# Сценаристка

Светлана Олеговна Павлова

Светлана Павлова – писательница, победительница ежегодного рейтинга Forbes «30 до 30», выпускница магистратуры «Литературное мастерство» НИУ ВШЭ. Её «нетолстый роман» «Голод» вошёл в короткий список премии «Ясная Поляна», а новый роман «Сценаристка» получил первую премию «Лицей» для молодых прозаиков и поэтов.

Начинающая сценаристка Зоя никогда не сдавала тест на ВИЧ. В ожидании анализа она составляет список – Ян, Андрей, Виталик – и вспоминает романтические эпизоды последних лет. Эта книга о том, как нынешние 30-летние ищут отношения, о том, что эти отношения подчас – не панацея от проблем, ещё – о жизни в плену магического мышления, о стигматизации ВИЧ и дремучести убеждений, с ним связанных, о поиске своего дела и радости настоящей дружбы.

Содержит нецензурную лексику

> © Павлова С.О., текст

> © Белоусова А.Н., дизайн

> © ООО «Издательство АСТ»

> моей подруге Ксении Чурсиной – за все телефонные разговоры из ванной и просто так

> Любые совпадения с реальными событиями, людьми, институциями, организациями и аккаунтами в соцсетях случайны

Всё началось с дурацкой игры «Я никогда не». На шестом раунде Зое пришло в голову сказать: «Я никогда не сдавала анализ на ВИЧ». Видимо, это не то, чем стоит гордиться, подумала Зоя, заметив, что после её реплики пауза затянулась секунд на пятнадцать. Видимо, это плохо, подумала Зоя, увидев смесь неловкости, ужаса и сострадания на лицах остальных игроков. Видимо, это просто ужасно, подумала Зоя, когда подруга Сеня отпила вина и спросила: «Дурында. А как это вышло? Ты в своём уме?»

Зоя попыталась вяло шутить. Мол, а зачем мне – я что, проститутка какая-то? Сеня засмеялась и обратилась к гостям: «Купите этой женщине курс по секс-просвету».

Пауза длилась. Хотелось бежать в ближайшее «Инвитро» немедленно. Прямо сейчас.

– Погоди, тебе же вроде операцию какую-то делали? – спросила Сеня.

– И?

– Ну так операцию не могут без анализа на ВИЧ делать.

– О, правда? Ну слава богу…

Зоя счастливо выдохнула.

– А чего «слава богу»? Это когда было?

– Ну… года два назад?

– А эти два года у тебя целибат, что ли, был?

Зоя покачала головой. Последние два года сложно было назвать целибатом.

Всю ночь Зоя провела, гугля запросы:

– риск заразиться при одном контакте

– риск заразиться при трёх контактах

– симптомы СПИДа

Нашла у себя минимум три: герпес, частые простуды и головные боли.

Это конец, думала Зоя, сверля потолок и ненавидя сегодняшних гостей Сени. Не предложи они эту игру, она бы ведь жила и бед не знала. Сволочьё.

«Ну чего ты, крошка? Издёргалась вся?» Так написала Сеня на следующее утро. Зоя любила, что Сеня зовёт её крошкой. Неужели она теперь умрёт от СПИДа, и так больше не будет?

Сеня, донор крови со стажем, предложила Зое присоединиться к ней на следующих выходных: «Вот как раз и чекнешь, там бесплатно проверяют. Ещё и чаем сладким напоят».

Зоя ответила, что не хочет идти, потому что ей страшно получить плохой результат. Ты полная дура, сказала Сеня. И дала номера пункта переливания крови, чтобы Зоя записала их на процедуру.

На завтра прям, поняла меня?

Поняла.

Зоя позвонила, её спросили, принимает ли она какие-то препараты. Зоя ответила, что пьёт противотревожные от бессонницы. Человек на том конце оказался недоволен:

– Ну и что вы хотите? Чтобы мы переливали младенцам ваш атаракс?

Так Зоя узнала, что сдать кровь ей разрешат только спустя три месяца после курса таблеток.

«Придёте чистая, тогда и сдадите», – сказал сотрудник станции.

Она ненадолго забыла о страхе. Тем более что её соавтор объявился с новостью: Netflix опередил их с Зоей, выпустив сериал со схожим движком, то есть теперь всё надо переписывать.

А потом её репетитор по английскому решила повторить тему relative clauses – всякие соединительные словечки типа where, that, when.

Зоя даже не успела закончить фразу «Serenity which I am not familiar to…»[1], как преподавательница сказала: «Oh, you're into this which-word»[2].

Это можно было интерпретировать как похвалу – мол, как у тебя классно получаются предложения с which. А можно было как критику – мол, а чего только с which? Ведь есть и другие союзы.

Но Зоя не слышала which. А только: ВИЧ, ВИЧ, ВИЧ, ВИЧ, ВИЧ.

Ещё через несколько дней Зоя увидела, как один парень, с которым она год назад пересеклась на питчинге, написал в фейсбуке: «Ну, чё, ребят. Я плюсанул». В посте он приложил скан анализа и фото таблеток, которые ему теперь придётся ежедневно принимать в качестве терапии.

После его признания Зоя сутки не могла спать и есть. Этому не было рационального объяснения: с тем парнем они сидели в разных концах зала и едва ли перебросились парой фраз. Но сомнений в том, что это знак свыше, уже не осталось. Их было много. Подозрительно много.

Зоя считала овец в попытке заснуть, но всё-таки срывалась на погуглить картинки людей в терминальных стадиях СПИДа. Потом в порыве психоза подумала заглянуть в отзывы к стоматологу, у которого ставила пломбу пару недель назад, ожидая увидеть там обвинения в халатности, подтвердившие её страх использования нестерильной иглы. А сразу после – отзывы на мастерицу маникюра, к которой ходила уже не первый год.

Наутро не выдержала и отправилась в лабораторию.

«Я бы хотела сдать анализ на ВИЧ», – и это был какой-то другой, не знакомый Зое голос. Девушка на ресепшене улыбнулась и ответила: «А хотите ещё по акции “Секс в большом городе”? 14 инфекций плюс мазок? Сейчас скидка».

Зоя отказалась. Её в тот момент волновало только одно.

Перед забором крови медсестра спросила:

– А чего такая бледненькая? Крови боимся? Падаем в обморок? Кулачком поработаем?

– Я боюсь умереть.

На выходе Зоя спросила сотрудницу ресепшена, когда ждать результат и как его получить. Сотрудница сказала, что результат будет завтра, но забрать его можно только лично и с паспортом. Почему-то хотелось оправдываться. Сказать, что она вообще-то не-такой-человек. Как будто Зоя заранее знала, что в анализе всё будет плохо. Но вместо этого она уточнила: «Прямо с утра?» Сотрудница кивнула.

Подумаешь, 24 часа мучений.

Обратный отсчёт начался.

Зоя вышла из лаборатории и на улице вспомнила, что толком не ела со вчерашнего дня. Зашла в ближайшую кофейню, но смогла заказать только флэт-уайт. Полистала письма с правками последнего драфта и поняла, что думать о работе в ближайшие сутки не получится.

Зоя открыла телефон и вбила в гугл: статистика ВИЧ.

Сегодня в России с диагнозом ВИЧ живёт около 1,2 миллиона человек, или 0,82 % населения.

Вошла ли я в эти 0,82?

Большинство людей, у которых ВИЧ впервые выявили в 2023 году, заразились при гетеросексуальных контактах – 77,6 %.

Гетеросексуальных.

Ситуации, когда люди заражаются из-за медицинской ошибки, например после переливания крови ВИЧ-положительного, очень редки. В России фиксируют в среднем всего 8 таких случаев за год.

Последний стоматолог выглядел раздолбаем. Точно не поменял иглу.

В 2023 году показатель новых случаев ВИЧ-инфекции снизился на 39 % относительно 2010 года.

Нет, не пытайтесь сбить меня с толку, ведь я обречена на смерть.

Далее Зоино внимание привлекла таблица с рисками. В одной колонке был тип контакта, во второй – количество заражений на 10 000 человек. Там были нелепые формулировки типа «принимающая сторона» / «вводящая сторона».

Использование общих игл при употреблении наркотиков – 63.

Не было.

Анальный секс, принимающая сторона – 138.

Фу, ни за что.

Вагинальный секс, принимающая сторона – 8.

Ох.

Покусывания – ничтожно низкий.

Гадость.

Облизывания – ничтожно низкий.

Теперь и не упомнить.

Таблица немного успокоила Зою. Не цифрами, а своим чётким устройством. Зоя – фанатка списков, схем, любой структурированной информации, ведь это всё даёт иллюзию контроля.

Она открыла заметки на телефоне и напечатала:

Ян

Андрей

Виталик

Повспоминала, не было ли после той операции кого-то ещё. Не было.

Да ей в целом и так хватило.

Приличный человек Ян

Они познакомились через «Авито». Было так.

Зоина школьная подруга Ира, эмигрировавшая в Берлин, попросила помочь разобрать вещи в её квартире: чтобы можно было сдавать чужим людям. Честно говоря, Зоя не была этому рада. После Ириного отъезда в их отношениях что-то сломалось. Телефонные разговоры случались всё реже. Она кидала мемы, смысл которых Зоя уже не могла понять. Перестала делать специально для Зои традиционные утренние кружочки в патчах под глазами. Каждый раз, когда она писала «го созв?», Зоя ловила себя на мысли «как же мне лень». Изредка инициатором этих созвонов выступала сама. Но только из чувства долга. Из чувства вины.

Обычно их диалоги складывались по одному и тому же сценарию. Первые сорок минут Ира рассказывала, как её затрахала местная бюрократия, поиски квартиры и тот факт, что в Берлине нельзя выпить кофе после 18:00. Потом – как она злится на оставшихся друзей. На то, что они жрут и пьют, знакомятся и влюбляются, тратят деньги и ищут работы, ходят на фитнес и путешествуют. Однажды Зоя поспорила сама с собой. Если в следующем разговоре не прозвучат слова «винтик системы», она будет ходить на утреннюю пробежку трижды в неделю. Слова прозвучали. И хотя Зоя обрадовалась перспективе спать, а не бегать, всё-таки нашлась и возразила: «Ира, но ведь я тоже осталась. Здесь».

Ира ответила: так приезжай, какие проблемы. И начала заманивать Зою в Берлин, как делала последние полгода.

С целью подчеркнуть авантажность Берлина она пару раз говорила, что видела проезжавшую мимо на велосипеде ***** Зоя знала, что ***** не умеет кататься на велосипеде, но даже умилялась Ириным попыткам зайти через близкое. Они были знакомы тысячу лет. На прошлый Новый год Ира подарила ей пластыри от натоптышей, её любимый кондиционер для белья с запахом лаванды и пробку для ванной – потому что была в курсе, что Зоина потерялась, и оттого дыру слива та затыкала носком. Кто-то пошутил тогда: какое доскональное понимание потребностей быта! Наверное, это и называется словом «близость».

Но близость ушла. Её заменили сложности эмигрантской жизни. В иерархии проблем они стояли явно выше Зоиных сложностей, поэтому на Зою уделялось пятнадцать минут. Она слышала в ухе боязливое «Ну а у вас там чё-как?» Никогда не у Зои лично, а у коллективного «нас». Зоя рассказывала. Ира слушала, параллельно шурша распаковкой Икеи.

Однажды Ириного мужа Стаса уволили. Он ни в чём не провинился, просто в их компании отменили удалёнку и настояли на том, чтобы все снова работали из московского офиса.

На фоне увольнения у Стаса случилась депрессия. Новая работа не приходила, ведь чтобы пришла, нужно врать на собеседовании, а враньё отнимает ресурс. Тогда Ира решила сдать свою московскую квартиру, для чего и попросила Зою разобрать вещи. Что-то – на свалку, что-то – будущим жильцам, что-то – «пожалуйста, пусть пока побудет у тебя». В этом «пока» было столько надежды.

У кого-то из них в тот день сбоил интернет. Зоино видео подвисало, Ирин голос – прерывался. Зое приходилось по нескольку раз показывать одно и тоже и уточнять её комментарии. Происходящее страшно злило Зою, а ведь они не разобрали ещё и половины шкафа.

Зоя попросила паузу на кофе, во время которой узнала хоть что-то интересное для себя: что делаем с книжками? Ира пожала плечами: либо забери себе, либо продай на «Авито» и отдай деньги на благотворительность.

Зоя оглядела полки, но быстро поняла, что из библиотеки Иры и Стаса ей нечего забирать. С Ирой у них были схожие вкусы, но в последнее время она жаловалась на упавший минус и перешла на аудио. А Стас окончил философский факультет МГУ и читал такое, что Зоин мозг вряд ли когда-нибудь смог бы осмыслить. Она рассматривала шкаф, заставленный умными книжками, выпущенными Ad marginem и «Издательством Ивана Лимабаха», и понимала, что, ясное дело, никогда в жизни их не откроет. Или откроет, но не продвинется дальше седьмой страницы. Сделает их декором своей квартиры, способом производить впечатление на новых гостей. Будет жить, униженная интеллектом Стаса.

К чёрту, подумала Зоя. И выбрала благотворительность.

Она провела несколько вечеров, бережно протирая книги и фотографируя их. На этапе выкладки на «Авито» мучительно долго пыталась понять, как установить цену. Чем руководствоваться? Количеством страниц? Смешно. Востребованностью? Но как понять, кто сейчас популярен? И вообще, кто Зоя такая, чтобы в рублёвом эквиваленте оценивать Дериду, Жижека и Ги Дебора? Короче, назначила каждой 500 рублей. Все они были в идеальном состоянии: Стас относился к книжкам бережно, не то что Ира – она и учебники универской библиотеки не стеснялась перелистывать слюнявым пальцем, загибать уголки страниц и даже читать в ванне.

Книги ушли быстро. Большую часть забрал дед-букинист. Естественно, сумасшедший. Ну, такой, приятно-сумасшедший. Приехал всего через сорок минут после публикации объявления. Зоя вынесла ему книги к метро: тащить было тяжело, но звать незнакомца прямо в квартиру не хотелось. Катила в чемодане. Дед перебирал стопки на лавочке – натурально – с вожделением. По его многочисленным вопросам «Вы уверены, что хотите это отдать?», Зоя поняла, что «Дом с Маяком» и «Ночлежка» получат гораздо меньше, чем могли бы.

По итогу осталась маленькая стопка, которую Зоя забрала домой. Основанием стопки был «Киногид извращенца» Славоя Жижека. «Жижек – база», наверное, пошутил бы в этом случае Стас. Но Зоя не знала, пошутил бы или нет: в философии она не понимала.

Однако, по всей видимости, понимал пользователь с ником SuperYan.

Его сообщение отдавало сильным волнением.

Я куплю всё! Могу перевести аванс! Или заранее оплатить! Умоляю, никому не отдавайте!!!

Зоя решила не раскрывать карты и не объяснять пользователю SuperYan, что он пока – единственный интересант. И сухо написала: окей. Он спросил Зою, когда и где они могут увидеться. Погода была такой противной, что Зоя, позабыв о мерах предосторожности, назвала ему домашний адрес.

Уже после того, как они договорились о встрече, Зоя догадалась проверить его профиль: маньяк или нет. Но ничего страшного не увидела. Пара айфонов, нотные сборники. Скукота.

Поплыла Зоя сразу, ещё пока он был тоненький и размытый в дверном глазке. Вживую же – зонт-трость, серый костюм-тройка, узконосые рыжие туфли, крупные черты лица. На мизинце – перстень-печатка.

– Здравствуйте. Меня зовут Ян. Простите, бога ради. У меня плохо с технологиями, всё время забываю заряжать телефон, а без карты тут совсем заплутал. И ливень этот… Но я зато вам кое-что принёс.

– Ого, «Рафаэлло»! Обожаю, – сказала Зоя.

«Рафаэлло» Зоя терпеть не могла.

– А у вас ещё столько интересных объявлений было. Совсем редкие штуки, таких не найти в магазинах. Я добавил в «избранное», но увидел, что уже снято с публикации.

– Да, вас букинист один опередил.

– А почему продаёте?

Ян был так красив, Зое не хотелось его разубеждать в том, что она настоящая хозяйка библиотеки. Поэтому она расплывчато ответила:

– Пытаюсь порвать с прошлым.

Он какое-то время делал комплименты – уже своим – находкам, а она слушала, слушала, слушала. Обуваясь, Ян заприметил проигрыватель в углу комнаты.

– Любите музыку?

– По настроению…

Он, кажется, хотел ещё что-то сказать, но не сказал.

Весь вечер Зоя думала о нём. Мужчине с необычным именем Ян, в костюме-тройке. Чем он занимается? С кем живёт? Кто его друзья? И главное: почему он не попросил её номер?

Зоя села в кресло, поставила пластинку Анны Герман и приготовилась страдать.

А вокруг ни машин, ни шагов,

Только ветер и снег.

В самом центре Москвы

Не заснул человек.


Наутро Зое пришёл отзыв: «Прекрасный продавец с прекрасным ассортиментом». А через пятнадцать минут прямо в мессенджере «Авито» сообщение: «Выпьем вина?»

Сначала Зоя заорала от радости. Потом с ужасом подумала, что надо срочно проверить свой профиль. Пока листала брендовые, времён работы в банке, платья, гантели, отцовский гараж, бабкину сумку-тележку (что-это-делает-среди-моих-объявлений), думала: вот она, самая правдивая социальная сеть. Всё про человека сразу ясно, кто он и что он.

Позже Зою осенило, что в ситуации нет ничего хорошего. Ведь, в сущности, Ян звал пить вино не её, а Стасову библиотеку. В этом Зоя ему призналась за третьим бокалом. До третьего вещал он. Рассказывал жизнь.

Сначала училище здесь, потом – и он продемонстрировал прекрасный акцент – École normale de musique de Paris[3]. Сейчас последний курс консерватории по классу фортепиано, а параллельно – подготовка ко второму высшему, на дирижёрский факультет. Дирижёром был дед. С бабушкой – пианисткой – познакомился в театре. Мать – концертмейстер первых скрипок, отец – музыковед.

Ему же будет совершенно не о чем со мной говорить, грустно подумала Зоя. И сказала:

– Эти книжки – они не мои. Просто подруга эмигрировала и попросила квартиру разобрать для аренды. Это книги её мужа, он с философского МГУ. Я в философии не особо. В музыке, кстати, тоже. Я вообще сценаристка.

– Так это же ужасно интересно – когда люди разные, – ответил Ян. И продолжил говорить о себе.

В разговоре он упомянул, что ведёт телеграм-канал с философскими мемами. Зоя спросила название. «Нагромождение смыслов», – ответил он. Зоя взяла телефон и начала вбивать название в строку поиска, но поняла, что не помнит, как пишется слово «нагромождение»: через а или через о. «Тут не ловит, потом добавлю», – сказала она.

Уже оказавшись дома, листая перед сном его посты, в которых Зое было непонятно примерно ничего, она как-то вяло подумала, что за весь вечер Ян не задал ни одного вопроса. Но Зоя быстро отогнала эту грустную мысль. Ей хотелось отдаться потоку, самой стать текучей. Не дёргаться. Она чувствовала себя избранной. Зое хотелось любить. И она выбрала любить, а не думать грустную мысль.

На следующее утро Ян спросил, какие у Зои планы на майские. Она ответила, что едет с компанией в Питер, и предложила заглянуть вечером в бар, откуда они по старой традиции привыкли стартовать в путешествия. Ребята взяли коктейли, Зоя – вино, Ян – водку. Он пил, Зоя любовалась. Как аристократично и по-русски, думала она.

Хотя Зоя и не особо любила Петербург, это было чистое счастье – предчувствие тепла, непочатых длинных выходных и любви. Зоя толком не могла участвовать в беседе, потому что её занимала мысль: как же всё-таки удивительно, что в огромном мире встретились два человека и понравились друг другу. Этого просто не может быть.

Но это было, точно было, и была даже пятая по счёту рюмка, после которой Ян сказал «а можно я с вами?». Зоя ойкнула от радости, а Сеня пробурчала, мол, такие спонтанные путешествия – удел либо тотальных богачей, либо нищебродов с низкой социальной ответственностью. Нищебродом Ян не был. Зоя и так догадывалась по внешнему виду, а когда он заявил, что в Питере предпочитает останавливаться в «Гранд Отель Европа», только довольно улыбнулась. «Мы вообще-то хату сняли на Петроге», – парировала Сеня. «Видимо, вам будет в ней менее тесно», – учтиво ответил Ян, многозначительно посмотрев на Зою.

Сеня рвала и метала, потому что любила Петроградку. Здесь несколько лет назад она провела почти два месяца, по итогам которых написала первый рассказ. Здесь же она впервые почувствовала, что однажды станет писательницей. Сеня говорила, что она оттуда вообще бы не выезжала, и даже спланировала расписание завтраков в своих любимых заведениях на районе.

Но Зоя не вникала. Не обращала внимания даже на небольшую, но всё-таки разницу в возрасте: Ян был помладше. Потому Зоя закрывала глаза на его – местами – патетику, пафос, велеречивость, серьёзное к себе отношение.

И вот Петербург. Всё как обычно: мало спали, много пили. Шлялись. Город ещё к тому же будто поменялся с Москвой погодой: уезжали в ливень, а приехали в светлую весну. Не к чему было придраться, совсем. Разве что к игре в бумажки на лбу одним вечером. Ян кроме своего Вронского не знал ни одного из загаданных Зоиными друзьями героев: Скриптонит, Юра Борисов, Билли Айлиш. Посмеиваясь, он спрашивал: кто все эти люди? Зоя в восторге восклицала: да ты живёшь в информационном вакууме! Друзья косились с недоумением.

В последний вечер поездки Ян, заглянув в Зоин чемодан, сказал, куда-то в воздух:

– У вас столько платьев с собой. Вы не все успели надеть. Останемся ещё на пару дней?

И он продлил их роскошный, каких Зоя не позволяла себе даже во времена работы в банке, номер. И они остались ещё на несколько дней. Зоя за них почти разучилась смотреть в телефон, так, что упустила в чате однокурсников масштабный срач, начавшийся на фоне забастовки Гильдии сценаристов. Зое, если честно, было так пофигу на то, есть ли у неё шанс получать роялти за свои проекты. Какое там, когда тут учтивый, галантный, «выкающий» Ян.

Да, Ян действительно обращался к Зое на «вы». А ещё – читал стихи и писал записки от руки. Сунул денег водителю баркаса, чтобы тот не взял на борт никого и катал их двоих на рассвете. Нашёл ночной репититорий и играл Зое «из своего» в три утра.

С одной стороны, Зоя чувствовала себя женщиной из рассказов Бунина. Типа вот сейчас он возьмёт карету, повезёт её есть расстегаи с налимьей ухой, розовые рябчики в крепко прожаренной сметане, распивать шампанское. И Зоя будет поглощать всё это – «с московским знанием дела». После – она в монастырь. Он – застрелится от любви из двух револьверов.

С другой – Зоя понимала, что слишком цинична, ехидна и зла, чтобы воспринимать это всерьёз.

Зоя не знала, как рассказать той же Ире, которая осваивает сортировку мусора и борется с берлинской бюрократией, что ей вчера декламировали Бродского на Мойке, а потом прямо на улице целовали ступни. К тому же порой это было несовместимо с её жизнью. Вот ты стоишь, потная и запыхавшаяся, в ПВЗ «Вайлдберриз», матерясь на не ловящий в подвале интернет, а тут – именно что – смс:

Зоя, куда вы пропали? Ваше сердце ко мне охладело? Или отныне вы предпочитаете общаться только путём передачи писем с сургучной печатью на хорошо надушенной бумаге?:-)

Да, именно с этим смайлом.

Зоя не знала этих стихов, не знала этой музыки, не знала этих жестов. Эйфория обнимала её, возносила до небес. А потом приходила тревога и говорила прямо в мозг: так не бывает, будет расплата, держи себя в руках, ни на что не надейся.

С той поездки у Зои не осталось ни одной фотографии. Она специально их не делала. Чтоб потом не разорвалось сердце. Просто Зоя так живёт. В начале отпуска грустит о его завершении. В начале отношений – о расставании.

И всё-таки.

Dominus (do) – Господь.

Rerum (re) – материя.

Miraculum (mi) – чудо.

Familias planetarium (fa) – Солнечная система.

Solis (sol) – Солнце.

Lactea Via (la) – Млечный Путь.

Siderae (si) – небеса[4].

До, ре, ми, фа, соль, ля, си.

Господь. Материя. Чудо. Солнечная система. Солнце. Млечный Путь. Небеса.

Гармония, идеал, доказательство наличия в мироздании высших сил.

Зоя влюбилась.


Однажды Ян позвал Зою в гости к бабушке. Зоя пошутила, мол, а чего сразу к бабушке, минуя родителей. «А они все вместе живут. Просто отец сейчас за границей преподаёт. А у мамы своя жизнь», – ответил Ян.

Богема.

Перед встречей Ян объяснил, что его воспитывала бабушка, пока родители делали карьеру.

– А её карьера?

– Из-за деда не полетело, он много гастролировал. Ему был нужен кто-то типа, как сейчас бы сказали, менеджера. Но ей бы больше понравилось «муза маэстро».

– Вот так вот взяла и отказалась от амбиций?

– Ну почему отказалась. Быть музой маэстро – тоже амбиция.

– А потом?

– А потом дед умер. И амбицией стал я.

Они жили в высотке на Котельнической. Домработница трижды в неделю. Пять комнат, вмещающих непривычное после жизни в однушке (пусть и с высокими потолками) количество квадратных метров. Паркет ёлочкой, отполированный до блеска – хоть вместо зеркала смотрись. Лепнина. Зоя привыкла, что в жилых помещениях обычно четыре угла. Здесь в центральной комнате их было больше. А ещё на кухне был свой собственный мусоропровод. Как ни гнала Зоя дурную мысль, в голову лезла и лезла картина Лактионова «Переезд в новую квартиру».

Наткнувшись взглядом на рояль Steinway & Sons, Зоя испытала неловкость за подмоченные уличной лужей колготки. Тапки в этом доме не носили.

Увидеть инструмент живьём так близко Зое довелось впервые. По-детски захотелось нажать на клавишу. Указательный палец утонул в «ре», и запросилось дальше: ми – фа диез – соль – фа диез – ми – ре – си – ре – ляааааа.

Love will tear us apart, again.

Да-да, мы тоже ходили в музыкальную школу, просто нас оттуда после третьего класса попросили.

А после вошла она. Мозг говорил: не стой как дура, здоровайся, это же бабушка Яна. Глаза не понимали, как это возможно. Эта женщина не могла называться уютным словом «бабушка». Тонкая талия, газовые банты на блузе, перстни, камея. Каблуки (она в них всегда ходила по дому). Меж пальцев дымится мундштук.

– О, вам Янчик рассказал, как этот рояль оказался в нашей квартире? Там такая история, аж шесть такелажников поднимали. Душенька, ну вы не робейте, проходите скорее. Вы ведь, наверное, издалека добирались?

– Всё хорошо, спасибо! Я на «Динамо» живу.

С тех пор в этой квартире Зоя была душенька. Или darling. Роза Брониславовна иначе её не звала.

– «Динамо»? «Динамо» – это прекрасно. У нас там Яночкин врач жил, всё детство к нему с суставами мотались.

– Ба, ну хватит…

Это стало его единственной репликой за грядущий вечер.

– Во-первых, я сто раз просила на людях называть меня по имени-отчеству. Иначе ты делаешь из меня старуху, darling. Во-вторых, не надо этого стесняться, Ян. Он, на минуточку, из поликлиники Большого театра. Мировой мужик.

Она разливала чай по фарфору удивительно глубокой синевы. Тонкий-тонкий. Небось, перевернёшь, а на дне блюдца – фамильный герб. Аж пить страшно.

Роза Брониславовна спросила, где они познакомились. Ответ ей не понравился: она сочла обстоятельства встречи недостойными внука.

– «Авито»? Это ещё что за дела? Ян, ты зачем с рук покупаешь? У тебя что, денег нет?!

Ян успокоительно покивал, мол, деньги есть. Но не сказал ни слова. Он в этой квартире странным образом сделался меньше ростом и у́же в плечах.

Роза Брониславовна продолжила:

– Он такой был в детстве хорошенький, послушный. Вот, бывает, два часа ночи. А всё сидит за фоно. Я, говорит, бабушка, буду играть до покраснения глаз. Хочу на конкурсе быть самым лучшим. Ну что за чудо-человечек? Мне, конечно, не очень нравится, что Янчик от нас съехал. Живёт своей жизнью, ест не пойми что. Ян, ты вообще питаешься? А этот баян…

– Какой баян? – не поняла Зоя.

Ян продолжал молча есть.

– Да он нам в 17 лет устроил подростковый бунт. Уборщица нашла под кроватью спрятанный баян. Не поняла, дурёха, что это Яночкин тайник. И поставила его на видное место. Там ещё и ноты ужасных песен всяких лежали. Ну, эстрада, вы понимаете. Я увидела, говорю: Янчик, откуда эта гадость? А он как давай орать: а мне на хуй ваше пианино не сдалось. Представляете? Сказать «на хуй» при родной бабушке. So gross![5]

Куда сложнее было представить «на хуй» из уст Розы Брониславовны. Но потом Зоя вспомнила, что ханжеское отношение к мату – удел провинциальной интеллигенции. Столичная же использует его с обилием и шиком.

– Ну я ему по губам дала, наказала рот с мылом помыть. Неделю с ним не разговаривала. Слава богу, дед не дожил и не застал эту гадость. Кстати, а вы чем занимаетесь, душенька?

– Пишу сценарии.

– Да что вы? И как вас можно посмотреть?

– На всяких платформах…

– Это в интернете? Терпеть не могу интернет.

– Почему?

– Потому что он даёт иллюзию, что у нас теперь всякое мнение ценно и достойно высказывания.

– Но ведь по сути так и есть.

– Yes, indeed, darling. Жуткое время. Вы посмотрите, кто сегодня популярен? Какие-то обычные люди без образования, с улицы…

Действительно.

– А кто ваши родители?

– Папа – врач.

– Какой?

– Терапевт.

Она поджала губы, Зоя попыталась спасти положение.

– Мама – преподаватель, кандидат географических наук.

– Да, у меня тоже есть подруга-музыковед, которой на докторскую силёнок не хватило. А я ей говорила: часики тикают.

Ян продолжал молча есть.

– Но что я ещё хочу сказать. Я думаю, в Янчике есть это – умение держать людей в ежовых руковицах. Ежовые рукавицы – только они работают. Янкиного деда знаете как в оркестре боялись? А вообще он у нас добрый мальчишка. Всегда таким был. Мы его до училища в ******* школу отдали. Ну, вы понимаете: это приличная школа, приличные дети, приличные родители. Но Янчик с себе подобными, так сказать, никогда не дружил. Всегда выбирал из обычных семей.

– А они там откуда?

– В той школе так принято. Там иногда принимают деток… Ну, из простых. Кому в жизни не очень повезло, так сказать. И им разрешают по совершенно неясным причинам учиться за меньшие деньги, чем остальным. Мне этот либерализм со стороны школьного начальства непонятен, конечно. Вот Янчик наш всегда только с такими водился. Я ему говорила: они с тобой ради денег только. А он им всё до нитки последней отдавал: кафе, приставки игровые, деньги на телефон без конца клал. Не слушал он меня. Такой он у нас светлый мальчик.

К народу парня тянет. Не зря на «Хованщину» водил.

– Янчик, поиграй нам.

Ян послушно отложил печенье и направился к роялю. Он играл что-то знакомое, такое знала даже Зоя. Кажется, было в каком-то кино. Роза Брониславовна внимательно смотрела в спину внука, пока мелодия не погасла. Она помолчала немного, вдавила фильтр в хрустальную пепельницу, а после спокойно и чётко произнесла:

– Говно.

Роза Брониславовна развернула трюфель и пояснила:

– Совершенно мимо, Янчик. Этот вальс надо играть легко, ясно, прозрачно. Как кружево. А у тебя – слабо, размазанно. Какая-то дрисня. Дай сюда.

Ян уступил ей место и протянул ноты. Та усмехнулась в ответ:

– Я, по-твоему, совсем уже в маразме?

И начала играть.

По всей видимости – легко, ясно, прозрачно.

Как кружево.


Той ночью Ян был в печали. И Зоя делила его печаль.

Чувство было общим, ведь у него была одна причина: они оба, хоть и по-разному, но всё-таки разочаровывали Розу Брониславовну.

Как ни странно, это не мешало учащаться чаепитиям у неё дома. Зоя и Ян проводили там два-три дня в неделю, вместо того, чтобы ходить – как нормальные влюблённые – в театр, кафе или кино. Роза Брониславовна звала, и они не смели ей отказать. Спустя месяц частота приглашений стала понятной: это была серия проверок, после которых Зою допустили до окружения их семьи.

Потом Зоя не раз будет пытаться найти разницу между тем, как бабушка Яна относилась к ней и к своим ученикам. Учеников у неё было миллион. Она швыряла в них нотами и сборником Ганона. Выгоняла из дома спустя десять минут от урока. Орала и обзывала. И каждый всё равно – благоговел. Прощение вымаливалось на коленях. Иногда вместе с родителями. И полученное помилование было подарком. Даже часовое присутствие Розы Брониславовны в жизни считалось за шанс приблизиться к недостижимому идеалу в искусстве. К тому же все понимали, что преподавательница знакома, с кем надо. Может кому надо что-то сказать. Куда-то позвонить.

– А почему ты не явилась на занятие, мадам? Заболела? М-м-м, какая жалость. Собьёшь температуру – и 25-й 299-го опуса Черни мне аудиосообщением в «вотсап», не то матери позвоню (грозно).

– Ужасные штрихи! Не ритм, а тошниловка в пробке. Мы же тут, по идее, крадёмся! (театрально)

– Вы понимаете, что с вашим, так сказать, талантом заниматься надо будет ОЧЕНЬ много? (скорбно)

– Котёнок, а может, тебе на балалайку лучше? У пузочёсов[6] тоже весело живётся (насмешливо, игриво).

– Завтра в десять чтобы была тут. Какая лекция? Основы российской государственности? Умоляю, там и без тебя справятся. (уверенно, спокойно).

– Аккордовую артиллерию тренируем, Маратик (громко, с задором). Маратик-дегенератик (тихо, закрыв дверь).

Зоя не раз заставала этот момент – когда Роза Брониславовна провожала учеников. Момент освобождения, конца сладкой пытки. Зоя предполагала: а она ведь вряд ли ради денег этим занимается.

Догадка казалась немыслимой и почему-то – страшной.

Среди учеников было много упорных и старательных. Способных, если верить Розе Брониславовне. Слово «талантливый» она в похвале не употребляла никогда и любила говорить, что признать дар ученика вслух чревато педагогическим фиаско. Некоторых Зоя запомнила по именам. Она заглядывала им в глаза и пыталась понять: свою ли мечту они живут? В смысле, вот о таком, а не о привычном для Зоиного тинейджерства «новый скейт, последняя приставка, встречаться с мальчиком, увидеть Диснейленд, лишиться девственности» и вправду можно грезить в 15 лет?

Чтобы заглянуть в души музыкантов, был куплен роман «Пианистка» Элинек (фильм с Юппер Зоя помнила плохо). Читала обычно в кровати, сны потом снились противные. Зоя подчеркнула фразу: «измывательства дилетантов над искусством в угоду тщеславия родителей». Думала как-нибудь дерзнуть и впечатлить формулировкой Розу Брониславовну.

– Ты так много говоришь об этой долбанутой, что мне уже начинает казаться, будто у тебя с ней роман, а не с Яном, – осторожно сказала Сеня.

Сене Ян ещё в Петербурге не понравился. Единственное, что поднимало Сене настроение, – возможность шутить про то, что, будь Ян с Зоей звёздами голливудского масштаба, их пару – по образу и подобию формулировки «Бранжелина» – называли бы «Зоян». А вообще их союз Сеня не одобряла. «Гнида он заносчивая», без церемоний резюмировала она. И прозвала его Домажор.

– Сень, ну он же не выбирал, в какой семьей родиться! – не унималась Зоя.

– Зато он выбирал, как себя вести, – говорила Сеня, и её было не переубедить.

Зоя уставала спорить. Дело в том, что она и вправду начала осознавать нездоровую обсессию персоной Розы Брониславовны и попытками ей то понравиться, то, наоборот, взбесить. Самое главное – уже и сама не понимала, почему вместо того, чтобы побыть с Яном тет-а-тет, прийти на очередной ужин казалось важнее. Общество Розы Брониславовны пленило Зою. Ей хотелось «вписаться» в этот дом. Доказать, что она оторвалась от нелепых семейных застолий и скучных коллег с её прошлой работы в банке, которые интереснее эксель-таблиц и сёрфинга на Бали ничего не видели. Перед Зоей же во всей красе предстала она – недостижимая московская интеллигенция.

Зою не на шутку заводили «контрольные», которые ей нужно было проходить, чтобы с интеллигенцией встретиться. Как-то Роза Брониславовна показала на привезённые с дачи ящики книг и попросила: «Душенька, не могли бы вы рассортировать всё? Сюда зарубежную беллетристику, сюда поэзию. Только не вместе, умоляю: “эстрадную” отдельно, “ленинградцев” отдельно. Вы меня слышите? Вы понимаете? Вы в коннекте? Сейчас я объясню: “эстрадное” – это Евтушенко, Рождественский, Вознесенский. А “возвращенцев” давайте на эту полку. Ну, Солженицын, Домбровский». В стопке книг Зоя увидела «Петербург» Андрея Белого и вспомнила, что хотела прочитать после рекомендации в лекции на «Арзамасе». Зоя спросила, может ли она одолжить его на пару недель, но Роза Брониславовна ответила: «Возьмите лучше вот это» – и протянула ей «Яму» Куприна.

Она говорила: «Darling, будьте любезны, не несите ваш рюкзак в комнату. Не люблю, когда микробы из общественного транспорта сразу в гостиную. Оставьте его у псише (выделила голосом) в коридоре». Или: «повесьте туда, где мой шазюбль». И выжидательно смотрела на Зою, следила за взглядом: встретиться ли он с нужной вещью.

Хитрая.

Зою эти упражнения даже веселили. Будто её просто берут на понт. Она иногда валяла дурака, подыгрывала, демонстрировала позабавленность от своих мелких оплошностей. А сама думала: дамочка, я чемпионка Вселенной по игре в «шляпу», «Контакт» и «Коднеймс». Вы меня своим псише не напугаете. Я даже знаю, что такое пипидастр, и частенько его загадываю, заставляя страдать команды соперников. А вот вы, поди, и в руках такого не держали.

Однажды Роза Брониславовна снизошла и таки позвала Зою «в свет». Та простодушно спросила: «А кто будет?» Она удивлённо посмотрела и ответила: «Что значит “кто”? Приличные люди, люди нашего круга».

У неё часто бывали гости. И это легко понять. Просто Роза Брониславовна была крутой. Она много смеялась, гениально играла в преферанс и побеждала всех в «крокодила». У неё был фантастический вкус в одежде и идеальный парфюм. У неё проводились самые весёлые вечеринки, на которых Зое доводилось бывать. Её гостиная не бывала пустой. Элита. Профессура. Архитекторы. Врачи. Поэты. У каждого второго – открытый брак. У каждого третьего – жена и любовница в одном пространстве, вот здесь, прямо сейчас. Кто-то из них обязательно беременен или занят ребёнком ощутимо дошкольного возраста. У каждого четвёртого – маленькая гавкающая собачка. И все в обуви. Здесь никто не ходил в колготках и носках. Кроме разве что детей. Как-то раз Зоя услышала разговор двух девочек лет семи. Они говорили о том, кто где живёт и у кого сколько комнат в квартире. Первая, постарше, перечисляла не то что комнаты – этажи. Вторая отвечала, что они живут в двухкомнатной, но с балконом. Потом первая девочка показывала с айфона свои фотографии из летней поездки. Зоя, заскучав в обществе взрослых, присела поболтать с подрастающим поколением, спросила, кто их родители. Они синхронно ткнули пальцами в разные стороны. Стало ясно, что девочка помладше – дочка бывших студентов Розы Брониславовны. А та, что постарше, кивнула на мужика лет семидесяти. «Какой у тебя старый папа», – искренне удивилась девочка помладше, а та, что постарше, не придумала ничего лучшего, чем показать подружке язык.

Вечеринки по пятницам и субботам, журфиксы[7] по четвергам (умеренные алкогольные возлияния), поздние завтраки по воскресеньям. Люди тут без конца курили, смеялись, не изменяли старомодной привычке травить байки и анекдоты, пили водку. Нет, не водку. Водочку. И не пили, а начисляли. Зоя вот водки не пьёт, ей горько и невкусно. Не любит, когда алкоголь резко бьёт по голове. То ли дело, когда он коварно шепчет и уговаривает – как вино. Зоя попыталась это объяснить, но её не поняли. Роза Брониславовна крикнула: «Молодёжь, поищите в баре что-то полегче для ребёнка». И перед ней поставили три бутылки игристого, на выбор.

Да, в этом доме знали культуру застолья. Умели остроумно и громко отбить словесную подачу, произнести тост. Это не шло ни в какое сравнение с посиделками окружения Зоиной семьи. Неловкими косноязычными родственниками, помешанными на подарках, приготовлении еды, внешнем виде и отчаянном выгрызании – чуть лучше, чем сейчас – бытовых условий. В этом кругу Зоины родители считались «умниками», потому как единственные обладали высшим образованием, а у мамы так вообще – была степень. Как-то раз на застолье по случаю Зоиного двадцатилетия отец говорил поздравление. Зоин отец в самом деле умён, просто по-народному, по-житейски. Его любимый герой русской литературы – Платон Каратаев. Читает он много, особенно Чехова, и часто говорит: «Ну, это мужская проза, ты женщина, тебе не понять». «Это сексизм, папа», – обычно негодует Зоя. «Я не знаю, что это, доча», – отвечает он.

Чехов не научил отца красноречию, но надо отдать должное, во время поздравлений он, в отличие от многих других, никогда не прибегал к мещанским универсалиям про «счастье, здоровье и благополучие». В один из дней рождения – Зоя помнила, – пока отец наскребал слова о том, как важно найти своё место в жизни, двоюродная сестра бабушки тётя Люда громко обратилась к матери: «Не поняла, а как Пичкалёвы выменяли двушку на трёшку? Там с маткапиталом, что ли… Это ж дикие деньжищи?» Воп- рос об имущественной многоходовке лёг между салатами и заливным, тост сбился, отец стушевался и решил не продолжать. Зоя расстроилась – за папу и за себя, так и не узнав главного – как же найти то самое место.

За этими застольями женщины обсуждали подтяжки лица звёзд эстрады и выносили мнения, у кого получилось красиво, а у кого – дурно. Мужчины, по канону, – машину, рыбалку, гараж. Телевизор в статусе полноценного родственника говорил что-то своё. Однажды включили передачу типа «Аншлага», в котором юмористы мяукали на разные лады. «А давайте тоже мяукать, мы что, хуже этих?» – предложил Владимир (он был то ли чей-то отчим, то ли, наоборот, первый муж). И все стали мяукать по кругу.

Зоя смотрела на мяукающих членов семьи, и ей казалось, что она в дурдоме. Или, пожалуйста, ну хотя бы во сне. Но Владимир вполне по-настоящему ткнул её пальцем в бок и сказал: «Теперь твоя очередь. Давай оригинально, как ты умеешь. Чему-то ведь тебя в Москве твоей научили». Зоя не знала, как мяукать оригинально, и поэтому просто сказала: мяу-мяу. «Скучно», – резюмировал Владимир.

В квартире Розы Брониславовны Зою не просили мяукать. Словно они и так понимали, что она не представляет никакого интереса. При этом общий язык не получилось найти не только со старшими, но и с молодёжью. А её здесь было немало: Яновы друзья детства, чьи-то студенты, ученики, аспиранты, ассистенты.

Это была совершенно непривычная молодёжь. Они были взрослыми, но не той взрослостью, какая обрушилась на её друзей: с ранними ипотеками, фрилансами и необходимостью оплачивать родительские зубные протезы. Они не работали в офисах. Они использовали слова «лепота», «благодать» и «ну давай по рюмашке». Они писали диссертации и играли в театрах. Кажется, Гурченко когда-то сказала в одном интервью: «Моё происхождение вылезало из всех швов моих платьев». Достаточно метко у неё получилось сформулировать Зоино состояние тех месяцев.

Зоя в то время часто спрашивала себя: а я сама-то кто? С кем? «Чьих»? Для интеллигенции нет базы: так, почитала всякого по верхам и нахваталась в интернете у умных людей красивых слов. Но и с членами семьи и одноклассницами обоюдно интересный разговор уже как будто непредставим. Получается, креативный, прости Господи, класс. Тьфу. Как жаль, что ушли десятые годы: там можно было спрятаться за уютным понятием «хипстер». Да даже без хипстера. Просто – жаль, что ушли.

Одна отдушина – Янчик. Всё талантливо делал, даже разливал. Она увидела как-то: Ян распределял остатки, стараясь поровну, резко опрокидывая бутылку дном вниз, чтобы не перелить. Но себе всё равно налил побольше. «Жадина», – послышался голос из их «водочного» уголка.

И просилась после говядина, а потом – солёный огурец, про который Зоя подумала «хочется», а ещё подумала, что огурец – это до́ма; а сейчас ситуация требовала турецкий барабан (хотя вот Сеня говорит, что немецкий) или – элегантный вариант – пустая шоколадина.

Эх, написать бы серик про социальное расслоение, подумала Зоя. Типа «Белый лотос» по-русски.

Не из зависти. Для зависти это всё было недостижимо. Представить сложно, как это – с детства жить в квартире с потолком 3,5 метра? Просыпаться сразу в центре Москвы, а не делать ежедневное упражнение «автобус-электричка-метро»? Не мыслить о работе в найме? Знать, что всегда есть и будет крыша над головой? Не задаваться вопросом «а чем бы я занимался, если бы не нужно было зарабатывать?» – потому что зарабатывать просто не нужно.


Одним вечером Зоя пришла в платье с открытой спиной – показала характер.

В семье Яна любили зеркала – напольные, в тяжёлых рамах. Минимум по одному в каждой комнате. Зое захотелось сделать селфи в новом наряде, но Роза Брониславовна предложила сфотографироваться на балконе.

# Примечания

1

Безмятежность, что мне не так уж и знакома… (англ.)

2

О, вам явно нравится это слово! (англ.)

3

Французская частная консерватория в Париже. Часто называется Нормальной школой имени Альфреда Корто.

4

Эта теория происхождения названий нот не считается доказанной.

5

Как грубо! (англ.)

6

Музыкант оркестра народных инструментов (муз. жарг.).

7

Журфикс (от фр. «jour fixe» – фиксированный день) – в дореволюционной России определённый день недели в каком-либо доме, предназначенный для регулярного приёма гостей.