделанный колодец-от… бросили покуда, паразиты… вот Борода и… того… поскользнулся Григорич, ага… – пояснил Митрич, глядя на меня честнейшим взором.

– Или на спор? – небрежно бросил я, вешая веревку на плечо, подумал, прихватил вторую, покороче, на всякий случая. После чего запер двери и приказал. – Показывайте.

– Чего? – растерялся Митрич.

– Идти куда, спрашиваю, – пояснил я. – Идемте, Василий Дмитриевич, спасать товарища завхоза. Как же мы без него.

– Ну да, ну да… верно ты это, Ляксандрыч… правильно… – засуетился дядь Вася, скатываясь к крыльца. – Тут оно недалече… Ляксандрыч… ты это… вот спасибочки… вот удружил… а я-то голову ломал, кого на помощь-от позвать… чтобы значитца… никто никому… а то Маня… Она того этого… – бормотал Митрич, уводя меня куда-т на задний двор, в огороды.

– Василий Дмитриевич, мы хоть правильно идем? – с сомнением в голосе поинтересовался у соседа.

– Так огородами… огородами веду, Егорушка, – засуетился дядь Вася. – Так-то оно надежней… ежели увидит кто. Стыда не оберемся… засмеют… – забормотал тихонько Митрич. – А так огородами пройдем… никто и не увидит… туда за околицу можно и бережком, и за дворами… Тропиночка там протоптанная… никто и не приметит…

– Понял, огородами так огородами, – покладисто согласился я. – В колодце Степан Григорьевич как оказался? На спор или правда поскользнулся? – закинул удочку.

Митрич оглянулся через плечо, захлопал глазами, покачал головой.

– От ведь упрямый ты человек, Ляксандрыч… Никак Гришка проболтался? – фыркнул себе под нос. – Ну… случайно вышло-то… поспорили маненько… с кем не бывает…

– А на что спорили? – поинтересовался я.

– Так это… на конфеты, – окончательно смутился Василий Дмитриевич, покосившись на меня, проверяя, издеваюсь, или нет.

Честно говоря, я настолько опешил от предмета спора, что не знал: смеяться или плакать? Или от души выругаться.

– На… какие? – только и смог выдохнуть я, чтобы не заржать.

– Так это… – расплылся в улыбке Митрич. – На «Птичье молоко»… – мечтательно выдал дядь Вася.

– На «Птичье молоко»? – еще больше опешил я. – Это шутка такая? – осторожно уточнил я.

– Много ты понимаешь, – нахохлился дядь Вася, продолжая шагать в направлении колодца. – Это тебе не хухры-мухры… Это… – Митрич завертел головой, зажмурившись то ли от собственных фантазий, то ли от предвкушения выигрыша, я так и не опередил. – Тут, Ляксандрыч, понимаешь, какое дело… молоко-то жуть какое вкусное, птичье-то… Вопрос, конечно, отдельный, птицу доят или другое чего… – задумчиво пробормотал сосед. – Но ведь не достать, зараза… – плечи дядь Васи огорченно поникли. – Их же, понимаешь, только наладили на производство… В Москве, говорят, и то не достать.

– Ничего особенного, конфеты как конфеты, – брякнул я, не подумав, и тут же торопливо добавил. – Вы где успели попробовать? – осторожно поинтересовался, стараясь не выдать своего непонимания.

Ну, конфеты и конфеты. Этих конфет как того гуталина Или я чего-то не понимаю? Мне вот в детстве «Птичье молоко» тоже казалось чем-то особенным. Все мы с пацанами нянечку нашу в детдоме пытали: каких птиц доят, чтобы молоко-то на конфеты получить. Вовка Минюков уверял, что вывели новую породу. Скрестили, значит, козлодоя с коровой, вот и получили короводойку, она-то и даёт птичье молоко. Вовке мы верили, он был умный, много книжек читал. Каждый раз мы с пацанами слушали очередную версию, раскрыв рты от удивления. Еще и нянька придумывала невероятности. И каждый раз мы с пацанами потом спорили, врет или не врет. И кто правду говорит: Вовка или Митофановна?

– Много ты понимаешь, – обиженно буркнул Митрич. – Конфеты как конфеты! – ехидно передразнил меня сосед. – Это ж достижение! – дядь Вася задрал кверху указательный палец.

– Чего? – обалдел я.

– Достижение, говорю, народного хозяйства! – подтвердил Беспалов, пробираясь через кусты.

Я полез вслед за ним.

– Долго еще?

– Почти пришли, – заверил дядь Вася. – Тут, понимаешь, гордость страны перед мировой общественностью. А он «конфе-е-еты».

Услышав слово «общественность» я аж плечами передернул.

– Угу… и что с ними не так?

– С кем? – не сообразил дядь Вася.

– С конфетами, – уточнил я.

– Все так, ты чего, Ляксандрыч? Газеты не читаешь? Это ты зря! – с укоризной выдал Митрич. – Это ж новые конфеты-то! Вкуснющие… Наши-то молодцы, министр вона с заграницы привез идею-то, говорит, догнать и, значитца, чтобы лучше всех.

– И как? – полюбопытствовал я.

– А так! – Митрич гордо задрал подбородок. – Наши взяли и наше придумали, советское, да получше, стало быть, чем ихнее, капиталистическое.

Митрич снова зажмурился, на это раз стало совершенно ясно, от восторга и предвкушения. – Маня как-то приносила конфетку одну, угостили ее… а она мне принесла… – доверительно сообщил дядь Вася. – Знает Манюня моя, сластена я… что твой медведь. Токма медведь он по меду больше… а я вот по конфетам… Ну и пряники сильно уважаю… Пришли…

Дядь Вася внезапно остановился.

– Да чтоб… – начал я, но вовремя замолчал, не выругался.

– Где колодец-то?

Оглядевшись по сторонам, поинтересовался я. Мы вышли к околице, на другой конец села. К дороге, что уходила в сторону того самого колхоза, которому мы все дружно помогали не так давно.

– Так вот жеж, – с готовностью махнул дядь Вася куда-то себе под ноги и отодвинулся.

– Григорич, что ты там, как оно? Живой? – с неприкрытой тревогой в голосе крикнул Митрич куда-то себе под ноги.

– Не дождёшься, старый хрыч, – откуда-то из-под земли раздался знакомый голос.

– Степан Григорьевич, с вами все в порядке? – задал я наиглупейший киношный вопрос. Оно конечно, человек в яме, какой уж тут порядок.

– Переломов, ушибов нет? – уточнил я. Этот вопрос более актуальный.

– Ты кого притащил, старый пень? А? – рявкнул снизу Борода.

Ну, раз рычит, значит, точно все в порядке, ничего не поломал.

– Так это… помощь… – выпалил Митрич. – Я ж тебя, старого борова, один не вытащу… Отъелся ты на казенных харчах, Григорич… как есть отъелся… Раньше-от жилистый был, что твоя жердь… а нынче вона… жирком оброс…

– Митрич, не гунди, – раздалось глухое ворчание из дыры в земле.

– Дак я правду-то… чего возмущаться… Ляксандрыч, ну что… делать чего будем? – тут же обернулся ко мне дядь Вася. – Веревку скидывай Григоричу… тащить будем…

– Посмотрим, – спокойно выдал я, подходя ближе к колодцу. – Степан Григорьевич, сейчас опору для веревки найдем, привяжем, и скинем вам второй конец. Начнем по тихой травить… – выдал я инструкцию, попутно оглядываясь по сторонам в поисках крепкого деревца. – Вы сможете выбраться? Или сделать сидушку?

В последний момент я вспомни, что у Бороды старшего проблема с ногой. Сумеет ли он забраться наверх, с помощью ног? Или придется поднимать своими силами.

– Сами справимся… людей потревожил… – недовольно отозвался Борода.

– Товарищ Борода, ответьте, – настойчиво потребовал я.

– Выберусь… чего уж… – буркнул громко завхоз. – Не из такой задницы выбирался.

– Хорошо, – кивнул я в ответ. – Тогда ждите, как справимся, скомандуем.

– Угу… – недовольно угукнули снизу.

Похоже, старый фронтовик не по-детски смутился. От того ли, что я стал свидетелем их мужской шалости, не сказать – дурости. Или потому, что молодость осталась за спиной, теперь без помощи из ямины не выбраться, силы не те.

– Вона, Ляксандрыч, вона деревце-то… – Митрич замахал руками, привлекая мое внимание.

– Вижу, спасибо, – я на глазок прикинул, хватит ли веревки. Или вязать вторую. По идее, должно хватить.

На пару с дядь Васей мы обмотали ствол дерева, завязали крепким узлом, потихоньку разматывая, дошли до ямы, вырытой под колодец.

– Степан Григорьевич, сейчас я брошу конец к вам. Ловите, – крикнул я.

– Готово! – раздался ответный возглас.

– Теперь обвяжите вокруг груди, – проложил командовать.

– Готово.

– А теперь мы потихоньку начнем вас поднимать, ваша задача работать ногами. Если что, кричите. Станет трудно, не молчите! Будем думать другой способ. Договорились?

После короткого молчания Борода все-таки неохотно согласился.

– Ну, начали! – скомандовал я и мы вдвоем с Митричем ухватились за веревку.

Глава 7

Быстро вытянуть Степана Григорьевича не получилось. Все-таки отсутствие ноги сильно сказывалось на ловкости. К тому же, чувствуя себя беспомощным, завхоз злился и сам себе портил успешный подъем. Несколько раз Борода едва не сорвался. Если бы я не настоял на том, чтобы завхоз обвязался веревкой вокруг грудины, Степан Григорьевич выкарабкался бы на свет божий с дополнительной травмой. А так удалось избежать переломов и ушибов. Ну, почти, главное, обошлось без растяжений и даже без повреждения спины.

Пару раз наш отважный вынужденный альпинист повисал, что называется, над пропастью. Приходилось потихоньку опускать Степана Григорьевича вниз и начинать все заново.

Сложное это занятие – тащить из колодца старого упрямого бойца. Вытаскивать из болота бегемота и то проще, как по мне. Бегемот хотя бы не сопротивляется и не злится, инстинктивно понимает, что ему хотят помочь. Завхоз, конечно, тоже понимал, что мы с Митричем проводим спасательные работы по вызволенною его тушки из ямы, но вот пострадавшее самолюбие Бороды отказывалось признавать, что без помощи извне на поверхность не выбраться.

В конце концов, над краем будущего колодца показалась макушка Степана Григорьевича.

– Ох, ты, Ляксандрыч, глянь-ка, выполз, родимый! – радостно охнул Митрич и едва не выпустил из рук веревку, желая утереть лоб.

– Держать! – рявкнул я, посильнее упираясь ногами в землю.

Пару раз дядь Вася выходил из-под контроля и товарищ Борода по нашей вине съезжал вниз.

– Ах ты, ешкин матрёшкин! – испугался Митрич, крепче натягивая веревку. – Ну ты и боров, Григорич, – пошутил в адрес товарища Беспалов, демонстративно покряхтывая. – Почитай, тонну тянем!

– Митрич! Убью! – сердито просипел Степан Григорьевич, цепляясь одной рукой за остатки травы вокруг ямы, хватаясь за землю, упираясь локтями, чтобы подтянуться.

– Василь Дмитрич, перебирайтесь поближе, помогите… – велел я, потихоньку подтягивая завхоза, заодно и приближаясь к нему.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.