# Я иду по твоим следам

Татьяна Дивергент (Свичкарь)

После тяжелой болезни Даша вместе с матерью уезжает за город, на дачу. чтобы окрепнуть. Здесь выясняется, что она обладает редким даром – видеть потусторонние силы, нежить. Теперь, чтобы вернуться домой, девушка должна выучиться борьбе с древним злом. А потом защитить от него учениц закрытой школы, которые проводят летние каникулы в старинном имении.

## Глава 1

Построить дом из подушек просто. Одну подложила под голову – есть «стена», другую впереди себя пристроила – это «стена» другая. Натянула одеяло на голову – «крыша». Всё. Дом готов. И ты в нём.

Даша привыкла так засыпать. Но в последний месяц «дом» был не в радость. Они с мамой заболели коронавирусом. Россия пылала в огне экзотической и смертельно опасной лихорадки. Весь мир закрыл границы – замер, затаился. Но сначала казалось, что болезнь ещё очень далеко. О своём приближении она предупреждала как прокажённый перезвоном колокольчика. Вот уже в соседней области оставила тлеющий след и пожар разгорается, а теперь уж и в их область добралась, сжимается кольцо, тянутся щупальца неведомого чудовища… В больнице готовят койки. И вот один случай, другой…. И с каждым днем всё больше… зарево выше.

Мама сначала относилась к «короне» с лёгкой опаской – как к неведомому варианту гриппа. А потом в огне стали сгорать те, кого они знали. Сначала – дальние. Знакомые знакомых. Потом всё ближе. Уж и к дому стали подъезжать скорые – и из них первыми выходили «космонавты» .

– Герои, конечно, – говорила мама, глядя на медиков в противоэпидемических костюмах, – У них же дома семьи, дети. А они – на передний край.

Мама сжалась. Вот уже и в их многоэтажке первая смерть. Водитель «скорой помощи» . Худенький, маленький, почти уже старик дядя Гена, который все никак не мог бросить свою «линию фронта».

– Сколько я его помню – он всегда так переживал за тяжёлых больных, чтобы довезти их живыми,– говорила мама,– Гнал машину, сцепив зубы, а потом ему самому становилось плохо.

Они с Дашей даже не могли пойти утешить хоть немного жену шофёра. Просто обнять её, дать понять, что поддержат. Нельзя. Карантин.

– Только бы и она не заболела. Ведь и возраст уже, и такая она хрупкая, чисто одуванчик. Дунь на неё и слетит с этой Земли.

Даша запомнила эти слова, потому что соседка и вправду была похожа на одуванчик – худенькая, стрижка короткая, волосы седые, пушистые.

Одуванчик тоже заболела. Об этом сказала мама. Но это был день, когда они с мамой сами надели «корону». Поэтому Даша не всё помнила. Она ещё представила, как Одуванчика выносят на носилках. Или носилки тут не нужны, можно на руках, потому что она невесомая.

Но Дашу уже «ломало», было то жарко, то холодно. Она втихую от мамы поставила градусник, он показал 36,9С. Она перемерила – 37С. А потом захотелось лечь, и лежать всегда, и никогда не вставать, потому что даже голову поднять было очень трудно. В это время температура уже переползала за 38С, и стремилась выше, выше, в самый конец градусника. А через пару часов, когда слегла мама – она этот градусник разбила, так её трясло от озноба. И мама заказала по телефону новый, электронный, потому что оказалось – ртутных уже не выпускают. Курьер привёз градусник и опустил его в почтовый ящик, потому что заходить к ним было уже нельзя.

– Над нашей юртой чёрный флаг, – еле шевеля губами, сказала мама.

Пояснила – когда в Азии свирепствовала чума, над юртами, где лежали больные, вешали чёрные тряпки, чтобы люли издали видели – тут смерть, и и обходили стороной.

После этого Даша помнила только одно – диван. Широкий раскладной диван за шкафом. Они с мамой пролежали тут две недели, почти не вставая. Было полутемно днём, а ночью – только свет из окна маленького мраморного домика-ночника. Такой мраморной избушки, с крыши которой сползал мраморный сугроб.

Приходил врач, друг их семьи. Мама ещё в школе с ним когда-то училась. Олег стал одним из немногих докторов, который лечит за совесть. Мама и Даша знали – ему можно позвонить в любое время дня и ночи. Он все знает, всё умеет, он не бросит, если можно – спасёт, вытащит.

Олег принёс плоские коробки с ампулами, шприцы. Уколы казались уже совсем нестрашными. Страшное наступало ночью, когда сна – ни в одном глазу, и нечем дышать. Маленький чёрный приборчик, похожий на прищепку для пальца, перекочёвывал от мамы к Даше – и обратно. У мамы дела были хуже. Пульсикометр часто показывал 94, 93 и ниже. Мама смотрела на Дашу, и в глазах её читался страх. Дышать было трудно. Мама боялась задохнуться.

– Если меня увезут в больницу…– начинала она.

Даша вцеплялась в неё, как медвежонок в медведицу:

– И меня тогда с тобой!

Мама замолкала. Время шло. Ночи казались бесконечными – они обе, мама и Даша, искали позы, в которых легче бы было дышать. Потом наступало очередное утро, но не был сил встать. Глазами они отмечали время – десять часов, полдень, четыре… Начинало темнеть. Приближалась очередная ночь.

Вставать они старались как можно реже – ноги не держали. Но надо было отмерить лекарства, сделать уколы, приготовить хоть что-то поесть. В основном они пили горячий сладкий чай с лимоном или хлебали какой-нибудь овощной суп, который у мамы хватало сил сварить.

Потом мама сказала:

– А ты знаешь, что прошло уже две недели? Не одна неделя, а две. Пролетели.

– Бабушка говорила: «Как корова языком слизала», – сказала Даша.

Через две недели с начала болезни они начали понемногу оживать. Стало ясно, что организм и лекарства берут верх над тёмным, мрачным, звериным, змеиным коронавирусом. Захотелось есть. Они заказывали – да побольше! Метали еду в себя, как кочегар забрасывает уголь в топку. Остановиться невозможно. Жевать, жевать, что-нибудь жевать…

Потом захотелось сидеть, хотя воздуха еще не хватало, одышка мучила. Захотелось говорить. Что-то сделать. Мама присела к своей швейной машинке, погладила её по чёрному блестящему боку. Кивнула манекенам, точно вернулась в избранное общество.

А Даша опять стала устраивать себе вечером, ложась спать, дом из подушек. И если прежде голова соображала просто отчаянно плохо – только и хватало, чтобы просматривать картинки в социальных сетях, даже подписи к ним читать было лень. То теперь снова начали придумываться истории, и не было им числа.

Когда-то к маме пришёл в гости знакомый журналист. Он застал их за делами. Даша рисовала. Мама шила – сочиняла платье для Панночки. Она была театральным мастером на все руки – и эскизы костюмов, и их воплощение – всё было на ней.

Журналист посидел, поболтал с ними о том, о сём, а потом развёл руками и спросил:

– Как вы можете тут творить? В таком доме? Это же Третья улица строителей. Всё типовое, безличное. Тут не может быть никакого вдохновения.

Мама улыбнулась. Она умела улыбаться так, вроде и не споря, и мягко…Но так, словно знала секрет. Какая бы ни была Третья улица Строителей, типовые девятиэтажки. У них были тут свои тайны. Квартира – верхний этаж, сразу над головой, крыша и небо. На крышу присаживался месяц. Вчера мама позвала Дашу:

– Посмотри, как он нынче лежит…

Он лежал на «спинке», рожками вверх, тоненький, новорожденный, золотой и был ничуть не хуже, чем гоголевский месяц над Диканькой. И Волгу было видно у них с балкона. Спустись в город, как на дно колодца – и вокруг только мегаполис, гудящий от пролетающих машин. Поднимись сюда, к небу – и увидишь, что вдали лежит серебристое зеркало Волги, а за нею поднимаются Жигулёвские горы. И вот это – мир, а их город – это что-то маленькое, что мнит себя большим.

И ещё фантастические закаты. Отчего-то в их краях они такие. Учёные пытались объяснять движением большой массы воды, омывающей Самарскую Луку. Волга берёт её почти в кольцо и движется, течёт плавно. Но до научных объяснений Даша ещё не доросла. А мама пересказывала ей книгу «Туманность Андромеды». Там была такая машина, которая позволяла в небе видеть пейзажи другой планеты. Находилась та планета в другой галактике.

– Есть легенда, что у нас под Жигулями тоже есть такая машина, только она разрушилась за тысячи лет, и сейчас показывает иные миры лишь иногда, случайно…– говорила мама.

И эти самые закаты были – картинами иных миров. В небе расстилались фантастические розовые озёра, вокруг них поднимались фиолетовые горы, в неведомые глубины уходили жемчужные скалы. И всё это было вот, воочию – перед глазами, огромное – горело в небе. А потом медленно таяло.

И даже если не брать то, что за окном – тут, в их комнатах, тоже жило волшебство. За окнами зимний вечер – меркнет свет, всё тонет в белизне и крупных хлопьях снега. Каждая снежинка – только сейчас из облаков. Загадочные, молчаливые гости – облака. Невесть откуда приплыли и невесть куда плывут. Даша с усилием сдвигает тяжёлые портьеры. Они отливают золотом. Отгораживают комнату от мира. Горит маленький камин. Он электрический, но поленья в нём рдеют и переливаются, повинуясь неведомым Даше законам.

Кажется, что главные хозяева комнаты – книги. Стеллажи занимают целую стену. Полок много, а сколько книг! Они теснятся от пола – до потолка. Перешедшие по наследству ещё от пра-пра-бабушки – коричневатая, неровная по краям бумага, «яти», старинные гравюры. Прабабушкины, дедушкины, бабушкины, собственные Дашины – всех времён и эпох.

Мамины подруги говорили:

– Выброси! Кто сейчас читает такую древность… бумажные. Всю твою библиотеку можно закачать в одну электронную книгу. А сколько пыли исчезнет вместе с этими старыми томиками! И место освободишь?

– Для чего? – спрашивала мама.

Она не видела равной замены книгам. Снимала очередной том с полки как следопыт:

– Смотри, Дашка, что я нашла! Цветок тысячелистника меж страниц. С этим томиков стихов я поднималась на Могутову гору. Ещё когда училась в десятом классе. И папа там, на склоне горы, показывал мне, как он умеет ходить на руках. А я всё боялась, что он поскользнётся – ты не представляешь, какая скользкая трава на склонах, как мыло! – и понесётся прямо до Волги.

Даша не помнит папу. Ей было всего два года, когда он погиб. Она точно знает, что её отец – не придуман мамой, как это бывает…Он был такой хороший, а потом умер – говорят матери иногда своим детям. А на самом деле отец жив и у него другие дети, и он даже не помнит о твоём существовании.

Даша сама сажала цветы на могиле отца. И навсегда запомнила этот запах весенней земли, пробуждающегося леса, беззаботное пение птиц, теплый мраморный памятник, нагретый солнцем. Всё было такое лёгкое, радостное, живое. Фотография отца была – на камне. А папы тут не было. Где-то там, за чертой, в неведомом краю.

– Он проезжал перекрёсток, осторожно… Всегда ездил осторожно. А этот депутатский сынок на своём черном мерседесе пронесся как вихрь. И папину машину отбросило, она впечаталась в стену. Папа умер в больнице, почти сразу. И, конечно, когда разбирали это дело, именно папу сочли во всём виноватым. Он уже мёртв, ему всё равно. А тому, кто хозяин жизни, и мнит всех выше себя, кто летел по городу, как по чистому полю – ему надо жить счастливо, – говорила мама.

Отец до сих пор жил в доме, как и бабушка, ушедшая годом раньше. В нижнем, выдвижном ящике старинного шкафа друг на друге лежали альбомы с фотографиями. Один из них был начала прошлого века. Покрыт вытертым уже плюшем шоколадного цвета, лоснящимся там, где его чаще всего касались человеческие руки. В этих альбомах, в сотнях фотографий, бережно вставленных в рамочки или наскоро вложенных меж страниц, были и юная бабушка, и дед, которого Даша никогда не видела, и папа – таким, каким она его не знала. Совсем юный мальчик с насмешливой улыбкой. О таком не скажешь – отец.

Сохранилось осязаемое – ящик с инструментами. Все эти молотки, гвозди, кусачки – было хозяйство отца, каждая вещь помнила его руки. И бабушкин стол ещё стоял у окна – большой, на нём так удобно было сидеть и смотреть в окно. Тут бабушка гладила. Она включала утюг и, пока он нагревался, они успевали прочесть главу-другую детской книги.

В столе – ящик, и долго ещё после бабушкиной смерти, Даша находила там то, что в данный момент искала. Будто бабушка заботливо прятала это для нее. То любимый журнал, то маленькие ножницы – как раз по руке Даше, то её колечко с зелёным стёклышком. Стоило открыть бабушкин ящик, и всё находилось.

А лежа по вечерам в постели, в своём домике – или норке? – сооружённом из подушек, засыпая уже, Даша слышала шаги отца, в полусне могла уловить запах бабушкиных духов. Родные не ушли из дома, они были тут. Даше хотелось обнять маму, и расплакаться, и сказать, как она скучает по отцу и бабушке. Хотелось прикрикнуть на судьбу: « Ты уже поиграла с ними, отдай их обратно!» Но Даша знала – мама держится из последних сил. Если она тоже рухнет в горе, оно затянет их в чёрную воронку и не выбраться уж обеим.

Поэтому обе молчали – и мама, и Даша, это был их тайный уговор. Мама шила. Даша любила её старую машинку, чёрную, бабушкину ещё – ту, где можно было крутить ручку. Мама что-то там от чего-то отсоединяла и давала Даше крутить эту самую ручку сколько душе угодно. А новая машинка, белая, электрическая – строчила, когда утопишь педаль ногой. Деловая была машинка, шутить не любила, только зазеваешься и… Один раз она прострочила Даше палец. Не столько больно было, сколько страшно, что иголка ушла так глубоко. С тех пор Даша обходила машинку стороной. Она вообще нередко наделяла вещи – душой и относилась к ним соответственно.

А мама просиживала за шитьём каждый день – до глубокой ночи. Ткани были сказочные. Пурпурный атлас и бархат цвета ночи, невесомая дымка и золотые стразы, от которых цветные огоньки зажигались на стенах.

– Это для кого? – спрашивала Даша.

– Спектакль «Щелкунчик».

Мама включала запись, и «Вальс цветов» кружил их – Дашу, комнату, дом – и весь город, весь мир, хлопья снега за окном – всё неслось в вальсе. Первой платья – тёплые – только что из-под иглы, мама перекусывала нитку – мерила Даша. Они были велики ей, до сказки ещё надо дорасти. Даша сидела не дыша. Потом в платья одевались манекены. Даша привыкла вечерами, проходя по дому, видеть тени, отбрасываемые ими. Мужчины в камзолах и плащах, дамы в бальных платьях. Призрачное общество, другое измерение.

Когда мама куда-нибудь уходила – Даша оставалась не одна. Дамы и кавалеры с безупречно правильными лицами, повернув друг к другу головы, вели неслышные разговоры, и Даша думала, что однажды ей станет понятен их язык. А в дни болезни, когда время от времени приходила весть о чьей-то смерти, девочка считала, что если и ей суждено будет исчезнуть – она присоединится к этим призракам. Станет такой же белоснежной, вечной, будет жить в чьём-то доме…

– Мама, как Одуванчик?

– Одуванчик умерла.

Мама закусила губу. Вставать она стала совсем недавно и ненадолго. Сидеть в кресле, ходить в кухню и обратно – всё ей было тяжело. А надо садиться, шить. Даже если наступит апокалипсис, надо смётывать, подшивать, строчить – и спускаться в мир, покупать «хлеб насущный», и жить им.

Впереди была полная неизвестность. Болезнь отступала, но не уходила, кружила вокруг, как хищник, готовый вцепиться снова. Были уж люди, которых накрывало и второй, и третий раз.

– Второй раз я этого не выдержу, – сказала мама.

– Что? – переспросила Даша.

– Ничего. Я в магазин. Побудешь одна?

Этот страх пришёл к обеим с болезнью. Страх перед наступающей ночью, страх остаться в одиночестве даже ненадолго, страх задохнуться. Те дни, когда каждый вдох и выдох давались с трудом они не забудут никогда. Те дни, когда их так легко было, как пылинки – сдуть, смести с Земли – куда-то в невесомость, в тонкий мир.

Мама ушла. Даша сидела, подставив лицо солнцу. Этой зимой почти не было солнечных дней, сплошь пасмурные, с низкими свинцовыми тучами. Из-за этого ещё позже светало, и раньше темнело, и днём хотелось зажечь свет. И теперь, когда вместе с началом весны пришло солнце, Даша с утра устраивалась так, чтобы первый луч, заглянувший в комнату, устроился на её лице, грел щеки и прижмуренные глаза. Луч двигался, и она переходила вместе с ним, с кресла ни диван, оттуда в другое кресло, возле окна. И вечером, когда солнце садилось – там, вдали, опускалось за горы, Даша прощалась с ним до следующего дня и нетерпеливо ожидала встречи.

Совсем скоро там, внизу, в колодцах-дворах будет властвовать весна. Ненадолго, но захватит город, выстелет парки и дворы изумрудными коврами молодой травы. Закрутит золотые спирали галактик-одуванчиков – они как с ума сойдут, будут цвести! Дома вступят в черёмуховые реки, и от сладкого запаха будет кружиться голова. Считанные дни! Потом всё отцветет, поблекнет, пожухнет, будет вытоптано тысячами ног, но ради этих дней – стоило пережить зиму!

А Одуванчик не пережила.

Пришла мама, сказала, выкладывая на стол ещё горячие буханки белого хлеба:

– Видела Олега.

– Да? – удивилась Даша. Их любимый доктор, которого – в крайнем случае – можно было вызвать среди ночи…Один раз Даша насмешила маму. Та читала дочке рассказы Джеймса Хэрриота. Сельский ветеринар из далёкой Англии, просыпался ночью от телефонного звонка и ехал на вызов, если где-нибудь на ферме, затерянной меж холмов, не могла разродиться корова или поросёнок мучился от неведомой хвори.

– Мам, а у нас даже к человеку так никто не придёт. Я не про скорую, я про врачей. Придёт только Олег.

И просто так увидеть на улице их доктора почти невозможно было. Или в больнице – без учета часов, до позднего времени, или у своих больных, которых обходил – в случае нужды и заполночь.

Сколько раз такое было. Болеет Даша – бронхит, и как бы в пневмонию не перешло. Уже хочется спать, но надо дождаться Олега. Он приезжает поздним вечером, смертельно усталый – сказал как-то, что усталость хирурга после операции ни с чем нельзя сравнить, если упадёшь, то уж не встанешь, даже если крыша будет на тебя рушиться. Олег слушает Дашу, говорит, что стало лучше, ставит очередную капельницу. Мама торопливо делает ему чай, который он выпьет, пока истекает из бутылки лекарство. После Дашиной капельницы Олегу идти ещё к одному больному.

– Но уже без десяти двенадцать, – это мама.

Олег машет рукой:

– Ничего, там поздно ложатся…

Сам он с пиететом относится к врачам талантливым, к тем, кто не жалеет себя, кто служит Медицине с верностью и самозабвением жреца. Но ни за что не соглашается считать героем себя.

– Мама, а папа был похож на Олега? Я не про внешность, – торопится Даша, – Я же видела фотографию, – Я про характер.

– Нет, доченька. В папе героического – ничего не было. Он нас просто очень любил. Когда в доме холодно, и человек встаёт раньше всех, чтобы затопить печку, и его родным было уже тепло и не страшно вылезать из-под одеяла – это любовь. Когда папа всю ночь носит тебя на руках, потому что у тебя режутся зубки, и ты плачешь – и он от жалости е тебе чуть не плачет тоже – это любовь. Дар любить – он даётся не каждому.

– А папа нас оттуда видит? Он не может нам дать знать, как ему там живётся?

Мама качает головой:

– Если бы он мог – он бы вышел на связь. Но он даже снится мне редко. Когда он погиб, так неожиданно… Я просила его: «Только не снись». Потому что я бы этого не выдержала: видеть его во сне живым, а потом просыпаться и осознавать, что его нет. И он не приходит. А то, что происходит там – я думаю, нельзя рассказывать нам, живущим. Сие есть великая тайна.

– Я думаю, это папа послал нам Олега, – убеждённо говорит Даша, – Он уже сколько раз нас спасал…

В их маленьком городе все знали друг друга. Когда-то мама училась с Олегом в школе. Он был несколькими классами старше. Один из самых талантливых учеников, к тому же красивый как восточный принц стал предметом обожания многих девчонок. Но он настолько далёк был от всего этого и так влюблён в науки, те самые, что потом привели его в медицину – он был лучшим в школе в биологии, химии – и ни на что его уже больше не хватало, и внимания от него девочкам доставалось мало.

А потом жизнь свела их уже много лет спустя, когда мама была уже замужем за папой. И – волей случая – стала одной из многих пациенток Олега, а он запоминал всех, и никого не упускал из виду, из круга заботы своей – до полного излечения или хотя бы облегчения. И так сложилось, что для их семьи, особенно после ухода отца, он уж окончательно сделался ангелом-хранителем. Вот и сейчас он не дал задушить их этой болезни со змеиным названием коронавирус, ковид – отчего-то при этих словах Даше всегда удав представлялся, который обовьётся вокруг, сожмёт кольцами, и нельзя дышать…

До сих пор дыхание порой сбивалось у них обеих, и страшно становилось – даже в разгар солнечного дня – уйти внезапно, вот, сейчас, от того, что в воздухе не стало воздуха.

– Лида, вам бы обеим на курорт, – сказал Олег маме, – В Ялту, например.

Мама только на него взглянула. Какая Ялта…Все деньги, что не уходило на еду и лекарства, она клала в конверт, а его в книгу Астрид Линдгрен «Братья Львиное Сердце». Книга стояла на полке, меж другими. Мама говорила, что это деньги «на крайний случай». Даша слышала – разговаривая по телефону с подругой, мама назвала их «гробовыми».

– Ведь едва выжили мы обе…Случись что – и ни копейки за душой.

А потом мама пришла и сказала:

– Дашка, я купила дачу…

Даша сперва даже не поняла. Дачи – это такие особняки с бассейнами, теннисными кортами, розариями и прочей хренью. Мама могла бы сказать, что она купила яхту. Или звезду.

– На что? – не поняла она, – На гробовые?

– Понимаешь, какая ерунда. Парень продавал дачу за копейки. Раньше она принадлежала его бабушке. А бабушка была блокадницей. Когда их, детей, вывезли из Ленинграда, они ели всё, что казалось им съедобным. Любую зелень. Как оленята – листочки, веточки… И, может быть, в память тех месяцев, что они оживали после голода, Вера Васильевна и не бросала дачу до глубокой старости. А потом она ушла…

– Коронавирус?

– Нет, сердце.

Даша вспомнила – бывает и такое. Ей уже казалось, что умереть можно только от ковида, все – рано или поздно – уйдут на тот свет от него.

– Вот. А её внук живёт в другом городе, и ему не с руки ездить сюда. Да большинство молодых и не собирается гнуть спину, растить огурцы и помидоры. И он буквально за гроши отдал мне дачу со словами: «Из одних хороших рук – в другие хорошие руки».

– И что мы там будем делать? Выращивать эти самые помидоры?

– Нет. Мы уедем на всё лето. Мы уже переболели – и не должны бы бояться. Но я боюсь. Тут как в клетке, и везде вокруг люди. Вокруг только и говорят, что вирус мутирует, что антитела у многих тают, как снег на солнце. А второй раз мы с тобой этого не выдержим. А там…Я съездила, посмотрела. Там маленький домик. И колодец с чистой водой. Там цветут деревья. А забор такой высокий, что можно загорать хоть нагишом.

И мы забудем про раскалённый асфальт и про то, что машины шумят даже ночью. Я возьму с собой машинку, и буду там шить. Осенью в театре начнётся сезон – и работы у меня полно, все костюмы для нового спектакля – на мне, мои. Мы возьмём телефон – для связи с большой землёй, а ноут оставим дома. Мы не пустим к нам интернет – этот мировой хлам, засоряющий наши мозги, как большое мусорное пятно – океан. Пусть весь мир останется за нашим забором. А нам нами будет только небо. Днём с неторопливыми облаками, похожими на воздушные замки, а ночью – со всею Вселенной и месяцем – в придачу. И вместо запаха бензина – тончайший аромат цветущей яблони, а вместо троллейбусов – пчелиный гул.

– А книжки? – в волнении спросила Даша, – Книжки мы возьмём с собой?

– Сколько душе угодно! Нам только их и брать. Вещей у нас мало…

– А у тебя есть хоть одна фотография этой дачи? Покажи!

Мама достала телефон, стала листать «альбом»:

– Вот, вот и вот… Видишь – это колодец, это сад, а этой сам домик.

– Ой…. – тихонько сказала Даша.

Помолчала пару минут и сказала:

– Да. Точно. Там всё сказочное. Сад – это чистая «Спящая красавица», когда там сто лет всё зарастало, а потом принц с мечом прорубался сквозь эти джунгли. В колодце за это время уже точно завелось какое-нибудь чудовище. А домик…

– Ну…– подтолкнула мама.

– Помнишь мы смотрели фильм с Чарли Чаплином «Новые времена». Там его подруга купила «Дом мечты», где всё падало, рассыпалось и разваливалось…

– Ну что ж, – сказала мама, – Так мы нашу виллу и назовём. У неё же должно быть имя. Пусть будет «Чаплинка». В принципе ничего страшного – надо только приложить руки.

– Чьи руки? Наши с тобой? Мне кажется тут нужны мужские руки…

– Где же мы их возьмём?…– задумчиво сказала мама, – Будем думать, что наши тоже на что-нибудь годятся. Зато там вокруг лес, и озеро…

– Ты уже говорила. Озеро тоже как в «Новых временах», когда Чарли Чаплин бухнулся в лужу?

В этот вечер, соорудив свой подушечный дом, Даша долго не могла понять – заснула она или нет, Она была не здесь, а в том маленьком деревянном домике о четырёх окошках на все стороны свете. Домике, увитым виноградом, как зелёными кружевами. Она лежала на тёплой крыше – солнце изрядно нагрело её за день, и смотрела, как наступает вечер. А вокруг были другие дома – такие же маленькие, как у троллей или хоббитов. И только вдали поднималась башня. И в самом верхнем её горел огонёк.

– Что там? Кто там живёт? – подумала Даша и, наконец, уснула.

## Глава 2

Мама везла сумку на колесиках с вещами, в другой руке тащила ещё одну сумку – с продуктами. Даша тоже нагрузилась и – книжки, и фотоаппарат, и прочие её сокровища, которые непременно нужно было взять с собой.

И со всем этим предстояло сесть в автобус. Мама вспомнила, как когда-то она сама так ездила на родительскую дачу. Тогда машин у людей было гораздо меньше, чем сейчас, и никто не удивлялся, как они тащатся с таким грузом. Но как тяжелы были ведра с черной смородиной, которые надо было дотащить до автобусной остановки. Ей было тогда лет восемь. Теперь – целая жизнь позади, но дочери она не может дать ничего лучше того, чем мать дала ей.

Стояло чудесное майское утро, когда весь мир светится солнцем и зеленью, был легкомысленным беззаботным, ласковым и кружил головы тем, что после бесконечной зимы, после мерзкой слякоти, всё, наконец, распустилось и цветёт.

Даша была уверена, что сегодня им ни в чем не повезет, и уселась на сумку, приготовившись тоскливо ждать автобуса. Но «тройка» подошла довольно быстро, и оказалась почти пустой. Кто-то не работал из-за пандемии, а кто-то в это время дня уже уехал на работу. И они с мамой сели даже с комфортом – на последнем ряду, там, где и сумкам нашлось место.

Автобус ехал долго – кружил по всему городу. В окно дул тёплый майский ветер, и занавески цвета лимона взлетали как крылышки мотыльков. Потом начался пригород – давно заброшенный радиозавод, где делали когда-то приборы для военных самолетов, и, наконец, дачи.

Они сошли на самой последней остановке, на кольце. Спрыгнули на землю – будто с корабля сошли, открыв новый материк.

– Ну, – сказала мама, – с Богом.

От небольшой площадки, где стояли автобусы, лучами отходила дороги этого Города Дач, как окрестила его тут же Даша. Мама не слишком уверенно осматривалась и, наконец, сказала:

– Нам туда.

Это было время одуванчиков. Они сошли с ума, вытеснив траву, покрыв всё вокруг своим золотым ковром. Усиленный в тысячи раз бесчисленным множеством цветков этот солнечный свет казался таким ярким, что хотелось прижмурить глаза. На изумрудной основе – этой вселенной природы завивались спирали одуванчиковых галактик. И этот горьковатый аромат, наполнявший воздух – о, не только молодые тополиные листья. Хотя одуванчики почти не пахнут, но этой легкой горечью наполняли воздух именно они, и он пьянил, как вино.

Они шли. Очень разнородным было это место, которым они проходили. Некоторые дачи давно уже забросили, где-то – ветхость домиков, крошечных, как домик кума Тыквы, провалы окон, где-то и заборов уже не было. Заросшие огороды сейчас не являли отталкивающей картины, потому что тоже были полны весной. В них тоже – невестами в белом уборе – стояли цветущие вишни и яблони, пламенели алые чаши тюльпанов, которых в России повсеместно зовут просто «голландскими», и то, что после будет именоваться сорняками, сейчас тоже завораживало этим солнечным изумрудным цветом, своей проснувшейся после долгой зимы силой, заставлявшей тянуться вверх – как только в сказке травы растут. Вот нет – и вот уже есть. И все эти листья, и стебельки, и травинки расправлялись, наливались силой, кудрявились. Они были – сама жизнь.

И ещё тут было очень много неба. Не того, городского, которого и не видишь почти – а, что там наверху – солнышко? Дождь? Потому что в городе все основное – перед глазами, не надо закидывать голову. Небо там заслонено домами, исчеркано проводами – остаются жалкие ошметки. А тут оно огромное – над тобой, наедине с тобой. Ты – и оно. И так легко представить, что если вдруг отпустит на миг земное притяжение – в небо это можно сорваться – и унестись в эту торжествующую голубизну.

Попадались и совсем другие дачи – где уже бодро были натянуты парники, где работали люди, в основном, пожилые. Они копали или сажали, а кое-кто припозднившийся даже жёг листву, выполняя ритуал весны. Листва уже давно высохла, и не дымила, только воздух чуть дрожал над костром.

Люди были, по большей части, некрасивы, подумалось Даше Женщины полные, будто давно махнувшие на себя рукой. С короткими стрижками «под мальчика», хотя уж за мальчиков их принять точно невозможно, в обтягивающих старых футболка, в тренировочных штанах. Они так лелеяли каждый прутик, который сажали – а до себя руки давно уже не доходили. В чем же будет их счастье, их смысл жизни – съесть по осени все, что они сейчас вырастили? А съев – спать? И даже если не улечься в постель, то спать всё равно, сидя перед экраном, поглощая бесконечную тележвачку, чужую жизнь, жизнь тех людей, которые никогда не давали себе труда вот так что-то сажать, растить, собирать…

Хотелось дёрнуть каждую такую тётеньку за руку, и сказать – брось всё, пойдём в лес! Ведь ещё весна, ведь эти дивные недели пронесутся с головокружительной скоростью, Ведь на целый год ты останешься без весны, а ты – вместо того, чтобы смотреть на цветущие деревья – смотришь прямо в землю.

Но женщины не слышали, монотонно занимались своим делом, и жизнь текла мимо них – так вода даже быстрой реке не может сдвинуть тяжёлые замшелые камни.

А богатых дач тут и вовсе не было – здесь обосновалось уходящее поколение, последние могикане шести соток. А те, кто воспринимает выезд на дачу – как в свой персональный кусочек рая, уж точно выбрали бы не это место. А где-нибудь над рекой, над озером. И там бы у них был и газон как зелёный ковёр, и всякие там розы, и качели, и беседки, и неизменные шашлыки. Кому-то без шашлыка и отдых не отдых.

Они приезжают на дачу, и кто-нибудь из мужчин непременно скажет:

– Ну, я поехал за мясом.

И снова залезет в пахнущее бензином нутро машины и через некоторое время вернется с убоиной, которую все ждут.

Даша вспомнила запах крови и какой-то утробный запах внутренностей мясном лабазе на рынке (она ненавидела заходить туда с мамой) и её передернуло.

Они свернули с широкой дороге – посредине её зеленели узкие островки травы и золотились одуванчики – и пошли по дороге узкой. Прямо к лесу. Даше хотелось, чтобы они шли до самого конца, чтобы их дача оказалась самая близкая к лесу, и она такой и оказалась.

– Вот, – сказала мама, уверенно, по-хозяйски уже, открывая деревянную калитку, – Заходи, осматривай наши владения.

Даша подумала, что они пришли сюда первый раз, пришли вроде как в гости – к этому миру, который был тут, за деревянным штакетником. Но почему всё тут выглядело таким беззащитным.

Этот белый оштукатуренный домик в конце участка не слишком отличался от тех, что они видели всю дорогу. Так же стоял тут деревья в цвету, Видно, что прежние хозяева любили цветы. Тюльпаны, нарциссы, гиацинты. Но хозяева уехали, а они остались. И ждали своей участи. Ведь новые хозяева могли сделать с ними всё, что хотели – сорвать, затоптать, разбить на их месте беседку. Спилить деревья. И в головы бы не пришло подумать о той судьбе, которую они прожили. Может быть, эту высокую старую грушу сажал ещё дед прежнего хозяина, и она помнила его молодым. Он старел, она росла – и в это тоже было оправданье его жизни – вырастить такую красавицу. А теперь она снова стоит в цвету, готовая делиться этим летом урожаем, с ними, с незнакомыми. Может быть, мимоходом, с первого взгляда, замыслившими её под топор. А эта яблоня кормила всех румяными яблоками не летом, не в изобилье, а поздней осенью, и зимой. Яблоки наполняли погреб своим ароматом, хозяйка варила из них хмельной сидр, а дети уносили каждый день по яблоку в школу, прятали его в уголке портфеля – и кто-нибудь из товарищей непременно просил у них: «Дай откусить». Потому что это было не чета какому-нибудь заморскому плоду – который неизвестно, где вырос (может, такие и не растут нигде, может их просто сделали) – нет это был ларчик, в котором пряталась память о лете, таком же самом, прожитом у бабушки в деревне или на даче. И залог того, что лето ещё будет.

– Не бойтесь, – шёпотом сказала Даша, – Мы вас не обидим. Не срубим никого.

И в этот хор робких голосов – который она, казалось, услышала – может, это был шелест листвы, может, это был ветер – но голоса эти были здешние, они уверяли, что готовы любить и дружить. В этот хор вплелось нечто зловещее – и настолько ясно было, откуда оно доносится, что Даша не без трепета повернула в ту сторону голову.

Там, почти скрытый тремя кустами старой сирени, был сарай. Серые шелковистые доски, пасть входа. Даша сразу почувствовала недоброе.

– Да пошли же, копуша, – сказала мама, – Смотри дом.

Она отперла небольшую дверь, дощатую, видно, совсем недавно выкрашенную зелёной краской. Она еще блестела. Может быть, еще недавно хозяева не хотели продавать дом, а может быть, решили немного обновить его, придать ему более товарный вид – так старому псу, перед тем, как вывести его на рынок, надевают новый ошейник.

– Мам, а кто тут жил раньше? Эта бедная старушка

– Да. Я тебе говорила. Она умерла. А её сын…внук

Даша хотела спросить – от чего умерла, и побоялась. Вдруг её убило что-то зловещее, из того, что было здесь, было – и осталось.

Внук продал Лиде дачу вместе со всем, что тут было. Ему самому не было нужно это барахло. И в доме все осталось как было при той старушке. Маленькая застеклённая веранда. Тут стоял узкий диванчик – взрослому человеку не поспать, только посидеть. Комод с запертыми ящиками. Раковина и столик, на котором стояла электрическая плитка на две конфорки. Висели занавесочки из дешёвого белого тюля. Так, чепуха, превращающая солнечные лучи в кружевную тень. Над раковиной висело вафельное полотенце. В мыльнице лежал зелёный обмылок с пенными разводами, будто его захлестнуло морской волной.

И нехитрая посуда была на месте – ложки-плошки, поварешки.

Мама открыла двери в единственную комнату. Узкая железная кровать – спинки – будто железные кулаки стиснули перекладину. Кресло с деревянными ручками, покрытое вязаной синей накидкой, окно – в сад.

– Нравится? – спросила мама.

Даша пока ещё настороженно пожала плечами.

– Ты будешь вещи сейчас разбирать? – спросила мама, – Ну, иди, погуляй пока, осмотрись. Я начну тут обживаться и что-нибудь приготовлю нам на обед. Да, там колодец есть, так что ты поострожнее, смотри.

Даша вышла и подставила лицо солнцу. Оно было такое жаркое, ласковое, то же, что и в городе, точно она и не уезжала никуда. Даша пошла осматриваться. И самым первым делом – к сараю. Она почувствовала в нём – тайну? Врага? А врага надо знать в лицо.

Это был самый сырой уголок сада, где может быть, нашла себе последний приют зима. И из сарая тянуло сыростью. И пахло пылью. Даша шагнула внутрь, задержав дыхание.

Здесь была полутьма, разрезаемая солнечным лучом, падавшим из узкого окошка под крышей. В солнечном луче вили танец пылинки.

Тут были полки – тянулись вдоль стен. А на полках много чего лежало. Огромные книги – тяжелые – позже мама скажет, что это не настоящие книги, а страницы, переплетенные из журналов. Ряды пустых банок, таких банальных, скучных, но на них лежал слой пушистой пыли, древность – и на этой пыли можно было писать пальцем разные таинственные не значащие ничего, но завораживающие слова.

Под потолком висела легкая сухая, старинная тоже клетка для птицы. А рядом абажур, каких Даша тоже никогда не видела. Матерчатый, оранжевый, по форме он напоминал кринолин у дамы даже не минувшего, а пред-минувшего века. Абажур был обшит кремовой бахромой, которая чуть колыхалась.

А там, в углу, лежала тяжёлая мраморная доска – письменный прибор. На ней была укреплена мраморная же чернильница, и вставший на дыбы конь. Всё это на полу выглядело каким-то маленьким памятником.

Ещё на полках стояла пишущая машинка без ленты, подсвечник в виде причудливо изогнутого металлического стебелька – и даже с огарком свечи, деревянный ящичек, разделённый на отделение – в каждом гвозди своего размера. С торца полок висело несколько удочек, судя по виду – детских или подростковых, несерьезных, с расписными поплавками.

Несколько ящиков стояло тут ещё – были они тяжелы, даже ногой не сдвинешь – там лежали всякие заржавевшие инструменты. А совсем в углу, там где сходились полки – был и вовсе мрак. И туда Даша не решилась не только залезть, но даже взглянуть в ту сторону.

На цыпочках вышла она из сарая. Мелькнула мысль как-нибудь потом вынести оттуда мраморного коня и птичью клетку. Как мелькнула, так и ушла. Это тоже был свой мир, в своей цельности, и его нельзя было разрушать, нельзя вторгаться в чужое королевство, тревожить его.

Из живых существ тут имел право хозяйничать разве что большой паук, свивший свою паутину под потолком и деловито перебиравшийся по этой воздушной сетке.

А из неживых? Дашу не оставляла мысль, что тут живет что-то ещё, просто оно сейчас спит, но настанет его час, и оно проснётся, непременно проснётся, может быть, даже сегодня.

Еще – колодец. Мама говорила, что он тут есть. И его надо найти. Это был ещё один уголок тревоги, потому надо было сразу с ним познакомиться, чтобы в дальнейшем знать, где он.

Колодец обнаружился за торцом дома, в том самом узком и тесном закутке сада, со всех сторон окружённом соседским забором, где даже не сажали ничего – не вырастет в тени. Это было бетонное кольцо на великаньий палец. Может, когда-то его белили, но побелка давно стерлась уже, и теперь кольцо было грязно-серого цвета. Сверху его укрывала круглая деревянная крышка, старая, как и всё тут. Даша немедленно сдвинула её в сторону. Крышка оказалась легкой. Даша заглянула в глубину. Ей даже не пришло бы в голову, как взрослым, прикидывать – сколько тут метров. Она просто видела, что страшно глубоко, и темно, и сыро. Окажешься там, сорвёшься случайно – или будешь настолько глупа, что захочешь исследовать эту пропасть – сама не выберешься ни за что.

Там. В самой глубине стояла вода. Конечно, чёрная и маслянисто отбескивающая. Интересно, какая там была глубина. Даша просто обожала читать и смотреть всё о таинственных глубинах – начиная от заметок в интернете и заканчивая полноценными научными фильмами. И в то же время она ещё верила, что все воды на свете сообщаются – и что этот колодец имеет какую-то связь с Марианской впадиной. И, во всяком случае – палец водяного может высунуться и погрозить и из этого колодца.

Интересно, а звёзды оттуда видны.

Мама сражалась с обедом – варила на электрической плитке в маленькой – еще хозяйкиной – кастрюльке щавелевый суп. Когда-то такой варила её бабушка. И он был такой же неотъемлемой частью весны, как одуванчики или цветущие сады. И если бы зимой, когда их старый коттедж засыпал, закутанный снегом едва ли не до крыши, маленькую Лиду – малоежку и привередницу – спросили бы, чего она сейчас хочет, она ответила бы: «щавелевого супа». Это значило – весну. Этот прозрачнейший из супов напоминал аквариум, в котором высились скалы картошки, зелёные водоросли щавеля и петрушки, оранжевые рыбки морковных кружочков, и половинка яйца на поверхности – как кораблик. И даже маленький айсберг – ложка сметаны.

Лида включила чайник. Он выждал несколько секунд, а потом заворчал так тихо и уютно, начиная нагреваться. Лида вспомнила дом, как по утрам она собиралась на работу. Первое – выбраться из постели и включить чайник. И полежать в полной ещё темноте, глядя на его оранжевый огонёк, слушая скрипучую нехитрую песенку. Несколько блаженных минут, перед тем как встать, заварить кружку крепкого кофе, начать день, который ещё ночь.

Лида открыла дверь в сад, крикнула:

– Дашка, обедать!

Ближе к вечеру Даша спросила:

– Мам, а тут где-нибудь продают мороженое?

– Наверное, да, – не слишком уверенно сказала Лида, – Кажется там, на остановке, я видела маленький такой магазинчик. Пойдём, прогуляемся… Посмотрим, заодно, что там ещё продают.

Они снова вышли в тот лабиринт улиц и улочек, в котором Даша без мамы пока не разобралась бы никогда. Но она уже начинала примечать – вот тут на заборе растёт виноград, там – стоит фигурка садового гнома. Здесь – домик с мезонином и даже с балкончиком. Это были некие вешки, хлебные крошки Гензеля и Гретель, которые помогли бы ей добраться, если что – домой.

Домой… Она подумала об их оставленной квартире, ожидая, что заскучает по ней. Но этого не произошло. Дом был живым, а квартира – нет, просто ячейкой, ящичком в бюро, одним из многих, где другие люди обитали в других ящичках – по бокам тебя, и под твоими ногами, и над головой. В квартире не было никаких тайн.

Зато тут их было слишком много.

На кольце стояли, ожидая своей очереди к отправке, автобусы. Сядешь в один из них – и через полчаса окажешься в городе. Но Даше всё больше казалось, что он пока не существует. Растаял до поры до времени где-то вдали, потом возникнет из небытия.

Магазин и вправду оказался маленьким – металлический вагончик, крашеный синей краской. И мороженого тоже немного – всего одна холодильная витрина. Но Даша отнеслась к выбору со всей серьёзностью – уткнулась носом в стекло. Даже не видела, что выбирала и покупала мама.

– Ну, что тебе? – подошла мама.

Даша ткнула пальцем в ведёрко с шоколадным пломбиром. Она не любила мороженое с вафлями, как не любила и суп с хлебом. Посторонний вкус дарил сытность, но мешал чистому наслаждению.

– Самое большое? А никто не треснет?

– Я с тобой поделюсь, – пообещала Даша, – И возьми ещё вишнёвое варенье. Или малиновое.

– Если тут есть, – вздохнула мама.

Они сидели на крыльце, ели мороженое, политое вишнёвым вареньем. И наслаждались закатом. В саду сразу стало свежо, не просто прохладно, а потянуло зимой, недавно стаявшим снегом. И в этом влажном холодном воздухе особенно сильными стали запахи – всех трав, всех цветов. Тюльпанов, уже сложивших, замкнувших на замок свои чаши, и нежный сладкий запах нарциссов, и головокружительное – откуда-то донеслось – дыхание черёмухи.

– Цветёт черёмуха к похолоданию, – сказала мама строчку, наверное, из каких-то старых стихов, и добавила, – Моя бабушка всегда так говорила.

Солнце садилось где-то вдали, опускалось в степи. И если раньше оно было – за них, было их союзником, то теперь они оставались на откуп этой ночи, этой тишине, этому ближнему лесу, который вот, начинался справа, за забором. Теперь этот мир вступал в свои права, и тьма, что сгущалась в кустах сирени, скрывавших за собой сарай, говорила, что тому, что таилось там, тоже пришла пора просыпаться.

– Мама, раз уж мы здесь, давай возьмём собаку, – сказала Даша

– А? Слушай, да, наверное, надо взять собаку. Она предупредит, если что.

Значит, мама тоже чувствовала что-то. Даша всегда боялась ночного леса. В отличие от дневного, прозрачного, светлого, березового или соснового – ночной лес вставал глухой стеной. Ей казалось, что он может прятать в себе что угодно. Как в том стихотворении Гумилева.

В том лесу белесоватые стволы

Выступали неожиданно из мглы.

Из земли за корнем корень выходил,

Точно руки обитателей могил.

Может быть, первыми стражами – и воинами – ночного леса были волки. И готовы были хлынуть из темноты стремительной лавиной с фосфорически сверкающими глазами. А там, дальше можно было встретить всех существ Гоголя в их жуткой реальности. И женщину с кошачьей головой Гумилева, и лешего, и призраков, и самую настоящую ведьму. И теперь всё это было на расстоянии вытянутой руки, и только низкий старый штакетник разделял их сад – и лес.

– Новолуние, – сказала мама, – Видишь, какой красивый серп месяца. Нужно показать ему серебряную монетку – может, тогда разбогатеем.

Здесь, она неожиданно начала вспоминать то, что жизнь, казалось, уже заглушила в ней – все эти сказки и приметы детства, которые она когда-то помнила как Отче Наш а потом забыла.

Сейчас она вместе с дочерью прислушивалась к голосам ночного леса. Она была совершенно несведуща в этом. Вот ее дедушка, который еще маленьким лазал к птичьим гнёздах. Чтобы добыть по яичку для своей коллекции, протыкал их иглой. Выдувал содержимое, и хранил скорлупу в вате. Он начал сводить дружбу с лесом ещё мальчишкой и длилась она до последних дней его жизни. Уже совсем старый. Хрупкий. Как лист поздней осени, забирался он на подоконник, и насвистывал по-птичьему, и воробьи, и синицы слетались, чтобы взять корм с его руки. А мама могла отличить разве что кукушку, да известный всем стук дятла, да уханье филина. И ещё. Конечно, соловья.

Как пели соловьи в мае, перед тем безумным летом две тысячи десятого года – летом дикого зноя, пожарищ и испепеляющего солнца. Но в мае еще никто не знал, что так будет. Только соловьи знали, и пели. Как в последний раз. Тонули, захлебывались в своих трелях. Приходилось закрывать окно, чтобы уснуть. Это у них-то в городе.

– А волки тут водятся? – шёпотом спросила Даша.

Мама задумалась, вспоминая. У неё была подруга – бесстрашная женщина средних лет, исходившая всё вокруг, всю их Луку с рюкзаком, ночевавшая в самых диких и глухих местах, влюблённая в этот край.

– Нет, – сказала мама, – Лена – помнишь Лену? – рассказывала, что их тут практически не осталось. Она видела только одного подростка, худющего волчонка- тинейджера. Ходила послушать, как он поёт на луну.

– Но ведь где-то у него мама – раз он подросток, – резонно возразила Даша, – А значит. И папа имеется. И братья с сёстрами, скорее всего.

Мама потрепала её по голове, взъерошила лёгкие светлые завитки:

– Волчонок ты мой, а пойдём-ка и мы с тобой спать. Я от этого свежего воздуха как пьяная.

На скорую руку рождались традиции этого их летнего дома. Умыться из рукомойника в саду, почистить зубы. Мама постелили Даше на диванчике, на том самом, что стоял на веранде. Зажгла светильник.

Даша вздрогнула:

– Теперь для всего, что там – мы как на освещённой витрине. И даже если кто-то еще не знал, что мы здесь – теперь знает. Лес знает.

– Сказку? – спросила мама.

Даша была уже, конечно, слишком взрослая и искренне презирала сказки про всяких петушков, лисичек и зайчиков, которыми потчуют малышей, чтобы они доели свою кашу. И маме приходилось отыскивать и придумывать сказки необычные.

И потом, когда Даша рассказывала кому-нибудь из девчонок, с которыми отдыхала вместе в летнем лагере – никто этих историй не знал. Больше всего Даша любила сказку про маленькую портниху, которая шила платья волшебной красоты для знатных дам. Когда к ним приехал свататься принц. Но принц влюбился не в придворных красавиц, а в измученную срочной работой девушку-портниху. Жаль только. Что в конце молодой человек оказался лакеем принца, который хотел таким образом отбояриться от женитьбы.

Может быть, ей так близка была эта сказка, потому что она видела, как до поздней ночи за машинкой сидит мама. И думала, что когда-нибудь мама и ей сошьёт вот такое, волшебной красоты платье.

Лида принесла пуховый платок и укутала Дашу:

– Ночи ещё холодные.

Платок был такой тёплый, он пах их домом. Мама погасила свет и ушла к себе в комнату. Теперь веранду освещал лишь лунный свет. Листья винограда, приникшие к стеклу, заглядывали внутрь, просили пустить.

Даша боялась спустить ноги на пол. Она знала, что то, что жило в саду, видело ее теперь не хуже, чем при свете. Теперь наступал его час. И от него не скроешься под одеялом. Это тот, всепроникающий взгляд Вия:

– Поднимите мне веки.

Поднимите и я увижу. Ничто из вещей, бывших тут, его не заинтересует – ни чашки, ни сода в пачке, ни разделочная доска, ни старый стул. Только девочка, лежащая на диване.

Даша набросила на голову пуховый платок, спряталась под ним. И это тепло неожиданно начало её успокаивать. Тепло и пушистые завитки, пух живого существа, может быть – козы? Её защищала коза – встала боком между нею и ночью, прикрыла собой.

Даша ещё боялась. Но уже проваливалась в сон. Это было сильнее нее. А когда она открыла глаза – по всем часам еще ночью, но по законам весны – на рассвете, небо было уже отчетливо синее, и всё тонуло в соловьиных трелях.

**

Лида шила. Комнату освещал свет бра – старого, как и всё здесь. Длинный стеклянный плафон, потускневший, формой своей напоминающий цветок наперстянки. Почти такой же висел когда-то у нее в доме, где она росла с дедушкой и бабушкой.

Шить её тоже научила бабушка. А когда Лида была еще совсем маленькая, ей разрешалось покрутить колесо черной швейной машинки. Бабушка была великой мастерицей – даже когда было туго со всем – и с материалами, и с нитками – она превращала какие-то рогожки в произведения искусства, расшивая их букетами цветов, крестиком и гладью. Она же подарила Лиде свой «учебный альбом» – когда училась шить сама, ходить на курсы. С муравьиным терпением и тщательностью, она испещрила страницы крохотными буковками, описывающими процесс – как разложить ткань, как выкроить, в какой последовательности шить. Все это было проиллюстрировано схемами, и тут же наклеены крохотные модели – куколке впору – трусики, ночные сорочки, сарафанчики, кофточки…

Вышивание, вязание, шитье – бабушка творила иголкой, спицами, крючком. Не было дома числа вышитым закладкам-конвертам для носовых платков, каждый из которых был тоже обвязан изящным кружевом расшитым газетницам, полотенцам…

Лида потому переняла у бабушки все это, что становилось ей уютно и спокойно, когда она садилась с каким-нибудь рукодельем. Мысли сразу становились ясными, приходили в порядок – легко думалось обо всём. И что бы ни случилось в школе, начиная от двойки по немецкому языку, заканчивая ссорой с соседкой по парте – все теряло свою остроту, отходило в разряд «что ж, бывает».

Ей и сейчас хотелось посидеть спокойно, но не выходило. Даша уже спала, и Лида осталась один на один с этим миром, с ночным садом – чуть трепетали серебряные от лунного света листья.

Но радио оставалось включенным, и вести приходили тревожные, как с фронта. Фронт надвигался. Пули ложились все ближе. Число заболевших росло везде: в мире, в России, в областном центре, в их маленьком городе.

Давно уже отошли в область страшных сказок истории о средневековой чуме, которая выкашивала целые города. И одежда докторов, маски с длинными клювами тем более казались сказочными. И даже грипп-испанка, бушевавший столетие назад тоже казался чем-то нереальным, о чем они прежде знали, но не задумывались

В их детстве – когда Лида ходила в школу, самым страшным, что может случиться, считалась ядерная война. Лида записалась в стрелковый кружок. Собственно, их там ничему не учили. Кружок проходил один раз в неделю, по вторникам. И военрук давал каждому выстрелить в мишень по три раза из мелкокалиберной винтовки. Свою мишень можно было забрать домой. Лиде нравилось «сломать ствол», вставить крохотную металлическую пульку, снова распрямить ствол, прицелиться. У неё был острый глаз и твердая рука – она обычно попадала в «десятку» или «девятку». Один раз ее даже послали на соревнования.

Но на станах в кабинете «начальной военной подготовки» висели плакаты – как защититься от ядерного взрыва. Их учили так обыденно и просто, точно это произойдёт непременно, и надо будет просто выполнить все, что нарисовано на плакатах, написано в книжках – укрыть еду и воду, надеть закрытую одежду, выехать в укрытие. Не случайно рождались и анекдоты и даже песенки

Ядерный грибок висит качается

Под ногами плавится песок

Жаль что радиация кончается,

Я бы побалдел еще часок.

Может, мы обидели кого-то зря,

Сбросили сто лишних мегатонн,

Все, что от Америки останется,

Мы погрузим в голубой вагон.

Скатертью, скатертью хлорциан стелется,

И забирается под противогаз,

Каждому каждому, в лучшее верится,

Медленно падает ядерный фугас.

И это все – на фоне того, что ядерные страны наперебой наращивали свое вооружение, и гордились тем, что овладели новым способом убивать, и теперь могут убивать быстрее и больше – за меньшее время. Правда впрямую это слово «убивать» не говорилось, его заменял изящный термин «уничтожать противника», как будто речь шла о противнике условном – каких-нибудь там компьютерных человечках. Во всяком случае – только о военных. И не бралось в расчет, что костяк армии – это не матерые вояки, прошедшие «Крым и Рим», а по существу мальчишки, еще дети, чьи-то дети…Да и никогда на войне – тем более на такой – не бывает так, чтобы уничтожали только противника. Это неминуемо значило, что погибнут и старики, и женщины, и дети… Как это было в Хиросиме и Нагасаки. Об этих японских городах писали много, ведь атомные бомбы на них сбросил не Советский Союз, а Америка, которую приятно было подкусить.

И в памяти остались люди, превратившиеся в тени, неудержимая волна испепеляющего огня, перед которой не устоять никому. И ядерная зима, за которой не будет весны. А будет холод – не тот, к которому готовятся животные, делая запасы или впадая в спячку… А холод как преддверие всеобщей смерти, когда еще цепляешься за жизнь, но надежды нет, и не только потому, что разорено всё, но и от того, что уже запустил в тебя когти безжалостный зверь – радиация.

В доме, под кухней, был погреб. Туда вела железная лестница. Там пахло сыростью. Стены из крупных камней. Полки, на которых стояли припасы – трёхлитровые, постепенно покрывающиеся пылью банки с вишнёвыми и яблочными компотами, бесчисленное число банок всех размеров с маринованными огурцами и помидорами, кабачковой икрой и аджикой, салатами из баклажанов и сладкого перца, лечо и вареньями, самым ценным из которых было клубничное. Клубники в их пыльном маленьком огородике зрело мало, а покупать – дорого. У дедушки и бабушки не было иных доходов, кроме пенсии, поэтому бережно относились они к каждому рублю.

И бабушка, которая терпеть не могла готовить, всё-таки закатывала на зиму в банках эти соленья и маринады, компоты и соусы. Потому что зима – это кастрюля с горячей рассыпчатой картошкой, к которой открывали баночку «даров лета».

Впрочем, дары это тоже было условно. Скорее, как на фронте – бабушка сражалась на кухне до позднего вечера. Горели все конфорки на плите, бурлила в кастрюлях вода, дымились в операционной чистоте банки. Дедушка был на подхвате – бережно уносил банки, расставлял их с большой комнате на полу, укрывал зимним пальто. Маленькая Лида уже засыпала, а сражение всё продолжалось.

Погреб был не очень большой, узкий, но глубокий. И Лида думала, что это – единственное укрытие, где они могут все разместиться,, если начнется атомная война, и уже прикидывала – как устроить тут спальные места, сколько потребуется воды – и вообще, что нужно будет взять с собой. И смогут ли они потом выбраться, если дом над ними будет разрушен взрывом? Жалко было оставлять беззащитный дом. В лучше случае ударная волны вынесет окна и двери, полы будут засыпаны осколками, вещи, книги посуду – все разметает по дому. А в худшем – все, кроме каменных стен будет испепелено. И все же у них есть своё собственное убежище. И Лида привыкла относиться к погребу с трепетом, как к единственному месту, которое может их спасти. А бабушкины запасы помогут продержаться до того часа, когда таинственный зверь – радиация – уйдет и мир очистится.

Но куда бежать сейчас? Ростов, Волгоград, Нижний Новгород, Новосибирск, Челябинск, Самара – везде уже не хватало коек в больницах, падали от усталости врачи, вернувшись после сотни вызовов.

– А от этого как спасаться? – думала Лида, перекусывая нитку, – Вон, Подмосковье уже прокляло дачников, которые ринулись на природу, чтобы не быть запертыми в столице, в одной из клеток-квартир бесчисленных «человейников». Люди выбирались за город, им казалось, что там, среди цветущих деревьев и зеленой травы, где все такое солнечное, безмятежное – никакая хворь не достанет. Но они везли вирус с собой, и заболевали соседи, и те, с кем поздоровался в магазине или остановился поболтать на улице.

Умершие исчезали – их хоронили в закрытых гробах, на похоронах было немного народа. Перед тем, как начать засыпать могилу землей, могильщики снимали и сбрасывали туда свои антиковидные костюмы, в которых были похожи то ли на космонавтов, то ли на кукол в пластиковой упаковке.

А они с Дашкой второй раз не выдержат этой чумы.

Синее платье было почти готово. Настоящая, дорогая шерсть, кружева… И безупречное чувство вкуса самой портнихи. Лида держала марку – не жалела времени, чтобы переубедить заказчицу в том, что отдельные детали выбранного ей фасона – нелепы, Держала стиль. Сшитые ею вещи выглядели дорого, как от кутюрье…

Лида взглянула на деревянные часы с маятником, висевшие на стене и тихо охнула – половина второго. Поднялась, потянулась долго, с хрустом…Одела платье на плечики, повесила в шкаф.

А когда она пошла умываться – пугливо вступила в черный ночной сад, то увидела, что к ним в гости пришёл ежик. Средних размеров ёжик обнюхивал крыльцо. Лида невольно улыбнулась.

– Яблок еще нет, малыш… Чем же угостить тебя? Постой-ка…

Она вернулась с блюдечком, наполненным молоком. Поставила неподалёку от гостя, и тихо присела на ступеньках крыльца.

Ёж не выказывал особого страха. Он всю зиму прожил тут без людей. Может быть, никого из них и не видел, а может, люди его и не обижали. И он ещё не знал, что их надо бояться. Он залез передними лапками в блюдечко и начал лакать молоко – быстро, захлёбываясь.

– Да не спеши, я ещё принесу, – почти смеялась Лида.

И внезапно и этот сад, и лес за забором, и сама ночь стали казаться ей союзниками – она больше не испытывала страха. Ничто здесь не могло причинить им зла. Вся опасность шла оттуда – где небо светилось красноватым оттенком, где был город.

Внезапно, повинуясь какому-то порыву, Лида прошла туда, где не было в её саду деревьев, легла на траву. Теперь она была один на один с небом, полным звёзд. И это еще больше успокоило ее. Это всё было вечным. Не надо было искать убежища, надеяться выжить. Эти созвездия, что медленно – почти незаметно – плыли над ее головой, останутся и тогда, когда уже не будет никого их тех, кто живет на Земле. Она немного знала созвездий – помнила с детства Большую и Малую медведицы, знала Орион, могла найти Сириус…

Ее жизнь была, конечно, слишком коротка для того, чтобы дождаться полёта даже на Марс или Венеру… Сколько же поколений сменится, прежде, чем люди доберутся до ближайшей звезды? Если перед этим человечество не уничтожит само себя в безумной горячке ядерной или бактериологической войны.

А правда ли, что говорил Маленький Принц – можно услышать как смеются звезды?

## Глава 3

Заскрипела калитка. Скоро они узнают её голос, и поймут, что калитка первая встречает гостей, здоровается с ними, и последняя провожает – желает счастливого пути своим скрипучим старческим голос. Но сейчас звуки были какие-то – ритмичные что ли?

– Глянь-ка, что там? – попросила мама, вытирая руки о фартук.

Даша пошла. Но и мама тоже пошла. Так что девочку они увидели одновременно. На калитке, как на качелях, каталась девочка лет восьми. Крепко сбитая, почти полненькая, щекастая, светлые волосы завязаны в два коротких хвостика. Одета девочка была в джинсовый комбинезон и кроссовки. Она отталкивалась – и калитка скользила вперёд, а потом влекла девочку назад – настоящие качели. При этом девочка смотрела на маму и Дашу, улыбаясь, точно не сомневаясь, что пришла к друзьям.

– Боже мой! – ахнула мама, – Ты её сломаешь! Заходи, заходи скорей! Только калитку оставь в покое… Нам же некому её починить, если что.

– Дядя Митрич может, – сказала девочка, охотно впрочем спрыгивая на землю, и шествуя вместе со всеми к дому, – Он тут всё чинит, кому что нужно.

– Может лучше просто не ломать? Ну вот, Дашка, а ты боялась, что у тебя тут не будет общества…Пожалуйста – подружка.

– Она же младше меня, – недовольно сказала Даша.

В школе к ней нередко липла мелюзга – старшие ребята всегда пользуются у малышей почётом. Конечно, трогательно, когда к тебе бегут на переменах, раскинув руки, чтобы обнять – беззаветно бегут, или когда с тобой готовы поделиться последней конфетой, но иногда так хочется покоя и уединения.

– Как тебя зовут? – спросила мама.

– Ульяша. А змеи у вас есть? – деловито спросила девочка.

– Нет… Кажется, нет. А что, тут водятся змеи? – испугалась мама.

– А то! Тётя Люда сказала, что к ней на дачу приползла двухметровая чёрная гадюка. Съела птенцов у сороки. И теперь тётя Люда боится по утрам открывать двери –вдруг гадюка греется на крыльце. И клубнику собирать тоже боится. А дядя Вова говорит, что тётя Люда сама – змея, и приманила гадюку. Родственную душу.

– Хочешь чаю? – спросила мама Ульяшу.

– А что-нибудь сладкое у вас есть? – с надеждой спросила Ульяша.

Мама положила в тостер пару ломтиков булки, и через несколько минут вынула их подрумянившимися. Открыла абрикосовый джем. Ульяша такого ещё не пробовала и оценила с восторгом:

– Ух ты, ещё вкуснее, чем конфеты! А все конфеты я съела ещё позавчера, и бабушка сказала, что в следующий раз купит только с пенсии.

– Ты здесь живёшь только с бабушкой? – поинтересовалась мама.

– Ну да, мама с папой работают, они в выходные приезжают. А ещё тут тётя Люда живёт, дядя Вова…

– Ну да, мы уже поняли. И змеи.

– Тётя Катя, дядя Серёжа, тот самый у которого все просят лестницу, тётя Лена…

– Так, – тихонько сказала мама, – Хорошо мы изолировались.

– А пошли гулять! – Ульяша обратилась к Даше так просто, словно и подумать не могла, что та не согласится, – Чего ты тут сидишь целый день? А я тебе озеро покажу…А замок видела?

– Какой замок? – недоумённо спросила Даша и взглянула на маму – идти ли ей? Ответный взгляд мамы был слегка растерянным:

– Ну вы же не свалитесь в это озеро? Не утонете?

– Там даже лягушки не тонут! – заверила Ульяша, вставая, вернее, вскакивая и вытирая ладошки о комбинезон, – Пошли!

И побежала по дорожке, только сандалики засверкали. Даша пожала плечами и пустилась её догонять.

– Тут много озёр, – поясняла ей Ульяша. Видно ходить спокойно она совсем не могла, и если не бежала, то подпрыгивала, – Только они всё больше как лужи. А вот то, которое я тебе покажу – оно нормальное такое, там даже рыба водится. Дядя Степан туда с удочкой ходил. Но рыба такая мелкая-мелкая, он сказал, что для кошки ловит. А когда он на банку не смотрел, я её в озеро перевернула обратно. Это же рыбы-дети, пусть подрастут.

А там дальше, в лесу – торопилась она, – Говорят, есть ещё озеро, совсем большое, и на нём даже остров. Но меня туда одну не пускают, папа говорит – вместе сходим. А ему всё некогда, когда он приезжает. Бабушка то грядки заставляет копать, то крышу чинить. Я папу пугаю, что тогда одна в лес уйду, и пусть он меня ищет.

Они дошли до конца дачной улочки, тут сразу начинался лес.

– А волки здесь водятся? – спросила Даша, не рассчитывая, впрочем, на внятный ответ.

– А шут его знает, – сказала Ульяша, – У дяди Семёна на днях велосипед пропал. Он его искал-искал. Я его спрашиваю: «Может, волки съели?» Он говорит: «Уля, ты что? Он же железный». А я ему: «Волки такие – они всё кряду едят».

– Так что ж, ты хотела уйти в лес, и попасться им в зубы?

– Так я ж днём, – объяснила Ульяша, – Днём – оно не страшно. А пойдём ночью послушаем – воют волки или нет? Если воют – значит, точно тут водятся.

– Кто бы сомневался, – пробормотала Даша, стараясь не отставать.

Ульяша прямо в лоб взяла небольшую горку. Наверху теснились заросли американского клёна – вездесущего, как баобабы на планете того же Маленького Принца. Ещё тут был ветхий деревянный забор, Ульяша скользнула в дыру, вслед за ней пришлось протискиваться и Даше. Она хотела спросить – далеко ли ещё? Но Ульяша уже стояла наверху и показывала

– Вот оно.

Они были тут вдвоём, и никого, кроме них, в этот час. Озеро изгибалось, уходило куда-то вдаль. Там, где оно заканчивалось, уже густо тянулись дачи, высились ЛЭП, была жизнь. А здесь, у ног девочек, почти круглая чаша. По берегам рос лес – сосны и берёзы. И тишина.

Тут, на этом берегу было даже подобие пляжа – мелководье. А там, с другой стороны, берег обрывался круто, и Даша подумала, что глубина там порядочная.

– Кто там живёт? – невольно спросила Даша.

Ульяша взглянула на неё, и так же деловито, как перед этим перечисляла тетю Люду, дядю Вову и прочих, стала называть:

– Лягушки, Головастики – это ещё маленькие лягушки. Караси и карасята, Комары, заразы. Стрекозы.

– А водяной? А русалки?

– Чего-о?

Даша уселась на траву, обняла колени руками.

– А ты, наверное, ни во что не веришь, да? – спросила она, – Ну, в то, что это всё может быть в жизни…

Ульяша плюхнулась рядом с ней:

– Скажи ещё, в деда Мороза верить, – презрительно сказала она, – Если я знаю, что у нас в школе его играет физрук переодетый. А красная шуба и борода весь год в школьном чулане висят. Мне один раз мама достала билет на ёлку во Дворец культуры. Там такой Дед Мороз был, ну прямо роскошный. У него шуба и шапка в серебре и блёстках. А потом мы ходили хороводом, он меня за руку взял, и я посмотрела вблизи, борода-то у него тоже привязанная. Наверное во Дворце культуры просто богатый дворник. Купил себе такую шубу…

– Я не про то, – задумчиво сказала Даша,– В Деда Мороза я тоже не верю. Но я к тому, что тут, вот в этом лесу, в этом озере, может жить что-то такое, во что люди не верят, что оно существует. А оно вправду живёт.

Ульяша смотрела на неё с жадным любопытством и Даша продолжала:

– Вт в призраков я верю. В то, что в заброшенных и опустевших домах обитают души тех, кто тут жил когда-то. Когда я прихожу в лес, мне кажется, что тут где-то в чаще можно увидеть лешего. И он, если захочет, действительно заведёт и заманит, так что домой и не выберешься. Мало ли людей пропадало в лесах, и никто их не нашёл, и не знал, что с ними случилось.

А озеро, – продолжала она, – Ты ведь не знаешь, какая тут глубина? Никто ведь не мерил… А вдруг там есть омут, и там живёт самый настоящий водяной? Ну, как в фильме «Марья-искусница». Пойдёшь купаться, а тебе по ноги что-то холодное как скользнёт… Это водяной тебе пятку пощекотал. И русалки. У меня дома есть картина, там нарисовано, как они в лунную ночь отдыхают на берегу. Они там совсем как живые. Русалками становятся те девушки, кто топится – от несчастной любви или просто от несчастной жизни. Может и в этих краях такие были. И когда настанет полнолуние, они выйдут на берег, чтобы посмотреть на землю, расчесать свои длинные волосы, а может – и заманить неосторожного путника к себе в омут.

Ульяша сидела, глубоко задумавшись, почёсывая пятку.

– Я приду сюда, когда луна будет круглая, – пообещала она то ли Даше, то ли самой себе. А потом спросила, – Хочешь, я покажу тебе замок, где живёт заколдованный мальчик.

– Шутишь? – недоверчиво спросила Даша, – Какой тут может быть замок? Дачи…

Ульяша вскочила. Ходить она, похоже, совсем не умела, сразу срывалась на бег или прыжки.

– Пошли смотреть!

– Я же тебя не догоню….

По этим извилистым, поросшим травой улочкам, о которых Даша думала, что она никогда их не запомнит, и в одиночку тут же здесь заплутается, Ульяша мчалась как стрела, которую спустили с тетивы. Свернула в какой-то проулок и ткнула пальцем:

– Вот!

И тогда Даша его увидела. Это действительно был замок, но маленький, величиною с двухэтажный особняк. И оттого он казался игрушечным. Но видно владелец очень любил Средневековье, потому что это был не новодел – подобно бесчисленным конструкторам, где из пластиковых деталей можно создать что угодно. Тяжёлый камень какого-то удивительного серебристого оттенка словно пришёл из веков минувших. И башни – Даша насчитала их семь – с кровлей из серебряной черепицы. И фонарь над входом – светил ли он? Стекло тёмное, точно закопчённое. А наверху самой высокой башни – окно с витражом и маленький балкон, на котором, кажется, только ласточкам впору сидеть.

– Видишь? – Ульяша прищурилась.

И никто тут не выращивал картошку с капустой. Несколько голубых елей окружало замок. И ещё тут цвели зелёные – вы подумайте – розы.

– А что за заколдованный мальчик? – теперь Даша верила всему.

– Понимаешь, тут вроде и никто не живёт, кроме него. Он один выходит отсюда каждый день за молоком. А вечером загорается то высокое окошко. Вот ты сказала, и я теперь думаю – может, мальчика заколдовали, и он не может покинуть замок никогда? Представляешь – ни взрослых, никого. Один он. А ещё он такой красивый, что просто – кошмар, караул, катастрофа!

Даша улыбнулась, на этот раз – с ласковой насмешкой. Она решила, что Ульяша в этого мальчика влюблена.

– Раз в день выходит? Ну, тогда мы точно его не дождёмся…

И тут, словно опровергая её уверенные слова, дверь замка открылась, и по ступеням сбежал тот самый мальчик. Было ему лет четырнадцать, а может, пятнадцать. Загар того оттенка, который бывает у светлокожих людей, если они целые месяцы проводят под солнцем. Золотистые волосы отросли и вились живописными кудрями. Разлёт черных бровей, очень светлые серо-голубые глаза, пухлые чётко-очерченные губы… Ульяша, пожалуй, не преувеличила, а даже преуменьшила.

Мальчик был в белой рубашке и шортах, с белым же пластиковым пакетом в руках. Он видно не раз уже видел Ульяшу и хотел кивнуть ей, но тут заметил рядом незнакомое лицо. На Дашу он взглянул заинтересованно и даже чуть помедлил. Словно бы хотел что-то сказать. И против воли Даша почувствовала, что у неё начинает гореть лицо. А значит, она отчаянно краснеет.

– Ты ему понравилась! – Ульяша дернула её за руку.

– Ну вот видишь – выходит же он из своего замка,– сказала Даша, – Значит, совсем не заколдованный, может пойти куда угодно.

– Но он всегда возвращается!

– И ты бы вернулась туда, где живёшь.

Но Ульяшей уже овладела новая мысль:

– А он дверь за собой запер? Может быть, можно тихонько заглянуть внутрь и посмотреть, что там? Мне страшно интересно, я никогда не была в замке.

– Ты с ума сошла? – но Даша увидела, что её маленькая подружка полна решимости, и поняла, что её надо отвлечь, – Слушай, твоя бабушка не волнуется, что ты исчезаешь на целый день?

– Не-а. Она раньше боялась, что я голодная до вечера бегаю. Но я говорю, что меня всегда кто-нибудь кормит. Дядя Саша картошку умеет жарить, у тёти Люды целый обед бывает, а дядя Гриша – он ничего не умеет. Мы с ним чай пьем. С сушками.

– Может быть, пойдём к нам домой? Сушек у нас, кажется, нет. Но на обед мама варит разные вкусные вещи.

– Погоди! – нетерпеливо сказала Ульяша, – Он скоро домой вернётся. Всё равно у твоей мамы борщ не красивее, чем он.

Даша фыркнула. Ей хотелось сказать: «Хорошо, тогда оставайся тут и жди, а я…». Она сама не знала, что её удержало на месте. Она опустилась рядом с Ульяшей на траву.

– И что же, он только молоком питается? Больше ничего не приносит? – с интересом спросила она.

Ульяша только плечом дёрнула, и Даша поняла, что надо перевести разговор на другую тему. Как бы между прочим, она начала рассказывать о вещах, которые обнаружила в старом сарае. И ещё упомянула, что у них в саду есть колодец.

– А оттуда звёзды видно? – живо заинтересовалась Ульяша.

– Откуда я знаю? Там темно, страшно…

– Так вот потому и видно! Здесь – день, а там – ночь. И конечно, на небе есть звёзды, и луна даже. Давай завтра слазаем, посмотрим…

– Э, нет, я пас, – засмеялась Даша, – Если ты хочешь звёзды, я тебе лучше телескоп покажу.

– А это чего такое? – телескопы в сферу Ульяшиных интересов явно до сих пор не входили.

«Это» было самой дорогой вещью для Даши. Есть такие вещи, за которые отдашь все остальные – не глядя. И если нужно будет уходить из дома, взяв что-то одно – не задумаешься, рука сама потянется к ним. Вещи, в которых живёт Душа.

Телескоп Даше подарила мама. Вернее, ей бы это в голову не пришло, но её сумасшедший знакомый (а у мамы все друзья были немножко сумасшедшие) купил себе новый – дорогой, тот в который можно наблюдать дальний космос.

– А с этого я начинал, – сказал он маме, протягивая коробку, – Возьми для Дашки.

Даша в тот день не могла дождаться вечера. Ей казалось, что взглянув в этот лёгкий, почти детский телескоп, она увидит всю ту звёздную роскошь, которую обещал Хаббл, рассказы Брэдбери и Ефремова. Она не знала, что даже с этим простейшим устройством сначала ей, а потом и маме тоже – придётся долго мучиться. Сперва пытаясь навести его на небо – в неумелых руках телескоп превратился, скорее, в подзорную трубу и показывал окрестные дома. А потом стараясь тщетно увидеть хоть что-нибудь – мешала городская засветка.

– Пойдём в тот детский сад, – предложила мама немного смущённо.

Смущённо – потому что какая мать туда поведёт ребенка среди ночи? Детским садом это одноэтажное здание было давно, ещё в советские годы. Потом малышей – в трудные девяностые – рождалось всё меньше, и садик прикрыли. Сделали там кожный диспансер, но и это не прижилось. И теперь садик пустовал, ожидая новых хозяев. Окружала его довольно большая территория, и всё тут одичало. Ещё видно было, что прежде за клумбами заботливо ухаживали, а в саду до сих пор росли вишни и яблони. Но уже густо забито всё это было сорняками, и только ночной сторож в опустевшем здании следил, чтобы тут не безобразничала молодежь.

– Пойдём,– откликнулась Даша.

Это путешествие запомнилось ей потом, как какой-то сказочный сон. Никого не было – пустынные улицы, переулки, и сад – серебряные листья в свете луны. Ночью всё становится живым, одухотворённым, один на один с небом – и эта ива, и щебень на дорожке, отблёскивающий вкрапленными кристаллами кварца, и даже выщербленные ступени – помнившие столько шагов…

Да, здесь не было засветки! Только звезды над головой. И когда установили телескоп на штативе, и навели его на резкость – они проступили, как магический шифр, невидимые ранее. А потом Даша чуть повернула прибор, и небо осветилось – это было предчувствие… Еще левее… И выплыла Луна – впервые Даша видела её такой. Не той луной – полной, или месяцем, который почти каждый вечер отмечаешь взглядом. И тонкому месяцу, новорожденному – согласно примете – надо показать серебряную денежку. Чтобы месяц рос – и денег у тебя в кошельке множилось. Нет – теперь перед Дашей был каменный шар, огромный, непостижимым образом (сейчас начисто забылись все физические законы) висевший в пустоте. Наглядность всех кратеров – о которых прежде только читала! Моря и океаны – и каменная пустыня, и Бог весть, ступала ли туда действительно нога человека. Сейчас не верилось в это.

Даше не смогла бы – не хватало её знаний – отыскать планеты, она была заворожена уже тем, что сама, своими глазами открыла для себя Вселенную

– Посмотри, – шепнула она маме, стараясь не сдвинуть телескоп.

Что может быть больше, прекраснее того, чтобы пролежать всю ночь на сухой тёплой траве – глядя в лицо звёздному небу? Позже, уже в августе, они приходили сюда, когда Земля проходила через потом Персеид. Невозможно успеть загадать желание! Звезды чиркают по небу, будто Бог пытается зажечь спичку – мгновенно! И не угадаешь где…Охватываешь взглядом всё небо – там упадёт? Тут? Где следующая? И росчерк искры, неожиданный совершенно – вот!

Даша пыталась найти Марс, тот самый, где жили все герои, воплотившиеся в мечтах фантастов – от Аэлиты до смуглых и золотоглазых марсиан Брэдбери, где виллы из белого камня, и древние каналы, и красный песок… Но не удалось ей отыскать это зёрнышко граната, эту пылающую планету… Взглянув на астрономические расчеты, где сплошные цифры – чувствовала она себя абсолютно беспомощной. Вся математика, весь мир цифр – были для нее гибельными ловушками. В школе – это ещё игра, там, благодаря помощи мамы, удавалось ей избежать плохих оценок. Но когда пытаешься разобраться во всём этом не для учителя, для себя…

А что будет видно из колодца? Неужели – звёзды, посреди дня? И это не может быть просто так – участок неба. Там, когда ты приникла к самой земле, ты – в глубине её, и неизвестно, выберешься ли отсюда – для тебя в открывшемся небе будет виден какой-то знак свыше, который нужно ещё разгадать…

В дни болезни, когда сны и бред невозможно было отделить друг от друга, Даша видела небо в каких-то странных следах. Будто кто-то прошёл тут, оставив светящиеся отпечатки ног. Горели они призрачным голубым светом, и даже в бреду она понимала, что не может такого быть, но несомненно видела это снова и снова. Зачем дано ей это было? Ей становилось страшно так, как никогда ещё не было, и она понимала, что, не разгадав тайну этих следов – не сможет предотвратить нечто надвигающееся, гибельное. Она просыпалась в поту, и в отчаянье, что сон опять оборвался слишком рано, и разгадка вновь ускользнула от неё. И никто – никто – не может ей помочь, не сделает за неё это, не разгадает…

## Глава 4

– Почему тебя всюду тянет? – задыхаясь, спросила Даша.

Она еле поспевала за Ульяшей, порой видела только её зелёные брючки с оттопыренным задним карманом. Ульяша летела по лесу, как дух. Ранним утром она зашла за Дашей. Показалось, что не вошла, а возникла под окном в тон самый час, когда небо только начинало синеть на востоке. Появилась из тьмы, сгущавшейся возле куста сирени. И тихо свистнула. И ведь не предупредила, чертовка! Если бы Даша не спала в эту ночь так чутко, ни разу не нырнув в омут снов, она бы и не услышала. Ульяше пришлось бы лезть в окно и тормошить её.

Но Даша, услышав свист, сразу подняла голову. В течение нескольких секунд осознала, что ей это не снится. Уже рассвет, и кто-то её зовёт. Всё же она не решилась сразу открыть дверь и выглянула в форточку.

– Скоро ты? – Ульяша переминалась, готовая сорваться с места.

– А что? Куда? – не могла понять Даша.

– Так на озеро! У меня бабушка такая, что вечером не выпустит. Она сначала все комнаты обходит, дверь запирает и следит, чтобы и окна закрыты были. А потом рядом со мной сидит, пока я не усну. Вечером не сбежишь! А вот утром….

– И как же ты выбралась? – безнадёжно спросила Даша.

– Через форточку. Там прыгать, конечно, высоко, но…, – и Ульяша махнула рукой, – Может, русалки ещё там сидят, не ушли. Айда, проверим.

Даша в ту же секунду поняла, что выхода у неё нет. Стоит ей замешкаться, отказаться, и девочка помчится в лес одна, так что пятки засверкают. Найдёт ли она потом дорогу назад, и, главное, не свалится ли в это треклятое озеро?

Даша поднесла палец к губам – мол, тихо, и сделала знак, чтобы Ульяша подождала её, она сейчас выберется из дома. Тут уж было не до всяких утренних дел, вроде умывания и чистки зубов. Не разбудить бы маму! И в то же время дать ей знать, чтобы не упала в обморок, когда поймёт, что дочки нет.

Даша через голову натянула голубое платьице. Уже через несколько минут в лесу она поймёт, что это было ошибкой. Холодно на рассвете, кофточку бы! И брючки – потому что крапива хлещет по голым ногам. А пока Даша набрасывала записку – карандашом на листке, наскоро вырванном из тетради: «Пошла смотреть восход солнца. Скоро вернусь». Про озеро маме знать совершенно необязательно.

И вот теперь они неслись по какой-то – Ульяша уверяла, что тут есть тропинка, но явно видимая ей одной – неслись по неведомой дороге, и пару раз уже Даша оступилась, провалившись в неглубокие ямки, почему-то всё время только правой ногой (хорошо еще не подвернула, но щиколотка уже ныла). Папоротники тут росли высокие – только б не проговориться Ульяше случайно, что в ночь на Ивана Купала ему полагается цвести. Эта ненормальная весь лес обшарит, каждому папоротнику заглянет под пушистый зелёный хвост. А крапивы-то сколько было! Ноги горели.

Они подошли к озеру с другой стороны. Не было теперь тут забора, и лазейки в нём. А неожиданно открылась перед ними водная гладь. Сейчас, на рассвете она напоминала зеркало, отражая небо.

Ульяша рыскала глазами, выглядывая русалок и, не найдя на берегах стайку девушек в белых, до полу рубашках – если они выходят из воды, значит, у них ноги, и не хвост – хотела сбежать к воде, и заглянуть в глубину – может, там их увидит.

– А ну, стой! – тут уж Даша решительно схватила её за плечо.

– А чего? А если они там? – Ульяша пыталась вывернуться из цепких пальцев.

– Смотри, тут камыш, берега топкие – если провалишься, я тебя и вытащить не смогу. Не умею плавать. Успокойся, тут русалки на берег не выйдут, в такую грязь…

– Понятно! Ночнушки испачкают, – Ульяша наморщила нос, обдумывая, – Пошли тогда, с мостка посмотрим.

– Откуда?

– Да вон, с мостика.

Даша его и не заметила сразу – справа от них, шагах в двадцати, тянулись над водой мостки – в три старые дощечки. И никаких перил.

– С них купаются, – объяснила Ульяша, – Кто хочет сразу не по грязи шлёпать, а на чистое дно… Если плавать не умеешь, то можно держаться за доски и купаться. Потому что дальше сразу глубоко.

Даша недоверчиво посмотрела на девочку:

– Ты проверяла, что ли?

Ульяша вздохнула:

– Меня погнали отсюда, не дали. Дядя Сеня погнал. Он потом и рассказывал. Даже показал. Нырнул с поднятой рукой и кончики пальцев из воды высунул. Вот, мол, какая тут глубина.

Даша обхватила себя за плечи. В этот рассветный час царил ещё тот леденящий холод, которым зима будто напоминает о себе – я есть, недавно была и опять приду…В середине лета она на такое не осмеливается, посреди знойных дней даже ждёшь ночной прохлады, чтобы отдохнуть от духоты. Но там именно прохлада, а сейчас ледник…. Будто айсберг где-то рядом. Даша знала, что это не страшно, скоро взойдёт солнце и будет тёплый день. Но пока… Кофточку бы или свитер сейчас.

Она оглядывалась, надеясь отвлечься от того, что замёрзла. Может, поэтому и увидела….Что-то светилось в нескольких шагах от неё, в траве, совсем рядом с водой. С Ульяшей рядом надо было быть очень острожной. Даша поднялась, потянулась, сделала вид, что разминает затекшее тело. Сделала несколько шагов к воде. И замерла, будто о стекло ударилась.

…Это был след. Крупной собаки? Когда-то класс Даши водили на экскурсию в национальный парк. Там им показали ящик с песком, и женщина, проводившая экскурсию, прикладывала к песку оттиски лап разных зверей и предлагала угадать – кто это пробежал. Заяц? Косуля? Лиса? Волк? Вроде помнилось, что у волка более собранная лапа, чем у собаки.

Так пес или хищник? Но главное было не это. След горел мягким голубоватым светом. И поглядев вокруг, Даша увидела следов этих – целую цепочку. Зверь бежал к воде – и тут след обрывался.

Когда-то раньше, когда ещё живы были бабушка и дедушка, и Даша проводила у них новогодние каникулы, главным праздником для неё был не сам Новый год, а – наряжать ёлку. Дедушка приносил несколько коробок, которым тоже было Бог весть сколько лет. Одна длинная – из-под куклы Насти, которую Даше подарили, когда она лежала с тяжёлым гриппом. У Насти были розовые волосы, а резина, из которой сделали куклу, оказалась такой мягкой и нежной, что пахла молоком. Другой ящичек посылочный. Надежный. Такой хорошо, если отдадут в полное твое пользование. В нём можно устроить настоящий дом дли игрушек. А третий ящик – деревянный чемодан, с ним прадедушка когда-то пришёл из лагеря, отсидев по доносу восемь лет. Всё было запылённое, и не просто присыпанное, а обросшее мохнатым слоем пыли. И прежде, чем открывать коробки, надо было поработать тряпкой, не раз, и не два бегая к крану сполоснуть её.

Но, наконец, крышки подняты, и переложенные старыми газетами и дождём для мягкости, игрушки точно просыпались после сна, длившегося целый год, тяжёлого, обморочного сна-дурмана, как в «Спящей красавице», и оживали, занимая свои привычные места на ёлке. Спереди – старик с неводом, стеклянный мандарин, очень точно воспроизводивший настоящий, серебристая люстра с подвесками, гном, держащий в руках маленький фонарик. И шары, шары, шары… Всех размеров и цветов – золотые, синие, малиновые, зелёные. На некоторые из них были нанесены узоры, которые в темноте светились.

И не было для Даши большего волшебства, чем в следующую ночь после того, как поставили ёлку, войти в большую комнату, в зал, где так необычно и волнующе пахнет хвоей, и увидеть это призрачное сияние веточек, листиков, цветов. Они манили не хуже папоротника, расцветшего в купальскую ночь – шагнуть туда – в густые ветви, в сказку…

И теперь, увидев светящиеся следы, Даша вспомнила их – те узоры, такие сейчас безобидные, скромные. Но это?

– Уля, – позвала она почему-то шёпотом.

– Чего? – Ульяша стояла рядом с ней и вытирала мокрые от росы ладошки о штанишки.

– Ты это видишь? – Даша указала пальцем на след.

– Там улитка? Ракушка? – Ульяша нагнулась, стараясь рассмотреть, – Бабушка говорит, надо взять улитку в руку и сказать: «Равлик-павлик, высунь рожки…» И он высунет и поползёт. А если пустая ракушка, то их можно копить, и сделать потом бусы.

Даша подняла, что девочка не видит ничего. А перед ней самой следы горели так явно, так несомненно. И не было их – прочь бегущих от воды. Зверь отсюда не ушел.

– Смотри! – выпалила вдруг Ульяша, – Кто пришёл! Ты только посмотри!

Даша с невольным испугом вскинула голову. Тот самый пёс или волк? Но нет, на мостках присел мальчик из замка. Он подошёл так незаметно, неслышно, что обе увидели его вот только сейчас. Он тоже смотрел на них с несказанным удивлением.

– Ба! Это что за полуночницы?!

– Полурассветницы, – уточнила Ульяша, – Скоро взойдёт солнце. А ты здесь что делаешь так рано? Тоже русалок ищешь?

Мальчик вскинул брови и перевел взгляд на Дашу, ожидая пояснений. Та смутилась. Можно подумать, и она пришла за этим же, всерьёз надеясь увидеть стайку девушек в белых рубашках, нежащихся в лунном свете, как на картине Крамского. Но след, господа хорошие, след?…

– Легенды, предания, – почти пропела Даша тем голосом, которым говорят меж собой взрослые, когда не хотят, чтобы дети их поняли, – Можно не верить, а можно проверить.

И слегка кивнула за Ульяшу – вот, мол, зачинщица.

– Да только берега тут топкие, – продолжала Даша тем же голосом, – Так что вряд ли кто тут поселится. Чисто лишь у мостков, а на тот берег и не перебраться.

– Почему? – парень выпрямился, – Вон там дальше плот привязан, на нём перебираются…

Даша стояла чуть позади своей маленькой спутницы, поэтому Ульяша не видела, как она замахала руками, скрещивая их и делая гримасы – не продолжай, мол, тему, чревато! Но парень не понял:

– На тот берег осенью часто плавают. Здесь дачи, всё истоптано, тысячи тропок, а там лес довольно глухой. Ну, и грибы…

– А что ещё? – допрашивала Ульяша с загоревшимися глазами.

Парень пожал плечами:

– Я там был-то раза два. Озеро-то оно небольшое, но я опасаюсь.

Улыбка его была быстрой и смущённой. Он подошёл к ним, чтобы не повышать голос, рассказывая. И Даша заметила, что она ему – до подбородка. Сколько ж ему лет?

– Не думал я, что на таком маленьком и тихом озерце это возможно. Но там, в центре – вот смотрите – если от той ивы мысленно линию к этому берегу провести, и разделить ее пополам. Да, там… водоворот. Я плыл, отталкиваясь от дна шестом, и вдруг шест потерял опору, и чувствую, плот тянет, кружит… Перехватил шест, начал грести им как веслом, но думал поначалу – не выберусь. Спрыгнуть с плота, доплыть? Но водоворот и хорошего пловца утянуть может… И не ожидал я его здесь. Но выбрался всё-таки. На тот берег уж не стал, вернулся на плоту сюда. А потом мы ещё с другом узнать хотели – какова глубина-то там? Если в водоворот попал, надо позволить ему увлечь себя на дно, и уж от дна оттолкнуться и по косой выплыть.

Но тут везде – метра два с небольшим максимум. А там, ближе к тому месту, мы верёвку кидали с привязанным к ней камнем. Не достали до дна. Две верёвки связали – и опять не хватило. Тут уж лучше не нырять. Не удержишь в груди столько воздуха, чтобы всплыть. Нахлебаешься, утонень.

Ульяша взглянула на Дашу с таким торжествующим видом, точно говорила: «Вот! А ты сомневалась! Есть тут вход в подводное царство».

– Как тебя зовут? – спросила Даша парня.

И снова та же смущённая улыбка:

– Василий. Я понимаю, что в шестнадцать лет полным именем… Отчества ещё не хватает. Но не Васькой же представляться, как кот.

– Почему же сразу кот? Лев… Василий пошло от греческого слова «базилевс» – царь. Царь зверей, в общем…

– В общем, каждого льва можно тоже называть Васькой, – засмеялся Василий, но Даша почувствовала, что ему было приятно, – Так всё-таки, вы только за русалками сюда пришли?

– А ты? – с напором спросила Ульяша.

– Я за рыбой, – Василий, кажется, понял, как с ней надо разговаривать, – Я живу тут с дедом, он и рассказал мне, что вечером надо ставить сеть. Да только сегодня улова нет. А вас вот так запросто отпускают из дома в потёмках?

– Я так думаю, наши взрослые пока не догадываются, что этот живчик опять сбежал, – Даша положила руку девочке на плечо, – Не знаю, попадёт ли ей, а мне, скорее всего, да. Надеюсь, что маму спасёт от обморока моя записка. Я типа на восход солнца пошла смотреть.

– Ну раз так… Пойдёмте к нам пить кофе. Дед встаёт рано, а иной раз и вовсе не ложится ночью, работает. Я когда уходил, уже слышал, как он ставил на плиту кофейник.

По заблестевшим глазам Ульяши было понятно, что предложение это ей очень по душе. И она рассчитывает, что к кофе есть пирожки или бутерброды, или ещё хоть что-нибудь. чем можно утолить голод. «Растёт ребёнок», – подумала Даша жалостливо, как взрослая. Ей же самой больше хотелось увидеть – каков замок внутри.

Они шли по дачным улочкам, и Даша их уже узнавала – как быстро обжилась здесь, и ей приятно было, что Василий, что держался на пару шагов впереди, всё время оглядывался, чтобы взглянуть на неё – не отстала ли они, идёт ли?

…Он так просто толкнул эту дверь замка, что Даше захотелось спросить – понимает ли он до сих пор, как волшебно выглядит этот дом? Или уже привык, и ему всё равно? Ульяша топала за Василием без всяких сомнений, а Даша оглядывалась. Отчего-то ей больно было бы увидеть, если бы всё внутри оказалось стилизацией. Ей уже приходилось сталкиваться с таким. В городе, где они с мамой жили, было несколько таких улиц – местных «Рублёвок». В лучших местах. У леса, у реки… Там теснились, наползали друг на друга особняки, стилизованные – то под дворец девятнадцатого века, то под какое-нибудь итальянское палаццо, то под сказочный Восток. Но, стремясь продемонстрировать роскошь, которую могут себе позволить, владельцы наперебой ставили пластиковые окна, мастерили навесы из поликарбоната. Никто не подходил к своему дому бережно, точно к музею. Не собирал старину – по вещице. И получалось смешно. Будто капуста претендовала быть – розой, да ещё редкой розой – зелёной. Но никого не могла обмануть.

Дед Василия ничего не испортил. И вот они сидели в кухне, просторной, но темноватой – узкие окна были здесь только под потолком. Вместо лампы свешивался с потолка фонарь, и Даша водила пальцем по дощатому столу, обводя рисунки дерева. Помнил этот стол – сколько? Было ему не меньше полувека. А Василий разливал кофе- из большой турки – в маленькие чашки, и – подмигнув Даше – отшматовал большой кусок хлеба, положил на него два толстых кружка варёной колбасы, и протянул этот бутерброд-гигант Ульяше, принявшей его с восторгом.

Они пили кофе, настоящий, и аромат его вызвал в памяти Даши сказки Алладина (ещё бы восточные сладости сюда), и Василий спрашивал Дашу:

– Ты что здесь вообще делаешь целыми днями? Не скучно тебе?

Даша чуть дёрнула плечами:

– Мы приехали – только вот…Пока меня завертел этот вихрь (кивок на Ульяшу). А тебе?

– С моим дедом не заскучаешь. Я к тому, что обычно молодые тут изнывают. Пока у родителей дела дачные – всякие прополки и заготовки – им и пойти некуда. Озеро и лес – все развлечения тут. А интернет плохо ловит. Не поиграешь, и в чатах не посидишь. И все просятся назад, в город… Дед говорил мне: «Васька, что же ты торчишь тут, возле меня? Я бы уже с пацанами всё облазил, добрался до лесного кордона, отыскал Несси на дне озера, а ты пристегнул себя к дому…» Но все ребята здесь…ждут не дождутся отъезда… точно их сослали сюда. Такого не позовёшь на дальний кордон.

– А твой дед не хочет пойти с тобой?

– Пошли, я вас познакомлю, – Василий встал, – Если спешите, так хоть на несколько минут к нему заглянем. Он в кабинете у себя, в башне.

Как можно было уйти – в башне не побывав, когда звали? К изумлению обеих девочек в замке на два этажа – был лифт. И когда они поднялись наверх, Василий открыл перед ними дверь. Первое что увидела Даша – окна, высокие – узкие, полукругом. Ей бы тоже хотелось так у себя в комнате, чтобы солнце переходило из одного окна в другое – от рассвета, до заката. И ночью вокруг её постели хороводом медленно скользили звёзды. А потом она увидела человека. Он сидел за письменным столом, и развернулся к вошедшим вместе с инвалидным креслом. Возможно, фигура его из-за долгих месяцев неподвижности стала тщедушной – при первой встрече Даша не заметила этого. Кресло необычное – большое, величественное, точно не инвалид – воин в колеснице. Удлинённое лицо, высокий лоб, прищуренные глаза, и трубка, дымящаяся трубка… Только в старинных фильмах было такое.

– Ранние гости, – сказал дед, – Что может быть лучше? Прошу…

И он повёл рукой, приглашая девочек сесть. Теперь, когда они стали оглядываться, ища, куда бы им примоститься, они смогли уже и кабинет разглядеть. В первые минуты ничего не видели, кроме деда. У одного из центральных окон стоял стол, необычного красно-коричневого дерева, обтянутый зелёным сукном. И никакого компьютера, привычного уже глазу, только стопки бумаг.

Пауза в несколько секунд показалась Ульяше затянувшейся.

– Что вы пишете? – спросила она, и неожиданно для старших ребят выразила мысль совершенно точно – Истории сочиняете?

– Понимаешь, – сказал дед, – Мне порой хочется примерить на себя такие приключения, которые я не смогу найти в книгах. Тогда я сочиняю их сам. Так я побываю не только в любом уголке Земли, но даже в прошлом и будущем. Согласись, что это великолепные ощущения! Тем более, что с реальными приключениями мне сейчас трудно.

– Потому что у вас не ходят ножки? Вы болеете?

Даше хотелось ущипнуть девочку так, чтобы она замолчала. Но Ульяша устроилась ближе всех к деду – на табуретке почти у самого его кресла. Её было не так-то просто остать.

– Да, именно поэтому. Раньше я не писал книг, но мог носиться так, как сейчас носишься ты. Как ветер! И чаще всего меня заносило в горы. Вот там это и случилось. Да, дружочек мой. И по собственной моей глупости я свалился в трещину. Мороз. Руки я уж и в перчатках чувствовал мало. Снял левую, чтобы растереть пальцы – и уронил. А ветер её подхватил – и понёс. Не то, что перчатки дорогие, а вообще ж без рук останусь. Гляжу – лежит моя левая шагах в пятидесяти ниже, чернеет на снегу. И я поспешил туда напрямую, боялся, что ветер опять унесёт.

И полетел вниз. Метров на пять, наверное, но мне хватило. Упал на спину, о камни крепко приложился. От боли дышать не могу. И такое чувство было, что не найдут меня никогда. Лежу, и вижу меж краём трещины небо. Так красиво – лёд, и чистая-чистая синева…Что даже умирать не страшно, ей Богу. Но гид у нас ответственный был, спохватился сразу. Нашли меня тут же. А потом уж у ребят хлопоты были – спускаться ко мне, укол обезболивающий делать, тушку мою поднимать, а потом вниз спускать на акье. Это такие сани-волокуши спасательные. И сделали мне в Нальчике операцию ночью. Помню, врач мой потом ходил невесёлый. Не сразу сказал, время прошло – мол, сложный у тебя перелом ноги, Илья Григорьевич, ты бы в любом случае хромал. Хромал бы, но и ходил. Но с позвоночником твоим ничего сделать невозможно, так что подбирай теперь себе кресло, в нём и будешь кататься по жизни.

Что же мне оставалось делать? Я был ещё молодым, сил много…И я решил – если не работает тело, пусть работает воображение. И переносит меня туда, куда не могут донести ноги. И первую свою книгу я написал тоже о Кавказе. Собрал все странные, необъяснимые, загадочные истории, которые происходили с альпинистами. И оказалось, что в жизни гораздо больше мистического, чем думают маловеры.

Прежде Даша спросила бы что-нибудь о йети, снежном человеке – верит дед в него или нет. И в легенду о Чёрном альпинисте? И о том, правда ли, что в горах в ходу особенное мороженое – из снега и сгущённого молока. Но теперь она почти против воли, и смущаясь, что говорит это при всех, спросила:

– Скажите, а следы? Светящиеся голубые следы вам видеть не приходилось?

И дед не отмахнулся, не засмеялся, а выждав несколько мгновений – не скажет ли Даша что-нибудь ещё, выпустил из трубки несколько колечек дыма (Ульяша заворожено следила, как они поднимаются, меняют форму, исчезают), серьёзно кивнул:

–След? Это я знаешь где слышал, дорогая моя…Ещё в Румынии, когда я ходячий был. И думали мы с друзьями моими поставить на старушке Европе крест. Пройти от Скандинавии до Греции, от Гибралтарского пролива до Бреста. И вот сидели мы в какой-то румынской деревушке, в трактире. А там есть такие места, где старину бережно хранят, а не портят особняками-новоделами, которые у нас, как грибы-поганки в исторических местах растут. И пластиковыми окнами в бревёнчатых избах тоже не портят.

Сидим, пьём пиво, и завели разговор о вампирах – места-то самые что ни на есть, родина кровососов. Среди нас кто верит, кто не верит, но всё ж таки большинство как байки страшные перед сном воспринимает. И один гость спрашивает хозяина – мол, сегодня двадцать первый век на дворе. А о вампирах что-нибудь слышали вы здесь?

И посмотрел хозяин на нас, так посмотрел, и говорит только:

– А вы оставайтесь с нами зимовать.

И не было у него никаких сомнений, что, если останемся, то и мы с ними свидимся.

Я в тот день последним спать ушёл. Хозяин посуду убирал, мне сказал:

– У нас ещё есть потомок тех, кто видит их следы. И если потомок скажет, что вот он, след, голубым светится – то пиши пропало. Если кровосос себе кормушку приглядел, то избавиться от него, ох, как нелегко! Порой нескольким поколениям это не удаётся.

– А что значит – потомок? – волнуясь, спросила Даша, – Не все эти следы видят, что ли?

– Конечно, не все. Это вроде как дар Божий. Таких людей там едва ли не за святых почитают. Во всяком случае – за стражей, за охранителей.

Дед смотрел Даше прямо в глаза, и ей показалось, что ему всё известно.

## Глава 5

Нет, ну никогда не думала, что поссорюсь с тобой, – Лида ходила туда-сюда по маленькой веранде, и сразу становилось заметно, как здесь тесно – такими размашистыми были её шаги, – Я всегда мечтала, что с дочерью мы будем, как две подруги… А ты…посреди ночи….

Даша молчала. Она знала, что маме надо дать высказать всё, до дна. Только тогда – и то через какое-то время – можно будет жить как раньше.

– Ну, девчонка эта… Перекати-поле… Ладно, если её бабушке всё равно – переживёт этот шарик ртути лето или нет. Но тебе сбежать неизвестно куда… В темноте… Ты знаешь, что там могли быть пьяные? Да-да, какая-нибудь подвыпившая компания, и вот вы забредаете прямо к ним в руки…

– Мам, ну какие пьяные в четыре часа утра? Они спят уж давно в это время…

– Откуда ты знаешь? – Лида остановилась и пристально взглянула на дочь.

– Мам, я сейчас как Ульяша начну. Это же у неё всё время на языке – дядя Саша, тётя Люба…Но ты хоть вспомни алкоголиков из нашего подъезда. Они до поздней ночи горланят под окошком, а потом засыпают как мёртвые, их ещё ухитриться разбудить надо. Мы бы с Ульяшей, даже если б набрели на алкашню, этим бы точно не занимались.

Лида только рукой махнула. И вдруг резко повернулась к дочери:

– Ну, а провалиться в это треклятое озеро вы могли? Это ведь в любое время суток – пожалуйста…. Я всё-таки наивная дура… Вывезла, называется, ребёнка, спасла от эпидемии…. Нет уж, если вы будете искать приключений на свою голову, вы их получите на свою, извини, задницу! Чтобы больше в одиночку… без меня… никуда… никогда…

Даша подумала о том, слышит ли разбушевавшуюся маму их маленькая гостья. Ульяша после их утреннего вояжа сбегала домой, «сказалась бабушке», и через полчаса уже каталась на калитке у Даши. Ульяша была девочкой воспитанной, она дожидалась, когда ее пригласят. Чтобы ускорить этот момент, она отталкивалась ногой, калитка, скрипя, то открывалась, то закрывалась…

– Это выше моих сил! – сказала мама, – Хуже, чем ножом по стеклу. Позови свою новую подружку, будем пить чай с булочками.

Ульяша оценила не только плюшки, но и бутерброды с колбасой, вчерашний суп, макароны с сыром и шоколадку. После этого Лида заметила, что глаза у девочки закрываются – и немудрено, встала-то она ни свет, ни заря. В прямом смысле слова.

– Уложи её в гамак, – вдохнула Лида, – Возьми там, в комнате, одеяла и подушки…

Теперь девочка безмятежно спала в гамаке, а Лида пыталась воззвать к Дашиной совести. Даша в очередной раз подумала, что мама совершенно не умеет ругаться.

– Я понимаю, тебе скучно будет всё лето тут просидеть – на даче,– Лида задумалась, – и сверстников здесь же нет твоих, да? Или – вот этот мальчик…Но уж если маленькая Ульяша до подобной вылазки додумалась, я уж не знаю, что большому мальчишке в голову взбредет. Ладно! Я что-нибудь придумаю, будем выбираться куда-нибудь вместе.

Сама Лида не умела скучать. Сейчас она опять сядет за швейную машинку, и не сегодня-завтра очередной манекен наденет новый наряд. Вот уж во что не играла Даша в детстве, так это в бумажных кукол, для которых полагалось вырезать из цветной бумаги платья. Она помогала маме обряжать «больших кукол» – манекены. И возможно раньше эта горящая золотом, расшитая камнями чадра, что лежала у мамы на постели, ожидая примерки, заворожила бы Дашу. Но не теперь.

Ульяша вышла к вечернему чаю, разрумянившаяся после сна на свежем воздухе. Лида, намазывая хлеб маслом, строго сказала ей:

– Дашу я больше со двора не выпускаю. Она может быть только у нас в саду. Не зови её никуда, поняла?

– Ну и ладно! – согласилась Ульяша, – Мы и тут найдём, чем заняться. Дашка, мы ж с тобой в колодец собрались залезть, звёзды смотреть, помнишь?

Не отдавая себе отчёта, Лида прижала руку к груди и опустилась на стул. Ульяша даже не представляла, какое она впечатление произвела на маму подружки. И ждала, когда ей разрешат спуститься прямо туда, в чёрную пасть колодца. Даша тихо фыркнула.

Когда девочка закончила ужинать, Лида крепко ухватила её за запястье (она слышала, что маленьких детей нужно держать именно так – чтобы точно не вырвались) и повела к бабушке. Даша ещё какое-то время слышала затихающие Ульяшины крики:

– Нет! Она меня скоро спать уложит! Она меня запрёт! На два замка! Я хочу к Ваське, к дедушке! Он интересно рассказывает! Я больше спать не буду никогдаааааа……

Даша невольно перевела дыхание. Теперь и ей можно, наконец, взять книжку и прилечь, и может быть, задремать. Она ведь тоже не выспалась. Будто сквозь дрёму Даша слышала, как вернулась мама:

– Там замечательная бабушка! Интеллигентная…Но такую внучку надо держать в ежовых рукавицах, а не увещевать её нежно. Во всяком случае, на сегодняшний вечер бабушка мне клятвенно пообещала – и двери на замке держать, и за форточками следить.

Мама принесла плед и укрыла Дашу, и больше та уж ничего не помнила, «камушком упала и уснула». Так говорила её собственная бабушка.

Даше приснилось, что оказалась она в каком-то странном месте. На вершине горы. Если ниже был лес, то тут не росли деревья. Тянулась в небо игла телевышки, густо завешанная сверху донизу «тарелками». Рядом стояло несколько стеклянных зданий. И люди ходили группами, так обычно передвигаются экскурсанты. Что могло быть интересного тут для них? И куда идти ей, Даше? Там, внизу, у подножья горы, лежал её город. Она это знала. Но не видела домов, улиц, знакомых «маяков», по которым легко сориентироваться – Дворца культуры, театра, Дома природы, увенчанного высоким серебряным шпилем. Всё это сейчас тонуло в тумане.

И Даша пошла в самое больше из тех зданий, что стояли на вершине. Толкнула дверь. Гулкий пустой зал, стеклянные стены… И людей нет внутри. Справа что-то вроде табло, касс… Всё здесь отчего-то напомнило Даше вокзал. Если это так – на табло должно отображаться расписание. Может быть, вниз по графику идут поезда, или скользят над склоном горы вагончики канатной дороги. Надо купить билеты…

Какой-то мальчик дёрнул Дашу за подол голубого платьица:

– А ты уже была у ведьм? – спросил он.

Забавный мальчишка. Полненький такой, лёгкие светлые волосы курчавятся как стружки, и очки отблёскивают.

– У каких ведьм? – Даша присела перед ним на корточки.

– Ну, как же? Что же ты собралась уезжать? Ведь все приезжают сюда к ведьмам. Вон лавочка, где продаются ведьмы-куклы. И есть ведьмино кафе, и ведьмина гостиница. Тут всегда жили колдуньи, они появились на этой горе раньше, чем динозавры. Пойдём, я тебе покажу.

Мальчик крепко уцепил Дашу за руку, вывел её наружу и показал:

– Ты посмотри, сколько гор вокруг! А эта, на которой мы стоим – самая высокая. Отсюда удобно разогнаться, вскочить на метлу, и полететь над этой долиной, окидывая взглядом каждый её уголок. Тебе повезло – внизу обычно лежит туман, а сейчас он рассеялся.

И точно – теперь куда ни глянь, лежали зелёные долины, подымались горные хребты. Но где же город? Он исчез вместе с туманом.

– А в гостинице, – доверительно сообщил мальчик, – Если останешься на ночь, то утром тебя может никто не найти. Ведьмы по ночам собираются у своего древнего каменного круга, и жгут там костёр. И ты можешь увидеть пламя, услышать их голоса, но если пойдешь на огонек, то уж не вернёшься, останешься с ними. А если будешь тосковать по своим родным, которых оставила на земле, то станешь являться людям в тумане – таким светящимся призраком. Примешься просить всех, чтобы они передали весточку твоим близким, но люди начнут пугаться тебя, шарахаться прочь. И тщетно ты будешь бежать за ними.

– А это что за пещера? – указала Даша.

На этой горе была ещё одна вершина, круглая, каменистая, она поднималась по левую руку. Темнел вход в пещеру, и именно туда стекался туман. Вот уж и последние его хлопья…

– Что это? – повторила Даша.

Но никого не было рядом с ней. И тогда она пошла туда, в эту пещеру – пошла против воли, обречённо, точно уж зная, что не вернётся.

Проснулась она в самый глухой час, где-то в два ночи, когда и летом ещё нельзя ожидать рассвета. Сердце колотилось, как сумасшедшее, хотя казалось бы, что же страшного? Ну гора, ну мальчик, пещера…

Но это странное чувство обречённости….

И лёгкий топоток чьих-то ножек, от которого всё оборвалось внутри. Даша приподнялась рывком, сметая с лица волосы, всматриваясь… А это ёжик заглянул посмотреть – не налили ли ему молока.

… Лида сдержала слово, и стала обследовать их дачный уголок, пытаясь найти тут что-то интересное. Но с Дашей они видели всё по-разному. Прошли вдоль дороги, по которой автобус привёз их сюда. По обеим сторонам тянулись маленькие дачки. На одних хлопотливо трудились хозяева, другие были заброшенными, встретились даже несколько сожжённых. Дачный Гарлем. Ни одного особняка не было в округе. Люди богатые теперь уже строили не крохотные домики кума Тыквы а загородные поместья, и места выбирали более красивые – у реки где-нибудь, у леса.

Потом дачный массив оборвался, и началась просека, через которую тянулись линии ЛЭП. Поднимались тут деревца – и густо, но были они ещё малы – не выше человеческого роста. Куда-то сквозь них вилась тропинка, и Даша подумала, что шагнуть на нее – как в леса Амазонки, продираться придётся. И, тем не менее, её манила эта дорога, шагнуть бы на тропку – и узнать, куда она приведёт. Сладко пахли жёлтые и белые цветы, будто воздух перемешали со свежим мёдом. И кузнечики стрекотали так громко, словно выступали в театр, на публике, и перепевали гудение проводов. За просекой шёл лес.

– Видишь? – Лида вытерла вспотевший лоб, – Дальше ничего интересного, всё то же самое.

Даже подняла глаза и увидела гору, нависавшую над лесом. То есть видела она её всегда, и знала, что любят сюда приезжать туристы, и фотографировать, поднявшись на вершину. Но будто только сейчас она заметила на горе телевышку. Это была та вершина, из сна. Она осознала это, и снова забилось сердце.

– Мам, – сказала она, – А давай как-нибудь пойдём туда…

– Куда? – Лида прищурилась и прислонила ладонь козырьком ко лбу, – Туда, на самый верх? Тебе правда хочется? Я слышала, на склоне есть асфальтированная дорога. Автобус каждый день возит тех, кто работает на телевидении. А почему тебе интересно?

Даша пожала плечами с видом – ну, мол, тут же других развлечений нет. «Если забраться наверх, на самую мачту-иглу, – подумала она, – Это, наверное, головокружительно». Она вообще плохо переносила высоту. Прежде, каждую весну, когда они с мамой гуляли в городском парке, то непременно поднимались на Колесе обозрения. Это было прекрасно – тёплый весенний ветер, город, тонувший в цветущих садах, плавный подъём колеса, плывущие вниз вершины тополей….

Но на самом верху, когда вертикально стояла ось, удерживающая их кабинку, и приходило осознание – как далеко до земли – тогда Даша вцеплялась в поручни, и боялась, что вопреки своей воле – вдруг неудержимым движением метнётся к краю, и прыгнет вниз. Об этом она маме никогда не говорила. Почему же рождается это чувство – я себе не хозяин, против своей воли сделаю?

– Можно завтра же пойти, – сказала Лида, – Сегодня закончу костюм…. Только мне надо будет отвезти его в город. Ты можешь побыть одна так, чтобы мне было спокойно? Никаких побегов, никаких колодцев….

Даша приподняла руку, сжала пальцы в кулак:

– Обещаю!

Конечно, Ульяша уже дожидалась их, и даже на калитке ей на этот раз не удалось покататься, та была заперта. Поэтому она сидела прямо на траве, у забора, и завидела их издали, и бросилась навстречу, раскинув руки, как птица.

– Куда вы без меня ходили?!

– По делам, – Лида решила не вдаваться в подробности, – Завтра, если захочешь, и бабушка твоя позволит, можем взять тебя с собой. А нынче, Христа ради, никаких приключений! Я только до театра, сдам костюмы – и назад, одна нога здесь, другая там.

Но девочки не скучали. Проводив Лиду, они уселись на крылечке, и Даша раскрыла книгу Гоголя. Она сама не знала, зачем взяла её с собой. Как память о детстве, которое останется с тобой, даже если весь мир вокруг изменился? Даша никогда не любила сказок о животных, о всяких там медведях и зайчиках. Да, легко было представить, что зверята двигаются и разговаривают, как в мультфильмах. Но завораживала девочку нежить – русалки и кикиморы, лешаки и ведьмы. В говорящего зайчика она могла поверить лишь условно – для малышей сочинили! Но в то, что в лесу леший может тебя заморочить, сбить с тропинки… Что где – то там, в чаще, стоит избушка, и её хозяйка умеет колдовать – в это Даша верила свято. Гоголь уверил её когда-то в этом, описывая мистические существа так достоверно, что и сомнений быть не могло – они есть, только не приведи Бог их увидеть!

И в тысячный раз, Даша трепетала над «Майской ночью», и вся история убеждала Ульяшу, что на озеро лучше не ходить, потому что среди русалок есть ведьма, она снова затесалась в их стайку, и если встретишься с нею, то….

Лёгкий стук в калитку спугнул девочек, и даже Ульяша сильно вздрогнула.

– Кто это? Твоя мама ведь просто открыла бы и вошла…

Даша невольно встала со ступенек, и увидела, что за калиткой переминается Василий.

– Дедушка просил вас позвать, – начала он, и Даша заметила, что он не мог скрыть своей радости .Он был счастлив, что она оказалась дома.

– Нам нельзя, – с сожалением сказала Ульяша,– Вот когда у Даши мама вернётся, и она у неё отпросится.

Лида приехала уставшая и расстроенная – в театре тоже многие подхватили заразу, а жена режиссёра лежала в больнице, и шёл разговор о том, чтобы перевести её в реанимацию. Отлучиться Даше она разрешила легко.

– Только не засиживайся до темноты.

…И они сидели в кухне, за длинным столом, все вместе, и ели шашлык.

– Дедушка позвонил знакомым торговцам – можно, мол, у вас купить мяса на шашлык? Там говорят: «Приезжайте, нам привезли баранов, в какого ткнёте пальцем, того и зарежем». Дедушка поморщился и говорит: «Васька, не могу я никого к смерти приговорить! Ты поезжай, знаешь, магазин птицефабрики…. Возьми у них чего-нибудь, что можно нанизать на шампуры. Курица – птица безмозглая, её не жалко». Ну вот, а соус дед сам сделал. Его научили друзья с Кавказа.

– Может, это и есть такой тайный знак дружбы? – задумчиво сказал Илья Григорьевич, – Пробуй цахтон… каждый раз, когда я готовлю его – вспоминаю своих приятелей. Памятка. Дружба в осязании. Не только в сердце, но и на языке.

…На следующий день прогулка чуть было не сорвалась. Когда Даша проснулась, ей показалось, что ещё слишком рано, толком даже не рассвело. Но, выглянув в окно, она увидела, что небо затянуто низкими тучами. Вышла в сад – было тепло и безветренно, но время от времени накрапывал мелкий дождь.

– И куда мы пойдём? – вслух рассуждала Лида, стараясь убедить не только дочку, но и себя. Она тоже уже настроилась провести сегодня день праздно, – Только отойдём от дома, как ливанет… А там и укрыться негде.

Лида заварила кофе, не торопясь нарезала хлеб, сыр, колбасу. Поставила на стол масло. Даша представила – они целый день сидят тут, на маленькой даче. В сад и носа не высунешь – сырость и грязь. Мама шьёт, а она сама мается за книгами, потому что, сев за них с утра, перечитает уже к вечеру. Да и большинство книжек, которые она привезла сюда, изначально уже прочитанные, так идти по кругу? Денёк ещё можно перетерпеть, но если плохая погода установилась надолго?

– Ну, давай всё-таки пойдём, – попросила Даша мать, не рассчитывая особо на успех, – Там же везде асфальт, ты говорила…Значит, не раскисло. Зонтик возьмём…

Только одно могло быть интересно в сегодняшнем дне. Подняться туда, на вершину. То мучительное, тревожное чувство, которое она испытала во сне – ей надо было знать, что на вершине его не будет. Что там всё иначе, не как в её сне. Тогда можно спокойно жить дальше. А то будто стоит что-то у тебя за плечом, а ты не решаешься оглянуться…А сделать это надо, необходимо понять, что опасность не подкрадывается незаметно.

Лида колебалась. В лесу сейчас так славно пахнет мокрой листвой, землёй…Но всё решилось само собой. Они ещё не закончили пить кофе, как сквозь тучи проглянуло солнце, зажгло алмазами капли дождя на стекле.

– Одевайся, – сказала Лида, – Но зонтик мы всё-таки возьмём.

Обе, не говоря друг другу, задумались о том, брать ли с собой Ульяшу. Если проигнорировать девочку, обида будет смертельной.

– Я даже не знаю, где она живёт, – сказала Даша.

Лида поняла её без слов:

– Ладно. Давай на усмотрение бабушки. Если она отпустит внучку с нами… Но на покой в этом случае рассчитывать уже не приходится.

Через четверть часа они стучались в деревянную калитку. Дача, где жила Ульяша, была лишь ненамного больше, чем их собственная. Но видно было, что люди тут живут давно, и всё уже приспособили для своего удобства. Голубая кабина летнего душа, аккуратно подстриженный газон, на котором лежал большой надувной мяч – белый, в красную полоску, под яблоней – стол, покрытый клеёнкой, и две скамьи.

– Мы тоже всё так устроим, – сказала Лида, с лёгким оттенком зависти.

И Даша знала, почему. Мама прекрасно шила, преображала ткань, кружева, тесьму. Но преобразить быт вокруг себя, навести уют – не умела никогда. «Руки-крюки», – ругала она себя, попытавшись в очередной раз сделать дома какое-то подобие косметического ремонта. Своими руками, потому что лишних денег на мастеров не было никогда. Обои и краску – и то чаще всего приходилось покупать на распродаже. Обои ложились криво, краска вздувалась, будто за кисточку взялся первоклассник….

Дверь домика приоткрылась, они услышали сердитый плач, а по дорожке к ним уже спешила пожилая полная женщина. Она куталась в синий платок с кистями, и была такой классической бабушкой, каких Даша видела на картинках для малышей. Ещё бы кресло-качалку, спицы с вязаньем и кошку у ног.

– Извините, пожалуйста, – торопилась она, ещё не подойдя к ним, – Моя сегодня с вами не пойдёт. Лежит с температурой тридцать восемь. Нет-нет, не ковид! Вместо того, чтобы вечером сидеть дома и пить чай с ватрушками, она отправилась к дяде Сене, а тот её угостил колбасой. А холодильника у него нет. Бог весть – сколько и где лежала у него та колбаса. Ульяшу всю ночь тошнило, я с ней сидела…

– Может в аптеку надо? Какие-то лекарства? – Лида взглянула на дочь, – Мы можем сходить. Или посидим с Ульяшей, пока вы сходите…

– Вы знаете, я лекарств с собой взяла, наверное, больше, чем в больнице есть. Вы уже представляете, на что этот пострелёнок способен…

Вопли сзади усилились. Бабушка опасливо оглянулась и вздохнула:

– Вы уж идите, куда собрались, а я постараюсь выдержать этот бой.

…Конечно, они сделали ошибку. Не пошли по асфальтированной дороге, которая вилась по склону – идти так показалось им слишком долгим, и они решили взять гору в лоб. Тем более, что уже распогодилось. Дождь перестал окончательно, земля стала подсыхать. Лишь вершина горы была ещё – то ли в низких тучах, то ли в тумане…

Лида шла первой. Ясно было, куда подниматься – всё выше и выше. Но даже подобия тропинки тут не имелось, и местами приходилось продираться сквозь траву, порой просто карабкаться по каменистому склону, оступаясь в ямы. А потом Лида вдруг остановилась так резко, будто наткнулась на что-то, и сказала:

– Извините, пожалуйста.

– Что там? – спросила Даша.

– Змея, представляешь? Кажется, гадюка. Нет, мы всё-таки две идиотки. Надо было по дороге…

Лида несколько минут выискивала глазами палку, наконец, нашла её – достаточно длинную, и теперь ощупывала траву, прежде, чем туда ступить.

Пару раз они делали перекур. Обе уже запыхались от трудного подъёма и отдыхивались долго.

Вышли, выкарабкались они – к финальному отрезку дороги, которая теперь шла полого по вершине – к телемачте. И Даша вздохнула с облегчением – ничего похожего на её сон не было здесь. Если бы она не знала, то подумала бы, что они в обычном лесу, сквозь который ведёт трасса. Ничего необычного, загадочного не было тут. Впереди – металлический забор, узкая калитка в нем, и кнопка звонка. Просто так сюда не пускали. За забором – двухэтажное здание, и мачта, иглой уходящая в небо. Теперь можно было рассмотреть её близко. Но тут она уже не казалась такой тонкой и острой – какой виделась у подножья горы. Действительно, вся она от макушки до пят была увешана тарелками. И от этого «растолстела».

Казалось, забор не обогнуть – лес везде.

– Ну и куда нам теперь? – немного растерянно спросила Лида, – Я думала, тут хоть есть смотровая площадка…. Полюбуемся сверху на город. Сфотографируем на телефон.

– Какое сфотографируем! Внизу всё дымкой скрыто…

Они заметили охранника, который прохаживался по ту сторону ограждения. Невысокий, сухощавый седой человек в черном форменном костюме.

– К нам нельзя без пропуска, – сказал он.

– Да мы понимаем, – вздохнула Лида, – Снизу гора смотрится как-то иначе….А тут прямо чаща.

Охранник их понял:

– Вы сверните направо. Вдоль самого забора вьётся тропинка, она выведет вас на поляну. Туристы обычно туда идут….

Лида поблагодарила с чувством облегчения. Не зря они, оказывается, целый час поднимались. Она представила, как завтра будут болеть все мышцы….Тропа действительно скоро привела их в то место, где лес отступил. И Лида чуть не ахнула:

– Дашка, посмотри! Я так высоко никогда не была! Весь город как на ладони…

И не только город – с его районами – был перед ними, под ними. Вдалеке, серебристой лентой лежала Волга, и все окрестные горы тянулись – ниже.

Но Даша замерла. Вот тут, в том месте, где они сейчас стояли, всё было как в её сне. И группа людей – туристы, наверное? – поодаль. И каменная «шишка» неподалёку. И пещера в ней.

А ещё в той пещере стояли два человека. Один высокий, черноволосый, немолодой уже, высокого роста. Замшевые брюки и такая же куртка. Черты лица – правильные, твёрдые, точно резцом высеченные. Прищуренные глаза. Во всём его облике было непередаваемое ощущение величия.

Если не первом мужчине была одежда – вне времени – в такой можно было представить и охотника века из восемнадцатого, то второй был вполне современен. Джинсы и светло-голубая рубашка, короткая стрижка… темноволосый тоже, и с голубыми глазами, он был хорош, как модель из журналов. От таких тащатся девочки.

Первый взглянул на девочку сначала мельком, потом задержал взгляд. Помедлил, и словно против воли сказал:

– Она нас видит.

– Кто? – откликнулся второй небрежно. Он будто поразвлечься сюда пришёл. И сейчас во вкусом закуривал.

Первый дёрнул подбородком, указывая на девочку. Тогда и второй всмотрелся. И зорким, цепким стал его взгляд. Даша в это время тоже изучала их. Глаза их встретились.

– Видит! – второё затянулся, но как-то нервно, на задумываясь об этом, и тут же бросил сигарету под ноги, – Я зову её….

– Нет, – сказал первый.

– Когда в последний раз ты видел такое? – заговорил второй, и в голосе его чувствовалась какая-то даже страсть, – Что ж, младенцев забирать из люльки, у которых ещё есть зачатки дара? Так потом, когда подрастут, они все потеряют его…

– Вот уже много лет ты отдаешь мне детей, чтобы я учил их, – первый заговорил медленно, точно подбирал слова, которые могут убедить второго, – И каждый раз я знал о трагедии, которая стоит за плечами каждого моего ученика. Я понимал, что чувствует его мать, потеряв своего ребёнка навсегда. Я знал, что почти все мои ученики, как бы хорошо я ни готовил их – обречены на гибель. Я не мог дождаться того дня, когда уйду на покой. И этот день настал. Я не возьму больше никого, Йэн. Я понимаю, что ты – паромщик, и это твоя работа. Но теперь ты будешь искать детям другого учителя.

– Но ты же понимаешь, ради чего всё это делается?! Пусть она будет последней, Горан! Я больше никого не приведу к тебе…

– Нет!

Но Йэн его уже не слушал. Он вздохнул, а потом лицо его преобразилось, расцвело улыбкой. И он поманил девочку, которая его видела.

В это время Лида говорила с туристической группой. Ребята приехали из Подмосковья, и были в восторге от здешних мест. На ночь они собирались встать тут лагерем.

– Это ведь древнее место! Люди тут жили в незапамятные времена. Археологи находили здесь бронзовые и железные украшения, – делился с Лидой парнишка лет шестнадцати в клетчатой рубашке, – А знаете, переночевать там, где несколько тысячелетий назад тоже горели костры – это такой ощущение…

Даша, не отрываясь, смотрела в эти голубые глаза, которые звали, приказывали, гпнотизировали. И этот приглашающий жест рукой… Она сделала шаг, другой… И уже сама не заметила, как стояла у входа в пещеру.

Йэн подал ей руку. Она приняла её – и шагнула во тьму. Туда, где ещё раньше растворился Горан.

## Глава 6

Лида не знала, какой смысл для неё теперь жить. Она говорила себе – когда Дашу найдут, надо будет её похоронить. Поставить памятник. Сделать как все. Достойный памятник из гранита, чтобы её дочь не лежала под заросшим могильным холмиком.

Это была внешняя причина, лежащая на поверхности, понятная для всех, кто её сейчас окружал. Потому что никто не верил, что пропавшая девочка найдётся живой. Если её не отыскали в первые дни, то…Она не маленькая, была бы возможность прийти или шанс позвать на помощь, она бы этим воспользовалась. А если нет, то…

О том, что могло случиться, мнения расходились. Ясно было, что это не несчастный случай. Гору обыскали многократно – и полиция, и волонтёры. Обошли вокруг каждого дерева, заглянули под каждый куст. Обрывов, с которых можно упасть и разбиться, тут не было. Не только тела, но и следов крови – ничего, от вершины до подножья. Значит, кто-то Дашу украл, забрал с собой? Но хоть что-то должно было остаться…Следы борьбы – какие-нибудь сломанные ветки, обрывок ткани от её платьица, что-то…

Пойти по доброй воле с похитителями она не могла. Какой бы историей они её не манили, она бы предупредила мать. В этом Лида не сомневалась, в отличие от полиции. Там почему-то допускали, что Даша могла среагировать на чьё-то: «Девочка, поди сюда, помоги… На минутку…»

Конечно, привлекли собак. Приехали два кинолога. Парень с ротвейлером и девушка со спаниелем. Это были все служебные собаки в их городе. Их тренировали, прежде всего, на поиски взрывчатки и наркотиков. Ротвейлер не нашёл ничего. Проверил тщательно – посопел – всю смотровую площадку, и сел с видом: «Можешь не волноваться, хозяин. Тут ни бомбы, ни героина нет».

Но спаниель Амбал, понюхав зелёную вязаную кофточку Даши, буквально ведя носом по земле, затрусил по едва заметной тропинке. И не только кинолог Галя, но и остальные – полицейские, и зеваки-туристы, которых как только не гнали, поспешили за ним. И Лида тоже, хотя её ноги не несли. Она представляла, что собака приведёт к телу.

Амбал сначала нырнул в небольшую ложбинку, а потом поднялся ко второй вершине, к Шишке. И без колебаний устремился в маленькую пещерку, освещённую солнцем, видную насквозь. Она была такой мелкой, что лишь два-три человека могли укрыться здесь, что и делали порой туристы во время дождя. Пещерку отсмотрели, чуть ли не с лупой – но даже нитки, даже волоска не обнаружили. Амбал же тихо скулил и скрёб стену.

– Может, вы сюда вдвоём заходили? – спросила Галя, оттаскивая собаку, боясь, что та поранит лапы о камни.

Лида покачала головой. Ею всё больше овладевало ощущение нереальности. Оно сменяло то ощущение холодного ужаса, которое она испытала, обнаружив, что Даши нет рядом. Только несколько минут после этого она оставалась спокойной – ждала, что девочка отлучилась «в кустики», или что-то привлекло её внимание – она отошла, но сейчас вернётся.

А потом Лида металась и кричала, звала дочь, и умоляла тех туристов, с которыми только что беседовала, вызвать полицию. И как звонку не сразу поверили, предложили ещё походить по окрестностям, и ещё позвать:

– У нас людей мало, сейчас кого-то сорвём с места, отправим к вам… К тому моменту как подойдут, ваша дочка уже найдётся. А тут серьёзный вызов случится – нам и послать некого будет. Да что вы плачете…У нас отродясь никого не похищали, не было такого просто.

Это уж потом – были и полицейские, и кинологи, и зеваки, и волонтёры из «Лизы Аллерт». В ту ночь в городе, наверное, недоумевали, видя, что гора светится. Лучи многочисленных фонариков скользили, переплетались, множились…

Лиду много раз пытались увезти домой. Она отказывалась с такой нотой в ужасе в голосе, будто уйти ей отсюда – значило, что Даша пропадёт насовсем. Её уже никогда не найдут. Нет, она должна сидеть на том самом месте, где была те минуты, когда дочка исчезла. Если Даша вернется, то только сюда, она знает, что мать её ждёт и тревожится. Так что нужно быть тут, иначе они разминутся.

Наконец, кто-то из этих людей, которых в эту ночь много прошло перед её лицом, сказал, что необходимо ехать в полицию, и там её обо всём подробно расспросят и запишут ее показания. А здесь, на горе, всё равно останутся полицейские и волонтёры, и если Даша придёт….

…Потом Лида сидела в маленьком кабинете женщины-следователя. Всё время хотелось пить, во рту пересыхало так, что даже когда Лида пила, эта сухость не исчезала. Следачка была немолодой, худощавой, с рыжими крашеными волосами. От форменного пиджака шёл слабый запах пота.

Следачка попросила сначала в деталях рассказать, как всё произошло, когда мать заметила, что дочь исчезла. Потом стала задавать вопросы. Может быть, у Даши были друзья и в городе, и девочка хотела встретиться с ними, а мать её не пускала? Не замечала ли Лида, что дочь употребляет наркотики? Пропадала ли она раньше? Лиде хотелось зажать уши и вместо ответов кричать только: «Нет! Нет! Нет!» Никто тут не знал её девочку. Даша не могла уйти, не предупредив. Даже, когда она на рассвете ушла с дачи, она оставила записку…

– Вам нужно поговорить с кризисным психологом, – сказала женщина, – Обязательно.

Видимо Лида сейчас была настолько не похожа на нормального человека, что это бросалось в глаза.

– Я сейчас напишу телефон, утром договоритесь, она вас примет. Очень хороший специалист.

– Зачем? – обычно голос у Лиды был звучный, но тут получился какой-то полузадушенный. Она хотела прокашляться, потому что сама себя не слышала, но получилось не то, что хотела. Ее накрыл приступ, в горле была уже наждачная бумага, и она докашлялась до того, что испугалась – её сейчас вырвет. Лида выбежала на крыльцо, на свежий воздух. Тут её, скорчившуюся на ступенях, и нашла следачка. Она погладила Лиду по плечу и сказала – уже другим голосом, человечным. Наверное, у нее у самой были дети.

– Вас сейчас отвезут…. У вас есть с собой ключ от городской квартиры?

– Квартиры? – спросила Лида, не совсем понимая. Потом до нее дошло, – Нет, мне обещали, что я только поговорю с вами, и меня вернут обратно. Туда.

Она указала на гору. И снова начала дышать ритмично, осторожно, чтобы приступ не повторился.

– Ну, куда вы сейчас поедете? – почти шептала ей в ухо следачка, – Там люди будут всю ночь. А вам сейчас надо, после такого потрясения, выпить что-нибудь и поспать. Ну хоть…водки выпейте.

– Я пойду, – сказала Лида, поднимаясь.

– Куда вы?

– На гору.

– Стойте, – следачка вздохнула безнадёжно, – Я сейчас отвезу вас. Потом вернусь. Погоди, не уходите. Я ключи от машины возьму только, и своих предупрежу. И давайте всё-таки заедем к вам домой за фотографиями девочки. Самыми последними, какие есть.

Лучше бы она сказала – самыми свежими. Последние фотографии….

Уже начинало рассветать. Даша осталась в дне вчерашнем. Начинался новый день, в котором её уже не было. И никаких зацепок. Лида сидела на том же месте, ждала. Кинологи уехали. Парень с ротвейлером прошёл мимо Лиды, молча. Галя задержалась. Стояла в двух шагах, медлила заговорить.

– Амбал сделал всё, что мог. Дальше след просто обрывается. И вокруг – ничего, даже намека. Никаких запахов.

Повисла пауза. Лида не знала, сколько она длилась. Когда она, встрепенувшись, посмотрела на место, где стояла Галя, той уже не было. Один из полицейских сказал, что информация о пропавшей девочке уже сегодня будет передана по местному телевидению, радио, а завтра появится в газетах. По городу расклеят листовки.

Но гору люди покидали. И полицейские, и волонтёры. Тут уже всё обшарили тысячу раз, и понимали, что теперь надо искать Дашу в других местах, может быть – далеко отсюда.

– Хотя бы держите постоянно при себе включённый телефон, – сказала, расставаясь с Лидой женщина-следователь, – Мы должны всё время быть с вами на связи. Какие-то новости….Какие-то вопросы…

Лида смертельно устала, она понимала, что может вот-вот опуститься на траву и заснуть, точнее провалиться в небытиё на какое-то время, хоть на несколько минут. Но она боялась заснуть. Ей может присниться какой-нибудь счастливый или просто спокойный сон. А потом она проснётся и заново осознает, что Даши нет. Это будут такие качели, что у неё разорвётся сердце.

Там, где по вершине горы была проложена дорога, проезжали машины, вышли на работу те, кто обслуживал телевидение. Сменились сторожа. Появятся скоро и туристы.

…Она не удивилась, увидев идущего к ней Олега. В самые трудные минуты он всегда возникал, точно из неоткуда. Не зря они с дочерью звали его «ангелом-хранителем». Более точных и не таких банальных слов, описывающих суть их отношений, нельзя было найти. Лучше бы сейчас Олег был с Дашей.

– Пошли, – сказал он, подойдя к Лиде.

Она покачала головой.

– Пошли, – повторил он, и крепко взял её под локоть.

У него были изящные руки с длинными пальцами. Они могли принадлежать и музыканту, и хирургу. Но его сил сейчас хватило, чтобы заставить Лиду встать. Олег повёл её к своей машине, белой «тойоте». У неё был номер «911». Наверное, гаишники специально такой дали. Был ли кто-то у них в городе, кому Олег не помог, кого он не лечил?

Лида не спрашивала его, откуда он узнал. Наверное, знал уже весь город.

Он привёз её к себе в больницу, в приёмное отделение, которое возглавлял, которым «володел». Все медсёстры тут боготворили его, заглядывали ему в рот. Он провёл Лиду в свой кабинет, где не только работал, но и жил в прямом смысле. Сколько раз он ночевал здесь, на диване!

– Ложись, – сказал он Лиде, доставая из шкафа подушку и одеяло.

Она покачала головой.

– Мне нельзя спать, – сказала она, и он не узнал её голос. Было в нем что-то механическое, не вполне человеческое.

– Я сделаю укол.

Положить голову на подушку было удобно в том смысле, что теперь слёзы текли вбок, впитывалась в наволочку. Расплывался свет от зажжённой лампы на письменном столе Олега. У него в кабинете всегда было немного полутемно.

Когда игла вошла в её руку, Лида вспомнила.

– Да, телефон… – оказывается, он был зажат в её руке. Не так-то просто было разжать пальцы. Она сунула аппарат – горячий и влажный от её ладони – Олегу, – Мне же могут звонить. Если какие-то новости…

Он кивнул, погасил лампу и вышел, унося её мобильник. Она услышала, как в двери повернулся ключ. Потом, уже сквозь сон, она несколько раз понимала, что в дверь стучат, ищут Олега. В этом сне или забытьи Лида провела весь день. Лишь когда стало темнеть, она села на диване, пытаясь прийти в себя. Голова была такой тяжёлой, что она трясла ей, как лошадь.

Вошёл Олег. Наверное, он заходил к ней и раньше, время от времени, проверял, как она.

– Никаких новостей, – сказал он, понимая, что ей раньше всего надо от него знать, – Ищут. Все ищут. Я сейчас сварю кофе. Тебе с сахаром или с шоколадкой? Лида…Лида… Перестань. Тебе надо что-то поесть. Хотя бы выпить кофе. У тебя сейчас дома будет как штаб-квартира. Надо держаться. Тебе станут звонить…

– Звать на опознание? Ты понимаешь, что если её до сих пор не нашли, значит, Дашки уже нет в живых!

И Лида наконец-то разрыдалась, страшно, со стонами, с подвываниями. Больнице не впервые было слышать такие рыдания. На первый этаж, в приёмник, привозили бывало, таких тяжёлых, что врачи ничего не могли сделать. На четвёртом этаже была операционная, и там тоже порой «оставляли на столе» больных. Или они уходили чуть позже, в реанимации. И сейчас, если кто-то шёл по коридору мимо кабинета, то может, лишь вздрогнул чуть, поежился, подумал, что кто-то только что умер.

Олег не сказал, что Даша обязательно найдётся. Он не умел врать.

– Лида, – сказал он, – Сейчас всё равно придётся собраться. Пройти через всё это. А там как Бог даст.

– Бог? – вскинулась она, – Я помню эту легенду, что тебе рассказали в монастыре. Двое парней рыбачили и утонули в Волге. У одного мать была верующая, и молилась страстно. И тело этого парня нашли, она смогла его похоронить. А второй так и сгинул. Типа «молитва матери со дна достанет». Зачем ты это мне рассказываешь?! Зачем?! Я вообще не смогу ни в кого верить, если с Дашкой…

– Пей кофе, – сказал он, – У меня кончился рабочий день, я отвезу тебя сейчас домой. Правда, там тебя ждут журналисты. Дежурят у подъезда. И не мотай головой, на гору ты сейчас не вернёшься.

– Не на гору. К себе на дачу. Телефон будет у меня, так что полиции не важно, где я осяду. Главное, чтобы была на связи.

– Ах да, мобильник, – Олег достал телефон из кармана, протянул ей, – Ну на дачу ещё ладно.

…Тут никого не было. Никто из прессы не прознал пока, что она купила этот убогий домик, обнесённый ветхим деревянным забором. Машина ныряла, подъезжая, точно лодка в волнах. Дом стоял, глядя на них тёмными окнами. Последний раз они уходили отсюда с Дашей.

Но вокруг люди жили. Огоньки светились. И Олег сдержался, не задал вопрос, который собирался: «Не страшно тебе здесь будет?». Вместо этого он сказал:

– Мне бы не хотелось, чтобы ты сделала какую-нибудь глупость.

– Я не пойду ночью на вершину. И не наложу на себя руки, если ты об этом. Спасибо за то, что ты сделал. Спасибо, что побыл рядом. А теперь я хочу остаться одна, понимаешь? Поезжай к маме.

У него была старенькая мама, которая давно бы уже как пушинка одуванчика сорвалась с этой земли в вечность, если бы не его искусные руки и то, что он каждую минуту был начеку.

Лида пошла к дому. Ему и, правда, было страшно оставлять её одну. Он очень устал, как почти каждый день смертельно уставал на работе, но ему было бы легче сейчас сидеть рядом с Лидой, и хвататься за мобильник, принимая звонки. Надеясь каждый раз, что вот сейчас всё-таки будет чудо… А что станется с Лидой, если её действительно попросят приехать на опознание?

Когда он ехал обратно – Лида была права, маму, которой девяносто с лишним лет, невозможно оставить одну на ночь – но слёзы стояли и у него в горле, и трудно было дышать.

…В ту ночь, уже вторую ночь, как не было Даши рядом, Лиде не звонили. Она звонила в полицию, заставляла себя отсчитать пару часов, и снова нажимала на кнопки мобильника. Когда-то она так звонила в реанимацию, когда там лежала её мать после операции. У матери начался перитонит, и неизвестно было, доживёт ли она до утра. Звонок давал острое чувство облегчения – пока жива, которое уже через несколько минут сменялось тревогой и ожиданием следующего звонка.

Так и сейчас, для Лиды важнее всего была весть, что Дашу не нашли ещё мёртвой. А значит – поиски продолжаются. Она понимала разницу – в реанимации всё решилось в течение нескольких часов. Матери, в конце концов, стало лучше. А сейчас сколько придётся ждать? День за днём, неделя за неделей, может быть, год за годом, или всю жизнь ждать…Может, настанет миг, когда она не выдержит этой пытки надеждой, и возжелает, чтобы нашли хотя бы тело дочери. Чтобы всё кончилось.

Но пока – нет, только не это…

Утром пришёл Василий. Лида вскинулась на стук открывшейся калитки, но увидев, кто это – снова застыла. С горы её прогнали. Но тут она сможет сидеть, сколько захочет, погрузившись в полуоцепенение. Единственное, что принесло ей облегчение – то, что Василию ничего не надо было объяснять. Всё знали уже и дачники.

– Пойдёмте к нам, – сказал мальчик, – Поживите у нас. Дедушка зовёт. Места много. Сюда скоро доберутся журналисты, и покоя вам не будет. А наш замок они не смогут взять, он выдержит любую осаду.

Васька руководил Лидой, как будто он был старшим:

– Я помогу вам перенести вещи. В несколько приёмов всё утащу. И швейную машинку, и манекены.

– Ты думаешь, я смогу шить? – спросила Лида.

…Лето было прекрасным. Безмятежным. Полным ласковой истомы.

Где-то там задыхались в ковидных госпиталях люди, и врачи сходили с ума от бессилия и запредельной усталости. Где-то умирали и оплакивали, обретали надежду и теряли её…

Но тут зрела в свой срок земляника, и Ульяша сплела венок в ночь на Ивана Купала, и вместе с бабушкой пришла к озеру, чтобы пустить его по воде. Пахло яблоками на Спас. Даша всегда любила этот праздник. Они с Лидой наливали в хрустальные бокалы медовый сидр, в котором искрились и танцевали, струясь вверх, пузырьки. Мать и дочь. сидели на балконе, едва ли не всю ночь, смотрели, как падали звёзды…

Теперь Лида была одна. Упала звезда Даши или ещё горит?

А потом ветер принёс грустную ноту первого холода, который приближался неотвратимо, и ночи становились всё темнее, и рассвет всё позже, будто солнце тоже заболело, и тяжело было ему утром встать в своё время…

– Когда вы вернётесь в город, Лида? – спросил дед, – Васька уезжает на днях – пора в школу. Всё-таки выпускной класс.

В летние месяцы молодую женщину чаще всего можно было увидеть на балконе, выходившем во внутренний двор. Она просиживала там с утра до вечера, неподвижная, как статуя. Здесь её не могли достать любопытные – хотя история с девочкой давно уже уступила место на страницах газет другим новостям. Но отсюда же была видна и маленькая дача Лиды, и дорога, ведущая к ней.

Иногда Лида приходила сюда и ночью, когда не могла спать от душевной боли, а это случалось часто. Она ворочалась в постели то и дело, меняя позу, будто надеялась найти в конце концов такую, в которой меньше станет болеть.

Лида представляла, что могли сделать с Дашей те, кто её увез или те, кому её отдали – и её накрывал такой ужас, что она вскакивала, и выбегала на балкон, и как-то удерживала себя на грани, чтобы не броситься вниз…

Один шанс…Может есть ещё один-единственный шанс из миллиона, что Даша жива. Неподалёку шумел ночной лес, пахло озёрной водой, и маттиолой, которая росла во дворе, в больших глиняных вазонах.

Выйдя утром за молоком, Васька нередко видел распущенные волосы Лиды, перевесившиеся через железное ограждение. Значит, она опять уснула на балконе, уронив голову на руки.

Но скоро осень… Теперь она тут лишняя.

– Я поняла, – сказала Лида, – Я уйду. Вы столько сделали для меня, укрыли от всех, и я не была одна. Ульяша и Василий весь лес обыскали, все тропинки облазили. Вы все старались найти слова надежды… Но… Но конечно, пора и честь знать.

– Что же вы хотите делать? – дед смотрел на Лиду поверх очков, точно, отпуская её в свободное плавание, боялся ужасно, что она совершит ошибку, – Вы вернетесь в город?

– Нет, я останусь зимовать тут. На своей даче.

– Что за бред! – даже прикрикнул он, – Ваш домишко не приспособлен для русской зимы… Вы схватите пневмонию уже в ноябре. Не ковид, обычную пневмонию!

Лида пожала плечами:

– Какой-нибудь обогреватель включу. Это всё совершенно неважно.

Дед вздохнул так глубоко и трудно, будто на груди у него лежала тяжесть, и не хватало воздуха:

– Вот что. Я думал перебираться отсюда в город тоже. Васька уедет – и кто мне станет помогать? Но если вы останетесь всё равно, то живите здесь. Купим дров, будем топить печи. Будем вместе зимовать…. И ждать.

Лида только кинула. Но дед перехватил её взгляд, и понял, насколько она была ему благодарна.

…Зима прошла как в отдельной стране. Отрезанной от всего мира белоснежными снегами, такой белизны снега не бывает в городе. И лес отгораживал их, его бесконечно тоскливые песни на зимнем ветру. Все разъехались с дач. Остались только Лида и дед.

Вести ещё приходили, поиски Даши ещё велись. Но не было в её деле зацепок, как в других делах. Достоверного – того, что кто-то где-то видел именно её. Ничего, кроме слухов. Женщина сказала. Мужчина позвонил. Ворожея нагадала. Кажется, похожая девочка мелькнула… Слухи не подтверждались. И Лида знала, что и поиски вскоре неизбежно сойдут на нет, затухнут.

## Глава 7

Даша никак не могла проснуться. Две мягкие подушки, одну из которых она обнимала, а в другу