Лилия Толибова
Шепот чужих душ

Глава 1

Есть подозрение, что Вселенная, в своей бесконечной щедрости, выделила для меня персональную палитру под названием «Пятьдесят оттенков безнадёги». Каждое утро начинается с одного и того же – с уныло-серого, цвета мокрого асфальта и несбывшихся надежд. Сегодняшний день, разумеется, решил не нарушать традицию. Я открыла глаза задолго до того, как мой телефон должен был издать свой истошный вибрирующий вопль, чтобы вырвать меня из небытия. Мой внутренний будильник, уже давно перешёл в режим параноидальной бдительности. Это вечное «проснуться раньше» стало одновременно моим личным сортом мазохизма и единственным способом не сойти с ума.

Комнату окутывал предрассветный полумрак, а сквозь щели в наших героически сражающихся с ветром окнах просачивался такой холод, что, казалось, он метил прямо в душу. Я инстинктивно съёжилась, обняв себя за плечи, и нагло урвала ещё одно драгоценное мгновение в тёплом коконе из одеяла, прежде чем с головой нырнуть в новый день.

Первые полгода после того, как наш привычный мир схлопнулся, оставив после себя лишь пепелище и звенящую в ушах тишину, были сущим филиалом ада на земле. «Родителей больше нет». Эта фраза до сих пор отскакивала от стенок черепа, как резиновый мячик в пустой комнате. Я, девчонка, которая с трудом могла вспомнить, полила ли она единственный кактус, внезапно оказалась под завалом ответственности размером с Эверест. На моих плечах повис Максим, мой младший брат. Конечно, хор доброжелателей из социальных служб уже был готов исполнить арию о «лучшем решении», но для меня их аргументы звучали фальшиво. Максим… мой Кроль. Мой маленький лунный лучик, альбинос с глазами цвета клубничного варенья и волосами, которым позавидовал бы свежевыпавший снег. Он, хоть и был младше, парадоксальным образом стал моим якорем в этом шторме отчаяния. Отдать его? Куда?! Одной этой мысли было достаточно, чтобы сердце покрылось инеем.

Так что я, не дав сомнениям и шанса пустить корни, шагнула вперёд. Опека. А моя жизнь? Да что моя жизнь. Я аккуратно упаковала её в воображаемую коробку с надписью «Открыть… когда-нибудь потом» и задвинула под кровать. Эта мысль, горькая, как лекарство, одновременно была и моим спасением. Максиму уже двенадцать, скоро вырастет. Ещё пара-тройка лет, и этот птенец вылетит из гнезда. А уж тогда… Ох, тогда я развернусь! Я представила, как он, гордый и нелепо-торжественный в выпускном костюме, получает свой аттестат. А вот он, уже взрослый, стоит у алтаря в идеально сидящем костюме, а я в сторонке, в элегантном платье, картинно смахиваю слезу умиления… ХЛОП! Моя собственная ладонь звонко припечатала щеку, возвращая в суровую реальность. Мечтательница! Мечты – вещь хрупкая, а в моей реальности для хрупких вещей места нет.

Погруженная в эти мысли, я двигалась на автопилоте, выполняя утренний ритуал. Сняла с сушилки чуть влажное белье, пахнущее порошком и надеждой. С маниакальной педантичностью прогладила Максу рубашку – крестовый поход против складок был моим маленьким вкладом в его социализацию. Затем кухня. В сковородку полетело тесто для оладушек, и сладкий аромат ванили начал робко вытеснять утреннюю тоску. И тут… сверху громыхнуло так, будто там рояль уронили. Или слона. Или слона, играющего на рояле.

Сердце сделало кульбит и рухнуло куда-то в пятки. Оладушки были мгновенно забыты. Я рванула наверх, перескакивая через две ступеньки и чуть не организовав себе встречу с лестничным пролётом. Внутри всё кипело от гремучей смеси страха и раздражения. Мой мозг, профессионал по части катастрофических сценариев, за долю секунды выдал варианты: 1) он опять притащил с улицы кота размером с рысь, и тот крушит комнату; 2) его очередной гениальный научный эксперимент закончился взрывом; 3) самое страшное. Я влетела в его комнату без стука, готовая ко всему. И замерла. А потом меня прорвало. Смех, который я так долго сдерживала, вырвался наружу – истеричный, громкий, освобождающий.

Мой «маленький» братишка, чемпион по турбулентному сну, умудрился спикировать с кровати прямо на пол. Сейчас он сидел там, в спутанной куче одеяла и пижамных штанов, сонно моргая и ошарашенно потирая свеженабитую на лбу шишку. Вид у него был настолько потерянный и комичный, что даже я, вечный Атлант, держащий на плечах наш маленький мир, не смогла устоять.

– С добрым утром, Кроль! – выдохнула я, подойдя и протягивая ему руку. – Посадка прошла в штатном режиме? Пол встретил так же радушно, как и всегда?

Он что-то пробурчал в ответ, принимая мою помощь, и принялся отряхиваться, всё ещё находясь где-то на границе сна и реальности.

Кроль. Это было моё изобретение, мой маленький стратегический шедевр. С его-то белоснежными волосами и глазами, которые на свету отливали красноватым, он был вылитый кролик-альбинос. Я понимала, что безжалостный мир подростковых пираний не упустит такого шанса. Поэтому я нанесла упреждающий удар. «Кроль» – это мило, ласково и, главное, обезоруживающе. Прозвище прижилось намертво и в школе, и во дворе. И это была моя тихая, но очень важная победа. Пусть лучше он будет Кролем, чем кем-то похуже, придуманным жестокой детской фантазией.

– Ну, хотя бы я теперь не на втором ярусе сплю, а то было бы ещё веселее, – пробормотал Макс, наконец возвращаясь с орбиты в нашу скромную реальность и снова ощупывая лоб.

Его слова, брошенные без всякой задней мысли, сработали лучше любого нашатыря. Будто кто-то со всего размаху воткнул мне в грудь ледяную сосульку. Второй ярус. Ну конечно. Я тут же увидела нашу старую детскую, его вечно растрёпанную макушку, свешивающуюся сверху, и себя – внизу, в своём уютном «первом этаже». Это было в другой жизни. В той, где были родители. А теперь… Теперь я сама перебралась в их спальню – огромную и пустую, – чтобы у моего Кроля был свой личный замок, своя крепость. Подростку нужно пространство, чтобы страдать, взрослеть и, видимо, практиковать гравитационные трюки во сне. Это было моё негласное обещание, данное пустоте: я сделаю всё, чтобы его жизнь, в отличие от моей, шла по максимально нормальному сценарию. И это обещание лежало на моих плечах тяжелее гранитной плиты.

– Ладно, хватит ныть, пилот-камикадзе, – я постаралась, чтобы мой голос звучал как можно более ехидно, запихивая внезапный приступ тоски куда-поглубже. – Марш умываться и за стол, а то твой школьный экспресс уедет без главной звезды.

И тут мои глаза стали размером с блюдца. ЧЁРТ! ОЛАДУШКИ! Моё кулинарное творение, мой маленький островок уюта, прямо сейчас превращалось в угольные лепёшки на сковороде! С грацией испуганного бегемота я снова понеслась вниз, на ходу моля всех кухонных богов о пощаде. Успела! Явилась ровно в тот момент, когда они из золотистых начали переходить в оттенок «лёгкий загар курильщика». Спасены! Маленькая победа в начале большого дня.

Мы завтракали в нашем привычном комфортном молчании, которое нарушал лишь стук вилок и шелест страниц учебника, в который Макс умудрялся пялиться даже за едой. Я на автомате собрала ему обед в ланч-бокс, выпроводила за дверь и, поймав момент, оставила на его щеке влажный, демонстративный след моей сестринской любви.

– Ну Али-и-иса! – взвыл он, яростно оттирая «улику».

– Иди уже, Кроль! – подначила я в ответ, глядя, как он, сгорбившись под рюкзаком, несётся к остановке. – Даю повод друзьям придумать тебе новое, ещё более унизительное прозвище!

Это была наша маленькая игра. Мой способ показать, что я рядом, и его способ сделать вид, что ему это ужасно не нравится. Хотя я-то знала – нравится.

До моих пар в университете было ещё два часа. Два часа мифической свободы, которые, разумеется, были расписаны с точностью до секунды. Мой внутренний менеджер уже развернул свиток с неотложными делами. Сначала – визит к нотариусу, чтобы продолжить квест под названием «Победи проклятую бумажную волокиту с наследством». Затем – забрать новую футбольную форму для Макса, потому что мой «малыш» растёт, как на дрожжах, и его старые шорты скоро превратятся в неприличные стринги. И вишенка на торте – заскочить оплатить колумбарий. Весёленький маршрут, не правда ли? В мои девятнадцать лет на меня свалилась взрослая жизнь в режиме «хардкор» с дополнением «подросток в пубертате». В голове, как назойливая бегущая строка в новостях, безостановочно крутился список задач, угроз и напоминаний, не давая расслабиться ни на мгновение.

Я взглянула на чудовище в зеркале. А, нет, погодите, это всего лишь я. Та самая незнакомка, которую я знаю до тошноты, до каждой предательской веснушки и усталой морщинки у глаз. Первым делом, конечно, в отражении полыхал он – мой персональный апокалипсис, мой вечный крест – рыжий пожар на голове. Эту копну цвета заката и наглости невозможно было ни укротить, ни причесать так, чтобы она не напоминала гнездо взбесившейся вороны после урагана. Я вела с ней ежедневную битву: скручивала в тугой, почти болезненный узел, закалывала арсеналом шпилек, заливала лаком. Но всё было тщетно. Пара-тройка упругих, огненных локонов-диверсантов неизменно вырывалась на свободу, издевательски подрагивая у висков. Мне всерьёз казалось, что моя шевелюра – это маяк для всех неприятностей в радиусе ста километров. Вселенная видит этот огонёк и думает: «Ага, вот та самая девушка, которой срочно не хватает падающего на голову голубя, внезапной лужи в самых неподходящих туфлях и разговора с бывшим одноклассником в аптеке, когда она покупает средство от грибка. Срочно высылаем наряд!».

Под этим буйством красок горели два огромных янтарных фонаря – мои вечно невыспавшиеся глаза. Их цвет сравнивали с дорогим коньяком, но в их глубине давно не было ни томности, ни загадки. Только титаническая усталость и лёгкий налёт цинизма. Знатоки человеческих душ утверждают, что такие глаза бывают у тех, кто прожил тысячу жизней и познал всю горечь мира. Полная ерунда. Это просто глаза человека с хроническим недосыпом и перепроизводством кортизола. Сегодня в этой коньячной глубине плавала мутная плёнка вчерашней тревоги, как пар над утренним чаем. Я видела в них всё: свои страхи, свои нелепые надежды, своё молчаливое упрямство.

А всё остальное – так, декорации. Предательски-аристократическая бледность кожи, которая от любого неловкого комплимента или косого взгляда мгновенно превращала меня в спелый помидор. Тонкие черты, аккуратный нос, губы, которые выглядели так, будто я вечно чем-то недовольна. Со стороны мир видел фарфоровую пастушку ростом метр с кепкой в прыжке. Хрупкое, нежное создание, которое нужно оберегать и защищать. Ах, если бы они только знали, что внутри этой фарфоровой оболочки до предела, до звона натянута стальная струна. Ещё одно неверное движение, ещё одно «ты же девочка, будь слабее», и эта струна лопнет с таким визгом, что заложит уши, и разрежет к чертям этот хрупкий фарфор, а заодно и любого, кто окажется слишком близко. Эта струна была моим секретом. Моим стержнем. Моим личным обещанием не развалиться на части.

– ЧЁРТ! ЧЁРТ! ЧЁ-Ё-ЁРТ! – мой голос, сорвавшись на визг, наверняка заставил пару-тройку особо любопытных соседей прилипнуть носами к оконным стёклам, чтобы насладиться моей утренней арией отчаяния. Да и плевать я на них хотела с высокой колокольни! Какая мелкая, мстительная зараза сотворила это?! Вопрос повис в утреннем воздухе, потому что адресовать его было некому. Была только я, мой праведный гнев и родительский внедорожник, печально присевший на все четыре безжизненно-обвисшие шины. Ну просто маленькие дьяволята из преисподней! Сердце заколотилось в груди, как пойманная в банку пчела – от ярости и абсолютного бессилия. День ещё даже не соизволил толком начаться, а уже подложил мне свинью размером с кабана.

Но как бы ни хотелось мне сесть на асфальт и устроить показательную истерику, мой внутренний тайм-менеджер уже бил в набат. Времени на проклятия и поиск невидимых вандалов не было. Понимая, что такси в наш тихий спальный район приедет примерно к следующему вторнику, я рванула к центральной улице. Я не бежала, я неслась. Мои короткие ножки отбивали по асфальту сумасшедшую дробь, и хотя со стороны я, наверное, напоминала не тигрицу, а скорее разъярённого хомяка в состоянии панической атаки, скорость я развила приличную. Лёгкие горели адским пламенем, а в висках отбивала чечётку целая цыганская труппа, но я не останавливалась. Каждая секунда была на вес золота, а опоздание – непозволительная роскошь, как сумочка от Chanel.

Добравшись до дороги, задыхаясь и чувствуя себя так, будто пробежала марафон, я картинно вытянула руку. Первая машина пролетела мимо, обдав меня презрением. Вторая. Третья. Четвёртая… «Да вы издеваетесь?!» – взвыл мой мозг. Поток машин иссяк, видимо, где-то впереди загорелся красный. Ладно. Сами напросились. План «Б». Безумие и отвага. Заметив на горизонте следующую жертву, я, не раздумывая, выскочила на проезжую часть, раскинула руки, как для объятий, и плотно зажмурилась, готовясь к худшему.

Пронзительный визг тормозов… и тишина. Я с опаской приоткрыла один глаз, потом второй. Буквально в паре сантиметров от моих колен замер хищный, зализанный до неприличия зверь – иномарка бизнес-класса. Чёрная, блестящая, она выглядела оскорблённой моим вторжением. Водительское окно поползло вниз, и оттуда высунулось лицо, напоминающее перекормленного бульдога, которое тут же извергло на меня словесный водопад из отборнейших ругательств. Я пару секунд ошарашенно смотрела на это разгневанное желе, а потом мой слух выцепил тихую, но властную фразу, донёсшуюся с заднего сиденья: «Поехали». Ага! Так этот краснолицый хам всего лишь наёмный работник. Ну, это в корне меняет дело.

Я одарила водителя самой фальшивой и лучезарной улыбкой из своего арсенала, обошла машину походкой победительницы, только что завоевавшей вражескую территорию, решительно распахнула заднюю дверь и плюхнулась на мягкое кожаное сиденье.

– Простите, пожалуйста, за этот перформанс, но у меня ситуация из разряда «жизнь и смерть», – выпалила я, пытаясь восстановить дыхание. – Подвезите!

И только после этого мой взгляд наконец сфокусировался на человеке, сидевшем рядом. На том самом, кто отдал команду. Его волосы – платиновые, почти нереального цвета – падали на плечи, создавая эффект тщательно продуманного художественного беспорядка. Он попытался собрать их в низкий хвост, но несколько прядей, словно живые, выскользнули и обрамили его лицо. В этом была какая-то расслабленная, почти богемная небрежность. Он казался произведением искусства, а я – его разгневанной, вспотевшей и слегка безумной поклонницей, прорвавшейся через оцепление.

Но настоящим нокаутом стали его глаза. Яркие, изумрудные, цвета мха после дождя. Они смотрели на меня с таким обезоруживающим теплом и пониманием, что моя внутренняя буря, только что бушевавшая на уровне урагана пятой категории, внезапно стихла до лёгкого бриза. Это было до жути странно. Как может абсолютно незнакомый человек одним лишь взглядом отключить сирену в моей голове? У него было лицо, будто выточенное из слоновой кости для обложки журнала о красивой жизни: аристократически вытянутое, с тонкими, но волевыми чертами. Он был не просто привлекателен, он был произведением искусства, но не холодным и музейным, а живым, дышащим. Его красота не отталкивала, а, наоборот, манила, как обещание чего-то запретного и невероятно интересного. Бледная кожа в сочетании со светлыми волосами и этими тёплыми зелёными глазами не создавала болезненного вида, а лишь подчёркивала его нездешнюю породу. Он был высоким, но гибким, как пантера, – под дорогой тканью рубашки угадывались рельефные мышцы, создавая впечатление скрытой силы и грации хищника, замаскированной под лёгкость танцора.

Мужчина медленно повернул голову и устроил инвентаризацию моего личного хаоса. Его взгляд пропутешествовал от моего огненного гнезда на голове, задержался на пылающих от смущения щеках, скользнул по потрёпанному рюкзаку и финишировал на моих армейских ботинках, которые смотрелись в этом царстве роскоши как валенки на балу. Каждое место, которого касался его взгляд, вспыхивало, будто он проводил по мне невидимым паяльником. Он не проронил ни слова. Просто лениво махнул рукой водителю, и тот, восприняв это как команду свыше, прекратил извергать проклятия. «Поезжай». Машина тронулась так плавно, будто плыла по шёлку, а не ехала по разбитому асфальту нашего района.

– Проспект Победы, 42, – я выпалила адрес нотариуса с такой самоуверенностью, будто сообщала координаты для высадки десанта, отчаянно пытаясь вернуть себе хоть каплю достоинства. Затем, решив, что грех не воспользоваться VIP-трансфером для самообразования, я полезла в сумку за конспектом по психологии. Раз уж судьба подкинула личного шофёра, нужно готовиться к зачёту. Погрузившись в глубины подсознания по Фрейду, я полностью отключилась от реальности и не заметила, как мы прибыли на место.

– Приехали, – процедил водитель с таким видом, как будто одно моё присутствие вызывало у него аллергический отёк.

– Ах, да? – Я встрепенулась, как пойманная на месте преступления школьница, и начала лихорадочно запихивать тетрадь обратно в сумку. В этот момент мой потрёпанный портфель, видимо, решив, что с него хватит унижений, совершил акт суицида. Он распахнулся, и всё его содержимое, словно в замедленной съёмке, устроило показательное дефиле по дорогущей кожаной обивке и безупречно чистому полу. Вот же чёрт! Этот день официально объявляется худшим в этом году! – причитала я про себя, чувствуя, как щёки горят огнём. И тут я услышала его. Тихий, бархатный смешок со стороны моего платинового соседа. Он не смеялся зло, он искренне забавлялся. И в этот момент я физически ощутила, как та самая стальная струна внутри меня, о которой я думала утром, натянулась до предела. Ещё чуть-чуть, и она лопнет со звоном.

– Что ж, приятно знать, что моя врождённая грация бегемота в посудной лавке способна вызывать улыбку, – парировала я, вливая в свой голос столько ледяного спокойствия, сколько смогла найти на руинах своей нервной системы. – Не всем же порхать по жизни, как вы, полагаю. Зато у меня есть неоспоримый талант – делать любой день незабываемым.

И, сгребая в охапку свои пожитки, рассыпанные по этому храму роскоши, я вывалилась из машины и захлопнула дверь с таким грохотом, который, вероятно, сбил калибровку их дорогущей сигнализации. Автомобиль, в свою очередь, рванул с места с энтузиазмом заключённого, получившего условно-досрочное. На секунду мне стало неловко. Мужчина, в конце концов, молча отодвинул свои дела, чтобы подбросить незнакомую психопатку. А я, вместо благодарности, огрызнулась и чуть не вынесла ему дверь. Но… а нечего было хихикать! Это главное правило самосохранения: лучшая защита – это нападение. Даже если нападаешь на собственную вежливость. Этим железным аргументом я заткнула писклявый голосок совести и устроила показательный марш-бросок к офису нотариуса, стараясь, чтобы моя спина выглядела максимально решительной и независимой.

Дальнейший день превратился в сумасшедшую игру в пинбол, где я была тем самым шариком, который безжалостно отлетает от одного бампера «Опоздала!» к другому «Срочно!». Бесконечная гонка, в которой финишная черта постоянно отодвигалась.

И только плюхнувшись за парту в университетской аудитории, я смогла наконец выдохнуть. Глубокий, дрожащий выдох, который унёс с собой всю утреннюю гарь, панику и остатки гордости. «Алиса, ты не просто спринтер, ты олимпийский чемпион по бегу с препятствиями, где препятствия – это сама жизнь», – мысленно похлопала я себя по плечу. Раз уж больше некому.

Я полезла в сумку за конспектом, чтобы хоть как-то оправдать своё присутствие здесь, но… Чёрт. Конспект. Моя святыня, исписанная каракулями о комплексах и защитных механизмах. Его нет. Я лихорадочно перерыла сумку. Пусто. Только не говорите мне, что мои бесценные труды о Фрейде сейчас катаются по городу в машине платинового Аполлона. Я же вроде всё собрала… Вроде бы. Я тяжело вздохнула и, уронив голову на стол, запустила пальцы в свои мятежные волосы. Этот день официально становится бесконечным.

Лекция началась. Голос преподавателя растекался по аудитории, как тёплое молоко с мёдом, – монотонный, убаюкивающий, идеальное снотворное. Через пять минут мои веки налились свинцом. Борьба была короткой и бесславной. Я послушно отдалась в липкие лапы сна, решив, что на сегодня с меня хватит подвигов.

Сон. Мой персональный блокбастер, который крутят каждую ночь с завидной регулярностью и всегда с одного и того же унылого кадра. И я ненавижу его до скрежета зубов.

Всё начинается с поляны, залитой мертвенно-бледным лунным светом. Воздух здесь не просто холодный – он застывший, кристаллизованный, он проникает под кожу и замораживает костный мозг. Я знаю, что должна найти Макса. Я открываю рот, чтобы позвать его, но из горла вырывается лишь вакуум. Беззвучный, надрывный вопль отчаяния, который тонет в этой звенящей пустоте, не оставляя даже эха.

А потом – щелчок. Мир меняется. Поляна под ногами оборачивается гигантской шахматной доской из полированного до зеркального блеска чёрного и белого мрамора. Я стою на центральной белой клетке. Я – Белая Королева. И я не могу сдвинуться с места, прикованная невидимыми, но несокрушимыми цепями. На другом конце доски, там, где должен стоять Чёрный Король, дрожит, как мираж, размытая фигурка Макса. Мой маленький король, моя цель и моя слабость. Он не видит меня, не слышит.

И тут появляются Они. Три Игрока. Колоссальные теневые силуэты, нависающие над доской, как грозовые тучи. Я не вижу их лиц, но чувствую присутствие каждой клеткой. Оно давит, душит, сжимает.

Первый Игрок пахнет холодом гробниц и вековой пылью. Запах заточения. Его тень падает на доску, и меня сковывает ледяной ужас. Он делает свой ход, и вокруг моей клетки, словно по волшебству, из мрамора начинают расти стены. Высокие, гладкие, непреодолимые. Я оказываюсь в роскошной темнице с хрустальным потолком, сквозь который видно безразличное небо. В ловушке.

Второй Игрок подступает, и от него несёт приторной сладостью увядающих роз и гнилью. Запах лжи. Его шёпот, как шипение змеи, звучит отовсюду, обещая свободу, спасение, золотые горы. Он делает свой ход – и одна из стен моей клетки рассыпается в пыль, открывая путь. Но этот путь усеян шипами, а в моей руке материализуется изящный, но отравленный ключ. Я нутром чую – он откроет не ту дверь, а плата за ошибку будет непомерной.

Третий Игрок пахнет грозой, озоном и раскалённым металлом. Запах безжалостной логики. От него не исходит ни обещаний, ни угроз, лишь холодный, непреклонный порядок. Он делает свой ход – и передо мной возникает прямая, как стрела, но узкая, как лезвие ножа, тропа через всю доску. А по обе стороны от неё – огненная пропасть, дышащая жаром. Он предлагает не спасение, а испытание. И пройти по нему так же страшно, как сгнить в этой клетке.

А потом они решают сделать ход одновременно. Меня начинает рвать на части. Каждая сила тянет в свою сторону: стены темницы сжимаются, отравленный ключ обжигает ладонь, а пламя из пропасти лижет пятки. Я чувствую, как моё тело трещит по швам, а душа кричит.

В этот момент пикового отчаяния я снова пытаюсь закричать. И в этот раз – получается.

Но это не звук. Это волна абсолютной, оглушающей Тишины, которая вырывается из меня, ломая всё на своём пути. Она настолько плотная и тяжёлая, что от неё по мраморной доске расползаются трещины. Игроки на миг отшатываются, их тени дрожат, а фигурка Максима на том конце доски на долю секунды становится чёткой, почти осязаемой. Будто моя внутренняя агония на миг пробила барьер между нами.

Я просыпаюсь рывком, в холодном поту, с бешено колотящимся сердцем и фантомным ощущением беззвучного крика в горле. В панике оглядываю аудиторию – фух, кажется, мой маленький сеанс астрального террора никто не заметил. Лекция, слава богу, закончилась. Я каким-то чудом, на чистом адреналине и остатках фрейдистских знаний, сдала зачёт, а потом снова включила режим «бешеная белка» и понеслась забирать брата. Машины нет, значит, такси. Я вызвала машину и набрала Кролю, чтобы он, как штык, ждал меня у школьных ворот. Передышка окончена, гонка продолжается.

– А где танк? – поинтересовался брат, забираясь в салон такси с видом ревизора, проверяющего чистоту сидений. Его светлые брови сошлись на переносице.

– Какие-то ангелочки, очевидно переполненные любовью к ближнему, прокололи нам все четыре колеса, – ядовито процедила я, чувствуя, как горечь собственных слов оседает на языке. – Я тебя на тренировку закину, вот, кстати, твоя экипировка, – я выудила из своего многострадального портфеля пакет с формой и бутсами, которые обошлись мне в половину стипендии. – А обратно – на автобусе. Ты у меня уже большой мальчик, а мне нужно ещё воскресить нашу колесницу из мёртвых.

Брат не возражал. Он просто молча кивнул, и в этом молчании было столько взрослого понимания, что у меня защемило сердце. Он видел. Он всё видел – мою усталость, мои дёргающиеся уголки губ, мою загнанность. И его тихое согласие было самой громкой формой поддержки.

Высадив брата у стадиона, я назвала таксисту наш адрес и, пока мы ехали, уже вызывала эвакуатор. Финансовая чёрная дыра в моём бюджете сегодня разверзлась с особым аппетитом. Похоже, придётся брать ещё одну подработку или переходить на диету из солнечного света и оптимизма. Я смотрела, как эвакуатор забирает нашу машину, отсчитывала хрустящие купюры, которые могли бы стать ужином на неделю, и чувствовала себя ограбленной средь бела дня. 21:12 на часах. Кроль уже должен быть дома. Голодный, как волчонок. Я ничего не приготовила. С этой мыслью я рванула домой, по пути заскочив в пиццерию и схватив две его любимые – с двойной пепперони и ветчиной. Запах расплавленной моцареллы и пряной колбасы заполнил салон, и мой желудок устроил такой громкий протест, что я чуть не вцепилась в коробку зубами прямо на светофоре.

– Странно, – пробормотала я, паркуясь у дома. В окнах не было ни огонька. Ни единого. Дом стоял, как чёрный, безжизненный монолит. Макс, который боялся темноты, никогда не сидел без света. Ледяной булыжник рухнул куда-то в район солнечного сплетения. Я выскочила из машины, бросив пиццу на сиденье.

– Макс? Максим! – мой голос гулко отдавался в пустом холле. Никаких следов его прихода: ни брошенного на пол рюкзака, ни кроссовок у порога.

– Кроль, это уже ни черта не смешно! – голос начал дрожать, а предчувствие беды, холодное и липкое, поползло вверх по позвоночнику. Моя интуиция орала благим матом, что его здесь нет и не было, но я, как идиотка, отмахивалась от неё и неслась на второй этаж. Распахнула дверь в его комнату. Пусто. – Нет! – В мою… – Нет! – Сердце заколотилось, отбивая ритм в висках.

Без слёз, без паники, на чистом, ледяном автомате я вернулась в машину и вдавила педаль газа, направляясь к футбольному клубу. «Он просто заигрался. Просто задержался с ребятами. Сейчас приеду, а они там мяч гоняют. Успокойся, Алиса, дыши». Я лгала себе так отчаянно, но внутренний голос, тот самый, что никогда не ошибается, холодно шептал: «Его там нет». И он был прав. Клуб был тёмен. На стадионе гулял лишь ветер, раскачивая сетку на воротах, а тени от фонарей плясали свой жуткий танец на пустых трибунах. Остановка. Пустая скамейка. Ни души. Я рухнула на неё, пытаясь заставить свой мозг работать, перебирать варианты, но он выдавал только пугающую пустоту.

И тут я увидела её. На горизонте, как клык, торчащий из земли, высился зубастый силуэт заброшенной фабрики. Не знаю почему. Это было иррационально, безумно, но я знала. Я чувствовала, что он там. Что ответ там. Меня будто потянуло туда невидимым поводком, и этот зов резонировал с жутью моего утреннего кошмара. Я поддалась. Я вскочила и побежала в сторону фабрики, как мотылёк на огонь, не зная и не желая знать, что ждёт меня в этом пламени.

Глава 2

Передо мной забор. Ну, разумеется, куда же без клише из второсортного ужастика? Высокий, ржавый, с торчащей во все стороны колючей проволокой, будто он не просто огораживает территорию, а лично оскорблён моим визитом и пытается отрастить клыки. Но на той стороне – мой брат, а это значит, что этому куску металлолома придётся смириться. Мой телефон, выступающий в роли единственного источника света, вырезает из темноты нервный, дрожащий луч, который скользит по узорам ржавчины, клочкам травы и обрывкам пакетов, шепчущихся на ветру, как сплетницы. Я крадусь вдоль ограды, прижавшись к ней так, будто пытаюсь слиться, стать тенью. Мне нужна всего одна лазейка. Один прокол в их обороне.

Не знаю, откуда во мне эта наглая уверенность. Будто внутри включился какой-то первобытный, до жути раздражающий навигатор, который ведёт меня прямо в пасть к монстру. Противостоять этому голосу нет ни сил, ни желания; он – мой единственный ориентир в этом вязком, как мазут, мраке. Сердце отбивает сумасшедший ритм, и каждый удар барабанит в рёбра: “он-там, он-ждёт, успей”.

Есть! Вот оно. Дыра в сетке-рабице, разорванная то ли временем, то ли чьей-то недюжинной силушкой, – рваный оскал ржавого металла. Прекрасно. Я втягиваю живот, превращаюсь в двухмерную версию разъярённой девушки, задерживаю дыхание и просачиваюсь сквозь холодные, цепкие зубья. На той стороне меня встречает воздух, густо замешанный на пыли, машинном масле и запахе чего-то старого, заброшенного, как невыполненное обещание.

Передо мной – сама фабрика. Огромный, мёртвый каркас, оскалившийся глазницами выбитых окон, в которых ночной ветер завывает, передразнивая чужие крики. Где-то вдали со скрипом громыхнуло железо. Замечательно, у этого дома с привидениями ещё и звуковые эффекты имеются. По коже пробегает армия мурашек, а тревога распускается в груди ледяным цветком. Это место не просто не внушает доверия – оно дышит опасностью, как затаившийся в темноте хищник. Но кого это волнует?

Мой брат – это всё. Моя семья, мой единственный якорь, моя персональная, вечно включенная лампочка. Если для того, чтобы её вернуть, придётся нырнуть в эту тьму – я нырну. Если нужно будет спуститься в ад и надавать чертям зад – что ж, пусть готовятся, я уже иду. Страх шуршит где-то на периферии сознания, как крыса в мусорном баке, но мне сейчас не до него. Я крепче сжимаю телефон, делаю глубокий вдох, и луч фонаря ложится на то, что я искала. Следы. Смазанный отпечаток подошвы, зацепившийся за куст клочок ткани. Игра началась.

Я шагаю внутрь. Пусть стены скрипят, пусть тени корчатся, как живые, – я не сверну. Я найду тебя, Кроль. Чего бы мне это ни стоило.

Дверь цеха – финальный босс на этом уровне. Ржавая, тяжёлая, она упирается, будто не хочет впускать меня в свой мёртвый мир. Я наваливаюсь плечом, ещё раз, и с оглушительным скрежетом металл поддаётся. Внутрь врывается полоса ночи, а меня накрывает волной запаха сырости, как мокрым одеялом. Пустота и гулкое эхо, где каждый мой шаг порождает стаю шорохов.

Луч фонаря ползёт по стене, выхватывая номера цехов, потёки ржавчины и торопливую надпись на бетоне: «Не входить». Немного поздно для предупреждений, гении. Осколки стекла под ногами звенят, как тонкий лёд. Я стараюсь ступать по уже взбитой пыли, где следы наслаиваются друг на друга.

И тут, из самых недр этого остывшего гиганта, до меня доносятся голоса. Мужские, утробные. Я замираю, превращаясь в статую, прижимаюсь плечом к холодной стене и вслушиваюсь, считая… один, два, три… может, четыре. Слов не разобрать, они тонут в металлическом эхо, но по тону, по резким, срывающимся нотам я понимаю: это не дружеская беседа за партией в покер. В воздухе висит такое напряжение, что его можно резать ножом. От этого гула вдалеке становится жарко, и он кажется гораздо ближе, чем есть на самом деле.

Ну конечно, кому ещё придёт в голову устраивать корпоратив в заброшенном цехе около полуночи? Только не бальным танцорам. «Бандиты», – слово не приходит, а вползает в мозг, как жирный, мерзкий паук, и тут же на ладонях становится липко. Я вдруг осознаю всю комичность и трагичность своего положения: девушка, одна, в армейских ботинках, с телефоном в качестве единственного оружия, и вот-вот она подслушает то, что гарантирует ей бесплатный билет в один конец. Слишком много лишнего. Но отступить – значит признать, что я трусливая идиотка. А я не могу. Не хочу. Потому что где-то в этой чёрной, запутанной паутине коридоров может сидеть мой брат. Он мог сунуться сюда за очередным приключением – дурная голова ногам покоя не даёт – а потом, увидев этих деятелей искусства и криминала, нырнуть в тень и замереть, изображая часть интерьера.

А если они его заметят? Если… Мысль обрывается, ударяясь о стенки черепа, как резиновый мячик. В горле мгновенно пересыхает, будто я наелась пыли. Колени предательски дрожат, норовя устроить мне показательное падение, а в голове поднимается густой, жужжащий туман. Сознание то сжимается в точку, то расползается, как пятно от масла. Но я упираюсь. Назло страху. Собираю себя в одну туго натянутую нить и ползу дальше.

Шаги – кошачьи, бесшумные. Я чувствую, как под ногами пружинят прогнившие доски, как из щелей тянет могильным холодом, как ржавчина пахнет тоской. Где-то сверху звенит одинокая капля, и тишина снова растягивается, как резина. Я веду плечом по стене, чтобы не потерять равновесие, чтобы чувствовать хоть что-то твёрдое. Голоса становятся громче. Это уже не просто шум, а рваные, злые фразы, из которых я по-прежнему не могу сложить пазл, зато чётко слышу напряжение, звенящее, как перетянутая струна. Я зажимаю рот ладонью, чтобы не выдать себя судорожным вздохом.

Я переставляю ногу, почти не дыша, и замираю. Полоска лунного света, пробравшаяся сквозь разбитое окно, медленно ползёт по полу. Мне приходится перешагнуть через неё, как через лазерный луч сигнализации. В груди стучит не сердце – кузнечный молот. Я представляю брата: его торчащие волосы, круглые от удивления глаза, привычку прикусывать губу, когда он делает вид, что не боится. Я шепчу его имя одними губами, и оно дрожит в воздухе, как пламя свечи.

Слева щёлкает – кто-то резко дёрнул металлическую дверь. Весь цех, кажется, поворачивается в мою сторону. Я вжимаюсь в стену, пытаясь слиться с облупившейся краской. Считаю до десяти. И снова вперёд. За звуком. Я знаю: стоит остановиться – и страх расправит свои крылья, утащит меня обратно к выходу. А я не имею на это права.

Чем ближе я подбираюсь, тем отчётливее понимаю: там, за нагромождением станков, решается что-то, способное раскрошить наши жизни в пыль. Но у меня есть только этот шаг. И следующий.

Тусклый, мертвенный свет уличного фонаря пробивается через огромные грязные окна, раскалывая тьму. Когда-то здесь, наверное, кипела жизнь. Теперь – только тишина и ощущение остановившегося времени. В центре огромного зала, как фигуры на шахматной доске из моего кошмара, стоят пятеро. Двое – лицом к лицу, на расстоянии пары метров. Их разговор – это словесная дуэль, где каждое слово – выстрел. Остальные трое – поодаль, застывшие, как марионетки в ожидании команды. Мой взгляд мечется по стенам, по колоннам, по тёмным углам, отчаянно ища белую макушку Макса. Ничего. Время течёт, а двое мужчин продолжают свой ритуальный танец напряжения.

– Герман, – голос первого мужчины, низкий и глухой, прогрохотал по цеху, как камнепад. В нём смешались злоба и плохо скрываемое волнение. – Твои сородичи совсем слетели с катушек. Они нарушили Закон. Главный закон. Вуаль забвения – священная корова, которую нельзя трогать, а они её, похоже, пустили на стейки. Тебе, как главе клана "Сумеречной Стражи", это известно лучше всех.

Он сделал паузу, как плохой актёр в дешёвой драме, и его рука скользнула за спину. В тусклом свете фонаря зловеще блеснул металл. Мило. Вечер перестаёт быть томным.

– Дмитрий, – ответ Германа прозвучал с таким ледяным презрением, что, казалось, воздух в цеху покрылся инеем. – Не смеши меня. Ты прекрасно знаешь, что тебе против древнего не выстоять, даже с этой твоей группой поддержки. Так что не рискуй здоровьем ни своим, ни своих… шавок. И, к слову, мой клан к этим вашим последним фокусам не имеет никакого отношения. Я закон чту. И уж точно не стану рисковать всем, чтобы похитить какого-то мальчишку, да ещё так топорно и на моей территории. Вам не кажется, что вы слегка зарвались? Неужели не видите, как узко мыслите? Что дальше?

Он сделал пару шагов вперёд и шагнул прямо в полосу света. И тут я поняла, что вечер не просто перестаёт быть томным – он превращается в какой-то готический роман. Потому что это был “он”. Тот самый платиновый Аполлон из машины. Только теперь его светлые волосы казались почти чёрными в этом мраке. А, нет, погодите… Я прищурилась. Его волосы *и были* чёрными, как вороново крыло. Идеально гладкие, без единого отблеска. Мой мозг на секунду завис, пытаясь совместить два образа. Аристократический профиль, высокие скулы, волевой подбородок – всё сходилось, кроме цвета волос. И эта мраморная кожа. Движения пантеры, грация хищника. Высокий, в безупречном чёрном костюме и кашемировом пальто, он смотрел на своего оппонента сверху вниз, и это выглядело абсолютно естественно.

Дмитрий, который был на голову ниже, казался рядом с ним каким-то злобным, но мелким гномом. Они ещё пару минут перебрасывались названиями кланов и версиями, кто мог похитить «мальчика». Герман отрезал, что найдёт ребёнка сам и помощь «людей» ему не нужна. Слово «людей» он произнёс с таким отвращением, будто говорил о тараканах. Это, разумеется, не укрылось от Дмитрия, который тут же начал вербальную атаку, что-то шипя про монстров и хищников.

Но я их уже не слушала. Мой мозг зациклился на одной фразе: «похитить мальчишку». И все кусочки пазла со щелчком встали на свои места. Мальчишка – это мой брат. Мой Кроль. Но зачем?! Зачем он понадобился этим странным людям… или не людям? Кто они, чёрт возьми, такие?! Я же не могу просто выйти из-за станка, помахать ручкой и спросить: «Извините, джентльмены, а вы случайно не о моём брате-альбиносе тут дискутируете?». Но и уходить было нельзя. Чёрт! И машина осталась у футбольного клуба! Идеально. Я могла бы хоть проследить за ними, а теперь что? Не думаю, что эти ребята передвигаются на самокатах.

Мои размышления о логистике слежки за готическими мафиози прервались. Шумом.

Герман не двинулся – он “взорвался”.

Мой мозг даже не успел обработать картинку. Одно мгновение Дмитрий стоял перед ним с занесённым оружием, а в следующее – его тело летело через цех, как брошенная тряпичная кукла. Удар о бетонную стену прозвучал с таким глухим, влажным *ХРЯСЬ*, что я зажмурилась. Паутина трещин разбежалась по бетону. Дмитрий рухнул на пол, и на секунду я была уверена, что он мёртв.

Но нет. Ого, живучий. Похоже, у этих ребят в страховку включена опция «воскрешение после встречи с бетонной стеной».

Я перестала быть человеком, я стала частью стены. Вжалась в неё, пытаясь просочиться в трещины, стать пылью. Моё сердце заколотилось не в груди, а в горле, пытаясь вырваться наружу. Воздух вокруг заискрился, как после удара молнии, и я физически ощутила исходящую от Германа мощь – первобытную, разрушительную, абсолютную.

«Он может убить меня, даже не чихнув в мою сторону,» – осознание пронзило ледяной иглой.

Трое приспешников Дмитрия, очнувшись от шока, с животным рёвом бросились вперёд.

И тогда начался аттракцион, который мой разум отказывался принимать.

Герман *исчез*.

Не увернулся, не отскочил – он просто перестал существовать в той точке пространства. Раз – хруст костей, и первый нападавший улетает в колонну. Два – звон клинка об пол, и второй складывается пополам, как перочинный ножик, хватаясь за сломанное запястье. Третий… третий даже не успел понять, что это его последний вдох. Герман на долю секунды материализовался за его спиной и несильно, почти лениво, толкнул. Тело пролетело несколько метров и врезалось в груду металлолома.

Я не успевала следить. Это была не драка. Это была бойня. Стихийное бедствие в кашемировом пальто.

«Это не человек. Это, бл*ть, монстр,» – мысль прорвалась сквозь пелену ужаса.

Дмитрий, сделанный, очевидно, из упрямства и гвоздей, снова был на ногах. Он выплюнул сгусток крови и ринулся в атаку.

В его руке блеснуло серебро – длинный клинок, появившийся будто из ниоткуда. Он двигался иначе, чем Герман – не с той невозможной скоростью, но с отточенной, смертоносной точностью. Танцор против урагана.

Лезвие мелькнуло, и на дорогом пальто Германа расползлось тёмное пятно. Кровь. Он ранен.

Но монстр даже не замедлился.

Воздух стал плотным, как ртуть. Я почувствовала изменение раньше, чем увидела. Что-то сломалось в нём, какой-то последний предохранитель сгорел.

Его глаза вспыхнули. И нет, это не поэтическая метафора. Радужки налились цветом пролитого на асфальт вина, зрачки превратились в вертикальные, хищные щели. Он оскалился, и я увидела клыки. Длинные, острые, как иглы.

Дмитрий отпрыгнул. На его лице был не страх, а мрачное осознание. Он знал, что сейчас будет.

Герман перестал играть.

Если раньше он был быстрым, то теперь он стал сбоем в матрице. Размытым пятном, которое было везде и нигде одновременно. Удары посыпались градом. Дмитрий отступал, парировал, но каждая секунда стоила ему новых ран. Один из его людей, ещё способный двигаться, попытался напасть сзади. Герман даже не обернулся – ленивый взмах руки, и тело с отвратительным звуком впечатывается в металлическую балку. Я зажала рот, сдерживая рвотный позыв.

Дмитрий падал, вставал, снова падал. Его лицо превратилось в кровавую маску. Но он не сдавался.

«Они все умрут. Прямо у меня на глазах. А я просто стою и смотрю этот эксклюзивный показ ужасов.»

Время растянулось, превратилось в кисель. Каждый удар отпечатывался в моём сознании. Капли крови, застывшие в лунном свете. Искажённые болью лица. И боль. Их боль. Она била по мне волнами, пробивая все мои ментальные щиты. Ярость Германа – холодная, как космос. Отчаяние Дмитрия – раскалённое, как сталь. И животный, липкий ужас его людей, которые наконец поняли, что пришли на казнь, а не на разборку.

Их эмоции хлынули в меня, как в пробитый коллектор. Ярость, отчаяние, боль, первобытный страх – всё это заполнило меня, вытесняя мои собственные мысли, распирая изнутри. В голове поднялся не гул, а жужжащий улей чужих страданий, сплетающихся в невыносимый, сводящий с ума хор.

В груди зародился не шар, а маленькая, злобная звезда. Она нарастала с каждой секундой, пульсировала, грозя прожечь дыру в моей грудной клетке, расплавить рёбра, сжать лёгкие в бесполезный комок. Боль была абсолютно физической – будто меня надували изнутри, натягивая кожу до предела.

«Слишком много. Этого слишком много. Сейчас лопну.»

Мир поплыл, теряя резкость. Звуки утонули, будто я провалилась под воду. Фигуры бойцов превратились в размытые, мечущиеся тени в тумане.

Я не помню, как вышла из-за своего укрытия.

Очнулась, когда оказалась в самом центре цеха, на ничейной земле между сражающимися. Отличный план, Алиса. Выйти на сцену в разгар представления. Тебя точно заметят. Номинация на премию Дарвина уже в кармане. Только им было не до меня. Они были слишком заняты, пытаясь друг друга убить.

Звезда в моей груди достигла критической массы. Ещё мгновение – и она взорвётся, разорвав меня изнутри.

«Нужно выпустить. Сейчас. Или я умру.»

Я понятия не имела, как. Никакого контроля. Я просто… отпустила.

Беззвучный крик вырвался из меня – не звук, а волна тотального, всепоглощающего НИЧЕГО. Она пронеслась по цеху, невидимая, но осязаемая. Воздух не просто задрожал, он затрещал, как перегруженная электросеть.

И мир замер.

Герман застыл, как мраморная статуя в середине выпада. Дмитрий завис с клинком в сантиметре от его горла, словно неудачный кадр из боевика. Один из охотников замер в грациозном, почти балетном прыжке, который уже никогда не завершится.

Абсолютная, оглушающая тишина, в которой можно было услышать, как падает пыль. Только она не падала.

Я стояла в эпицентре этой мёртвой зоны, раскинув руки, опустошённая и сбитая с толку. Мир качнулся, ноги подкосились.

«Я это сделала. Понятия не имею, что именно, но я это сделала. Я поставила на паузу целую бойню.»

На одно короткое, бесценное мгновение я увидела результат. Герман медленно, словно прорываясь сквозь застывшее время, повернул голову в мою сторону. Красное свечение в его глазах не просто померкло – оно схлопнулось, втянулось внутрь.

И я увидела его взгляд. Это было не узнавание. Не удивление. Это был взгляд хищника, который только что обнаружил в своём лесу другого, неизвестного и потенциально более опасного хищника.

Он смотрел на меня не как на случайного свидетеля, которого нужно устранить. Он смотрел на меня как на… аномалию. На новую переменную в своём кровавом уравнении. Опасную.

Дмитрий тоже повернулся. Его лицо, превратившееся в кровавую кашу, исказилось чем-то невообразимым. Смесь шока, благоговения и первобытного ужаса, какой бывает у дикаря, впервые увидевшего молнию.

Я хотела что-то сказать. Может, извиниться за испорченный вечер? Но слов не было. В груди, там, где только что бушевала сверхновая, зияла чёрная дыра.

Всё. Вытекло. До последней капли.

Колени, наконец, сдались. Я рухнула на бетонный пол с грацией мешка с картошкой, едва почувствовав удар.

Последнее, что зафиксировал мой гаснущий мозг: Герман, делающий шаг назад от Дмитрия. Разворачивающийся к разбитому окну. Бросающий на меня один-единственный, абсолютно нечитаемый взгляд.

И прыгающий.

Звон осколков. Грохот падения где-то внизу. Тишина.

И темнота, накрывшая меня, как бархатная занавеска.

Когда я очнулась – не знаю, прошла ли секунда или вечность – мир всё ещё был противоестественно тихим. Я лежала на холодном бетоне, и каждая мышца моего тела орала от боли. Во рту стоял отвратительный вкус меди. Голова раскалывалась, будто кто-то пытался вбить в неё гвоздь.

Надо мной склонилось лицо.

Дмитрий. Живой. Побитый, как старая боксёрская груша, но живой.

– Что… это… было? – его голос звучал так, будто он только что глотал битое стекло.

Он протянул руку, чтобы помочь мне, но замер на полпути. Замер, словно боялся прикоснуться. Будто я была не хрупкой девушкой, а нестабильной противотанковой миной.

В его глазах я увидела то, от чего по спине пробежал холод.

Он боялся. Он, человек, который только что сражался с монстром, боялся меня.

Я попыталась ответить, но из горла вырвался лишь беззвучный хрип. Опять. Я могла только дёрнуть головой в сторону тёмного угла, где, как мне казалось, мог прятаться Макс.

Брат. Единственное, что имело значение.

Дмитрий проследил за моим взглядом. Что-то щёлкнуло в его лице. Страх отступил, уступая место стальной решимости.

– Значит, ты за мальчиком, – это был не вопрос, а констатация факта. – И это… – он обвёл рукой застывший в мёртвой тишине цех, – всё ты?

Я попыталась кивнуть. Тело не слушалось. Руки и ноги налились свинцом.

Дмитрий поднялся, каждое движение причиняло ему видимую боль. Кровь капала с его руки на пол, но он, казалось, не замечал.

– Охраняйте периметр, – рявкнул он своим людям, которые начали шевелиться, приходя в себя. – Что-то двинется – докладывать. Никакой, бл*ть, самодеятельности!

Он снова повернулся ко мне. Его тон смягчился – на микроскопическую долю, но я услышала:

– Оставайся здесь. Я найду твоего брата. Если он здесь, я его вытащу.

Он исчез в глубине цеха, его фигура растворилась в тенях между покорёженными станками, как призрак.

А я осталась одна. На коленях. В эпицентре разрушения, которое сама же и устроила.

С пульсирующей пустотой внутри.

И с ужасающим, тошнотворным осознанием: что бы я ни сделала, что бы ни выпустила из себя – это изменило всё.

Герман видел. Дмитрий видел.

Теперь они знают.

Я больше не просто случайный свидетель. Не просто сестра пропавшего мальчика.

Я – оружие. Неизвестное, неконтролируемое, и, похоже, очень мощное.

Я пыталась приказать своему телу дышать. Простое, в общем-то, действие, но оно отказывалось сотрудничать. Мой взгляд скользнул к месту, где только что был Герман. Разбитое окно зияло в стене, как шрам на теле ночи, оставленный монстром, который только что сбежал. Кто он? Что он?

И что, чёрт возьми, за демон только что вырвался из меня? Надеюсь, это была разовая акция, а не новая суперспособность, на которую у меня нет ни времени, ни медицинской страховки.

Страх был не в голове. Он был в костях – ледяная, вибрирующая крошка. Одно дело – бояться монстров снаружи. Совсем другое – обнаружить, что самый страшный из них, возможно, сидит внутри тебя, готовый в любой момент устроить фейерверк. Но даже этот первобытный ужас перед самой собой был ничем по сравнению с ледяной пустотой, разверзшейся при мысли о Максе. Он где-то здесь. В этой ловушке. А я… я разрядилась. Совершенно. Я должна была встать. Я должна была идти. Ползти, если придётся. Пусть на дрожащих ногах, пусть скребя ногтями по бетону, но вперёд. За ним.

Я попыталась собраться, поднять себя, но тело ответило вялым протестом. Каждый нерв визжал от перегрузки. Я снова рухнула на колени, судорожно хватая ртом воздух, который казался слишком тонким, чтобы дышать.

Шаги. Тяжёлые, болезненные. Дмитрий вышел из теней. На его лице, похожем на карту боевых действий, не было ничего. Пустота. И я поняла. Сердце сделало обязательный болезненный кульбит, но я уже была к этому готова. Его здесь нет.

Он опустился на одно колено передо мной, его тёмные глаза внимательно изучали мои.

– Ты поедешь с нами, – произнёс он твёрдо, с усталостью человека, который устал от всего этого дерьма.

– Нет! – Мой голос был хриплым, рваным, но в нём звенела сталь. – Я поеду домой.

Он удивлённо приподнял бровь.

– Во-первых, – чеканила я, вцепившись в этот план, как в спасательный круг, – брат может вернуться. Во-вторых, мне завтра нужно написать заявление в полицию. А в-третьих… – я сделала паузу, собираясь с силами для главного аргумента, – у меня завтра подработка. Когда я верну Максима, мне нужно будет его чем-то кормить.

Этот наивный до идиотизма план был единственным, что удерживало меня от того, чтобы просто лечь и умереть прямо здесь.

Мужчина смотрел на меня долго. Не как на жертву. А как на… что-то ненормальное, которое посреди поля боя составляет список дел на завтра. Затем он медленно, понимающе кивнул.

– Хорошо, – его взгляд был стальным, но в нём больше не было страха. Только решимость. – А брата твоего я найду.

Это прозвучало не как обещание. Это прозвучало как констатация неизбежного факта.

Когда адреналин наконец счёл свою миссию выполненной и начал отступать, оставив после себя гулкую пустоту, мой мозг, очевидно, решил, что раз уж мы не умерли, можно заняться чем-то менее стрессовым. И подкинул мне совершенно неуместную мысль: а этот парень-то, оказывается, привлекателен.

Не так, как Герман, чья красота была хищной, ядовитой, как у экзотического цветка, который хочется потрогать, зная, что он убьёт. Нет. Дмитрий был… другим. Его красота была суровой, как скала, о которую разбиваются волны, – надёжной. Тёмно-каштановые волосы, вечно падающие на лоб, обрамляли лицо, которое было картой его бесконечной войны. Свежие и старые шрамы пересекали его, как дороги. В его глубоких карих глазах не было сверхъестественного огня. В них была человеческая усталость. Но под ней – стальная воля, ум стратега и такая глубокая, застарелая скорбь по тем, кого он не смог спасти, что мне на секунду стало не по себе. Он был не горой мышц, а скорее волком-вожаком – поджарым, крепким, где каждый мускул на своём месте и служит одной цели. Его сила ощущалась не как угроза, а как обещание защиты. Он был тем, за чью спину инстинктивно хочется спрятаться.

Дмитрий поднялся и протянул мне руку. Мои пальцы – ледяные и дрожащие – утонули в его тёплой, крепкой ладони. Контраст был почти шокирующим. Он легко поднял меня на ноги.

– Хорошо, я отвезу тебя домой. И завтра займусь поисками. Но ты должна помнить. Это только начало. То, что ты видела, то, что ты сделала… это лишь верхушка айсберга.

Я промолчала, лишь крепче вцепилась в его руку. Мы вышли из этого склепа под открытое небо, которое уже начало светлеть, окрашиваясь в уныло-серый, цвет похмелья. Мир выглядел так же, но я знала – он сломан. Или сломана я.

– Как тебя зовут? —Наконец он решил поинтересоваться моим именем.

– Алиса.

Мы добрались до футбольного клуба. Моя старенькая машина, до смешного обычный артефакт из прошлой жизни, стояла там, где я её бросила. Дмитрий сел за руль с профессиональной лёгкостью. Я рухнула на пассажирское сиденье, чувствуя, как каждая клетка моего тела воет от усталости. Тишина в салоне была не гнетущей, а тяжёлой, как невысказанные слова между двумя солдатами, только что вылезшими из одного окопа.

Я смотрела, как за окном просыпается город, который ничего не знал. Который жил по старым правилам. А мои правила изменились. Навсегда. Максим. Моя семья. Моя странная, пугающая, неконтролируемая сила. Завтрашний день будет другим. Но я справлюсь. У меня просто нет другого выбора.

Глава 3

Я открываю глаза. И вот он – мой персональный ад, который пунктуально приходит каждую ночь. Знакомый до тошноты, до дрожи в кончиках пальцев сон, который я выучила наизусть. Ледяная поляна под лунным светом. Но сегодня что-то не так. Воздух гуще, тяжелее. Холод не просто пробирает – он въедается в кости, замораживая саму душу. Каждая деталь настолько реальна, что я начинаю сомневаться, сплю ли я вообще.

И снова она. Гигантская шахматная доска, вырастающая из-под ног. Холодный мрамор, проникающий сквозь кожу. Я на своей белой клетке. Я – Белая Королева. И я – заложница. Только на этот раз во мне нет обречённости. Вместо неё – дикий, почти истеричный азарт. Я не просто жертва, я игрок, который ищет лазейку в правилах.

На противоположном конце доски, на месте Чёрного Короля, всё так же дрожит фигурка Макса. Но сегодня вокруг него не просто дымка. За ней – силуэт. Знакомый. Мой мозг лихорадочно перебирает файлы. Где я его видела?

И вот они, моя свита. Три Игрока. Гигантские, как горы, теневые силуэты. Но сегодня я не просто чувствую их – я всматриваюсь. Пытаюсь разглядеть хоть что-то за этой тьмой. По ту сторону, за их спинами, мелькают другие тени, словно огромный театр теней, где разыгрываются сотни таких же партий.

Первый Игрок шагает вперёд. Запах холода, пыли и тлена. Запах гробницы. И тут меня прошибает ледяным потом узнавания. Этот холод. Эта властная, давящая аура. Герман. Мой мозг кричит, что это невозможно, что это просто игра воображения, подстраивающая сон под реальность. Но я знаю. Чувствую. Неужели он – один из них? Один из моих мучителей? Он делает свой ход, и вокруг меня вырастают стены. Но теперь это не просто мрамор. По ним бегут тускло светящиеся руны, а сквозь кристальный потолок на меня на мгновение смотрит пара пылающих красных глаз. Его глаз. Стены начинают гудеть, давить на уши, на мозг.

Второй Игрок. Запах увядающих роз и сладкой гнили. Его шёпот, обещающий свободу, звучит в голове. И в этом голосе тоже что-то до боли знакомое, но я не могу ухватить, что именно. Он делает свой ход – стена рушится, открывая путь, устланный мерцающими иглами, которые шепчут соблазны. В руке – отравленный ключ. Но сегодня на нём узор – увядшая роза, обвитая змейкой. Я не отбрасываю его. Я сжимаю его в руке, взвешиваю, изучаю. Ищу двойное дно в этой лжи.

Третий Игрок. Гроза, озон и раскалённая сталь. Никаких обещаний. Только путь – узкая тропа к Максу над бездной, заполненной холодным синим пламенем. Но в этот раз я не просто смотрю с ужасом. Я вглядываюсь. Ищу подвох. И я чувствую, как этот путь тянет меня, как неизбежность. Где-то за пределами доски слышится лязг мечей, предвестник битвы. И я, собрав всю свою волю в кулак, делаю то, чего не делала никогда. Я разрываю невидимые цепи и шагаю к этой тропе.

Но они не дают. Все трое делают ход одновременно. Меня начинает рвать на части, и это не метафора. Темница сжимается, руны пульсируют красным. Ключ обжигает ладонь. Синее пламя лижет пятки. Я не успела.

Я просыпаюсь в холодном поту, сердце колотится в рёбрах, как пойманная птица. Моя комната. Моя кровать. Но всё кажется чужим, поддельным. Воспоминания о вчерашней бойне, о Германе, о Дмитрии, о моей собственной, вырвавшейся на волю силе, наваливаются, смешиваясь с кошмаром, и я больше не понимаю, где заканчивается сон и начинается реальность.

Картинки вчерашнего дня проносятся в голове, как трейлер к паршивому боевику. Утро. Я смеюсь над Кролем, мы едим оладушки. А потом – бесконечная гонка: универ, шиномонтаж… и пропажа брата. Заброшенный цех, два мужика, похожих на героев готического романа, дикая драка. И моя… сила? Это же была я, да? Я не сошла с ума и не придумала себе суперспособность, чтобы справиться со стрессом?

Я сажусь на кровати, виски ломит. Силы вроде вернулись, но тело всё ещё ватное, как после гриппа. Сердце ноет тупой, занозистой болью. Его здесь нет. Он не разбудит меня своим смехом. В обычный день я бы уже носилась по дому, как заведённая белка: завтрак, глажка, уборка. Но сейчас… в этом нет смысла. Дом опустел. Из него будто высосали всю жизнь, оставив только стены и мебель. Это больше не дом. Просто коробка.

Я заставляю себя встать. План. Мне нужен план. Первое: позвонить в школу. Боже, как же больно это осознавать. «Мой брат не придёт». Почему? Потому что его похитили какие-то сверхъестественные мафиози? Дрожащими руками я набираю номер его классной.

Короткий разговор. Я вру, что он заболел. Что я ещё скажу? «Извините, его, кажется, украл монстр, так что он пропустит математику»? Потом – полиция. Перед подработкой. И вот тут начинается самое интересное. Рассказывать ли им о том, что было в цеху? О двух мужчинах, один из которых – ходячий ураган, а второй – профессиональный охотник на ураганы? Не знаю почему, но от одной мысли о Германе по спине бежит холодок. Если я скажу про него хоть слово, я подпишу себе приговор. А мне сейчас нужно жить. Ведь от этого зависит жизнь моего брата.

После долгой внутренней борьбы я решаю: о драке – ни слова. Скажу, что была там, видела следы, но никого не нашла. Да, так будет лучше. Сейчас главное – обезопасить себя. Без меня его никто не найдёт.

Я подхожу к зеркалу. На меня смотрит измождённый призрак с синяками под глазами. Отлично. С таким видом меня в полиции примут за наркоманку и отправят в диспансер, а не на поиски брата. Значит, план «Б».

Я достаю косметичку. Сегодня я буду не просто Алисой. Я буду человеком, которого воспринимают всерьёз. Тон, консилер, тушь. Мои и без того большие глаза становятся огромными, выразительными. Кожа – не бледная и уставшая, а фарфоровая, как у дорогой куклы. Мои мятежные волосы я не стягиваю в узел. Я достаю плойку и превращаю хаос в аккуратные, салонные локоны. Дорого. Аккуратно. Презентабельно.

Я смотрю на себя в зеркало. На меня смотрит сильная, уверенная, собранная женщина. Маска надета. Можно идти в бой.

Открываю шкаф и понимаю, что мой гардероб кричит: «студентка на грани нервного срыва с сомнительным вкусом». Ничего из этого барахла не создаст образ девушки, чьи проблемы решают по щелчку пальцев. Значит, остаётся только один путь. Самый страшный. Шкаф моей матери.

Это сложнее, чем выйти на бой с монстром. После её смерти я ни разу не открывала его. Это было святилище. Запретная территория. А до этого я таскала оттуда вещи с наглостью пирата. Глубокий вдох. Скрип петель. И он – запах её духов, который, казалось, въелся в каждую вещь.

Взгляд сразу цепляется за него. Маленькое чёрное платье. Её священный Грааль стиля. «У каждой приличной девушки должно быть такое», – говорила она. Что ж, мам, ты победила. Я сдаюсь. Твоей неприличной дочери срочно нужно маленькое чёрное платье, чтобы этот мир её не сожрал. Я стягиваю его с вешалки. Там же – высоченные каблуки. Оружие массового поражения на шпильках.

Подхожу к зеркалу. И у меня непроизвольно открывается рот. Из зеркала на меня смотрит… не я. А какая-то опасная, дорогая кукла с огромными глазами, в которых можно утонуть. Идеальная фарфоровая кожа, безупречные локоны. «Ну, пусть только попробуют мне отказать, – проносится в голове злобная мысль. – Я им эти шпильки…» Делаю глубокий вдох, успокаиваясь.

Паспорт, документы брата – свидетельство о рождении. Всё летит в мамину сумочку. Реквизит для роли. Хватаю ключи. По пути залетаю на кухню и запихиваю в рот кусок вчерашней пиццы. Той, что я купила для него. Горький, холодный ком подступает к горлу. Сглатываю его вместе с остывшим сыром и выхожу.

Участок встретил меня запахом казённой безнадёги и дешёвого кофе. На входе – вечный дежурный, который, не отрываясь от кроссворда, просто махнул пальцем в сторону коридора. Стук моих каблуков по затёртому линолеуму звучал как вызов.

Я расправила плечи. Время для представления. Дверь кабинета я не открыла – я её взяла штурмом. Без стука. Уверенно, будто в моей жизни закрытых дверей не существует. Внутри – полумрак, стол, проигравший войну с бюрократией, и выгоревший дотла мужчина лет сорока за ним.

Его усталый взгляд скользнул по мне и задержался на ногах в изящных туфлях. Момент! Я, картинно приподняв бровь, переставила ногу вперед. Простое движение, но в этом кабинете оно прозвучало как выстрел. Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки.

– Здравствуйте, – прохрипел он, отставляя кружку.

Я села напротив, выложив на стол документы. Его пальцы лениво поползли по страницам.

– Вас зовут?..

– Алиса, – мой голос ровный, холодный. – Мой брат, Максим, вчера не вернулся домой.

Он чуть наклонился вперёд.

– Ваш брат – ребёнок одинокий? Родителей нет?

Сердце пропустило удар, но маска не дрогнула.

– Мамы с папой с недавних пор нет в живых, – отчеканила я, выпрямив спину. – Мы живём вдвоём.

Следователь пожал плечами и усмехнулся без тени веселья.

– Значит, без присмотра. Ясно. Хорошо. Я заведу дело. Рассказывайте подробности: во сколько, где, кто…

Его тон изменился. Он перестал видеть во мне капризную девчонку и увидел… проблему, которую нужно решить. В этом затхлом кабинете, посреди чужих трагедий, зажглась моя личная, маленькая искра надежды. Теперь они не смогут это игнорировать.

Воздух в кабинете следователя был таким спертым, что, казалось, его можно резать ножом и намазывать на хлеб. Я, лучшая актриса этого захолустного театра, сидела на жестком стуле и скармливала ему выхолощенную, безопасную для здоровья версию вчерашнего вечера. Про тренировку Макса, проколотые шины и про то, как я в панике бегала к заброшенной фабрике. Упомянула следы, но умолчала о главном – о тенях, о борьбе, о монстрах в кашемировых пальто. Рассказать об этом – всё равно что прийти в зоопарк и добровольно залезть в клетку к тиграм.

Следователь лениво постукивал ручкой по столу, его тяжелый взгляд буравил меня насквозь.

– У вас часто прокалывают колеса? – его голос прорезал тишину.

– Нет, впервые, – я сглотнула, чувствуя, как во рту образовалась пустыня.

Он наклонился ко мне, и в его глазах вспыхнул нездоровый интерес.

– А вы не думаете, что это было спланировано?

Одно слово. А в голове уже разворачивается целый триллер с плохим концом.

– Не думаю, – отрезала я, вкладывая в голос весь холод, на который была способна. – Кому нужны сироты?

Уголок его рта дрогнул в усмешке.

– Вот это вы зря, – протянул он. – Ладно, поезжайте домой, мы найдем вашего брата. Живым или…

– Живым! – струна, натянутая до предела, лопнула. Слово вырвалось из меня, как выстрел. Боль, ярость, всё, что я так тщательно прятала за маской фарфоровой куклы, хлынуло наружу. Я вскочила, опрокинув стул. Не помня себя, вылетела из кабинета, вложив в хлопок дверью всю свою ненависть.

В гулком коридоре я прижалась к холодной стене, пытаясь затолкать сердце обратно в грудную клетку. «Живым или…» Эта фраза пульсировала в висках. Они не будут его искать. Не так, как я. Для них он – очередная папка. А для меня – всё. «Кому нужны сироты?» – мой собственный вопрос прозвучал издевкой. Именно потому, что мы одни. Идеальная мишень.

Хватит. Хватит слабости. Я знаю то, чего не знают они. Я видела то, о чём умолчала.

Рука сама нашла телефон. Карта. Заброшенная фабрика. Эта точка на окраине города теперь была единственной нитью. Я вылетела из душного участка, вдыхая прохладный воздух. Решение созрело. Я вернусь туда.

Машину я не вела – я летела, вжав педаль в пол. Мысли о том, чтобы переодеться из этого нелепого платья, смыть с себя чужую роль, казались кощунством. В ушах звенело одно: найти, найти, найти.

Подъехав к ржавым воротам, я усмехнулась. Ночью это было логово монстра. Днём – просто унылый, гниющий труп индустриальной эпохи. Страх уступил место холодной решимости. Я проскользнула в знакомый лаз и тут же вскинула голову, ища то самое окно.

Окно на третьем этаже.

Первая мысль: «Ого, я вчера была так напугана, что не заметила, как взлетела на третий этаж?» А вторая мысль ударила, как молот. Третий этаж. Он, будучи раненым, выпрыгнул из окна третьего этажа. Законы физики, очевидно, решили взять отгул. Он должен был лежать внизу живописной кучкой сломанных костей. Но его не было.

Я подошла к стене и носком туфли начала разгребать битое стекло. И увидела их. Несколько темно-бурых, почти черных капель на асфальте. Его кровь.

И тут же мысленно дала себе пощечину. Полиция? Анализ ДНК? Серьезно, Алиса? На них надеяться нельзя.

Опустившись на колени в своем маленьком черном платье, я подобрала самый острый осколок с засохшей каплей. В маминой сумочке нашелся прозрачный файлик. Осторожно, стараясь не раскрошить хрупкую улику, спрятала её. Это было начало. Моего собственного расследования. И теперь они точно пожалеют о том дне, когда решили встать у меня на пути.

Темный проем входной двери смотрел на меня, как открытая пасть. Ну, привет, старый друг. Я тоже не очень-то рада тебя видеть. Воздух внутри был густым, как кисель, замешанный на запахе сырого бетона, ржавчины и застарелого ужаса, который, казалось, въелся в сами стены. Фирменный коктейль этого заведения. Воспоминания о вчерашней ночи нахлынули не картинками, а физическими ощущениями – фантомной болью в мышцах и эхом криков в ушах.

Ноги, эти предатели, вспомнили вчерашний марафон и решили объявить забастовку, превратившись в вату. Тело вопило: «Разворачивайся и беги, идиотка!». Но упрямство, замешанное на чистом отчаянии, оказалось сильнее. Я вцепилась в холодный, ржавый поручень, как в последнюю надежду, и потащила своё паникующее тело наверх. Шаг. Ещё шаг. Каждый – маленькая война с собственным инстинктом самосохранения. «Давайте, ноги, не подведите, – шипела я про себя, – вчера вы меня сюда принесли, сегодня – вернёте обратно. Желательно, в целости».

И вот я наверху. На третьем этаже царил почти благоговейный покой. Будто ураган, пронёсшийся здесь, был перфекционистом и аккуратно расставил весь хлам по своим местам. Пыль танцевала в косых лучах света, пробивающихся сквозь выбитые окна.

И тут у меня внутри всё не просто оборвалось – оно рухнуло в ледяную пропасть.

В самом центре этого хаоса, в столпе света из того самого разбитого окна, стояла фигура. Спиной ко мне. Высокий, статный, с неестественно прямой спиной. Он разглядывал что-то на полу.

Мне не нужно было видеть его лицо. Моё тело узнало его раньше, чем мозг. Тот самый холод, сковавший вчера конечности, вернулся. Фирменный паралич от Германа. Это был не логический вывод, а животный, первобытный вопль внутри, который оглушал, не издав ни звука: Он.

Ну конечно. Кого ещё я ожидала здесь увидеть?

Он медленно повернулся. В его движениях не было ни грамма удивления – только холодная, выверенная механика робота-убийцы из фантастического боевика. Свет из окна очертил его профиль и упал на пол, высветив тёмные пятна его крови на пыльном бетоне.

– Ты вернулась, – его голос был ровным, безэмоциональным, как у навигатора, констатирующего факт. – Ожидаемо, но глупо.

Страх ледяными тисками сдавил горло. Все инстинкты орали: «Беги!», но ноги, похоже, решили пустить корни в этом проклятом цеху. Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони.

– Где мой брат? – вопрос сорвался с губ, как рычание, – резкий и хриплый.

Герман не ответил. Он сделал шаг в мою сторону, и скрип стекла под его ботинком прозвучал в мёртвой тишине, как выстрел. Его взгляд был нечеловеческим. Он не смотрел – он сканировал, оценивал, заносил данные в протокол.

– Ошибка номер один: вернуться на место преступления, – произнёс он, будто диктуя лекцию. – Ты привлекаешь ненужное внимание. Ошибка номер два: ты говорила с полицией.

Это была не догадка. Он знал.

– Я спрашиваю, где мой брат! – выкрикнула я, чувствуя, как страх уступает место кипящей, безрассудной ярости. – Я оставила им твою кровь! Тебя найдут!

На его лице не дрогнул ни один мускул.

– Этот файл? – он едва заметно кивнул в сторону моей сумочки.

Меня прошиб холодный пот. Как?!

– Полиция – это медленный и неэффективный инструмент. Угрозы не представляет. А вот ты… – ещё один шаг, и дистанция стала опасно короткой, – ты – неконтролируемая переменная. Это необходимо исправить.

– Не подходи! – прошипела я, отступая, пока не впечаталась спиной в холодную стену. Отлично, загнала себя в угол.

– Твои эмоции – это сбой в системе, – продолжил он своим монотонным голосом. – Страх, привязанность, гнев. Всё это делает тебя уязвимой и предсказуемой. Мы это устраним.

– Ты больной ублюдок!

«Я должна бороться. Даже если это будет последнее, что я сделаю.»

Он подошёл вплотную. Я инстинктивно взмахнула рукой – удар, пощёчина, что угодно. Моя ладонь встретила его грудь, как бетонную плиту. Боль пронзила запястье. Он даже не качнулся.

Его холодные пальцы перехватили моё запястье – не больно, но с силой стального капкана.

– Физическое сопротивление. Типичная реакция, – констатировал он, разглядывая моё лицо с отстранённым любопытством учёного, изучающего редкое насекомое. – И бесполезная.

Он отпустил руку, но тут же его пальцы коснулись моей шеи. Я зажмурилась, ожидая хруста позвонков. Но он лишь прижал два пальца к пульсирующей артерии.

– Сердцебиение учащённое. Выброс адреналина, – он смотрел мне прямо в глаза, и от этого взгляда становилось холоднее, чем от его прикосновения. – Ты пойдёшь со мной. Это единственный шанс, что твой брат останется жив.

Он убрал руку. Я судорожно втянула воздух, который обжёг лёгкие.

– Что… что тебе от меня нужно?

– Мне? – в его голосе впервые проскользнуло что-то похожее на эмоцию – ледяное недоумение. – Мои потребности не имеют значения. Имеет значение только функция. Твоя новая функция, – пауза, тяжёлая как могильная плита. – Ты больше не Алиса, студентка с проблемами. Ты – мой актив. И с этого момента ты выполняешь мои приказы.

Он не ждал ответа. Для него моё согласие было лишь ещё одним параметром, который он уже учёл. Развернувшись, он пошёл к выходу, оставив меня прижатой к стене, раздавленной и опустошённой. Ненависть к нему была безграничной. Но страх за Макса был ещё сильнее.

Глава 4

Резкий, до боли знакомый звук заведённого двигателя заставил меня сорваться с места. Моя машина! Да что это за день открытых дверей?! Ярость захлестнула меня, но на полпути к выходу я замерла. Стоп. Ключи. Рука сама нырнула в сумочку, пальцы нащупали холодный металл. Ключи были на месте. И тут в голове пронеслась ледяная, как его прикосновение, мысль: для этого ублюдка вообще существует что-то невозможное?

Эта машина была последним, что связывало меня с отцом. За рулём мог сидеть только он. Даже меня, свою дочь, он пускал за руль с видом человека, одалживающего реликвию. А теперь в неё лезут все кому не лень, оскверняя своим присутствием мои воспоминания.

Выскочив из цеха, я увидела картину, подтвердившую худшие опасения. У моего старенького внедорожника, с безупречной осанкой аристократа, стоял Герман. За рулём моей машины сидел какой-то незнакомый тип. А чуть поодаль, отбрасывая хищную тень, стоял его автомобиль – дорогой, чёрный, идеально отполированный гроб на колёсах.

Герман кивнул в сторону чёрного седана. Это был не жест, а приказ.

– Садись.

– А может, я хочу на своей поехать? – вырвалось у меня. Строптивость – это всё, что у меня осталось.

Он даже не удостоил меня взглядом.

– Мой человек отгонит твою машину к дому. Ты едешь со мной.

Это был не просто приказ. Это был щелчок замка. С этой секунды я – пленница.

Не дожидаясь ответа, которого и не требовалось, Герман подошёл к седану и открыл передо мной пассажирскую дверь. Движение было на удивление галантным. Ну конечно, манеры у моего личного тюремщика должны быть безупречными.

Я молча, как робот, села на мягкое кожаное сиденье. Дверь захлопнулась с глухим, дорогим звуком, отрезая меня от мира.

Мы ехали в абсолютной, давящей тишине. За окном мелькал лес, а я чувствовала, как с каждым километром тает последняя надежда на спасение. Машина свернула на едва заметный просёлок, и лес сомкнулся вокруг нас. Наконец, сквозь сосны проступил свет. Посреди идеального газона стоял дом. Вернее, не дом, а манифест. Стеклянный куб, прочерченный линиями тёмного металла. Холодная, безупречная геометрия, похожая на своего хозяина.

Герман остановил машину и вышел. Я последовала за ним, чувствуя себя песчинкой на фоне этого монумента. Внутри дом оказался ещё более ошеломляющим и безжизненным. Огромное пространство, панорамные окна, минимум мебели. Стерильная роскошь, от которой хотелось выть.

– Это твоя комната, – его голос эхом разнёсся по пустому холлу.

Комната была продолжением дома. Большая кровать, встроенный шкаф, стеклянная дверь в ванную. И снова – огромное окно с видом на лес. Золотая клетка.

– Ты не покидаешь этот дом, – сказал он, остановившись в дверях. – Всё необходимое здесь есть. Еда будет появляться в холодильнике или будут доставлять в комнату. Тренировки – в семь утра в спортзале. Отбой в одиннадцать. Любые попытки связаться с внешним миром будут иметь последствия.

Он ушёл, оставив меня одну в этой идеальной тюрьме. Отлично. У меня теперь есть расписание. Хоть какая-то определённость в этом сумасшедшем доме.

Первые дни в этом стерильном доме слились в один бесконечный, серый кошмар, подчинённый его идиотскому расписанию. Утром я, как дрессированная собачка, спускалась в спортзал, где он уже был – идеальный механизм, выполняющий упражнения с нечеловеческой точностью. Он не разговаривал со мной. Лишь изредка бросал короткие, как выстрел, команды: «Быстрее», «Ниже», «Ещё десять». Отлично, у меня теперь есть личный фитнес-тренер из преисподней.

Мы ели за одним столом в гробовом молчании. Он двигался с грацией хирурга, а я с трудом запихивала в себя еду, которая на вкус была как картон. Я ненавидела его. Я боялась его до дрожи в коленях. Но сквозь этот страх начало прорастать что-то ещё. Странное, извращённое любопытство. Я начала наблюдать за ним, изучать его, как он, без сомнения, изучал меня. Часами он мог сидеть с ноутбуком, его лицо было непроницаемым, как у статуи. Идеальная программа. Идеальный монстр.

И вот очередная тренировка. Мышцы горели, лёгкие разрывались. Его гениальная идея на сегодня: бег вверх-вниз по главной лестнице дома – холодной бетонной конструкции с полированными металлическими ступенями. Он стоял наверху, неподвижный, как изваяние, и просто смотрел. Его молчаливое присутствие давило сильнее любых криков.

Я бежала на чистой ненависти. Каждый шаг вверх был вызовом ему. Каждый спуск – возможностью не сдохнуть. Но тело уже отказывалось подчиняться. Ноги путались, пот заливал глаза. На очередном подъёме моя мокрая от пота нога соскользнула с гладкой металлической ступени.

Мир перевернулся. Уродливый, скрежещущий звук моего тела, катящегося по острым граням. Глухой удар. И ослепляющая вспышка боли. Лодыжка. Я лежала у подножия лестницы, скорчившись, и не могла даже закричать – лишь сдавленно зашипела сквозь стиснутые зубы. Мир сузился до одной точки – пульсирующего, невыносимого огня в ноге.

Я медленно подняла голову. Он не сдвинулся с места. Стоял там же, наверху, тёмный силуэт на фоне окна, и смотрел на меня сверху вниз. Я ждала чего угодно: приказа, упрёка, холодного безразличия. Но то, что я увидела, заставило кровь застыть в жилах.

На долю секунды его лицо изменилось. Маска абсолютного контроля дала трещину. Но в этой трещине не было ни сочувствия, ни злорадства. В его голубых, как зимнее небо, глазах вспыхнул холодный, хищный огонь чистого любопытства. Это был взгляд учёного, который только что смешал два реагента и получил совершенно аномальный результат. Его зрачки едва заметно сузились, сканируя, каталогизируя мою реакцию: гримасу боли, неестественный угол лодыжки, дрожь. Он не видел страдающего человека. Он видел сбой в системе. Непредвиденную переменную.

И так же внезапно, как появилось, это выражение исчезло. Взгляд снова стал пустым и стеклянным.

– Поднимись, – его голос прозвучал так же ровно и бесцветно, как и всегда. – Тренировка не окончена.

Эти слова ударили сильнее, чем бетонный пол. Я попыталась встать, но лодыжка пронзила новой вспышкой агонии, и я снова рухнула. Именно в этот момент, глядя снизу вверх на его неподвижную фигуру, я поняла. Я боюсь не его силы или жестокости. Я боюсь его полного отсутствия всего человеческого. Меня до тошноты пугала его непостижимость. Я была заперта в доме с существом, которое действовало по совершенно иным законам. И самое страшное – часть меня, та, что всегда тянулась к загадкам, отчаянно хотела понять, что же скрывается за этой идеальной, холодной маской.

Боль в лодыжке стала моим личным метрономом. Каждый шаг – напоминание о его ледяной реакции. Дни шли, а тревога за Макса росла, превращаясь в ядовитый плющ, обвивший моё сердце. Герман молчал. Он запер меня здесь, заставляет выполнять бессмысленные упражнения, тратит моё время, пока мой брат, возможно, умирает.

Так не пойдёт.

Решение созрело внезапно, острое и ясное. Хватит быть жертвой. Вечером я нашла его в гостиной, сидящего с ноутбуком. Я подошла и встала прямо перед ним, перекрывая свет.

Он не сразу поднял голову. Когда он наконец это сделал, его стеклянные глаза встретились с моими.

– Хватит, – мой голос прозвучал твёрже, чем я ожидала.

Он молча смотрел.

– Я хочу знать, что здесь происходит! Кто ты такой?! И где мой брат?! Каждый день, что ты держишь меня здесь, его шансы уменьшаются! – я почти срывалась на крик. – Это какая-то глупая, жестокая игра, и я в ней больше не участвую. Если ты и сейчас ничего не объяснишь, я сбегу. И плевать на последствия.

Он слушал меня с тем же клиническим интересом, с каким смотрел на мою сломанную лодыжку. Затем он медленно, с тихим щелчком, закрыл крышку ноутбука. Звук прозвучал в тишине, как выстрел. Он отложил компьютер и полностью сосредоточил своё внимание на мне.

– Побег – нелогичный ход, – наконец произнёс он. – Периметр охраняется. Ты не сбежишь.

– Я найду способ, – упрямо процедила я.

Он проигнорировал мои слова. А потом сказал то, чего я ожидала меньше всего.

– Я ищу твоего брата, – его голос был тихим, но каждое слово весило тонну. – Даже сейчас, в эту самую секунду, мои люди работают над тем, чтобы его найти.

От его внезапной откровенности я на мгновение потеряла дар речи. Это было так не похоже на того холодного, бесчувственного робота, которого я знала.

– Что ещё ты хотела знать?

Отлично. Он приоткрыл дверь. Я воспользовалась этой крошечной трещиной в его броне и выплеснула всё, что копилось во мне неделю.

– Кто ты? Что ты? Кто такой Дмитрий, и какого чёрта вы делали на той фабрике? Почему вы дрались? Кто похитил моего брата? Зачем я здесь, почему ты просто не отпустишь меня?! – вопросы сыпались из меня градом, один за другим.

Герман слушал молча. Когда я закончила, задыхаясь от ярости, он на несколько секунд задержал на мне взгляд, словно решая, стоит ли вообще тратить на меня время.

– Это много вопросов, – констатировал он. – И ответы тебе не понравятся. Но ты права. Время пришло.

Он сделал шаг, и я инстинктивно отступила.

– Начну с главного. С того, что я такое, – он сделал паузу, и комната, казалось, погрузилась в вакуум. – Я – то, что люди в своих книгах и страхах называют вампиром.

Слово повисло в воздухе. Вампир. Серьёзно? Я хотела рассмеяться ему в лицо, но, глядя в его абсолютно серьёзные, нечеловечески спокойные глаза, я не могла издать ни звука.

– Наш мир существует параллельно вашему, скрытый под покровом, который мы называем Вуалью Забвения. Мы – аристократия этой ночи, разделённая на Дома и Кланы. Я – глава Дома Сумеречной Стражи. Мы хранители, следящие за тем, чтобы ваш мир спал спокойно, не зная о хищниках, что ходят рядом.

Мой мозг отчаянно пытался обработать информацию, но она просто не укладывалась в голове. Вампиры… Дома… Вуаль… Звучит как сценарий для дешёвого сериала.

– А Дмитрий? – прошептала я, цепляясь за единственное знакомое имя в этом бреду.

– Дмитрий – охотник, – без тени эмоций ответил Герман. – Член Ордена Зари. Организация людей, потомки рыцарей, что веками охотятся на таких, как я. На фабрике мы должны были вести переговоры, но пришлось изобразить битву.

– Переговоры? Но… вы же враги!

– Мир не делится на чёрное и белое, Алиса. Орден расколот. Есть умеренные, как фракция Дмитрия, которые понимают, что война уничтожит всех. А есть радикалы, «Чистильщики», – он произнёс это слово с презрением. – Фанатики, жаждущие стереть с лица земли всех, кто не является человеком. Они проследили за Дмитрием, поэтому нам и пришлось устроить это представление.

Картинка начинала складываться. Безумная, пугающая, но всё же картинка.

– Но и это ещё не всё, – продолжил Герман, и его голос стал тише, интимнее, будто он делился со мной самой страшной тайной. – Есть и третья сила. Если мы – лёд ночи, то они – её пламя. Существа первобытной ярости. Вы называете их оборотнями.

Оборотни. Отлично. Для полного комплекта не хватает только эльфов и гномов. Но после всего услышанного это слово уже не казалось таким нелепым.

– Между нашими видами заключено хрупкое перемирие. Вековая холодная война. «Чистильщики» знают об этом и пытаются спровоцировать нас, чтобы потом добить выживших.

Он посмотрел мне прямо в глаза, и я увидела в них отражение той самой шахматной доски из моего сна.

– Но при чём здесь Максим? – мой голос дрогнул. – Он же просто ребёнок!

– Именно, – кивнул Герман. – Он идеальная цель. Его похищение – это многоходовая провокация. Во-первых, это удар по мне. Похищение человеческого ребёнка на территории моего Дома – это пятно на моей репутации. Во-вторых, это приманка для Ордена. Для «Чистильщиков» это идеальный повод обвинить вампиров и развязать войну.

Я слушала его, и ледяное осознание сковывало меня. Мой брат был всего лишь пешкой в чьей-то ужасной, вековой игре.

– Так кто его похитил? «Чистильщики»? Другие вампиры? Оборотни?

– Мы не знаем наверняка. Но я склоняюсь к версии, что это работа конкурентов в союзе с радикалами Ордена.

– И… зачем здесь я? – задала я последний, самый страшный для меня вопрос.

– Потому что, по их логике, ты – следующая, – отрезал он. – У тебя есть сила. Пока ты здесь, под моей защитой, ты в безопасности. И потому, – он снова посмотрел на меня своим пронзительным взглядом, – что ты можешь оказаться ключом к его спасению. Но для этого ты должна перестать быть жертвой и стать оружием.

Мой мир, с его универом, подработками и заботой о брате, рассыпался в прах. А на его дымящихся руинах стоял он, и этот новый, страшный мир принадлежал ему.

Мир не накренился. Он просто раскололся, как стекло под ударом молота. Я стояла посреди гостиной и не моргая смотрела в то место, где только что стоял Герман. Вампир. Слово билось в моей черепной коробке, как пойманная муха. Нелепое. Книжное. Но стоило мне закрыть глаза, как перед внутренним взором вспыхивали картины той ночи. Размытое движение. Нечеловеческая сила. Кривой ключ из слова «вампир» с пугающей точностью подошёл к замку.

Но ледяной холод, ползущий по венам, был вызван не этим. Он утверждал, что не знает, где Максим. И вот в это я не верила. Ни на секунду. Слова о моей «полезности», вспышка холодного интереса в его глазах, когда я упала… Это была оценка. Анализ.

Новая, чудовищная теория зародилась в моём сознании. Что, если он с самого начала знал, что во мне есть какая-то сила? Сила, которая ему зачем-то нужна? И если это так, то похищение Максима – это не просто провокация.

Это поводок. Самый короткий и надёжный поводок, на котором можно меня удержать. Я – его цель. А Максим – его заложник. И верить ему – самое глупое, что я могу сделать.

Герман, не сказав больше ни слова, просто исчез. Растворился в тенях своего идеального дома, оставив меня наедине с руинами моего мира. Несколько минут я стояла неподвижно. Страх никуда не делся, он всё так же сжимал внутренности ледяными тисками. Но теперь под ним зародилось что-то ещё: холодная, звенящая решимость.

Хватит быть пленницей. Пора становиться разведчиком.

Я отправилась на экскурсию по его логову. Этот дом, который ещё час назад казался мне лишь тюрьмой, теперь превратился в поле битвы. И я собиралась составить его карту. Я двигалась тихо, на ощупь проверяя каждую стену, каждый предмет. Я искала не просто выход. Я искала его слабые места. Комнату с оружием, чесноком, святой водой – хоть что-нибудь из арсенала охотников. День прошёл в бесплодных поисках. Дом Германа был произведением искусства паранойи. Ни одной щели, ни одного скрипящего паркета. К вечеру я чувствовала себя мышью, запертой в идеально отполированном стальном кубе.

Когда ночь окутала дом, я выскользнула из своей комнаты. Босиком, чтобы не издать ни звука, я начала второй круг. Я двигалась вдоль стен его кабинета, нажимая на каждую панель в надежде почувствовать люфт. Ничего. Погружённая в поиски, я не сразу ощутила его присутствие. Лёгкое похолодание воздуха за спиной. Ощущение, что тишина стала слишком плотной.

Я замерла. Медленно, очень медленно обернулась.

Он стоял в дверном проёме. Неподвижный, тёмный силуэт. Он не появился – он просто был там.

– Ищешь что-то? – его голос был тихим, бархатным, но от него по коже пробежал мороз.

Я выпрямилась, заставляя себя встретить его взгляд.

– Да, – я обвела рукой комнату. – Кнопку самоуничтожения этого унылого мавзолея. Или хотя бы приличную кофемашину.

Он сделал шаг в комнату, его ледяные, сапфировые глаза сканировали меня. Он двинулся ко мне с хищной грацией, от которой у меня перехватило дыхание.

– Твоё упрямство начинает утомлять, – произнёс он, останавливаясь так близко, что я почувствовала холод, исходящий от его тела.

– А твоё молчание – нет? – парировала я, вскинув подбородок. – Ты рассказал мне сказку про вампиров, но о главном умолчал.

Он склонил голову набок.

– И что же, по-твоему, главное?

Я сделала шаг ему навстречу. Мой палец вызывающе ткнулся в твёрдую мышцу на его груди.

– То, что это ты похитил Максима. Чтобы держать меня здесь. Чтобы изучать меня, как лабораторную крысу, потому что тебе нужна моя… сила?

В тот момент, когда мои слова сорвались с губ, что-то изменилось. Его безупречный контроль дал трещину. Зрачок в сапфировом глазу на долю секунды сузился, а затем… радужка начала темнеть. Словно капля крови упала в чистую воду, окрашивая ледяную синеву в глубокий, бордовый цвет. Вспышка первобытной ярости, которую он тут же подавил. Но я увидела.

Его рука метнулась и схватила моё запястье. Хватка была стальной, нечеловечески сильной и холодной как лёд.

– Ты играешь с огнем, Алиса, – голос его больше не был бархатным. Это был низкий, гортанный рык, который, казалось, вибрировал у меня в костях, заставляя их дрожать. Его лицо было так близко, что я могла бы пересчитать его ресницы, если бы не была слишком занята тем, что пытаюсь не умереть от ужаса. В глубине его глаз, снова ставших сапфировыми, всё ещё плясали багровые отблески, как угли в остывающем костре. – И понятия не имеешь, как сильно он может обжечь.

И в этот момент, когда инстинкт самосохранения орал благим матом, другая, более дерзкая и отчаянная часть меня решила пойти ва-банк.

– Может, я хочу обжечься, – выдохнула я, глядя ему прямо в глаза.

А потом, собрав всю свою наглость в кулак, я сделала то, чего он точно не мог просчитать. Мой взгляд демонстративно, медленно и вызывающе скользнул к его губам. Это был блеф. Чистой воды блеф. Я играла роль, которую видела в кино, – роковую женщину, которой плевать на монстров. И, судя по его реакции, он это кино не смотрел.

На секунду в его глазах промелькнуло нечто невообразимое. Не гнев. Не похоть. Чистое, системное недоумение. Я видела, как его идеальный, запрограммированный мозг пытается обработать этот иррациональный ввод данных и выдает ошибку 404: «Логика не найдена». Безупречная машина, столкнувшаяся с непредсказуемостью человеческого безумия, дала сбой.

Его хватка на моем запястье стала почти болезненной, а потом он разжал пальцы так резко, словно моя кожа внезапно стала раскалённой. Словно обжёгся.

Он отступил на шаг, восстанавливая не только дистанцию, но и свою треснувшую маску.

– Иди спать, – приказал он тоном, в котором уже не было прежней ледяной власти. Это был не приказ хозяина. Это было отступление.

Он развернулся и ушел, растворившись в тенях так же бесшумно, как чернила в воде. Я осталась одна посреди его кабинета, тяжело дыша. Запястье горело, но не от боли, а от холода его прикосновения, как от ожога сухим льдом.

Я не нашла потайных ходов. Не нашла серебряных пуль.

Я нашла кое-что получше.

Я нашла его трещину. Его баг в идеальном коде. И поняла, как на неё нажимать.

Оружие я всё-таки нашла. И этим оружием была я сама.

Глава 5

После нашей ночной стычки воздух в доме изменился. Напряжение не исчезло, о нет. Оно просто перешло из твердого состояния в газообразное. Теперь это была невидимая, ядовитая пыль, которая оседала на коже, проникала в лёгкие и делала каждый вдох тяжёлым.

Это была игра. Опасная, многослойная шахматная партия, где каждый мой ход мог стать последним. Когда наши взгляды встречались – а это случалось редко, ибо Герман, очевидно, предпочитал ужинать в компании своего эго, – это был уже не взгляд пленницы на тюремщика. Это был взгляд двух игроков, оценивающих фигуры на доске. Я знала, что он знает, что я больше не верю в его байки про «мы ищем твоего брата». А он знал, что я видела ту трещину в его безупречном фасаде, когда он едва не сорвался. Мы молчали, но это молчание было громче любого крика.

Эта странная, молчаливая дуэль была прервана на третий день.

Я была на задней террасе, жадно глотая воздух, пахнущий сосновой хвоей. Лес, который поначалу казался мне лишь живописной стеной моей тюрьмы, теперь стал объектом изучения. Я запоминала каждую тропинку, каждое дерево, каждую выжженную молнией поляну. Знание – это оружие. И я собирала свой арсенал.

Именно там, в гуще тёмно-зелёных теней, я заметила это. Не движение. А его зловещее отсутствие. Птицы, которые всегда устраивали в этих лесах свои шумные концерты, внезапно замолчали. Все разом. Словно по команде невидимого дирижёра. Тишина стала звенящей, почти болезненной. А потом – едва уловимый блик. Металл. Там, где его быть не должно. Что-то чужое, неправильное, нарушило идеальную симметрию леса.

Моё сердце сделало кульбит и замерло, а затем забилось с удвоенной силой. Адреналин хлынул в кровь. Я медленно, с грацией напуганной кошки, начала отступать к спасительной стеклянной двери дома. Каждый мой шаг был выверен. Я чувствовала себя мышью под взглядом ястреба.

И в этот момент, словно материализовавшись из самой тени, из-за ствола вековой сосны, выступила фигура.

Это был Дмитрий.

Одетый с ног до головы в чёрный тактический камуфляж, он выглядел так, будто сошёл с обложки журнала «Современный инквизитор». Рыцарь в сияющих тактических шмотках явился спасать принцессу. Какая ирония. Ни одной лишней эмоции на его суровом, обветренном лице, только холодная концентрация охотника. Его тёмные глаза были прикованы ко мне. Он приложил палец к губам – универсальный жест «заткнись и слушай», – а затем короткими, отрывистыми движениями показал мне спуститься.

Часть меня, та, что всё ещё была напуганной девочкой, отчаянно закричала: «Беги! Это твой шанс! Спасайся!». Но другая, новая, закалённая в этом холодном доме часть, цинично прошептала: «Погоди. А в чём подвох? Бесплатный сыр бывает только в мышеловке, особенно если его предлагает профессиональный убийца нечисти». Я вспомнила слова Германа о расколе в Ордене. Кто передо мной? Благородный герой или просто другой тюремщик с более убедительной легендой?

Подавив внутреннюю дрожь, я медленно, с видом скучающей принцессы, спустилась по каменным ступеням. Он встретил меня у самой кромки леса.

– У нас очень мало времени, – его голос был низким, хриплым шёпотом. – Я выслеживал это место с той самой ночи. Я могу тебя вытащить. Прямо сейчас.

– Зачем? – спросила я, и мой голос прозвучал на удивление ровно и даже чуть скучающе. Я определённо научилась паре трюков у своего предыдущего похитителя.

Дмитрий нахмурился, его густые брови сошлись на переносице. Он явно ожидал слёз, благодарности, а не допроса.

– Затем, что ты человек, – ответил он, но тут же, увидев скепсис в моих глазах, добавил: – И не только. То, что ты сделала на фабрике… я никогда не видел ничего подобного. Он держит тебя не просто так. Ты для него не пленница, а ресурс. Оружие. И я не могу позволить, чтобы такая сила… чтобы ты… оказалась в его руках.

Он сделал паузу, его взгляд смягчился, стал почти человеческим.

– Я видел твоё лицо, когда ты поняла, что твой брат пропал. Этот взгляд… Я знаю, что такое терять близких из-за этих тварей. Я обещаю, мы найдём Максима. Вместе. Но для этого ты должна быть свободна. У нас есть окно – двадцать минут, не больше. Я несколько суток лежал в грязи, изучая его систему охраны. Она идеальна, но у любой системы есть брешь. Я её нашёл. Ты идёшь со мной?

Он продавал мне свободу, как коммивояжёр – чудо-пылесос. Его слова звучали правильно, логично, даже трогательно. Но я смотрела в его глаза и видела не только сочувствие. Я видела тот же аналитический интерес, что и у Германа, просто под другим соусом. Если Герман был учёным, то Дмитрий – коллекционером. Он видел не испуганную девушку. Он видел уникальный, редкий экземпляр, который необходимо заполучить в свою коллекцию. Его «спасение» пахло не свободой, а другой клеткой, просто обитой бархатом.

Но между ледяной клеткой и, возможно, клеткой потеплее, но с более хитрым замком, я выбрала второе. Смена обстановки полезна для здоровья.

– Хорошо, – медленно кивнула я, изображая на лице смесь надежды и покорности. – Я верю вам. Что мне нужно делать?

На его суровом лице промелькнуло такое откровенное облегчение, что он чуть не улыбнулся. Крючок заглотнул.

– Просто иди за мной. Быстро и тихо. И не бойся, я тебя не оставлю, – последняя фраза прозвучала тише и гораздо более лично, чем всё остальное.

Мы углубились в лес. Дмитрий двигался впереди, уверенно, бесшумно, как призрак. Я старалась не отставать, но каждый мой шаг по влажной земле казался мне предательски громким. Я сделала свой ход. И понятия не имела, была ли это блестящая рокировка или глупый, самоубийственный шах.

Мы отошли от дома метров на сто, когда воздух внезапно стал тяжелым, как мокрое одеяло. Температура упала так резко, что у меня изо рта пошёл пар. Лесная тишина, до этого почти умиротворяющая, превратилась в зловещую, давящую на уши.

Дмитрий мгновенно замер, вскинув руку – сигнал «стоп». Всё его тело напряглось, как стальная пружина. Он тоже это почувствовал.

И в этот момент, словно соткавшись из самого холода и теней, из-за деревьев прямо перед нами материализовался Герман.

Он не бежал. Он не крался. Он просто появился, двигаясь с той жуткой, размытой скоростью, которая не переставала ужасать. На его бледном, мраморном лице не было ни ярости, ни удивления. Только ледяное спокойствие высшего хищника, который загнал добычу в тупик.

Его сапфировые глаза были устремлены не на меня. Они были прикованы к Дмитрию. Это был взгляд аристократа, обнаружившего наглого вора, посмевшего посягнуть на его имущество.

– Орден Зари стал совсем безрассудным, – голос Германа был тихим, вкрадчивым, но от этого только более страшным, – раз посылает своих щенков умирать у меня под окнами. Разве вас не учат осторожности?

Лицо Дмитрия исказилось от ярости. Его рука молниеносно метнулась к поясу, и он выхватил массивный пистолет с серебристым стволом.

– Она не твоя собственность, тварь! – выкрикнул он, направляя дуло на Германа. – Она человек!

Прежде чем Дмитрий успел договорить, Герман сделал неуловимое движение. Я даже не увидела удара. Просто Дмитрий, тренированный охотник, отлетел в сторону, словно его сбила машина, и с тошнотворным стуком врезался в ствол дуба. Пистолет отлетел в сторону, бесполезный.

Дмитрий охнул, согнувшись пополам, но его рука уже тянулась за спину, к кинжалу. Упрямство и ярость охотника не давали ему сдаться.

Герман медленно, с леденящей неспешностью, повернул голову ко мне. В его глазах не было упрёка за побег. Только холодный, всепоглощающий контроль. Взгляд хозяина, убеждающегося, что всё на месте.

Дмитрий, кашляя кровью, с трудом поднялся на ноги. Он понял, что проиграл. Бросив на меня последний, полный разочарования и жгучего интереса взгляд – взгляд учёного, чей эксперимент провалился, – он, прихрамывая, бросился прочь в чащу.

Герман даже не пошевелился. Он просто стоял, величественный и неподвижный, и смотрел ему вслед. Он знал. Знал, что охотник вернётся.

А потом он снова посмотрел на меня. Мы стояли в звенящей, гнетущей тишине, и я поняла страшную, отрезвляющую вещь.

Я стояла ровно посередине, между двумя хищниками. Для одного, для Дмитрия, я была уникальным экземпляром, живым ключом, потенциальным оружием. Для другого, для Германа, я была непонятной, раздражающей переменной в его уравнении власти, которую он хотел подчинить.

Я была не пешкой в их кровавой игре. Я была призом.

Лес снова оглушительно, мертвенно затих. Напряжение сжалось в тугой, пульсирующий комок в пространстве между мной и Германом, став плотным и холодным, как могильный камень.

Он не сказал ни слова. Ни упрёка, ни угрозы. Просто развернулся на каблуках, резко, по-военному, и пошёл обратно к дому. Мне ничего не оставалось, как поплестись за ним, как послушная собачонка. Этот молчаливый, гнетущий путь обратно был хуже любого крика. Я физически чувствовала его гнев – не горячий, а ледяной, плотный, методичный. Он исходил от него волнами, заставляя стынуть кровь.

Когда мы вошли в дом, и массивная дверь за нами закрылась с глухим, окончательным щелчком, я поняла, что ловушка захлопнулась. Он остановился в холодном, мраморном холле и медленно повернулся ко мне. Свет из огромного окна превращал его в изваяние какого-то древнего, безжалостного божества.

– Ты действительно думала, – его голос был тихим шёпотом, и от этой мертвенной интонации он становился ещё страшнее, – что этот жалкий щенок из Ордена сможет увести тебя у меня из-под носа? С моей земли?

Я инстинктивно скрестила руки на груди, создавая иллюзорный барьер. Сарказм – вот мой единственный щит.

– А что мне оставалось делать? – выпалила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Сидеть здесь сложа руки, как послушная кукла, и ждать, пока вы, в своей бесконечной мудрости, соизволите поделиться со мной очередным обрывком информации? Пока вы решаете, к чему я «готова», а к чему нет? – я вложила в последние слова столько яда, сколько смогла.

Он сделал один шаг. Его сапфировые глаза, казалось, проникали прямо в душу, видя насквозь все мои страхи.

– Я дал тебе информацию, Алиса, – произнёс он. – Более чем достаточно. Я сказал тебе, что он враг.

– Да что вы говорите?! – я истерически хмыкнула. – Он, этот Дмитрий, смотрел на меня, как на редкое насекомое, которое нужно препарировать! А вы смотрите на меня, как на опасный химический реагент, который нужно изучить и нейтрализовать! Простите, но разница ничтожна! Оба вы хотите использовать меня!

Его лицо оставалось непроницаемой маской, но холод вокруг него сгустился, стал почти материальным.

– Разница колоссальна, и твой инфантильный мозг, похоже, не способен её осознать, – его голос стал жёстче. Он сделал ещё один шаг, и я упёрлась спиной в стену. Бежать было некуда. – Давай я нарисую тебе картину, Алиса, чтобы ты, наконец, поняла. Что произошло бы, если бы я не вмешался?

Он замолчал, давая мне время, чтобы его слова, как яд, впитались в кровь. А затем продолжил, и его голос, ставший тихим, почти интимным шёпотом, нарисовал картину, от которой в венах застыл лёд.

– Он бы привёл тебя в своё логово. Не в уютную комнату, нет. В стерильную, холодную лабораторию, пропахшую хлоркой и страхом. И первое, – он наклонился так близко, что я чувствовала холод, исходящий от него, – он бы проверил твою реакцию на серебро. Взял бы раскалённый серебряный прут и с научным любопытством прижал бы его к твоей коже. Просто чтобы посмотреть, зашипит ли твоя плоть так же, как моя.

Я представила эту сцену слишком ярко. От его обыденного, почти скучающего тона, словно он описывал рутинную процедуру, по спине пробежал животный ужас.

– А потом, – его голос был безжалостным, методичным, – они бы начали брать у тебя кровь. Литрами. Каждый день. Изучали бы её, пытаясь понять, почему ты, Алиса, не такая, как все. Они бы подвергали тебя воздействию ультрафиолета, звуковых частот, вводили бы тебе яды… И всё это, заметь, под благородной эгидой «спасения человечества». – Он замолчал, вглядываясь в моё лицо с пугающей интенсивностью. – Они бы разбирали тебя на части, клетка за клеткой, пока от тебя не осталось бы ничего. Только данные в протоколах.

Я видела своё отражение, искажённое ужасом, в его безупречных, холодных, как арктический лёд, глазах.

– А теперь, – прошептал он, и его ледяное дыхание коснулось моей пылающей щеки, – скажи мне, Алиса. Ты всё ещё не видишь разницы между мной и ими?

Я молчала, не в силах вымолвить ни слова. Картина, которую он нарисовал, была слишком убедительной. Я знала, что он не врёт. Он просто констатировал факты, основанные на вековом знании природы людей, ослеплённых фанатичной идеей.

Его рука медленно, почти гипнотически, поднялась, и он осторожно коснулся холодными пальцами моей щеки, заставляя поднять голову и посмотреть ему в глаза.

– Ты не приз в нашей войне, Алиса, – произнёс он тихо. – Ты – аномалия. Уникальная, непредсказуемая аномалия в устоявшемся порядке вещей. И в этой войне аномалии либо становятся оружием, либо их уничтожают. Третьего не дано. Я, в отличие от Ордена, предлагаю тебе первый вариант. Шанс стать сильной. Орден, с его фанатичной одержимостью, оставит тебе только второй.

В его словах не было угрозы. Лишь холодная, жестокая констатация факта. Он не пытался меня запугать. Он просто раскладывал передо мной карты этой смертельной игры, и я с ужасающей ясностью видела, что у меня на руках нет ни одного козыря.

Он убрал руку и сделал шаг назад, давая мне вдохнуть.

– Завтра утром, ровно в восемь, – его голос вновь стал официальным, командным, – ты явишься в тренировочный зал. Подготовка начинается. И на этот раз, Алиса, – он сделал паузу, – у тебя не будет выбора. Это приказ.

С этими словами он развернулся и бесшумно удалился, оставив меня одну в ледяном холле. Ноги подкосились, и я медленно, бессильно сползла по гладкой стене на твёрдый пол, обхватив руками колени.

Игра в дерзкий сарказм и показное неповиновение закончилась. Я проиграла. Проиграла с сокрушительным счётом.

Или, может быть… она только сейчас по-настоящему началась? Настоящая игра, где ставки – это жизнь? Потому что теперь я знала реальные, жестокие правила этого кошмарного мира. И я точно знала, что мой единственный шанс выжить – это принять его предложение. Стать оружием. Научиться контролировать свой дар. Стать сильной.

И, возможно, однажды это оружие выстрелит совсем не в ту сторону, в которую целится его холодный, расчётливый создатель.

Но пока… пока я была всего лишь пленницей, которая только начинала понимать, в какую тёмную бездну она попала.

Глава 6

Глава 6: Закалка.

Очередное утро началось с обжигающего душа, я отчаянно пытаясь смыть с себя не только пот и усталость, но и липкие остатки вчерашнего унижения, этот едкий привкус бессилия, который до сих пор стоял в горле. Горячая вода хлестала по коже, немного проясняя затуманенный разум. Сердце перестало отбивать паническую дробь и перешло на ровный, злой ритм. Но предательская дрожь в руках никуда не делась, выдавая всё моё внутреннее смятение.

Когда я вышла из ванной, закутавшись в мягкий халат, на моей кровати уже лежала униформа. Новая. Тёмно-серые спортивные брюки и лёгкая обтягивающая футболка угольного цвета из какой-то явно дорогой, высокотехнологичной ткани. Экипировка для гладиатора-минималиста. Никаких изысков. Только холодная, безупречная практичность. Даже об этом он позаботился. Контроль – это, видимо, его второе имя. Теперь я выгляжу, как реквизит из футуристического боевика, чего и следовало ожидать.

Завтрак с вампиром. Звучит как название плохого романа. Мы сидели в огромной, пустой столовой. Герман, как всегда, во главе стола, – непроницаемое изваяние в дорогом костюме. Он не произнёс ни слова, пока я ела, а я, в свою очередь, играла роль «хорошей девочки», которая ест свою кашу. Я сосредоточилась на еде, пытаясь заглушить унизительное урчание в желудке. Каждый кусок омлета казался безвкусным, как картон, но я насильно заставляла себя жевать. Мне нужны были силы. Каждый кусок – это топливо. Топливо для будущей войны, о которой он ещё не догадывается.

Как только я отложила вилку, он молча встал. Движения выверенные, полные скрытой, хищной мощи.

– За мной, – просто бросил он.

Ну что ж. Пора на арену.

Я послушно, как приличная девочка, поплелась за ним, не задавая вопросов. Мы спустились по широкой мраморной лестнице в недра его особняка, миновали несколько длинных, тускло освещённых коридоров, в которых я ещё ни разу не была. Наконец, мы остановились перед массивной дверью. Герман без всяких церемоний распахнул её, и я невольно замерла.

Ну, конечно. Я-то ожидала увидеть пыточную камеру с цепями и кандалами, а попала в элитный фитнес-клуб для суперсолдат. Огромный зал с высоченными потолками. Идеальный пол, устланный специальным амортизирующим покрытием. В одном конце – стойки с гирями и блестящими гантелями. В другом – ряд современных тренажёров. А в самом центре – пустое пространство, которое так и кричало: «Здесь ломают кости!».

Стены были увешаны разнообразным оружием, от которого у меня пошли мурашки. Изогнутые клинки, длинные мечи, что-то похожее на сюрикены и даже элегантные луки. Музей смерти и боли. Я медленно вошла внутрь, чувствуя себя невероятно маленькой и беззащитной посреди всего этого великолепия.

Герман бесшумно встал позади меня, так близко, что я ощутила холод, исходящий от его тела.

– Твоя физическая подготовка катастрофически далека от идеала, – констатировал он холодно, его голос эхом разнёсся по залу. – Более того, она практически на нуле. Мы начнём с азов. Выносливость, сила, скорость. Постепенная адаптация твоего неподготовленного тела к нагрузкам.

– А как насчёт того, – не удержалась я, резко поворачиваясь к нему, – чтобы просто выпустить меня из этой золотой клетки и позволить мне самой найти брата? Без всех этих ваших игр!

Его ледяные, сапфировые глаза спокойно встретили мой полный вызова взгляд.

– Твой брат сейчас находится в совершенно другом мире, Алиса, – произнес он с пугающей убежденностью, словно констатируя неоспоримый научный факт. – В мире, где действуют иные, жестокие законы. Без должной, серьезной подготовки ты там не проживешь и суток. Ты просто бессмысленно умрешь, став легкой добычей. А теперь, – он властным жестом указал на середину просторного зала, – хватит разговоров. Начнем.

Следующие несколько бесконечно долгих, мучительных часов были настоящим, неприкрытым адом на земле. Он был абсолютно, беспощадно безжалостен, словно бездушная машина. Бег на беговой дорожке до полного изнеможения, пока в боку не начинало нестерпимо колоть, а в глазах не плыли цветные круги. Бесконечные серии отжиманий, приседаний, выпадов. Статичная планка, которую я держала, дрожа всем телом, до тех пор, пока напряженные до предела мышцы не начинали гореть адским, нестерпимым огнем и судорожно дрожать от невыносимого перенапряжения. Он не позволял мне остановиться, перевести дух, даже когда я задыхалась, чувствуя, что измученные легкие вот-вот разорвутся от нехватки кислорода, а дрожащие конечности окончательно откажут, перестав слушаться. Его присутствие было постоянным, давящим, неотступным. Его голос – низким, требовательным, не терпящим возражений, врезался в сознание.

– Не сдавайся, – повторял он монотонно, холодно, когда я в очередной раз падала на мат, судорожно хватая ртом воздух, а перед глазами плясали черные мушки. – Боль – это всего лишь электрический сигнал, информация, которую посылает твое тело. Учись правильно слушать, анализировать эти сигналы. Учись не подчиняться им, а преодолевать, игнорировать. Боль – это твой враг, но она же может стать и твоим союзником, если ты научишься ей управлять.

Моя старая, ноющая травма лодыжки, болезненное напоминание об одном из первых, унизительных дней в этом проклятом доме, о моей тогдашней слабости и полной беззащитности, вспыхнула с новой, удвоенной силой. Она горела нестерпимым огнем при каждом шаге, при каждом ударе стопы о движущуюся ленту беговой дорожки, которую он выставил на безжалостную, изматывающую, монотонную скорость. Я стискивала зубы до боли в челюстях, отчаянно пытаясь игнорировать пронзающие, как раскаленные иглы, уколы боли, но предательское тело не слушалось меня, подводило в самый неподходящий момент. Я неловко споткнулась, едва не потеряв равновесие и не упав лицом вниз на движущуюся ленту, и инстинктивно, на автомате схватилась за холодный металлический поручень, тяжело, хрипло дыша, пытаясь удержаться на подкашивающихся ногах.

Он материализовался рядом со мной в то же самое мгновение, словно телепортировался из воздуха как призрак. Беговая дорожка под моими ногами бесшумно, плавно остановилась. Его холодный, изучающий взгляд медленно, оценивающе опустился на мою дрожащую, ноющую ногу.

– Она все еще сильно болит, – произнес он ровно.

Это даже не был вопрос, требующий ответа. Это была сухая констатация очевидного факта, произнесенная с пугающей бесстрастностью опытного хирурга, хладнокровно изучающего неприятные симптомы у пациента на операционном столе.

– Я в полном порядке, – прохрипела я сквозь стиснутые зубы, упрямо пытаясь выпрямиться, расправить ссутулившиеся плечи и принять более-менее достойный вид, скрыть свою слабость.

– Нет, – отрезал он коротко, холодно и, не оставляя места для возражений. – Ты не в порядке. Ты слаба. Патологически слаба. И эта конкретная, постоянная боль в твоей лодыжке – это яркий, светящийся маркер, индикатор твоей уязвимости и слабости, который виден за версту. Твой потенциальный враг, будь то профессиональный охотник из Ордена или кто-то из моих более агрессивных, кровожадных сородичей, мгновенно почувствует, вычислит эту твою слабину за милю, едва взглянув на то, как ты двигаешься. Ему даже не нужно будет быть особо проницательным. Он не станет тратить силы и время, целясь тебе в хорошо защищенную голову или в грудную клетку, прикрытую ребрами. Нет. Он безошибочно ударит именно сюда, – его холодные, как лед, длинные пальцы внезапно, неожиданно сомкнулись на моей больной лодыжке, крепко, но без излишней грубости.

Прикосновение не было нарочито болезненным или садистским, но оно было твердым, изучающим, проверяющим на прочность и абсолютно лишенным какого-либо сочувствия или жалости. Я невольно зашипела от неожиданности этого прикосновения и от волны неприятных, острых ощущений, прокатившейся по ноге. – Потому что это самый легкий, самый быстрый и эффективный способ моментально вывести тебя из строя, обездвижить. Ты упадешь, и тогда ты – мертва.

Он медленно разжал пальцы, отпуская мою ногу, и выпрямился во весь свой внушительный рост, глядя на меня сверху вниз с выражением строгого, беспощадного наставника.

– Ты должна научиться не просто героически терпеть боль, сжав зубы и страдая, – продолжал он своим низким, гипнотизирующим голосом. – Ты должна научиться полностью ее игнорировать, отключать в критический момент, работать эффективно сквозь нее, не снижая темпа. Более того, ты должна превратить свою очевидную слабость в хитроумную, смертельную ловушку для противника. Сделать так, чтобы боль стала для тебя не унизительным сигналом к паническому отступлению и капитуляции, а наоборот – спусковым крючком, триггером для молниеносной, яростной контратаки. Пусть враг думает, что ты сломлена, и тогда он сам подставится.

– Легко говорить подобные вещи, когда сам ты физически не способен чувствовать настоящую боль, – зло выплюнула я, гневно растирая ноющее, пульсирующее место на ноге, пытаясь хоть немного унять жгучую боль.

Легкая, едва заметная, но от этого не менее зловещая усмешка тронула, искривила уголки его всегда сжатых, тонких губ.

– О, поверь мне, Алиса, – его голос внезапно стал тише, глубже, и в нем прозвучали какие-то темные, мрачные, почти вибрирующие нотки, от которых у меня по напряженной спине пробежал предательский, ледяной холодок дурного предчувствия, – я знаю о боли – настоящей, невыносимой, душераздирающей боли – гораздо, неизмеримо больше, чем ты, со своим коротким человеческим опытом, ты даже отдаленно не можешь себе представить или вообразить в самых страшных кошмарах.

Он не стал вдаваться в какие-либо подробности, объяснять свои загадочные слова, не стал приоткрывать завесу над своим темным, окутанным тайной прошлым. Вместо этого он резко, властно указал длинным пальцем на центр зала, на пустое пространство, застеленное матами.

– Слезай немедленно с дорожки. Теперь переходим к работе на полу.

Я безропотно, покорно подчинилась, слишком измотанная, чтобы спорить или сопротивляться. Следующий бесконечный, выматывающий час, который тянулся словно вечность, он методично, настойчиво заставлял меня делать изнурительные, болезненные упражнения на пресс, на мышцы спины и дрожащие руки – скручивания, планки, подъемы корпуса, – пока все мое измученное, истерзанное тело окончательно не превратилось в один сплошной, пульсирующий комок нестерпимой боли, огромный синяк, в котором даже моя постоянно ноющая лодыжка просто потерялась, растворилась, став лишь незначительной частью общей, всепоглощающей агонии.

Он неотступно был рядом, нависая надо мной своей темной тенью, терпеливо, но жестко поправляя малейшие огрехи в моей технике выполнения, неумолимо заставляя делать еще один подход, и еще один, когда я уже искренне думала, что окончательно умерла, что мое сердце вот-вот остановится от перегрузки.

Когда он наконец произнес долгожданное, спасительное слово «Хватит на сегодня», я просто бессильно рухнула на мягкий мат всем телом, раскинув руки и ноги, абсолютно не в силах пошевелить даже мизинцем. Я лежала неподвижно, бессмысленно, пустым взглядом глядя в высокий, скрывающийся в полумраке потолок, и не могла даже заплакать от унижения и бессилия – на жалкие слезы просто физически не осталось никаких сил. Соленый пот активно смешивался с предательскими, горькими слезами накопившейся злости, текущими по вискам, но где-то глубоко внутри меня, под всеми этими тяжелыми, давящими слоями унижения, боли и изнуряющего истощения, что-то неуловимое начало медленно, но верно меняться, закаляться, твердеть, превращаясь в сталь.

Он не просто хладнокровно ломал меня, методично превращая в покорную куклу. Нет. Он целенаправленно, шаг за шагом пытался меня перековать заново, переплавить, сделать из мягкого, податливого свинца твердую сталь. И, как бы я его всей душой ни ненавидела в этот конкретный, мучительный момент, я все равно где-то на периферии сознания понимала, осознавала холодным разумом, что это действительно мой единственный реальный шанс выжить в этом жестоком мире. Единственный путь не сломаться окончательно.

– Иди, приведи себя в порядок, – отчеканил он с безэмоциональностью робота-пылесоса, отдающего отчёт о проделанной работе. – Сегодня вечером у нас торжественный приём для всех влиятельных кланов. Большое мероприятие. Ты будешь меня сопровождать.

Это было не приглашение. И не вопрос. Это был голый, неприкрытый факт. И только после его слов до меня дошло, что за стенами спортзала весь дом гудел, как потревоженный улей. Кто-то бегал по коридорам, слышались приглушённые голоса, что-то роняли. Отлично, вампирская вечеринка. Надеюсь, в меню будет не только кровь.

С глубоким вздохом, отдававшимся болью во всём теле, я с трудом поднялась с мата. Посмотрела на неподвижно стоящего Германа глазами, полными едкого презрения.

– Конечно, – процедила я сквозь зубы. – Ещё бы. Нужно же с шиком продемонстрировать всем свой новый приз, правильно? Выставить трофей на всеобщее обозрение? Чтобы все завидовали?

И, не дожидаясь ответа, я демонстративно, нарочито медленно, прихрамывая на больную ногу, направилась к выходу, всем своим видом показывая, как мне плохо.

Зайдя наконец в уютную спальню, мой измученный, затуманенный усталостью взгляд сразу же, словно магнитом, притянуло к кровати, и он буквально прилип к шикарному, роскошному платью глубокого, насыщенного бордового цвета, которое аккуратно, заботливо было разложено поверх белоснежного покрывала. Рядом, на полу у кровати, словно стражи, стояли изящные туфли на высоком, элегантном каблуке точно в тон платью. Хоть я всегда и ненавидела всей душой все эти показушные женские наряды, корсеты, каблуки – весь этот атрибут слабости и несвободы, предпочитая удобные джинсы и кроссовки, но это конкретное платье было настолько невероятно, потрясающе красивым, настолько изысканным и элегантным произведением портновского искусства, что даже у меня, циничной и уставшей, в глазах на мгновение блеснул непроизвольный, восхищенный огонек интереса.

Оно было искусно сшито из тяжелого, благородного, струящегося, переливающегося в свете материала – возможно, шелк или атлас высочайшего качества, – который обещал нежно обнять, облечь тело, подчеркнуть каждый изгиб, как драгоценная вторая кожа. Я уже мысленно, в своем воображении живо представляла, как оно будет элегантно облегать мою фигуру, которую я так старательно, упорно скрывала долгие месяцы за мешковатой, бесформенной одеждой на несколько размеров больше. В предвкушении чего-то нового, неизведанного я, превозмогая боль в мышцах, направилась в просторную ванную комнату, чтобы принять душ.

Горячая, почти обжигающая вода лилась на напряженные мышцы, постепенно вымывая, смывая усталость, и вместе с мутными потоками, казалось, уносила прочь все сегодняшние издевательства и унижения Германа, всю накопившуюся боль.

Внезапно в дверь моей спальни осторожно, вежливо постучали.

– Да? Войдите, – отозвалась я, слегка удивленная неожиданным визитом.

Дверь бесшумно отворилась, и в просторную комнату неуверенно вошли двое: молодая, симпатичная девушка с аккуратным профессиональным чемоданчиком в руках и высокий, стильно одетый парень, несущий гораздо более внушительный чемодан.

– Господин Герман отправил нас сюда, чтобы помочь вам собраться к приему, привести себя в порядок, – вежливо, почти с почтением произнесла девушка.

– А? Ах да… – я немного растерянно заморгала, не ожидав такого, но быстро взяла себя в руки и кивнула. – Хорошо, спасибо. Проходите.

Я выдвинула мягкий стул перед большим, в резной раме зеркалом и покорно села на него, сложив руки на коленях. Молодые люди, не теряя ни секунды драгоценного времени, сразу же деловито, профессионально принялись за работу, явно имея четкий план действий. Пока девушка с легкими, умелыми движениями наносила на мое лицо тонкий, искусный макияж, подчеркивая глаза и скулы, парень самозабвенно, сосредоточенно колдовал, творил настоящее чудо над моими вечно непослушными, огненно-рыжими волосами, укрощая их.

И вот, спустя долгих два с половиной часа кропотливой, ювелирной работы, когда я наконец облачилась в то самое, обещающее столько всего роскошное платье, я была окончательно, полностью готова к выходу в свет. Перед тем как покинуть комнату и отправиться навстречу неизвестности, я решила в последний раз критически посмотреть на результат их работы, оценить себя в большом зеркале, и… о боже мой.

Из зеркала на меня смотрела совершенно незнакомая, чужая женщина.

Та девочка-подросток с вечно напуганными глазами, с детски-хрупким, угловатым телосложением и растрепанной копной волос умерла, окончательно исчезла где-то между жестоким тренировочным залом и этим преображающим моментом. Из глубины зеркала на нее, на прежнюю Алису, смотрела совершенно другая, новая женщина – утонченная, элегантная, обладающая необычайной, почти хищной, опасной красотой, от которой невозможно было оторвать взгляд.

Моя огненная, всегда стремящаяся к абсолютному хаосу копна волос была наконец-то полностью укрощена, подчинена чужой воле. Искусный мастер с невероятным терпением и талантом собрал ее в высокую, сложную, поистине королевскую прическу, оставив лишь несколько тонких, искусно, словно случайно выпущенных локонов, которые мягкими, огненными змейками обрамляли лицо, напоминая о скрытом под внешним лоском пламени, готовом вспыхнуть в любой момент.

Моя фарфоровая, почти болезненно-бледная кожа, на которой раньше так предательски легко, при малейшем волнении проступал румянец смущения или гнева, теперь была идеально, безупречно ровной, словно отполированный мрамор, с деликатным, едва уловимым сиянием на высоких, аристократичных скулах, что придавало всему лицу утонченную, холодную точеность классической камеи.

Но самым главным, самым завораживающим и пугающим одновременно были глаза. Мои глаза. Подчеркнутые легкой, будто дымкой тумана, серебристой дымкой теней и тонкими, изящными, как росчерк каллиграфического пера художника, графичными стрелками, мои янтарные, всегда такие выразительные глаза казались теперь еще глубже, загадочнее, бездоннее, словно омуты, готовые поглотить любого, кто осмелится заглянуть в них слишком долго.

Печаль, вечная спутница моих глаз, вся та боль и потери, что я пережила, никуда не делись, не испарились, но теперь они были искусно обрамлены, заключены в оправу из холодной, твердой стали железной решимости и несгибаемой воли. Это больше не были глаза беззащитной жертвы обстоятельств, пассивной пешки в чужой игре. Нет. Это был взгляд игрока, севшего за стол, осознавшего правила и готового делать ставки. Взгляд охотника, а не дичи.

А платье… Это платье было настоящим, бесспорным произведением высокого портновского искусства, шедевром. Цвета запекшейся, темной крови или дорогого, выдержанного десятилетиями бургундского вина, оно струилось, обтекало мое тело, как тяжелая, прохладная жидкость, как расплавленный металл, без единой лишней, случайной складки или морщинки. Облегающее каждый изгиб, подчеркивающее, но при этом совершенно не вульгарное, не дешевое, оно акцентировало внимание на всем том, что я так старательно, упорно прятала долгие месяцы: тонкую, изящную талию, мягко округлые бедра, высокую, соблазнительную грудь – все то, что раньше было моим секретом, теперь было представлено на всеобщее обозрение как главное, неоспоримое достоинство.

Оно магическим образом превратило мой всегда комплексовавший меня маленький рост из унизительного недостатка в изысканную, элегантную миниатюрность, в хрупкую драгоценность, которую хочется оберегать.

Я больше не была похожа на испуганную, затравленную девочку, выдернутую из привычной жизни. Я была похожа на дорогое, смертельно опасное, идеально отточенное оружие, тщательно облаченное в обманчивую шелковую оболочку. И в этот судьбоносный вечер меня, это оружие, собирались торжественно представить всему их темному, скрытому от людских глаз миру.

Неожиданно тяжелая дверь в мою комнату бесшумно отворилась, и в дверном проеме, заполняя собой все пространство, показался Герман. От одного только вида его фигуры, его присутствия у меня предательски перехватило дыхание, и сердце пропустило удар.

Если в своей обычной, повседневной, всегда безупречной одежде – строгих костюмах и дорогих пальто – он уже выглядел как воплощенный высший хищник, искусно облаченный в тонкую оболочку цивилизации и аристократизма, то сейчас, в этот момент он был живым, дышащим воплощением темной, абсолютной, подавляющей волю аристократической мощи и власти.

На его атлетическом, совершенном теле был идеально, безукоризненно сшитый на заказ лучшими портными черный смокинг, который сидел на нем как влитая вторая кожа, подчеркивая каждую линию мускулов, каждый изгиб его точеной фигуры. Белоснежная, накрахмаленная рубашка создавала резкий, почти болезненный для глаз контраст с его иссиня-черными, как воронье крыло, волосами, которые были тщательно зачесаны назад с использованием какого-то фиксирующего средства, полностью открывая высокий, интеллектуальный лоб и подчеркивая благородную линию черепа.

В этом строгом, абсолютно формальном, классическом образе его и без того резкие, точеные черты лица казались еще более выраженными, опасными, хищными – высокие, острые скулы отбрасывали тени, волевой подбородок говорил о несгибаемости характера, а сапфировые глаза на фоне мертвенно-бледной, как у мраморной статуи кожи, горели каким-то внутренним, холодным, пронзительным, нечеловеческим огнем, от которого невозможно было укрыться.

Он не просто вошел в комнату – он мгновенно заполнил собой абсолютно все пространство вокруг, вытесняя воздух, создавая вокруг себя плотное силовое поле, излучая мощную, подавляющую ауру абсолютной, неоспоримой власти и тотального, беспрекословного контроля над всем и всеми.

Герман медленно, оценивающе, не спеша очертил меня тяжелым, изучающим взглядом, скользя им от самой макушки аккуратно уложенных волос до кончиков элегантных туфель на высоком каблуке, задерживаясь на мгновение на каждой детали, и в непроницаемой, обычно ледяной глубине его холодных глаз на короткое мгновение, на долю секунды зажглась, заиграла яркая искра.

Это было не просто формальное, вежливое одобрение хорошо выполненной работы стилистов. Нет. Это было нечто большее, глубже – неподдельное удивление, граничащее с шоком, и искренняя, почти болезненная заинтересованность.

Он увидел во мне нечто совершенно новое, то, чего не видел, не замечал раньше за всё время нашего знакомства. Но он мгновенно, усилием воли погасил, задушил эту предательскую искру так же быстро и решительно, как она неожиданно загорелась, снова тщательно спрятав абсолютно все свои чувства и эмоции за привычной, непроницаемой ледяной маской безразличия.

Молча, не произнеся ни единого слова, не прокомментировав мой внешний вид, он уверенно вошел в комнату и медленно обошел меня сзади, словно хищник, оценивающий добычу. Я инстинктивно застыла на месте, будто парализованная, не в силах пошевелиться, напряженно глядя на его четкое, холодное отражение в большом зеркале, пытаясь предугадать его следующий шаг.

Он осторожно, почти нежно наклонился ко мне, его высокая фигура склонилась над моей, и одним плавным, отработанным, грациозным движением его длинных, холодных рук что-то тяжелое, прохладное, аккуратно положили мне на обнаженную шею. Я мгновенно почувствовала пронизывающий холод его бледных пальцев на своей разгоряченной, чувствительной коже, оставляющий невидимые следы, а следом – его обжигающе-холодное дыхание, лишенное какого-либо тепла жизни, коснулось моего уха, посылая волну мурашек по всему телу.

Его сложный, многогранный запах – терпкий, дурманящий, с едва уловимыми нотами дорогого одеколона, озона после грозы и чего-то древнего, первобытного – плотно окутал меня со всех сторон, проник в легкие, затуманил разум, и я на мгновение забыла, как нужно правильно дышать, буквально задержав дыхание в груди, боясь пошевелиться.

– Дыши, Алиса, – его низкий, вибрирующий голос прозвучал совсем рядом с ухом, тихим, почти интимным шепотом, но при этом в нем чувствовалась непоколебимая власть и скрытая угроза.

Я мельком взглянула в зеркало и осознала, насколько невероятно маленькой, хрупкой, почти игрушечной и абсолютно беззащитной я выгляжу на фоне его внушительной, доминирующей фигуры. Он стоял позади меня, выпрямившись во весь свой впечатляющий рост, с идеальной, военной выправкой, казался огромной, несокрушимой, монолитной стеной из камня и льда, способной выдержать любой удар, и лишь едва заметная, почти неуловимая, хищная улыбка играла, дрожала в уголках его тонких, бледных губ, придавая его лицу дьявольское очарование.

Я сделала судорожный, резкий вдох, жадно хватая ртом воздух, собирая, сгребая в кучу жалкие остатки своего пошатнувшегося самообладания и привычной дерзости, и наконец встретилась напряженным взглядом с его ледяным отражением в зеркале, решив не сдаваться без боя.

– Трудно нормально дышать полной грудью, когда тебе на шею торжественно вешают золотой ошейник, – процедила я сквозь стиснутые зубы, с трудом выдавливая слова, вкладывая в каждое слово максимально возможное количество яда и едкого сарказма. – Боишься, что твоя новая, дорогая игрушка потеряется, заблудится в толпе гостей? Или это чтобы все сразу видели, кому я принадлежу?

В его глубоких, бездонных глазах вновь блеснул тот самый кроваво-красный, демонический оттенок, зловещий, пугающий отблеск едва сдерживаемого гнева и животной ярости в сапфировой глубине, словно внутри него проснулся древний зверь. Заметив это опасное изменение в своем отражении, он устало, тяжело выдохнул, на мгновение прикрыв глаза, словно ведя внутреннюю, изнуряющую борьбу с собственным темным, неконтролируемым зверем, которого я своими колкими словами неосторожно раздразнила, разбудила.

Не говоря больше ни единого слова, не удостоив меня ответом или объяснением, он решительно, крепко взял меня под руку, чуть выше локтя. Его хватка была твердой, уверенной, властной, стальной, абсолютно не оставляющей ни малейшего шанса на сопротивление или бегство. Он повел, практически потащил меня из уютной, безопасной комнаты по длинному, тускло освещенному коридору, к широкой, торжественной парадной лестнице, ведущей вниз, в главный, огромный зал особняка, откуда уже явственно доносились приглушенные, но отчетливые звуки изысканной классической музыки – возможно, Моцарт или Бах – и нарастающий гул множества светских голосов, сливающихся в единую какофонию.

С каждым медленным, размеренным шагом вниз по холодным мраморным ступеням, с каждым метром приближения к источнику звуков мое сердце билось все чаще, все громче, отдаваясь болезненными ударами в висках и в горле. Я нервничала – и это было слишком мягкое, недостаточно сильное слово для описания моего состояния. Я была в настоящем, неприкрытом ужасе, граничащем с животной паникой. Все вокруг буквально кричало, вопило об огромной, смертельной опасности, подстерегающей меня внизу.

Там, под ослепительным, холодным сиянием бесчисленных хрустальных люстр, в роскошных залах, наполненных музыкой и светом, собралась целая стая, нет – целая армия изощренных, утонченных, плотоядных хищников в человеческом обличье. И я прекрасно, до мельчайших подробностей знала, понимала всем своим существом, что каждый из них, абсолютно каждый – от самого юного до древнего старейшины – был потенциально готов без малейших колебаний разорвать мне глотку, выпить до последней капли мою кровь при первой же удобной возможности, при малейшей демонстрации слабости.

Я была ничем иным, как невинным, беззащитным ягненком в белоснежной шкурке, которого медленно, методично вели на публичный смотр, на показательное представление прямо в самое логово голодной, кровожадной волчьей стаи, где каждый зверь оценивал меня голодным взглядом.

Словно на каком-то подсознательном, интуитивном уровне почувствовав, уловив мой нарастающий, почти осязаемый страх и внутреннюю панику, которые неизбежно передавались ему через мою ледяную, мелко дрожащую руку, сжимающую его локоть, Герман неожиданно мягко наклонился ко мне.

Его холодные, бледные губы почти невесомо, едва ощутимо коснулись края моего уха, и он произнес чуть слышно, тихим, но твердым, не терпящим возражений шепотом, который, тем не менее, был наполнен странной, почти успокаивающей уверенностью:

– Не бойся, Алиса. Слышишь меня? Не показывай им свой страх. Пока ты официально находишься под моей личной защитой, под моим покровительством, и пока никто из присутствующих не знает истинной природы твоего уникального дара, его масштаба и возможностей, тебя абсолютно никто не тронет. Не посмеет даже подумать об этом. Я гарантирую твою безопасность. Мое слово здесь – закон.

Странно. Невероятно, абсурдно странно, почти сюрреалистично было слышать подобные успокаивающие, почти заботливые слова именно от него – от такого же беспощадного, холодного хищника и кровопийцы, как и все они, собравшиеся внизу. Более того – от моего личного тюремщика, похитителя, того самого человека, которого еще какую-то неделю, всего семь дней назад я боялась и ненавидела больше, чем адского огня, больше самой смерти.

А сейчас, в эту конкретную минуту, его тихие слова, произнесенные этим низким, глубоким, вибрирующим внутренней силой голосом, хоть совсем немного, но действительно успокоили меня, сбили острый пик паники, позволили сделать глубокий вдох.

В этом безумном, перевернутом с ног на голову мире, населенном чудовищами и монстрами из детских кошмаров, самый страшный, самый могущественный и беспощадный из них всех только что дал мне свое слово, пообещал мне свою личную защиту. И это хрупкое, как тонкий лед на реке, обещание было единственной соломинкой, единственной опорой, на которую я могла сейчас хоть как-то опереться в этом враждебном мире теней.

Мы достигли подножия величественной лестницы. Массивные резные двери в главный бальный зал были широко распахнуты, словно челюсти гигантского зверя, готового поглотить нас. Яркий, почти ослепительный свет тысячи свечей в хрустальных люстрах хлынул наружу, и вместе с ним – волна звуков, запахов.

Герман выпрямился, расправив широкие плечи, принял еще более величественную, властную осанку. Его лицо превратилось в безупречную, непроницаемую маску абсолютного спокойствия и холодного превосходства. Правитель входит в свои владения.

Мы переступили порог.

И сотни глаз – голодных, лю

Глава 7

Мы медленно спускались по широкой, торжественной мраморной лестнице, и с каждой ступенькой приглушённый гул голосов превращался в отчётливый, нарастающий шум – многоголосый гул светской беседы, перемежающийся звоном бокалов и струящейся классической музыкой. Зал внизу был переполнен до отказа, буквально кишел жизнью – если это слово вообще применимо к собранию мертвецов.

Десятки, если не сотни существ, облачённых в роскошные, явно баснословно дорогие костюмы от кутюр и изысканные вечерние платья, стояли непринуждёнными группами по всему огромному залу, небрежно держа в бледных пальцах высокие хрустальные бокалы, наполненные густой, тёмно-красной жидкостью, которую я старалась не идентифицировать. Их движения были настораживающе плавными, текучими, хищно-грациозными, словно движения больших кошек перед прыжком. А в их глазах – даже тех, что были прикрыты учтивой маской безобидной светской беседы и фальшивых улыбок – горел, тлел вечный, ненасытный голод, первобытная жажда, которую невозможно было полностью скрыть.

Моё появление в зале под руку с самим Германом фон Кёнигом произвело эффект разорвавшейся бомбы или внезапно вспыхнувшего пожара. Оживлённые разговоры на мгновение резко стихли, словно кто-то выключил звук. Наступила звенящая, гнетущая тишина, в которой слышалось лишь эхо наших шагов по мрамору. И десятки, сотни пар нечеловеческих глаз – пронзительно алых, горящих золотом, чёрных как бездонная ночь – разом, синхронно обратились в мою сторону и буквально впились в меня, словно голодные звери, увидевшие свежее мясо.

Я остро чувствовала себя ценным экспонатом, редкой диковинкой, выставленной на всеобщее жадное обозрение в музее или на аукционе. Или, что ещё хуже – жертвенным ягнёнком, приведённым на забитие перед стаей волков.

– Просто молча держись рядом со мной и ни с кем не разговаривай, – прошипел Герман так тихо, еле слышно, что услышать этот приказ могла только я, склонившись к моему уху.

Его рука, лежащая на моей талии, сжимающая меня через тонкую ткань платья, не была ни поддержкой, ни утешением, ни даже проявлением заботы или нежности. Нет. Это был явный, демонстративный знак собственности, объявление прав, заявление всему залу: «Это моё». Он уверенно, властно вёл меня сквозь плотную толпу изысканно одетых хищников, которая безропотно, почти рабски расступалась перед ним, как морская вода перед носом могучего ледокола, освобождая нам путь.

Я изо всех сил старалась не встречаться ни с кем взглядом напрямую, инстинктивно опуская глаза в пол, но всё равно физически, всей кожей чувствовала их на себе – эти бесчисленные взгляды, любопытные, жадно оценивающие каждую деталь моей внешности, откровенно враждебные, завистливые. Они ощупывали меня, раздевали, взвешивали. Воздух вокруг был пропитан напряжением и едва сдерживаемой агрессией.

Именно в этот момент, когда мы проходили мимо высоких колонн, я его увидела. Его взгляд.

Он стоял небрежно облокотившись на мраморную колонну у дальней стены, в стороне от основной толпы, и, в отличие от десятков, сотен других собравшихся здесь хищников, чей взгляд скользил по мне с откровенно голодной, похотливой оценкой или холодным расчётом, он смотрел совершенно иначе, по-другому. В его ярких, необычного оттенка глазах не было ни жадности плотоядного зверя, ни открытой враждебности соперника. Лишь чистое, искреннее, почти детское любопытство и что-то ещё – сочувствие? Понимание?

Он был высоким, стройным мужчиной, со светлыми, почти платиновыми, отливающими серебром волосами, аккуратно зачёсанными назад в хвост, открывающими благородный лоб. Тёмно-синий, почти чёрный костюм, явно сшитый на заказ лучшим портным, безукоризненно сидел на его подтянутой, атлетичной фигуре, создавая образ утончённой элегантности, спокойной уверенности и лёгкой, расслабленной богемности, который разительно отличался от строгой, военной выправки Германа.

Но самым запоминающимся, притягательным в нём были глаза – изумрудно-зелёные, цвета весенней грозы, яркие и живые, в которых, казалось, постоянно плясали ироничные, лукавые искорки, словно он знал какую-то забавную тайну обо всех присутствующих.

Когда наши взгляды случайно встретились в толпе, он не отвёл свой, как сделало бы большинство, не опустил глаза в знак покорности или уважения к власти Германа. Нет. Вместо этого уголки его тонких губ тронула лёгкая, понимающая, почти заговорщическая улыбка, и он едва заметно, почти незаметно для окружающих кивнул мне, словно приветствуя старую знакомую.

И в этот самый момент меня буквально пронзило, ударило ледяное, отрезвляющее озарение, как разряд молнии. Память услужливо, со скоростью света подбросила яркую картину из прошлого: роскошный чёрный автомобиль бизнес-класса, утро в день исчезновения Максима, и я, отчаянная и безрассудная, буквально бросающаяся под его колёса, останавливая машину, а потом нагло влезающая внутрь, требуя подвезти.

Это был он. Тот самый загадочный богач, владелец дорогой иномарки, в чью машину я так бесцеремонно, нахально вторглась в тот страшный, переломный день пропажи Максима, когда всё только начиналось. Тот, кто молча согласился меня подвезти, не задавая лишних вопросов. Моё сердце болезненно, судорожно пропустило удар, замерло, а затем забилось с новой, безумной, учащённой силой, отдаваясь в висках.

– Герман, мой старый, добрый друг, – раздался рядом с нами низкий, бархатный, невероятно обволакивающий голос, когда незнакомец неспешно, с лёгкой улыбкой подошёл к нам, пересекая зал. Он двигался с особой, кошачьей грацией и уверенностью, которая выделяла его даже здесь, в этом зале, буквально переполненном сверхъестественно пластичными, нечеловечески грациозными существами. – Наконец-то решил вывести в высокий свет своё долгожданное сокровище? Представить обществу? А я уж думал, ты навеки запрёшь её в башне, как злой дракон принцессу.

Воздух между двумя мужчинами мгновенно изменился, сгустился, наполнился электричеством. Казалось, он буквально затрещал, зашипел от невидимого статического напряжения, от концентрации взаимной ненависти и старой, незаживающей вражды. Тело Германа рядом со мной, до этого момента просто напряжённое и настороженное, мгновенно превратилось в туго натянутую стальную струну, готовую лопнуть и больно ударить в любую секунду.

– Дамиан де Люмьер, – процедил он сквозь стиснутые зубы, и в его низком голосе прозвенел настоящий лёд, способный заморозить кровь в жилах.

Каждое произнесённое слово было отточенным, острым осколком разбитого стекла, способным порезать. – Я искренне думал, надеялся, что ты уже давно сгинул, сдох в какой-нибудь вонючей сточной канаве на окраине, бессмысленно гоняясь за очередным неуловимым призраком своего жалкого прошлого. Что тебе здесь нужно?

Дамиан – теперь я знала его имя – лишь рассмеялся в ответ на откровенное оскорбление. Этот смех был на удивление тёплым, искренним, почти солнечным и обезоруживающим в насквозь ледяной, напряжённой до предела атмосфере огромного зала.

Он полностью, демонстративно проигнорировал грубый выпад, словно не услышав его, и его пристальный взгляд, полный нескрываемой симпатии и живого интереса, был всё это время прикован исключительно ко мне, изучая каждую черту.

– Дамиан де Люмьер, – представился он мягко, галантно протягивая мне свою руку, словно мы были на светском рауте в приличном обществе. – А вы, прекрасное, удивительное создание, должно быть, та самая Алиса, о которой уже ходят легенды?

Я растерянно, в замешательстве перевела свой напряжённый взгляд на Германа, молча ища хоть какой-то подсказки, намёка, как мне себя вести, но тот лишь молча продолжал сверлить своего явного оппонента убийственным, испепеляющим взглядом ледяных глаз, в которых плескалась едва сдерживаемая ярость.

Повинуясь укоренившемуся с детства светскому этикету и элементарной вежливости, я нерешительно, с лёгким колебанием вложила свою маленькую, холодную от волнения ладонь в протянутую руку Дамиана. Его прикосновение оказалось неожиданным – тёплым, почти горячим и удивительно живым, полным энергии, не смотря на холодность руки. Этот простой физический контакт, прикосновение кожи, был таким ошеломляющим, оглушительным контрастом по сравнению с вечным, пронизывающим до костей холодом, постоянно исходящим от Германа, что я едва, еле-еле сдержалась, чтобы не вздрогнуть от неожиданности и не выдать своего удивления.

– Мне… очень приятно познакомиться, – пролепетала я едва слышно, чувствуя, как предательская краска стыда и смущения заливает мои бледные щёки, делая их пунцовыми. Моё сердце колотилось где-то в горле.

– Музыка играет такая красивая, – продолжил Дамиан мягким, обволакивающим голосом, не выпуская моей руки, – а самая прекрасная, очаровательная дама во всём зале просто стоит без дела, словно статуя. Это же непростительное преступление против красоты! – Его глаза смотрели на меня с таким искренним, неподдельным сочувствием и пониманием, словно он видел не моё роскошное бордовое платье и драгоценности, а невидимые для других прутья золотой клетки, в которой я была намертво заперта. – Позвольте мне пригласить вас на танец? Это ведь не будет считаться вопиющим нарушением строгого тюремного режима, не так ли, Герман?

Это был прямой, наглый, открытый вызов, дерзко брошенный прямо в лицо на глазах у всех влиятельных представителей кланов, у всей собравшейся здесь элиты тёмного мира. Публичное унижение. Я инстинктивно затаила дыхание, напряглась, ожидая неминуемого взрыва ярости, кровавой бойни.

Отказать сейчас, на глазах у всех, означало бы выставить себя параноидальным тираном, неуверенным деспотом, не доверяющим собственной власти и боящимся потерять контроль над своей собственностью.

Показать слабость. Я почувствовала, как Герман рядом со мной скрипнул зубами так громко и яростно, что я реально услышала этот зловещий звук, но его бледное лицо при этом осталось абсолютно непроницаемой, безэмоциональной маской из холодного мрамора.

– Один танец, Люмьер, – холодно, отчеканивая каждое слово, бросил он наконец, и его голос мог заморозить кипяток. – Ни секундой больше. Я буду считать.

Дамиан, торжествующе улыбнувшись своей маленькой победе, галантно, по-рыцарски повёл меня в самый центр огромного зала, туда, где уже кружились в вальсе другие пары. Оркестр заиграл новую мелодию – медленный, страстный вальс. Весь окружающий мир – лица, голоса, угрозы – мгновенно сузился, сжался до размеров этого волшебного пузыря: звуков чарующей музыки и его уверенных, но не давящих рук на моей талии.

Он оказался превосходным, поистине великолепным танцором, каждое его движение было выверено и элегантно, и я, сама того не заметив, не осознавая, позволила себе немного расслабиться в его объятиях, отпустить напряжение.

Он не прижимал меня к себе слишком сильно или фамильярно, держась на подчёркнуто уважительном расстоянии, но при этом каким-то непостижимым образом создавая вокруг нас защитную ауру, иллюзию безопасности и понимания.

– Он всегда такой? – тихо, почти шёпотом спросил Дамиан, когда мы грациозно закружились в стремительном вихре танца, и его губы оказались совсем близко к моему уху. Его низкий голос был предназначен исключительно для моих ушей, интимный и доверительный. – Такой холодный, бесчувственный, как глыба вечного льда. Абсолютно бездушный, неспособный на эмпатию.

Я напряглась, промолчала в ответ, внезапно испугавшись, напуганная собственной почти непреодолимой внутренней реакцией, желанием согласиться. Как же легко, как соблазнительно и опасно легко было просто кивнуть, согласиться с ним, излить душу незнакомцу.

– Вам совсем не нужно отвечать на мои вопросы, если не хотите, – так же тихо, мягко продолжил Дамиан, и в его обычно лёгком, ироничном голосе вдруг зазвучала глубокая, неподдельная боль, старая незаживающая рана. – Я и сам прекрасно знаю, слишком хорошо знаю по личному опыту, каково это – находиться в его абсолютной власти, быть его пленником. Я знаю, на какие чудовищные, ужасные вещи он способен, когда его что-то не устраивает. Он безжалостно, хладнокровно отнял, уничтожил у меня всё, абсолютно всё, что я любил в этом мире, всё, что делало существование осмысленным.

Я невольно подняла на него глаза, искренне поражённая, даже шокированная той глубиной настоящего страдания и тоски, которая исходила от него. Это не была игра или манипуляция. Его боль была реальной, осязаемой.

– Я пришёл сюда сегодня вечером вовсе не ради пустого светского праздника или развлечений, Алиса, – его голос стал ещё тише, превратился в напряжённый, срывающийся шёпот, и он слегка наклонился ко мне ещё ближе, словно боясь, что кто-то может подслушать. – Я веду расследование. Я отчаянно ищу одного конкретного монстра. Настоящего монстра, не имеющего ничего общего с благородством или честью. Монстра, который похитил, невинного подростка, мальчика. И все улики, абсолютно все найденные мной следы, каждая ниточка этого запутанного дела… они неумолимо ведут сюда. В этот проклятый дом. Прямо к нему. К Герману.

Земля буквально ушла у меня из-под ног, мир закружился. Мальчик… Боже, он говорит о Максиме! О моём брате! О моём Кроле! Моё горло мгновенно перехватило болезненным спазмом, воздух застрял в лёгких.

– Вы… вы тоже его ищете? – прошептала я хрипло, едва-едва шевеля онемевшими губами, боясь, что голос предаст меня, сорвётся. – Мальчика? Того самого?

– Я ищу справедливости в этом несправедливом мире, Алиса, – твердо, убеждённо сказал Дамиан, его яркие зелёные глаза заглядывали мне прямо в душу, пытаясь достучаться. – Справедливости для невинных. И я очень хорошо вижу, чувствую, что вы находитесь здесь совершенно не по своей доброй воле. Он насильно держит вас в плену как трофей. Вы его пленница, беспомощная заложница, точно так же, как и… как когда-то была она. – Его голос на мгновение надломился, дрогнул.

Музыка внезапно стихла, оборвалась, и этот драгоценный, короткий миг неожиданной интимности и опасного откровения резко, безжалостно оборвался вместе с ней. Реальность обрушилась на нас. Прежде чем я успела задать хоть один из тысячи вопросов, роящихся в голове, прежде чем смогла что-то сказать, Дамиан осторожно, но чуть крепче сжал мою ладонь на прощание.

Я мгновенно почувствовала, как что-то маленькое, твёрдое и квадратное осторожно скользнуло, проникло в неё – крошечный, туго свёрнутый листок бумаги или картона.

– Не верьте ему ни в чём, Алиса, – прошептал он мне прямо в ухо напоследок, его дыхание обожгло кожу. – Ни единому его слову. Ищите любой способ сбежать отсюда. Я помогу. Я найду способ связаться.

Герман материализовался рядом с нами буквально из воздуха, словно зловещая тень, терпеливо ждавшая своего часа в углу, чтобы наброситься.

– Танец окончен, Люмьер, – его голос был смертельно спокоен, что было страшнее любого крика.

– Мне кажется, она вполне может сама решать, когда именно ей достаточно и когда стоит уходить, – спокойно, даже с лёгкой усмешкой возразил Дамиан, всё ещё демонстративно не выпуская моей руки из своей ладони, продолжая держать. Открытый вызов.

Это стало последней каплей, переполнившей чашу терпения.

– Она здесь вообще ничего не решает! Ничего! – прорычал, взревел Герман, полностью теряя контроль, и в его обычно ровном голосе прорезались звериные, гортанные, абсолютно нечеловеческие ноты ярости.

Он резким, яростным движением вырвал мою руку из мягкой хватки Дамиана с такой чудовищной, нечеловеческой силой, что я невольно вскрикнула от внезапной, острой боли и шока. Его ледяные пальцы мгновенно сомкнулись на моём тонком запястье, как стальные тиски, как железный капкан. Я инстинктивно подняла испуганные глаза и с нарастающим ужасом увидела, как его обычно холодные, ледяные сапфировые радужки прямо на моих глазах начинают стремительно наливаться кровью, темнеть, превращаясь в пугающий, демонический багрово-красный омут ярости и ревности.

Он резко, грубо притянул меня к себе одним движением, почти больно вжимая моё хрупкое тело в своё, прижимая так сильно, что я почувствовала холод его мёртвой плоти сквозь тонкую ткань платья. Этот откровенно собственнический, яростный, животный жест демонстрации владения был красноречивее, понятнее любых произнесённых слов или клятв.

Но Дамиан не испугался этой демонстрации силы и ярости. Совсем нет.

Напротив, он сделал шаг вперёд, ещё ближе подошёл к разъярённому Герману, почти вплотную, нарушая личное пространство, так близко, что их разделяли теперь лишь какие-то жалкие сантиметры, и я оказалась зажата между двумя мужскими телами. Атмосфера накалилась до абсолютного предела, до точки кипения. Весь зал замер, затаив дыхание, ожидая кровавой резни.

Дамиан пристально смотрел не на Германа, не в его налитые кровью глаза, а демонстративно поверх его широкой груди, прямо на меня, но произнесённые им слова, полные яда и ненависти, были адресованы исключительно моему тюремщику. Он процедил их медленно, тихо, с ледяной, абсолютной ненавистью, которая была в тысячу раз страшнее, пугающее любого истеричного крика или угроз:

– Не в этот раз, Герман фон Кёниг, – каждое слово было пропитано болью. – Не повторится. Эту невинную душу я тебе загубить, уничтожить не позволю. Не дам. Клянусь.

От этих загадочных, зловещих слов, произнесённых с такой убеждённостью, по моей разгорячённой коже пробежал ледяной, парализующий холод настоящего страха. Эту душу? Что это вообще значит? О чём он говорит? Значит, какую-то другую, чью-то душу он уже загубил? Или продолжает губить прямо сейчас, на моих глазах? Мучительные вопросы роились, жужжали в моей пульсирующей от напряжения голове, как разъярённые осы, смешиваясь с липким страхом и растущим любопытством.

– Тем более, что именно я первый положил на неё глаз, заметил её, – продолжил Дамиан чуть громче, и в его низком голосе появились откровенно насмешливые, язвительные, ядовитые нотки. – И я первый действительно увидел её, разглядел, понял. Так что оставь уже, наконец, свою паршивую, отвратительную привычку бессовестно красть чужое, присваивать то, что тебе не принадлежит.

Договорив, Дамиан медленно перевёл свой напряжённый взгляд с Германа на меня, и его суровое, искажённое ненавистью лицо мгновенно, словно по волшебству преобразилось, смягчилось. Ледяная, едкая ненависть в одно мгновение сменилась тёплой, ободряющей, почти солнечной улыбкой, полной понимания и сочувствия, и он дружески, заговорщически подмигнул мне, словно мы были старыми, проверенными временем друзьями, давно делящими какую-то общую, важную тайну от всего мира.

– Так ведь, Лиса? Я бережно храню твою тетрадь! – произнёс он этот последний вопрос мягко, почти ласково.

Я буквально услышала, как у Германа рядом со мной громко, зловеще заскрипели зубы от той чудовищной, нечеловеческой силы, с которой он сжал свои челюсти, пытаясь сдержать рвущуюся наружу ярость. Его болезненная хватка на моём тонком запястье стала просто невыносимой, я чувствовала, как кости трутся друг о друга под его пальцами. Но, несмотря на бушующую, клокочущую внутри него животную ярость и ревность, угрожающую вырваться наружу, его голос каким-то невероятным усилием воли оставался внешне холодным, идеально ровным, как гладкая поверхность замёрзшего озера, скрывающего смертельные течения под толщей льда.

– Приём официально окончен! – бросил он в звенящую тишину зала, и его слово прозвучало как неоспоримый приговор.

Эта короткая фраза, подействовала мгновенно, как удар хлыста по спинам рабов. Вся собравшаяся публика, только что оживлённо беседовавшая, замерла, застыла на месте. От торжественного начала роскошного приёма прошло не больше жалкого часа, но абсолютно никто из присутствующих не посмел возразить, высказать недовольство или хотя бы удивление. Власть Германа фон Кёнига в этом тёмном мире была абсолютной, тотальной, неоспоримой.

– Все вон отсюда! Немедленно! – рявкнул он, и его голос эхом прокатился по залу.

Судя по всеобщей реакции, по тому, как мгновенно все пришли в движение, авторитет и влияние Германа в этом скрытом от людских глаз мире были поистине огромными, непререкаемыми. Никто не задавал вопросов, не требовал объяснений. Гости, ещё минуту назад казавшиеся могущественными, опасными хищниками, теперь безропотно, покорно повиновались его приказу, словно напуганные дети, спеша, почти бегом покинуть зал через массивные двери, боясь навлечь на себя гнев Короля.

Лишь один Дамиан де Люмьер продолжал невозмутимо стоять на своём месте, демонстративно не двигаясь с места, сияя своей провокационной, лучезарной, вызывающей улыбкой, полной торжества маленькой победы.

– Ты не исключение из правил, Люмьер, – процедил сквозь стиснутые зубы Герман, и багровый, демонический оттенок в его налитых кровью глазах стал ещё гуще, насыщеннее, опаснее.

– Что вы, что вы, я и не думал спорить, – саркастически, с преувеличенной учтивостью ответил его давний оппонент, карикатурно, театрально вскидывая обе руки в жесте показного примирения и покорности.

Дамиан наконец медленно, неспешно, сохраняя достоинство, направился к выходу из зала вслед за остальными гостями, его походка была расслабленной и уверенной. Но перед тем как окончательно скрыться из виду за тяжёлыми портьерами, раствориться в ночи, он на мгновение обернулся через плечо. Его яркий, пронзительный взгляд снова целенаправленно нашёл мой в толпе уходящих гостей, и в нём не было ни малейшей капли страха перед Германом или сомнения – лишь твёрдое, нерушимое обещание.

– Алиса, наш важный разговор ещё далеко не закончен, – сказал он достаточно громко, чтобы я отчётливо услышала каждое слово сквозь гул уходящей толпы. – И я торжественно обещаю тебе, клянусь, что отвечу абсолютно на все твои вопросы. На каждый. Я расскажу тебе всю правду.

Он тепло, ободряюще улыбнулся мне в последний раз, и это была улыбка союзника, друга, и окончательно покинул дом, растворившись в темноте ночи.

Герман всё это бесконечное время продолжал сжимать моё тонкое запястье с неослабевающей, чудовищной силой, явно не контролируя себя. Я героически терпела нарастающую боль, как он сам учил меня на тренировках. Не показывать боль окружающим, не демонстрировать слабость врагам. Но сейчас, в эту минуту это было практически невозможно, я была на пределе. Боль была острой, всепоглощающей, пронзающей, как раскалённый нож. Она пульсирующими волнами поднималась от искалеченного запястья вверх по всей руке, и я с ужасом чувствовала, как постепенно, один за другим немеют пальцы, теряя чувствительность. Где-то на краю сознания я уже буквально слышала, как под его нечеловеческим давлением тихо, зловеще хрустнула, треснула моя тонкая кость.

– Герман, чёртов ты придурок, бесчувственная тварь! – не выдержала я наконец, сорвалась и выкрикнула в лицо, уже совершенно не в силах больше сдерживать ни физическую боль, ни накопившуюся ярость и отчаяние. – Ты сломал мне руку! Слышишь?! Сломал!

Я отчаянно, из последних сил пыталась вырвать своё покалеченное запястье из его железной, мертвецкой хватки, дёргалась, извивалась, но все мои жалкие попытки были абсолютно, до смешного тщетны, бесполезны. Он продолжал стоять неподвижно, как бездушная мраморная статуя, как изваяние из камня, абсолютно непроницаемая для моих мольб, криков и нарастающей боли. Его налитые кровью, демонические багровые глаза не отрываясь, немигающе смотрели на массивную дверь, за которой только что скрылся ненавистный Дамиан, словно пытаясь прожечь её насквозь силой своего взгляда, испепелить врага.

– Вы были знакомы раньше? До сегодняшнего вечера? – его голос был пугающе, неестественно спокойным, что создавало жуткий, контраст с той чудовищной физической силой, с которой он методично дробил мои хрупкие кости в пыль.

– Отпусти немедленно, говорю! Больно! – прошипела я сквозь слёзы, полностью проигнорировав его вопрос и упрямо не оставляя отчаянных попыток освободиться, дёргаясь в его хватке.

В ответ на мой отказ отвечать Герман лишь ещё крепче, с удвоенной силой сжал мою руку в своём кулаке. Он резко, грубо потянул меня на себя, так сильно, что я буквально врезалась в его каменную грудь, ударилась о неё. Моё перекошенное от боли лицо оказалось в каких-то сантиметрах напротив его искажённого яростью, и я была вынуждена, не имея выбора, смотреть прямо в этот кровавый, демонический омут ярости, в который окончательно превратились его когда-то прекрасные глаза. Расстояние между нами было настолько ничтожным, что я физически чувствовала его ледяное, мертвенное дыхание на своей разгорячённой, влажной от слёз коже.

– Повторяю свой вопрос в последний раз, Лиса, – пророкотал он низко, угрожающе, и от этого глубокого, вибрирующего, нечеловеческого звука у меня по напряжённой спине пробежал очередной ледяной холодок животного ужаса. – Ты лично с ним знакома? Отвечай!

Боль была просто ослепляющей, невыносимой, застилающей глаза белой пеленой, но страх за свою жизнь и накопившаяся за все эти дни ненависть к моему тюремщику оказались сильнее даже её. Я с трудом подняла голову и встретила его безумный взгляд в упор, сознательно вкладывая в свой сорванный от крика голос абсолютно весь яд, всю желчь и едкий сарказм, на которые только была способна в этом состоянии.

– О, да, разумеется! – процедила я сквозь стиснутые зубы, кривя побледневшие губы в болезненной усмешке, которая больше походила на страшную гримасу агонии. – Можно даже сказать, у нас была судьбоносная, романтическая встреча! Я отчаянно пыталась угнать, украсть его дорогую машину в тот самый проклятый день, когда бесследно пропал Максим. А он, в отличие от некоторых якобы великодушных, благородных господ, которые ломают кости беззащитным девушкам, не стал калечить меня! Представляешь?! Так что да, мы знакомы! Очень даже! Доволен теперь ответом?!

Герман словно вообще не услышал, не воспринял мой саркастичный, ядовитый выпад, полностью проигнорировал его. Ледяная маска безразличия и контроля вернулась на его искажённое яростью лицо, словно её и не было, и он механически, бесстрастно продолжил свой безжалостный допрос, будто я была не живым, страдающим человеком с раздробленной кистью, а сломавшимся, дающим сбои механизмом, который нужно отремонтировать.

– О чём конкретно вы разговаривали в тот день? В машине? Что он тебе говорил?

– Отпусти мою руку сейчас же, и я всё скажу! Всё! – я уже не просто говорила или кричала, я буквально выла от нестерпимой боли, и горячие, крупные слёзы отчаяния, бессилия и физической агонии неконтролируемо катились по моим пылающим щекам, размазывая тщательный макияж. – Герман, ты меня инвалидом оставишь на всю жизнь! Понимаешь?! Я человек! Обычный, хрупкий человек! Не все переломы у людей нормально срастаются! Ты же сам постоянно твердишь на каждом шагу, вдалбливаешь, что я – твоё ценное оружие! Но какое, скажи на милость, хорошее, эффективное оружие будет однорукое?! Бесполезное!

Мой истошный крик, наполненный настоящей, нечеловеческой агонией и отчаянием, кажется, наконец-то пробился сквозь его толстую ледяную броню ярости и безразличия, достиг его сознания. Он резко, словно обжёгшись о раскалённое железо, разжал свои мёртвые пальцы. Моя искалеченная рука безвольно, как плеть упала вдоль тела, и я едва, из последних сил сдержалась, чтобы не застонать в голос от новой, пронзительной волны пульсирующей боли, прокатившейся по повреждённым тканям. Запястье уже стремительно начало опухать, раздуваться и приобретать нездоровый, пугающий синюшно-фиолетовый оттенок.

– Ты так и не ответила на мой прямой вопрос, – его голос был всё таким же механически ровным, бесстрастным, словно ничего не произошло.

– Не помню я ничего! – зло, ожесточённо огрызнулась я, инстинктивно прижимая к груди свою раненую, пульсирующую от боли руку, пытаясь хоть немного унять невыносимую боль. – Абсолютно ни о чём мы тогда не говорили! Понимаешь? Ничего важного не обсуждали! Я просто влезла в его чёртову машину, потому что отчаянно опаздывала и была на грани истерики! По дороге я случайно рассыпала все свои вещи на его дорогое сиденье, а он, видя мою неуклюжесть, просто добродушно поржал надо мной, как над клоуном! Вот и весь наш незабываемый разговор! Больше ничего не было!

– А сейчас? Только что? Во время вашего танца? – он сделал шаг ближе, нависая надо мной. – Я прекрасно видел, наблюдал со стороны, как он что-то долго и увлечённо говорил тебе, шептал на ухо. О чём?

Я медленно подняла на него свой полный неподдельной, жгучей ненависти взгляд сквозь пелену слёз. Если он так настойчиво, любой ценой хочет услышать правду, всю правду и ничего кроме правды – что ж, он её сейчас получит сполна. Я буду методично выплёвывать каждое слово, как смертельный яд, с наслаждением наблюдая, как он действует на него, разъедает изнутри.

– Он горячо, с чувством сокрушался о моей красоте и молодости, – начала я медленно, старательно, со злорадством вкладывая в каждое слово максимально возможное количество язвительности и сарказма. – Говорил, какая я несчастная. А ещё прямо сказал, что ты, Герман фон Кёниг, жестоко, безжалостно уничтожил всё то, что он когда-то любил в этой жизни, всё, что было ему дорого.

И что меня, в отличие от той погибшей души, он тебе уже точно не отдаст. Ни за что. Ах, да, – я сделала нарочито театральную, драматическую паузу, наслаждаясь моментом, – ещё он настоятельно посоветовал мне держаться от тебя как можно дальше, если я действительно хочу остаться в живых и не повторить чью-то печальную судьбу!

Я не лгала ни в чём. Ни единого слова лжи. Я просто преподнесла, подала абсолютную правду под самым болезненным для него, самым ядовитым соусом, который только могла придумать в своём состоянии. И это сработало безотказно. Я ясно видела, как с каждым моим тщательно выверенным словом багровый, демонический туман в его и без того налитых кровью глазах стремительно сгущается, темнеет, превращаясь в настоящий бушующий кровавый ураган ярости и ревности.

– Не верь ему, Алиса, – глухо, с каким-то надломом произнёс он после долгой, тяжёлой паузы, и его обычно ровный голос впервые дрогнул. – Не верь ни единому его слову. Он… он лжёт. Манипулирует тобой. Я сейчас приглашу к тебе врача, хорошего врача.

И, сказав это, в полном соответствии со своей привычной, раздражающей манерой – без каких-либо дальнейших объяснений, извинений или хотя бы попытки оправдаться – он резко развернулся на каблуках и стремительно покинул опустевший, огромный зал, его высокая фигура быстро растворилась в полумраке коридора.

А я осталась стоять совершенно одна посреди давящей, звенящей тишины покинутого всеми бального зала, окружённая лишь потухающими свечами и остатками роскошного праздника. Я стояла в полном недоумении, растерянности и с разрывающей, пульсирующей болью в искалеченной руке, которую бережно прижимала к груди. В моей пульсирующей от болевых импульсов и эмоционального перегруза голове, казалось, сейчас реально взорвётся мозг от невероятного количества противоречивой информации. Я медленно, еле передвигая ноги, с трудом поплелась наверх, в свою позолоченную, но всё равно остающуюся клеткой комнату, отчаянно пытаясь хоть как-то переварить, осмыслить тот невероятный шквал информации, который буквально обрушился на меня сегодня.

Мой измученный разум превратился в настоящее поле жестокой битвы противоречий. С одной стороны – Дамиан Де Люмьер. Невероятно обаятельный, тёплый, искренне сочувствующий, понимающий. Он говорил о высокой справедливости для невинных, о жестоко украденном мальчике, и о том, что абсолютно все найденные им следы неумолимо ведут прямо к Герману, к этому дому. Его личная история, его видимая боль были пугающе логичными и правдоподобными. "Он безжалостно отнял у меня всё, что я любил". "Эту душу я загубить не дам".

О какой конкретно душе он так страстно говорил? О ком? Кого я должна ему напоминать? Его выбранные слова и намёки методично рисовали детальный образ Германа как абсолютно бездушного тирана и хладнокровного монстра, разрушающего всё живое на своём пути ради власти. И его торжественное предупреждение, твёрдое обещание помочь любой ценой, тот маленький, загадочный комочек бумаги, который я всё ещё крепко сжимала в своей здоровой руке – всё это вместе было похоже на спасательный круг, брошенный утопающему в тёмном океане.

А с другой стороны – сам Герман. Ледяной, абсолютно безжалостный, жестокий, мой личный тюремщик и мучитель, который только что, буквально минуту назад сломал мне руку в приступе неконтролируемой ярости. Все его действия, поведение громко кричали, вопили о том, что Дамиан абсолютно прав в своих обвинениях.

Но… самые последние слова перед уходом… "Не верь ему". Зачем? Какой смысл? Зачем настоящему, матёрому монстру вообще утруждать себя и предупреждать свою беззащитную жертву о существовании другого, потенциально опасного хищника? В этом не было ни капли логики. И то, что он сразу же, не раздумывая ушёл за врачом для меня, чтобы помочь… Этот неожиданный жест, эта крохотная крупица заботы о моём состоянии совершенно, не вписывалась в чёткий образ абсолютного, стопроцентного злодея без единого проблеска человечности.

Его взрывная, неконтролируемая ярость в тот момент, когда Дамиан находился рядом, была не просто слепым гневом уязвлённого в правах собственника. Нет. В ней ясно чувствовалась какая-то глубокая, очень старая, так и не зажившая боль. Словно сам Дамиан был для него не просто досадным соперником или политическим противником, а живым, дышащим, постоянным напоминанием о какой-то ужасной, душераздирающей трагедии в прошлом.

Кто из этих двух харизматичных, могущественных мужчин на самом деле лжёт мне?

Я внезапно, совершенно неожиданно для себя оказалась в самом центре, в эпицентре сложной, липкой паутины, искусно сотканной из их взаимной, многовековой ненависти, старой, кровавой вражды и тщательно охраняемых тайн. Дамиан только что бросил, заронил в мою измученную душу самое первое семя глубокого сомнения в Германе, и оно уже активно начало прорастать, пускать корни, постепенно отравляя ядом недоверия абсолютно всё вокруг.

Он щедро предлагал мне свободу, побег, новую жизнь, а Герман – лишь бесконечную боль, унижение и слепое подчинение его воле. Выбор между ними казался предельно очевидным, простым. Но тот тихий, ледяной голос Германа – "Не верь ему" – продолжал настойчиво, неотступно звучать эхом в моей голове, не давая покоя, мешая принять окончательное решение.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.