# Дар императора

Анна Ге

Он должен был нести крест власти, которого не хотел. Она должна была нести крест неволи, о которой не мечтала.

Их встреча стала началом игры, правил которой они не устанавливали. Теперь он – император, а она – его «особый дар». В мире, построенном на запретах, они рискуют всем ради чувства, которое может стать их спасением или гибелью.

## Пролог

Наступил день, которого ждали все – от придворных в мраморных залах до торговцев на пыльных улицах. День коронации Пятнадцатого Императора.

Эпоха его предшественника останется в истории как время великих свершений и тяжких потерь. За без малого двадцать пять лет правления старый император расширил границы империи до невиданных пределов. Но цена за эти новые земли была высока, они пролиты кровью целого поколения. Последние же годы его правления прошли под знаком затишья. Для кого-то – долгожданного, для кого-то – томительного. Государство, привыкшее к битвам, замерло в ожидании. В ожидании нового правителя, новой эпохи. И этот день настал.

***

Улицы столицы кишели народом, а воздух гудел от песен, смеха и говора на десятках наречий. Пахло жареным мясом и пряными сладостями, которые раздавали с щедрых рук. Сегодня каждый мог почувствовать себя гостем императора. На праздник съехались купцы из самых отдалённых провинций, а также заморские послы. Все они ждали кульминации – «Великого шествия» нового повелителя.

Но за высокими стенами дворца царила иная атмосфера. Здесь не было ни песен, ни щедрых угощений. Здесь все, от дрожащего юного слуги, поправляющего свечи, до седовласого министра и родственников императора, были скованны одним чувством: лихорадочным, почти паническим волнением. Каждый понимал, сегодня решится не только судьба короны, но и их собственная.

***

Звон колоколов Храма Нефритовых Врат возвестил о начале. Долгожданный момент настал, и шумная столица погрузилась в гробовую тишину. Теперь было слышно лишь то, как стражники, звеня сталью, встают в строй по обеим сторонам пути, по которому должен пройти новый император.

Тяжелые дубовые врата храма медленно распахнулись, и на верхней ступени возник император. Затаив дыхание, народ смотрел, как он начинает медленный спуск по ступеням. За ним двинулась целая процессия: по обе стороны от правителя бесстрастные гвардейцы в сияющих латах и монахи в багряных одеждах, а в хвосте – вереница слуг.

Пока император спускался, на площади царила гробовая тишина, нарушаемая лишь мерным скрежетом доспехов. Тысячи глаз, полных немого ожидания, были прикованы к нему, к олицетворению будущего великой страны.

И лишь когда сапог императора коснулся брусчатки главной улицы, тишину разорвал пронзительный крик старого монаха. Его голос, старческий и дребезжащий, набирал мощь, взмывая к небесам, а иссохшее лицо было обращено вдаль, словно он взывал к самим богам. Когда последнее эхо его клича замерло в воздухе, император ступил на дорогу, именуемую «Великое шествие».

В тот же миг монахи подхватили низкое, гортанное пение мантры, чей ритм слился с шагом процессии. Из толпы робко, а затем все громче послышались первые поздравления, где-то вдали кто-то крикнул: «Да здравствует император!».

В воздух взметнулась горсть бронзовых дисков. Слуги щедрой рукой бросали их в толпу, и счастливчики ловили их на лету. Это были жетоны, отчеканенные в лихорадочной спешке. На грубоватом оттиске угадывался профиль молодого правителя и дата: «Год Грифона 1615». Для собравшихся это был не просто сувенир, а вещественное доказательство: началась новая эра.

***

Зал Высшего Совета был высечен из единой глыбы белого мрамора, усеянного прожилками золота, словно застывшими молниями. Высоко под куполом сияла гигантская мозаика Грифона-Провидца – мифического покровителя страны. Тело могучего льва, отливающее золотом, и орлиная голова с пронзительным взором. Крылья выложены из лазурита, а аметистовые глаза, загоравшиеся при свете солнца, пронзительно смотрели на собравшихся.

Воздух был густ и сладок от дыма бронзовых курильниц, стоявших между колонн. В этом священном сумраке даже усталые позы министров на их креслах казались частью древнего ритуала.

Внезапно зал замер. Верховный Патриарх поднялся на кафедру, и его низкий, вибрирующий голос наполнил пространство, обращаясь прежде всего к знати, чьи сердца должны были очиститься.

«Чада верные! Вельможи и хранители престола!

Прислушайтесь к тишине, в которой зреет гром. Всмотритесь в сумрак, что рождает рассвет.

Ибо на пороге нашем стоит само Будущее.

Будущее нашей Империи, что ныне, как влажную глину, возьмет оно в свои руки. И от того, каким будет сей сосуд – прочным, прекрасным, или же хрупким и безобразным зависит жизнь каждого подданного.

Сей день – не о власти. Сей день – о бремени. О тяжести короны, что не украшает голову, а вдавливает её в землю смирения. О тяжести скипетра, что не символ славы, а прут, коим отгоняют хищников от стада.

И потому я спрашиваю вас, готовы ли вы? Готовы ли вы сменить усталость на ревность? Готовы ли вы отринуть мелкие распри и забыть обиды, дабы плечом к плечу стать за спиной того, кому суждено вести нас?

Ныне рушится одна эпоха и дышит на ладан другая. Мы стоим в этом зале, на острие времен. И прежде, чем переступить эту грань, очистите помыслы свои. Ибо грядет не просто правитель. Грядет испытание для всех нас.

Да услышат небеса сей миг! Да приготовит каждый душу свою к встрече с Историей!»

***

Речь Верховного Патриарха парила под сводами, заставляя даже уставших министров забыть об усталости. Каждый слышал в его словах свое: опытные придворные – грозное предупреждение, молодые – призыв к действию. Но для семьи императора его слова были бальзамом на душу. Они, затаив дыхание, ловили каждое слово.

Вдовствующая императрица сидела неподвижно в своем темно-фиолетовом платье, цвета наступающих сумерек, расшитом серебряными ветвями плакучей ивы, символом памяти и стойкости. В её высоко убранных волосах, тронутых первой сединой, мерцала скромная корона вдовы. Но всё это величие меркло перед выражением её лица.

В тот миг, когда Патриарх произнес: «…ибо грядет не просто правитель. Грядет испытание для всех нас!» – её взгляд, горящий смесью безграничной гордости и острой тревоги, встретился с его пронзительными глазами. Она слушала не слова, а сам голос истории.

***

Двери распахнулись. Зал встал. На пороге стоял император. В простом белом одеянии, что походило на саван. Ни вышивки, ни украшений. Он шагал к трону. И эта простота на фоне позолоты и парчи вызывала священный трепет.

Император шел спокойно и неспешно. В его движениях не было и тени пылкости, и со стороны невозможно было понять, что скрывается за этой мерной поступью: глубокая усталость от долгого шествия, осознанное смакование каждого мгновения или нежелание занимать трон, который достался ему такой ценой.

Придворные застыли в почтительных поклонах, но их взгляды – робкие, быстрые, жадные тянулись за белой фигурой. Ближайшие родственники и высшие сановники, стоявшие у самого пурпурного ковра, позволяли себе поднять голову чуть выше, встречая его шаг тяжёлым, оценивающим взглядом. Чиновники среднего ранга лишь искоса, украдкой, следили за краем его одеяния. А мелкие клерки и слуги у колонн и вовсе не смели поднять глаз. Каждый жаждал уловить хоть что-то: жест, вздох, тень эмоции на лице нового хозяина трона, но уровень этой дерзости строго соответствовал его положению.

Стоявшие у подножия трона министры, те, кто десятилетиями служил его отцу, видели больше других. Им открывалось странное зрелище: будто прошлый император возродился в теле двадцатилетнего юноши. Тот же властный взгляд, те же высокие скулы. Но там, где у отца была холодная, отполированная сталь, в его взгляде читалась сталь горящая, ещё не остывшая, не закалённая до конца. Его тёмные волосы непослушной прядью спадали на лоб, а на щеках, лишённых какой бы то ни было щетины, играл румянец. Он шёл, выпрямив спину так, будто нёс на плечах всю тяжесть империи, и эта ноша казалась невыносимой для его юных плеч.

И когда он, наконец, замер у подножия трона, настала та самая тишина, звенящая и абсолютная, в которой и рождаются легенды. Кульминация Великого Шествия.

Перед своим народом, прошедшим долгий путь, император, вынесший двухнедельный пост в храме Нефритовых Врат, остановился у чаши с водой. Он погрузил в неё руки, и тишина стала абсолютной.

Император смотрел на своё отражение в воде, которое из-за бегущих капель дробилось и искажалось. На мгновение ему показалось, что он видит не одно, а множество лиц – мальчика, каким он был; юношу, каким стал; и правителя, каким ему теперь предстояло быть. Стекающие капли уносили с собой не только уличную пыль, они смывали с его пальцев всё мирское, готовя руки, которыми отныне предстояло вершить правосудие. А вместе с ними очищался и разум, обретая ту кристальную ясность, что необходима для мудрого правления.

Едва слуги, склонившись в почтительном поклоне, унесли чашу и вытерли насухо руки императора, как голос патриарха разлился над залом, возвещая начало древнего ритуала.

– Народ великой империи! Мы собрались здесь, дабы стать свидетелями великого таинства! На ладони императора, омытые водою чистою, мы возлагаем судьбы миллионов. Да не будет в помыслах его ничего, кроме справедливости! Да не будет в сердце его ничего, кроме заботы о вверенных ему душах!

В это время двое слуг в белых перчатках, не касаясь тела императора, возложили ему на плечи плащ из тяжелого пурпурного шелка.

– Внемлите, потомки! – продолжал патриарх. – Ибо власть – не привилегия, а жертва. Не право на угнетение, а долг служения. Не слепая ярость грозы, а мудрая твердость скалы, о которую разбиваются волны хаоса!

Пока звучали эти слова, другой слуга опоясал императора широким кожаным поясом с массивной золотой пряжкой, на которой был вырезан девиз его династии: «Сила в Справедливости». Каждое движение было ритуалом, лишенным суеты.

– Да озарят Небеса его путь! Да направит он меч свой лишь на защиту слабых, а взор свой на созидание великого! Да правит он не страхом, а добродетелью, и да продлится эра его правления в веках!

Речь патриарха смолкла. Старец сделал шаг вперед, и двое слуг в белых перчатках поднесли ему на бархатных подушках императорский головной убор.

Это была массивная корона из черненого золота, по бокам которой восседали два грифона с глазами-рубинами. С чела ниспадало двенадцать нефритовых нитей, отгораживавших его лицо от мира завесой тихого звона.

– Да примет тебя Небо, как приняло твоих предков! Да осенит тебя мудрость веков! – провозгласил патриарх. Его дрогнувшие от возраста руки вознесли тяжелый убор над головой юноши.

На секунду воцарилась тишина. Её нарушила лишь прохладная тяжесть короны, коснувшейся его головы. Лёгкий звон нефритовых нитей навсегда отделил его от смертных.

Император поднялся с колен. В его взгляде застыло принятие своей судьбы. Он медленно поднимался по ступеням трона, ощущая под ногами высеченные слова: «Служение», «Ответственность», «Мудрость», «Справедливость» и, наконец, «Воля» – твёрдую опору своей власти.

Перед ним возвышался трон из чёрного дерева, увенчанный сияющим сапфиром «Око Империи». По бокам застыли полураскрытые крылья из золочёной бронзы, усыпанные золотыми «перьями» и тёмными самоцветами. Это был не просто трон, а алтарь божественного права. Когда император воссел на трон и принял скипетр с державой, патриарх возвёл руки и провозгласил:

– Да здравствует Ариан, Пятнадцатый Император Лира!

Его слова подхватили сотни голосов, слившихся в едином ликующим гуле, который, казалось, заставил содрогнуться стены дворца. Под сводами зала гремело: «Да здравствует!»

## Глава 1. Почести и дары

Я никогда не видел себя на месте отца. Это место по праву крови и старшинства долгое время принадлежало другому. А потом – никому. Пустота, которую я должен был заполнить.

И вот я здесь.

Вокруг – министры. Уже выстроились в стаи, уже щёлкают зубами на тех, кто подошёл к трону на полшага ближе. Их улыбки – оскал. Их поклоны – расчёт.

А там, чуть поодаль – семья. Если это можно так назвать. Мой дед был щедр на наследников, и теперь здесь толпятся дяди, троюродные братья и сёстры, чьи лица я видел в жизни от силы дважды. Они смотрят на меня не как на родную кровь. Они смотрят на шахматную фигуру, которую только что водрузили на доску. И все они ждут. Ждут, когда я ошибусь. Ждут, когда я дрогну. Ждут, когда можно будет отщипнуть свой кусок от империи, которую я даже не успел как следует ощутить.

Мне уже самому интересно, чем это кончится. Буду я как отец? С его пустым взглядом и безразличием к тем, кто был ему предан?.. Нет. Я не позволю этому случиться. Я не стану его тенью.

Пока мне неизвестно, что принесёт завтра. Какие заговоры созреют за ночь, какие просьбы и угрозы прозвучат у трона. Но я знаю одно: это завтра настанет. И я сделаю всё, чтобы оно оказалось лучше всех моих вчера. Чтобы каждый новый день приносил империи не страх, а порядок. Не произвол, а закон.

Пусть они ждут моей ошибки. А я приготовлю им сюрприз.

***

Да, эти две недели в храме были тяжелыми. Пустота в желудке сводила с ума, а тело слабело с каждым днем. Будь моя воля, я бы съел всё с этого стола за полсекунды.

Но даже там, среди благовоний и молитв, нашлись подхалимы: «Ваше Величество, никто не узнает… Буженины… Кусочек сыра…». Они думали, что покупают будущую милость, нарушая древний обряд. Они не поняли, что, предлагая мне предать свой долг в первую же ночь, они навсегда лишились не милости, а моего уважения.

Голод закалил не только тело. Он открыл мне глаза. На искушение, на ложь, на истинную цену слов тех, кто клянется в верности. Пусть завтра они придут ко мне с речами о преданности, а я буду смотреть на них и видеть жалких лицемеров.

Но всё-таки трапезу нарушать нельзя. Пир – это не просто еда. Это ритуал. Пока я не подниму первую чашу, никто в этом зале не прикоснется к пище. А они все смотрят на меня. Я вижу в их глазах знакомую усталость. Ведь этот день был испытанием для всех, и каждый из присутствующих заслужил свою долю вина и хлеба.

Меня утешает одно: этот бесконечный день близится к концу. Речи стихнут, разойдутся по покоям самые настойчивые просители, и затихнет, наконец, этот гул притворного веселья. Мне останется лишь формально принять подарки.

А потом… потом я смогу выдохнуть. Увидеться с матерью и сёстрами. И может быть наставник найдёт минутку для беседы с глазу на глаз. Без церемоний. Без свидетелей.

Сегодня – праздник, спектакль, который все мы обязаны были отыграть. А завтра… Завтра начнётся моя работа. Первый совет с министрами. И я должен буду говорить с ними на их языке – языке силы, расчёта и власти. Но пока что я дам им всем поесть.

***

Один за другим передо мной проходили дары, а с ними и их дарители. Каждый подарок был их сущностью, в котором не было ни единой случайной черты. Одни, желая блеснуть умом, преподносили древние свитки с забытыми пророчествами. Другие, стремясь продемонстрировать богатство, вручали тяжёлые украшения. И в каждом таком даре я видел одно-единственное, подлинное намерение: купить себе место возле трона.

Единственный подарок, который был чистой формальностью – это подарок от матери. Мы оба знали, что нам не нужны никакие доказательства верности, чтобы полагаться друг на друга. Её дар, хоть и ритуальный, имел иной вес среди прочих – ибо дарителем была сама Вдовствующая императрица.

Она вручила мне кинжал. Лёгкий, отточенный, с рукоятью, усыпанной сапфирами – холодными, как её публичное выражение лица, и твёрдыми, как её воля.

«Чтобы ты никогда не чувствовал себя безоружным», – произнесла она тихо, и только я уловил в её голосе ту самую ноту, материнской заботы.

За матерью подошли сёстры со своими мужьями. И здесь формальность смягчилась, уступив место чему-то более тёплому, хоть и не менее сложному. Средняя сестра, всегда бывшая мне ближе других, с улыбкой вручила мне пару ястребов для соколиной охоты – напоминание о днях, проведённых вместе в детстве. Её муж, добродушный и неамбициозный человек, стоял чуть позади, и его дар – редкая книга по соколиному искусству был подарен явно по её совету.

В отличие от них, подарок младшей сестры и её честолюбивого супруга был холодным и безупречно дорогим, кричащим об их статусе. Они преподнесли пару кубков из цельного горного хрусталя, оправленных в золото и усыпанных сапфирами. Чаши были так искусно отполированы, что в них искажалось и дробилось моё отражение. Пить из них было бы неудобно, да в этом и не было смысла – их истинной ценностью была демонстрация того, что они могут позволить себе владеть такой красотой, не используя её. И вот настала её очередь. Интересно, что же приготовила она – моя тётушка?

Среди всех, скованных церемониалом, лишь она одна позволяла себе лёгкую, почти дерзкую игривость в столь серьёзный момент. Да, ей многое прощалось. Не зря же она была любимицей деда, он ценил в ней тот самый огонь, что пылал теперь в её взгляде, бросающем мне немой вызов. Её походка была полна театральной наигранности, каждый шаг отмерял ритм собственного спектакля.

– Великая княжна Сафина! – возвестил слуга.

И она двинулась ко мне, неся свою хитрую улыбку. Гордая, уверенная, неотразимая. Теперь мне было предельно интересно – какие сети плетёт эта лиса на сей раз.

– Мой дорогой племянник, – начала она, и её голос тек, словно тёплый мёд, сладкий и обволакивающий.

Мастерски. Искусно. Словно она разговаривала не с императором в день его коронации, а с маленьким мальчиком. Никто другой не осмелился бы обратиться ко мне с такой фамильярной нежностью. И от этой наглой, почти опасной иглы… на моём лице сама собой проступила ухмылка, тайное признание её мастерства и вызова.

– Я поздравляю Вас, – продолжила она, и каждый слог был отточен, как лезвие. – Мне невероятно радостно, что на престол взошел человек столь благородный.

Её слова висели в воздухе, словно дым от благовоний – приятный, но удушливый. Я кивнул, сохраняя на лице ту же ухмылку.

– Ценю ваши добрые слова, тётушка. Всегда знал, что вы… искренне участвуете в судьбе нашей семьи.

Наша маленькая дуэль продолжалась. Театр требовал ответной реплики.

– В такой особенный день я хочу вручить Вам особенный подарок.

Слово «особенный» она пропела, растянув его, будто пробуя на вкус. В нём звенел и вызов, и обещание. Все присутствующие замерли, затаив дыхание. Даже музыканты, кажется, перестали играть. Вся она была одним большим театральным жестом, от поднятой руки до хитрого прищура.

– Давеча Вы гостили у меня, и я заметила, что одна моя… вещица приглянулась Вам.

Она обернулась к свите и сделала едва заметный кивок.

– Приведите, – сказала она. В воздухе повисла звенящая тишина, густая и тягучая, как мёд. Все взгляды устремились к дверям. Она продолжила, не оборачиваясь, играя с подвеской на своём ожерелье:

– Надеюсь, что Вам понравится столь скромный дар и Вы не сочтёте его за грубость. В конце концов, что может быть естественнее – подарить императору то, что уже однажды вызвало блеск в его глазах?

Её слова повисли в воздухе, наполненные скрытым смыслом. Каждый придворный ломал голову, что же это за вещица, удостоившаяся внимания будущего императора. А я… я чувствовал, как нарастает лёгкое напряжение. Капкан, расставленный ею в тот день, сейчас должен был захлопнуться.

И эту звенящую тишину разорвал хрустальный перезвон.

В зал вошла девушка. В её чёрные, густые волосы были вплетены крошечные золотые колокольчики, отчего с каждым её шагом рождалась призрачная, невесомая музыка. Её белое платье переливалось на свету, словно сотканное из лунного серебра, а поступь была так легка, что казалось, она парит над полом, едва касаясь его пальцами ног.

Звон разносился по всему залу, оглушительный и пронзительный. Или то был звон в моих ушах, потому что сердце замерло. Ведь это была она. Та самая девушка из сада. Та, чей смех и чьи глаза, полные жизни, я запомнил навсегда. И тётя, хитрая лиса, преподнесла её, как вещь. Как подарок.

***

Девушка шла с высоко поднятой головой, её взгляд был устремлён вперёд, но не на императора, а будто сквозь него, в несуществующую даль. В руках она несла бархатную подушку, на которой покоилась брошь. Но все присутствующие видели лишь ту, что её держала.

Едва служанка приблизилась к трону, тётя громко и отчётливо возвестила:

– Эта брошь принадлежала Вашему деду. Он вручил её мне незадолго до своей кончины, и сейчас я желаю передать её Вам.

Произнеся последнее слово, тётя взглянула на меня из-под опущенных ресниц, и в уголках её губ заплясала та самая, знакомя ухмылка.

– Но Вы должны явить уважение к моему дару и принять его должным образом, – театрально нахмурив брови, провозгласила она. – Встаньте, мой государь, дабы это прелестное создание, – она сделала изящный жест в сторону девушки, – возложило его на Вас.

Хитрый ход, который безмолвно оценил каждый в зале. Подарить рабыню на коронации – неслыханная дерзость. Но лишь она, истинная мастерица придворных интриг, могла облечь этот вызов в столь изящную форму через невинную фамильную реликвию, которую возложит на императора юная дева. Ибо даже этот, казалось бы, простой жест, когда девушка прикасается к юноше, говорил окружающим больше, чем тысяча слов.

Во мне бушевала буря эмоций или это лишь казалось, ведь я и думать о ней забыл с самой смерти отца. Будто завороженный, я поднялся. На меня смотрели сотни глаз, а я видел лишь её.

Всё плыло, как в бреду, а я отчаянно пытался запечатлеть каждую мельчайшую деталь. Она передала подушку слуге, взяла брошь и сделала реверанс. Её запах – лёгкий и цветочный, окутал меня в одно мгновение, и я окончательно потерял контроль. Видимо, именно этот, мой потерянный взгляд и подметила тогда тётя.

Передо мной была только она. Её тёмные ресницы опущены, тонкие пальцы застёгивают брошь у меня на груди, совсем рядом с сердцем. Я почти не чувствую прикосновений сквозь ткань, но мне кажется, будто она ощущает бешеный стук моего сердца.

И самое мучительное – её взгляд, когда всё было закончено. Случайный, будто она и сама не ожидала встретиться с моим. И тут я уже был бессилен. Мне оставалось лишь смотреть, как она кланяется и уходит.

А тёте оставалось лишь вкушать свой триумф.

***

За неделю до коронации мы прибыли в столицу. А ещё за две недели до этого моя госпожа, великая княжна Сафина, вызвала меня к себе.

– Нур, ты служишь мне достаточно давно, и я ценю твоё усердие, – начала она, и её голос звучал мягко, словно она сообщала милость. – За твои старания и прилежание я желаю тебя благословить. Ты будешь отдана в гарем нового императора.

В тот миг под моими ногами будто пропала земля. Я стояла перед госпожой, не смея издать ни звука, чувствуя, как ледяная пустота растекается по всему телу. И это… благословение? Мне оставалось всего два года… Всего два года, и я получила бы свободу. Пять лет учёбы при дворцовой школе не прошли даром, я могла бы устроиться на службу, получать жалование и, наконец, снимать горницу в Третьей провинции. Но всё оказалось тщетно. Меня снова продали.

Сразу после объявления траура по почившему императору с меня сняли мерки для новых платьев. Госпожа даже позволила мне самой выбрать ткани и собрать приданое. Жалование за все годы службы мне, разумеется, выплатили. Но какая мне теперь была радость от этих денег? После такого «благословения» я и не знала, что с ними делать.

Эта неделя стала для меня адом. Я готовилась к новой роли – роли вещи, подарка. Да, я изучала этикет, историю и искусство в дворцовой школе, но не с такой глубиной, как девушки, что изначально готовились в придворные дамы или наложницы. Да и три года службы расставили всё по своим местам: те уроки очень пригодились мне, когда я попала к сестре императора. Но там главным было служение. Я знала, как вести себя при правящей семье, как поддерживать беседу с госпожой – что, впрочем, при её нраве не составляло труда. Я знала, когда следует быть тенью, а когда поддакивать.

Но этого было катастрофически мало для гарема императора. А уж для «особого подарка» и подавно. Потому я училась. Госпожа готовила меня сама. Неделя – ничтожно мало, но и неделя, потраченная на усердные занятия, приносит плоды. Тем более, что занятия эти будут продолжаться. Но уже без великой княжны.

Каллиграфия, этикет, история, искусство, грамота – всё это требовало куда больше времени. Но в основном я репетировала то, что у меня и так получалось лучше всего – танцы. И госпожа сделала на это главную ставку.

«Улучшать технику можно хоть вечность, – сказала она тогда, – но для совершенства вечности не хватит. Будь идеальной в том, что у тебя уже выходит».

Помимо всего прочего, две недели я слушала её. Она посвящала меня в тонкости дворцовой жизни, рассказывала о семье императора, его наложницах, об устройстве гарема и дворца. Но это знание не давало сил – оно лишь усугубляло моё отчаяние, как будто я изучала подробную карту тюрьмы, в которую мне предстояло отправиться.

В один из таких вечеров она, заметив моё подавленное молчание, произнесла:

– Я знаю, что ты чувствуешь.

Её голос звучал ровно и спокойно, будто она констатировала погоду.

– Не думай. Не пренебрегай своим положением. Поверь, каждая девушка в этой империи отдала бы всё, лишь бы оказаться на твоём месте. Цени это.

Она говорила о великой милости. Я слышала приговор. Она видела зависть тысяч. Я чувствовала холод одиночества одной.

– Все мы – подданные, и все мы должны нести свой крест с достоинством. – Она произнесла это с холодной, отточенной гордостью, как заученную истину. – Хоть я и дочь императора, я всего лишь женщина. И когда отец выдал меня замуж, я приняла это.

Она сделала паузу, и в её глазах на мгновение мелькнула тень того, кем она была – девушкой, не имевшей права выбора.

– Я полюбила своего мужа. Мы прожили много лет. Я оплакивала его, когда он погиб. И это я приняла.

В её словах не было приглашения к откровенности. Это был урок. Демонстрация того, как нужно ломать себя.

– Если ты усвоишь этот урок, то пойдешь дальше.

Её слова повисли в воздухе, холодные и острые, как лезвие. В них не было сочувствия – лишь безжалостная формула выживания.

– Поймешь, что наша сила не в сопротивлении, а в умении принимать неизбежное. Согнись, но не сломайся. Стань водой, что точит камень. В этом единственный путь для таких, как мы.

Она посмотрела на меня оценивающим взглядом, словно проверяя, проник ли стальной стержень её воли в моё сознание.

– Твой гнев бесполезен. Твои мечты о свободе – слабость. Прими свою судьбу, и она станет твоим оружием.

***

И вот я иду к своей судьбе. На меня смотрят сотни глаз, и я кожей ощущаю, как они оценивают меня, словно я товар, выставленный на торгах, или диковинная зверюшка, привезённая из-за рубежа для забавы повелителя.

На мне – платье из тканей, что никогда не касались моего тела. На мне – тяжёлые, чужие взгляды, которых я не желала видеть. Всё во мне кричит, но я должна молчать. Всё во мне протестует, но я должна идти вперёд. Я – дар. Я – намёк. Я – пешка в игре, правил которой не выбирала.

Я беру брошь и делаю поклон. Приходится встать на носки, чтобы дотянуться до императора. Я не смотрю на него. Он – мой крест, моя тюрьма, причина, по которой я стала пленницей. Я не смотрю на него…

Но на секунду я теряю бдительность. И встречаю взгляд. Такие знакомые, такие бездонные глаза, что на мгновение мне показалось – я тону. Тону, не понимая почему. Не желая этого. Не прося об этом.

Поклон. Такой же, как всегда – отточенный, безупречный, лишённый смысла. Но сердце не слушается. Оно бьётся так бешено, будто готово выпорхнуть из груди.

Процессия подходит к концу, а я весь вечер чувствую, как меня прожигает чей-то взгляд. Будто раскалённое железо прикладывают к коже, невыносимо и неизбежно.

Это взгляд главной наложницы, единственной, удостоенной чести сидеть здесь. Та, что носит под сердцем ребёнка императора. Казалось бы, её положение прочнее моего. Но в её глазах – не торжество. В них мерцает холодный, испытующий ужас. Она смотрит на меня не как на соперницу, а как на предвестницу своей гибели. Её благословение оказалось проклятием, вознесшим её на вершину, откуда так легко сорваться. И мое появление – первый порыв ветра, готового её столкнуть.

## Глава 2. Крушения и созидание

Лёгкие мелодии, пойманные ветром, переплетались с ароматом цветущего сада. Шёлковые шторы шатра трепетали на ветру. Детский смех, радостные возгласы, большая семья за одним столом – вся эта картина твердила: «Смотрите, мы счастливы!». Но под слоем этого сияющего лака скрывалось иное: тихая скорбь, укоренившаяся боль и притворство, возведённое в привычку.

Император Эйнар праздновал свои пятьдесят четвертые именины. Но в этом году событие не носило прежних грандиозных масштабов. Ни послов из заморских царств, ни военных парадов, ни раздачи золота толпе на площадях. Лишь закрытый ужин в кругу семьи и самых доверенных сановников в дворцовом саду.

– Государь, какая же сегодня приятная погода! – пролепетала средняя наложница, пытаясь поймать его взгляд.

Император медленно повернулся к ней, его глаза были устремлены куда-то вглубь себя.

– Много лет в мой день рождения лил дождь, – произнёс он задумчиво, и в его глазах на мгновение отразилась память о тех штормовых днях. – Я видел в этом знак небес, обетование обильного года. Но нынешнее лето выдалось на редкость тёплым…

Он обвёл взглядом собравшихся, и в уголках его губ дрогнула тень улыбки.

– Поэтому я решил не гадать, а просто посмотреть, что уготовила мне судьба в этих лучах солнца.

Собравшиеся смотрели на него, и в этом взгляде читалось полное понимание. Все знали, почему в этом году дворец погрузился в тишину.

– Ваше Величество, в следующем году отмечает юбилей, – пропела сестра императора, великая княжна Сафина, и её голос зазвенел, словно хрустальный колокольчик, призванный развеять тягостное молчание. – Вот тогда-то мы и устроим настоящее веселье. С фейерверками, балом и толпами гостей.

Она произнесла это с лёгкостью, но её слова повисли в воздухе неуместной нотой.

Император посмотрел на сестру, и в уголках его губ дрогнула едва видимая, усталая улыбка.

– Об этом рано говорить, – произнёс он тихо, но так, что слова прозвучали чётко в наступившей тишине. – Давай сначала доживём до того дня.

Стоило императору сказать это, как с его же собственных уст сорвался короткий, хрипловатый смех. Его тут же подхватила княжна – её звонкий, почти девичий смех прозвучал как разрешение на всеобщее веселье. Напряжение, висевшее в воздухе тягучим туманом, мгновенно рассеялось, уступив место оживлённому гулу голосов, вновь наполнившему сад.

Но пока гости, успокоенные, возвращались к своим беседам, юный принц, наследник, чей титул всё ещё казался ему чужим, вдруг почувствовал на себе чей-то взгляд. Не мимолётный, не случайный, а тяжёлый и пристальный. На него смотрел император.

***

«Я не могу игнорировать его», – промелькнуло в голове Ариана, и в следующее мгновение он уже гордо вскинул голову, чтобы встретиться взглядом с отцом.

Воздух между ними сгустился, наполнившись невысказанными словами. Взгляд императора, холодный и оценивающий, был устремлён на сына. Ариан чувствовал его тяжесть, но не отводил глаз, принимая безмолвный вызов. В этом молчаливом поединке решалась не только судьба наследника, но и будущее всей империи.

«Мне нельзя отводить глаз, отец этого не простит».

Мысль пронеслась огненной полосой, заставляя Ариана замереть. Он чувствовал, как под этим взглядом замирает сама вечность. Император смотрел на своего «нового» наследника, будто на непрочитанную книгу, написанную на незнакомом языке. В его пристальном, анализируем взгляде читалось слишком многое, чтобы быть безразличием. Интерес? Страх? Или сожаление?

Увы, Ариан так и не узнает, какой вердикт вынес ему отец в тот миг. Лёд во взгляде императора растаял на мгновение, сменившись тихим принятием. Уголки его глаз дрогнули в намёке на улыбку, которую видел лишь его сын. А следом – всё кончено. Он уже отвернулся, с лёгкостью возвращаясь к роли гостеприимного правителя, отвечая на вопрос одного из сановников.

Не отдавая себе отчёта, Ариан поднялся. Он помнил, как механически склонил голову перед отцом, помнил изумлённые взгляды, провожавшие его. Но это доносилось будто сквозь воду – глухим, искажённым гулом.

Ему отчаянно нужен был воздух. Ноги сами понесли его вглубь сада, под сень сплетающихся крон, прочь от удушья, сжимавшего горло. Удушья, что пахло несправедливостью.

Несправедливостью мира, где кровные узы рвутся по воле трона. Несправедливостью участи – вечно быть запасным игроком в чужой игре. Несправедливостью, что пропитала каждый камень этого дворца.

Его шаги учащались с каждой новой мыслью, пока он не осознал, что уже бежит. Бежит, как будто за ним гонится нечто ужасное, что живёт у него в голове. Это было необходимо – двигаться, чувствовать, как земля уходит из-под ног, лишь бы не оставаться наедине с этим ужасом.

Сердце колотилось где-то в висках и горле, ноги одеревенели и не слушались. Когда он остановился, опершись о холодный ствол дерева, его вырвало тихим, прерывистым дыханием. Горло сжимали невидимые тиски, и с каждой секундой они сводились всё туже. А самое страшное началось потом – когда он осознал, что не может контролировать даже это. От этого понимания стало только хуже.

Он ударил кулаком по шершавой коре, чувствуя, как боль пронзает костяшки и на мгновение затмевает собой всё.

«Он столько лет видел лишь его! Его одного он держал на руках при рождении. Ему одному он отдавал всего себя. В нём одном он видел своего приемника!»

Ещё удар, уже окровавленными суставами.

«И он… он так поступил с ним. Со своим первенцем. С золотым сыном».

Третий удар, уже почти беззвучный, от которого дрогнули ветви.

«А со мной он как поступил? Лучше бы и дальше не замечал».

Сознание плыло. Мир сузился до борьбы за глоток воздуха. Тогда его взгляд упал на собственную руку, сжатую в кулак. Ариан разжал пальцы и медленно, с невероятным усилием, прижал ладонь к груди. Он чувствовал, как под пальцами бьётся его безумное сердце. И ему оставалось лишь считать удары. Пять… Десять… Пятнадцать… И с каждым ударом ритм дыхания выравнивался, подстраиваясь под этот навязанный порядок. Он не успокаивался – он возводил новую стену из обломков собственного контроля.

Ариан шёл, с силой пиная попадавшиеся под ноги камни. С каждым ударом носка сапога о бездушную гальку из него будто выходила часть той ярости, что сжимала горло. Он не мог объяснить как, но ему и вправду стало легче. Воздух снова наполнил лёгкие, а в висках отступил тяжкий гул. Если бы время позволяло, он бы остался, но ему пора было возвращаться.

Ариан шёл по аллее, пытаясь прогнать навязчивые мысли, но они всё равно возвращались. Он сопротивлялся, пытаясь сосредоточиться на шуршании гравия под ногами, на шепоте листьев над головой – но тщетно. Память цепко держала его в своих тисках, возвращая к тому самому моменту, когда он впервые понял, что никогда не будет для отца тем, кем был его старший брат.

В конце концов, Ариан сдался. Он позволил воспоминаниям накрыть себя с головой, как волне. Иногда нужно пережить боль до конца, чтобы она наконец отпустила.

И в этой горькой капитуляции была странная свобода.

***

Мой отец, император Эйнар, взошёл на престол в тридцать лет. К тому времени у него уже была официальная супруга и пятеро детей – трое мальчиков и две девочки. Двое сыновей, увы, не пережили младенчества, но первенец рос крепким и был всеобщим любимцем.

В те годы отец управлял губернией в Пятой провинции, живя там с семьёй. Именно поэтому он мог позволить себе роскошь – воспитывать своих первых детей, уделять им своё драгоценное внимание. Я часто представляю эти картины: он, ещё не отягощённый короной, учит моего старшего брата держать меч или читать древние свитки.

Всё изменилось, когда он взошёл на трон. Появились новые жёны и наложницы. Среди них была и моя мать. После моего рождения её ранг поднялся до среднего, а после появления на свет двух моих сестёр её положение в гареме окончательно укрепилось. Но не в сердце отца. Оно, кажется, навсегда осталось в тех далёких днях, в той губернии, с той первой семьёй, которую он знал как отец, а не как император.

Но всё же мне было далеко до престола. У меня были братья. Двое. Мы даже успели подрасти вместе.

Но они не смогли дожить до крепкого возраста. Сначала один – от внезапной горячки, сжёгшей его за неделю. Потом другой – упавший с коня на ровном месте. Двор шептался о проклятии, о заговоре. Отец же просто… замолчал. И в этой новой, гробовой тишине я вдруг осознал, что нас осталось двое.

Мой брат, наследный принц Аурум, и я… Он был живым отражением нашего отца-императора, в нём все видели будущее династии. Его обожали все – от придворных до гвардейцев. И, видимо, эта всеобщая любовь помутнила ему разум. Аурум собрал войско с трёх губерний и пошёл войной на отца, желая свергнуть его и взойти на престол раньше срока.

Но его бунд потерпел неудачу. Брата арестовали, и он провёл в тюрьме три года. Расследование выявило, что многие придворные поддерживали его заговор, а помимо них – и сама императрица. Её сослали в монастырь, а заговорщиков казнили.

Этой зимой Аурум скончался. Лекари объявили, что он умер от болезни: его лёгкие не выдержали суровых тюремных холодов. Но далеко не все в это поверили.

Теперь его место занял я. Моя же участь – выйти из тени, чтобы вечно жить в сравнении с отцом и призраком брата.

***

И вот я уже подходил к дворцовому саду, как вдруг услышал женские голоса. Это служанки, дожидаясь своих хозяек, коротали время кто как мог. Старшие девушки неспешно беседовали, а те, что только поступили на службу, ещё позволяли себе детские забавы.

Я собирался уйти, но мой взгляд зацепили две служанки с цветами. Младшая что-то оживлённо рассказывала старшей, а та слушала её с легкой улыбкой. Их лица были скрыты, но по спине старшей было видно, как она смеётся. В ответ на очередную реплику подруги она нежно шлёпнула её по голове своим скромным букетом.

Не знаю почему, но от этой картины я и сам невольно улыбнулся. Но в тот же миг девушка с букетом обернулась и заметила меня. Её широко распахнутые глаза были такими глубокими, что мне захотелось навсегда запомнить их цвет.

И в этом мгновении я наконец разглядел её полностью. Тёмные волосы, не стянутые, как у прочих служанок, а свободно ниспадавшие на плечи, казались отражением ночи. А на голове её красовался венок из полевых цветов, такой же простой и естественный, как и вся она. Всё в ней дышало свободой, и от этого вдвойне болезненным показалось её внезапное преображение. Игривость, что светилась на её лице мгновение назад, сменилась ледяным спокойствием. Девушка резко переменилась в лице и, опустив взгляд, поклонилась.

Это заметили и другие служанки. Они обернулись, и, увидев меня, разом склонились в почтительном поклоне. Мне ничего не оставалось, кроме как молча удалиться.

Теперь все мои мысли были поглощены этим мигом. Мне отчаянно хотелось сохранить его в памяти – запечатлеть каждую деталь, но особенно те бездонные глаза.

## Глава 3. Уроки долга и глоток свободы

Пир переместился из сада в приёмную повелителя, и теперь здесь присутствовали лишь мужчины. Однако весь вечер я думал о той девушке и не мог отогнать мысль о том, как бы встретить её снова. И тут мне в голову пришла идея: если девушка – служанка, значит, она приставлена к одной из дворцовых дам. Я вышел раньше других, ведь мне больше не было смысла там оставаться. У женщин тоже идёт пир, и я могу зайти пожелать доброй ночи матери – это будет прекрасным предлогом.

Но, к моему разочарованию, женщины разошлись по своим покоям гораздо раньше мужчин. В общей зале гарема находились лишь служанки, убирающие последствия празднества.

Значит, не судьба, – подумал я и направился в свои покои. Зачем мне это? Может, мне просто нужно было переключиться, и этот образ стал для меня спасением?

Пока я шёл по коридорам дворца, моё внимание притягивали причудливые тени, пляшущие на стенах от света факелов. Впереди показался женский силуэт, направлявшийся мне навстречу, а за ним целая вереница служанок. Лишь сблизившись, я разглядел в этой даме мою тётушку Сафину. Я уже собрался молча кивнуть и пройти мимо, но вдруг мой взгляд уловил букет цветов в её руках. И в этот миг она заговорила:

– Дорогой племянник! – тётушка широко развела руки, приглашая к объятиям. – Ну, как тебе праздник?

Она смотрела на меня, и я видел: даже такая жизнерадостная женщина к концу дня устаёт от непрерывных улыбок, но всё равно держится.

– Всё было на высшем уровне, – с лёгким поклоном ответил я.

– И я так считаю, – поддержала тётя. А я в это время краем глаза пытался отыскать ту девушку. И за спинами двух придворных дам мне удалось её разглядеть.

Она стояла, не поднимая глаз, среди других служанок. Густые чёрные ресницы были опущены, а лицо застыло, словно выковано из стали. И всё же в его чертах сквозили мягкость и нежность. Меня вывел из наблюдения голос тётушки.

– Надеюсь, скоро увидеться с тобой, – произнесла она на прощание. И тут я будто очнулся.

– Вы уже уезжаете?

– Завтра на рассвете мы выдвигаемся в путь, – спокойно ответила тётя. – Приезжай как-нибудь ко мне в гости.

Сказав это, она мягко, но недвусмысленно дала понять, что разговор окончен. Тётя склонилась в почтительном поклоне, следом за ней склонились и слуги, и вся процессия двинулась дальше. А мне оставалось лишь смотреть им вслед.

***

Прошёл месяц, и я уже забыл думать о той девушке. Всё моё время поглотили государственные дела и подготовка к переезду в свою губернию, где мне предстояло начать правление.

Помимо этого, у меня появилась новая наложница. Её выбрала матушка – девушка из знатного рода, лояльного нашей семье. Её семья, видимо, давно прочила её мне в супруги, поэтому снарядила богатым приданым. И хотя девушка эта, бесспорно, красива, она не вызывает во мне ни малейшего интереса. Пока что она остаётся у меня в ранге любимицы. Я не желаю допускать дворцовых интриг и, даже взойдя на престол, не позволю фракциям меряться силами.

Ирония судьбы: едва обзаведясь парой наложниц, я уже наблюдаю, как между ними зарождается вражда. Если две женщины в ограниченном пространстве гарема не могут ужиться, какие же страсти кипят на просторах всей империи? Что уж говорить о целом государстве, где ставки неизмеримо выше.

А потому – всё лишнее в сторону. Думать мне стоит лишь о моём долге.

***

Дорога в губернию оказалась утомительной. Измученный трудным переходом, я вспомнил, что путь мой лежит мимо поместья тётушки Сафины, и решил воспользоваться случаем нанести ей визит. Чтобы не обременять её свитой, я оставил придворных и слуг в лагере, а к её порогу направился в обществе двух гвардейцев. Мы свернули с дороги, чтобы немного поохотиться и размять кости.

Едва мы подъехали к поместью, слуги доложили о нашем прибытии. Когда мы переступили порог, нас уже ожидал весь двор – прислуга замерла в почтительном поклоне, а во главе её стояла моя тётушка.

Тётя широко развела руки и совершила глубокий, почти театральный поклон. Тотчас же, будто по незримой команде, в унисон склонились и все её слуги. Казалось, невидимая сила заставляла их вторить каждому её движению. Но едва она выпрямилась, как стремительно направилась ко мне, обняла и воскликнула:

– О, мой дорогой! Ты осветил мой день.

– Ну что вы, тётушка! – смущённо улыбнулся я, отвечая на её объятия. – Это я должен благодарить вас за тёплый приём.

– Я невероятно рада твоему неожиданному визиту! – тётя одарила меня сияющей улыбкой и легким движением руки указала в сторону приемной. – Пройдем, не будем стоять. Так чем же я обязана такой чести, мой дорогой?

Мы направились по коридору, и с первых же шагов становилось очевидно, кто истинная хозяйка поместья. Стены, затянутые шелком и увешанные гобеленами, могли бы показаться безвкусными, будь они чуть пышнее. Но здесь каждая деталь – от старинной вышивки до скромного пейзажа в позолоченной раме, была подобрана с такой безупречной точностью, что это выдавало в хозяйке не просто ценительницу, а настоящего знатока.

– И только не говори, что ты соскучился! – воскликнула она, и в её голосе снова зазвенели те самые игривые нотки, что были так заметны в саду.

– Я очень рад вас видеть, тётушка, – вежливо поклонился я.

– О, не будь таким чопорным, племянник, здесь не дворец, – она снова рассмеялась и, подойдя ближе, окинула меня с ног до головы. – Позволь на тебя взглянуть. Ты так похож на своего отца в свои годы… – её взгляд на мгновение смягчился, став тёплым и задумчивым, но почти сразу же в нём вновь запрыгали озорные искорки. – Но куда красивее, конечно!

Мы устроились на кушетке, и тут меня наконец охватило легкое волнение. Я с ясностью осознал всю нелепость своего положения: поддавшись сиюминутному порыву, я примчался к тётушке, с которой много лет не имел ничего, кроме светских бесед на официальных приёмах. Конечно, она всегда была добра ко мне и, в отличие ото многих, не делила императорских детей на «родных» и «чужих». Но теперь в воздухе повис невысказанный вопрос, и я поймал на себе её проницательный взгляд. Мои поступки вызывали подозрения – и это понимали все в этой комнате.

– Я знаю, что мы мало общались, – первые слова дались мне с трудом, – но мне нужен совет.

Я начал, не понимая, к чему приведёт эта исповедь. Однако стоило мне произнести это, как лицо тётушки преобразилось. Если до этого она смотрела на меня с лёгким прищуром, то теперь её взгляд смягчился, а губы тронула улыбка.

– Я всего полгода как наследный принц, – продолжил я, – и мне всё ещё тяжело осознавать это. А теперь я еду в Первую провинцию…

Тётя внимательно слушала, покачивая головой.

– И я не знаю, как поступить, чтобы не ударить в грязь лицом.

Всё, что я говорил, было правдой. Слова лились сами собой, а тётя, положив руку на мою, внимательно слушала. Я, действительно, переживал: губерния, в которую я держал путь, долгое время управлялась моим братом. Именно там началось восстание, где погибли многие. И до сих пор в народе жива уверенность, что брат мой выжил и сбежал.

А что до меня… С пятнадцати лет я жил в Десятой провинции вместе с матерью. Пусть она находилась на отшибе и не могла похвастаться размерами, зато там я дышал полной грудью. А Первая провинция… Не зря её так назвали. Она была столицей ещё до завоевания. Каждый наследный принц проходил здесь школу управления, оттачивая мастерство властвования. И каждый оставлял в этих стенах свой след и тень своих амбиций.

– Я понимаю тебя, мой дорогой, – начала тётя, выслушав меня. Она крепче сжала мою руку, и на мгновение я даже забыл об истинной цели своего визита. – Ты не был готов к этому, и в этом нет твоей вины.

Она произнесла это, глядя мне прямо в глаза с такой заботой, от которой я давно отвык.

– Всё новое пугает, и это нормально. Твои переживания мне абсолютно понятны. Мне даже приятно, что ты доверился именно мне. Обращайся в любой момент, ты можешь на меня рассчитывать.

Её слова текли сладко, словно мёд.

– Но на будущее, – её голос стал твёрже и прозрачнее, будто очистился от сладости, – пока ты не убедишься в своём собеседнике, не раскрывай ему душу. Это первый урок.

Она помолчала, давая словам просочиться в сознание, прежде чем продолжить.

– Твой отец не был наследным принцем. – Голос её по-прежнему звучал ровно, но черты заострились, будто её уносило в далёкое прошлое. – И он тоже не горел желанием править. Но он понимал, какая участь ждёт его семью, если трон достанется другому. Понимал, что единственный способ защитить тех, кого любит, – это нанести удар первым. Он был хитер и быстр. Примчался в столицу, когда другие ещё собирали совет, и занял престол. Всё, что он совершил, ради семьи.

«Семьи, которую потерял», – пронеслось у меня в голове.

– Ты молод и пока не осознаёшь этого, от тебя этого и не требуется, – тётя смягчилась и ласково провела ладонью по моей щеке. – Если хочешь услышать мой совет… учись на ошибках брата. Въезжай в город торжественно, пусть все видят нового наследника. Но не празднуй с народом. Веселись в своих покоях, пей с фаворитками, тебе нужны наследники, как ни крути. Только не панибратствуй с министрами и не задаривай армию, любая твоя милость будет искажена. Помни: всё, что ты делаешь, доложат императору. А ты ведь не хочешь разгневать его, как это сделал твой брат.

В словах тёти, безусловно, была своя правда. Но, как ни крути, она так и не поняла меня. Или, быть может, просто не знала достаточно хорошо. Для неё свобода неизбежно заключалась в веселье.

И всё же… в её словах скрывался тот самый трезвый, неоспоримый смысл, к которому следовало прислушаться.

– Я понял вас, – отрезал я. – Ваш совет был мне нужен. И я надеюсь на вашу поддержку в будущем.

– Безусловно, мой принц, – ответила тётя. – Если потребуется золото, только напиши. Если понадобятся люди, я отправлю их немедля. Но дай мне слово, что будешь беречь себя. Ещё одну потерю моё сердце не выдержит.

На её лице мелькнула тень неподдельной грусти. И хотя каждое слово тёти я мысленно взвешивал и ставил под сомнение, в этот раз её искренность не вызывала сомнений. Её супруг погиб в битве с кочевниками-завоевателями – харгами, когда те участили набеги на приграничные земли. Тело привезли, но оно было до неузнаваемости изувечено. Тётя горевала ровно год, а затем отправилась в паломничество, из которого вернулась прежней – весёлой и неугомонной. Детей у неё никогда не было – не знаю, была ли тому причина, но одиночество было ей знакомо слишком хорошо.

Тишина в комнате стала такой густой, что, казалось, её можно было потрогать. Чтобы разрядить атмосферу, я попросил:

– Можно воды? Горло пересохло.

Тётя встрепенулась, словно её застали врасплох, и тут же засуетилась.

– Боже мой, до чего же я нерасторопна! Подавайте обед, – скомандовала она слугам и, обернувшись ко мне, добавила уже мягче: – Ты не против подождать, пока накроют стол? Я бы очень хотела разделить с тобой трапезу.

– Конечно, тётушка, с удовольствием, – вежливо ответил я.

И вот тягостную тишину сменила оживлённая суета. Комнату наполнил мерный гул шагов и тихий звон приборов – слуги сновали взад и вперёд, расставляя сверкающую посуду и расстилая белоснежные скатерти. В воздухе поплыли соблазнительные ароматы дичи, свежеиспечённого хлеба и пряностей – настоящий пир, достойный наследного принца.

Пока слуги накрывали на стол, я пробежался глазами по комнате в надежде увидеть ту самую девушку. Но её ни среди прислуги, ни среди служанок не было. И тут меня досадно кольнуло: выходит, я так и не узнаю, кто она.

Мы приступили к трапезе, а я всё не мог отогнать мыслей о той девушке. Кто она? Почему её не было среди прислуги? У тёти большой штат, я мог и не заметить её раньше. Но если во дворце она была в свите, то куда пропала здесь?

И тут меня осенило: её контракт мог просто закончиться. Но следом, острой колючкой, вонзилась другая мысль – а что, если её выдали замуж?

– Ариан, тебе всё нравится? – спросила тётя, явно заметившая моё отсутствующее выражение лица.

– Блюда восхитительны, тётушка. Просто дорога дала о себе знать, – вежливо улыбнулся я, откладывая вилку.

– Может, останешься у меня на ночь? Утром дорога всегда кажется легче.

– Пожалуй, нет, – покачал я головой. – Я всем сказал, что уехал на охоту. Если я не вернусь, меня потеряют.

– Ерунда! – тётя махнула рукой, будто отгоняла мои сомнения. – Отправь одного из своих гвардейцев, пусть предупредит твоих. Мои люди проводят его до места. Им смена обстановки только на пользу, а ты хоть немного отдохнёшь в нормальных покоях, а не в походной палатке.

– Хорошо, – согласился я почти машинально, не успев как следует обдумать её предложение.

Вот ведь искусница! Всего парой фраз она сумела развеять все мои сомнения. В этом и есть её главный дар – умение расположить к себе любого.

– Замечательно! – просияла она.

И за этим обедом я почувствовал себя немного легче. Тётя рассказывала забавные истории из своей юности, расспрашивала о всяких мелочах, и её звонкий смех заполнял комнату. Да, это, безусловно, был хороший день.

***

Хоть я и свалился к тётушке как снег на голову, она оказалась готова ко всему. Весь день мы провели в беседах и прогулках: она с гордостью показывала мне свои владения, мы неспешно бродили по тенистым аллеям сада, а я всё это время украдкой искал её. И нигде не было ни намёка на тот самый силуэт, те самые глаза.

– Всё готово, моя госпожа, – доложил подошедший слуга и, склонившись в почтительном поклоне, поспешил удалиться.

– Уже вечереет, – тётя обернулась ко мне с лукавой улыбкой, – и я бы не хотела упустить момент, пока ты не свалился с ног от усталости. Позволь сделать тебе небольшой сюрприз. Пройдём в гостиную.

Когда мы вошли в гостиную, там уже царила оживлённая атмосфера. Музыканты настраивали инструменты, а танцоры в лёгких, развевающихся нарядах замерли в ожидании. Мы расположились на мягкой кушетке, и почти сразу же служанка подала нам кубки с густым, рубиновым вином. Я машинально принял бокал, но взгляд мой продолжал скользить по залу, выискивая в полумраке единственное лицо, ради которого согласился остаться.

Да, нрав этой женщины поражал! Пока перед нами выступали танцоры, она сама едва усидела на месте, прищёлкивая пальцами в такт и покачивая плечами. Эта безудержная атмосфера веселья, эти улыбки – всё это было так заразительно, что у меня начала кружиться голова. Или, быть может, вино оказалось крепче, чем я предполагал. Я чувствовал, как по лицу разливается жар. Что удивительно, тётя, выпившая куда больше меня, сохраняла идеальную ясность взгляда и твёрдость руки. В её глазах читалось лишь весёлое оживление, но ни грамма опьянения.

И в этот миг дверь в гостиную едва заметно приоткрылась. И там, в проёме, промелькнув словно тень мимо суетливой прислуги, возникла она. Та самая девушка, чей образ не выходил у меня из головы все эти недели.

Я не смотрел – я пялился на неё, заворожённый каждым движением. Наблюдал, как она улыбчиво обменивается приветствиями, словно своя среди этих людей. Как она движется в нашу сторону, и лёгкая юбка колышется в такт её шагам. Она оглянулась через плечо, улыбнулась кому-то, и на её щеках проступили ямочки. Эти ямочки стали моим проклятием. Раньше я видел её недвижной и холодной, но сегодня эта девушка оказалась в тысячу раз очаровательнее.

Я не мог оторвать от неё взгляд, но краем глаза успел заметить тётю. Она наблюдала не за танцорами и не за огнём в камине – она смотрела на меня, пока я смотрел на неё. И её ухмылку я не забуду никогда: она улыбалась так, словно сегодняшний вечер наконец-то оправдал все её ожидания.

Я поспешно отвёл взгляд, сделав вид, что всецело поглощён выступлением танцоров. Но было уже поздно. По едва уловимому блеску в глазах тёти, по той самодовольной улыбке, что тронула уголки её губ, стало ясно – она всё поняла. Или, как минимум, догадалась о самом главном. Эта мысль заставила меня почувствовать себя сорванцом, уличённым в шалости.

А тем временем девушка приблизилась к нам, и вновь её лицо застыло ледяной маской. Она склонилась в почтительном поклоне, и лишь на мгновение, встречаясь взглядом с тётей, её губы дрогнули в лёгкой, почти невидимой улыбке. Тётя ответила ей сдержанным, загадочным кивком.

– Милая, я уже начала волноваться. Всё в порядке?

– Да, госпожа. Всё исполнено, как вы велели, – её голос прозвучал тихо и ровно, без единой нотки волнения.

Тётя довольно кивнула и жестом указала на место среди других служанок, расположившихся на низких скамьях с мягкими подушками.

– Молодец. Теперь отдохни, ты заслужила.

«Милая». Почему «милая»? Почему не по имени, тётушка? – яростно бушевал я про себя. Хотя тут же с едкой усмешкой поймал себя на мысли, что и меня она вот уже который час величает не иначе как «мой дорогой», а не «Ариан». Видимо, это её излюбленный способ держать всех на почтительной дистанции, прикрываясь сладкими словами.

Едва девушка устроилась на подушках, как к ней тут же подлетела та самая юная служанка, что резвилась с ней в саду. Та прижалась к её плечу, словно замёрзший птенец, и девушка молча приобняла её, укрыв рукой от посторонних взглядов. В этом жесте, таком простом и естественном, сквозила безмолвная нежность – видно было, что для этой малышки она стала настоящей защитницей и старшей сестрой.

Весь вечер я ловил себя на том, что кидаю на неё взгляды – короткие и быстрые. А она… она ни разу не взглянула в мою сторону. Неужто пир в честь наследного принца – не повод удостоить его вниманием? Меня это задело куда сильнее, чем хотелось бы признаться. Пока прочие служанки поглядывали на меня с любопытством и перешёптывались, пряча улыбки, она была всецело поглощена то представлением, то тихой беседой со своей юной подругой. Будто для неё в этой зале не было никого интереснее.

– Благодарю за гостеприимство, тётушка, но, пожалуй, я удалюсь. Завтра меня ждёт долгий путь, – я поднялся и, сам того не ожидая, почтительно поцеловал ей руку.

Она расцвела от этого жеста. Не знаю, что на меня нашло – подобную честь я оказывал лишь матери.

– Не смею более мешать вашему веселью.

Я уже собрался уходить, но тётя мягко остановила меня.

– Нур проводит вас до покоев, – произнесла она с той самой хитрой улыбкой, что так меня насторожила. – Слуги уже подготовили для вас всё необходимое. Нур, проводи гостя в большие гостевые.

Какая же она лиса! Всё-таки заметила. Она специально отправила меня с той самой девушкой, и теперь я даже знаю её имя – Нур. Оно ей подходит. Она, действительно, излучает свет.

Девушка, Нур, шла чуть позади, ровно настолько, чтобы я видел направление её жеста. Воздух между нами казался густым и звенящим от невысказанного. Когда мы достигли дверей в покои, она бесшумно склонилась в безупречном поклоне и тут же развернулась, чтобы уйти.

В этот миг я не смог сдержаться. Рука сама потянулась в её сторону, преграждая путь. Слава богам, я успел одуматься и лишь мягко остановил её жестом, не схватив за локоть, как это делают большинство мужчин, облечённых властью. Я не смел так поступить. В этом грубом жесте, полном собственничества было бы всё, что я презираю, и ничего от тех чувств, что заставили моё сердце биться чаще.

– Подожди.

Слово вырвалось само, прежде чем ум успел его обдумать. Да, сегодня я окончательно пустился во все тяжкие, целиком отдавшись на волю чувств. Или же во всём виновато это дьявольское вино, развязавшее мне язык и волю.

Девушка замерла на месте. По её лицу промелькнуло недоумение, явно она не ожидала, что её окликнут. Вся её поза, каждый мускул выдали мгновенное напряжение: плечи слегка поднялись, спина выпрямилась, словно по струнке, а пальцы сжали складки платья. Теперь в ней не было и тени той мягкости, с которой она обнимала подругу, только настороженность и полный контроль, будто перед ней не гость, а потенциальная угроза.

– Слушаю, – её голос был ровным и безразличным, словно отстранённым.

– Сколько тебе лет? – спросил я.

– Восемнадцать.

Она стояла неподвижно, взгляд устремлён в пространство где-то позади меня. Ни тени волнения, лишь полная отрешённость. Казалось, даже воздух вокруг неё стал холоднее.

Младше меня на год. Как бы мне хотелось спросить ещё о чём-нибудь: о её жизни здесь, о том, что она любит, о чём мечтает. Но я видел её скованную спину и сжатые пальцы. Любой мой следующий вопрос прозвучал бы как приказ, а не искренний интерес.

– Иди.

Она развернулась и ушла без лишних слов. На её лице на мгновение мелькнуло лёгкое недоумение, словно она и сама не понимала, зачем мне понадобился лишь её возраст. Этого было достаточно, чтобы я почувствовал себя полным дураком.

Слуги, наблюдавшие за всей этой нелепой сценой, молча распахнули передо мной тяжёлые двери. Мне оставалось лишь с безмолвным негодованием шагнуть в покои.

Внутри царила лёгкая суета – прислуга заканчивала готовить комнату. Среди них я заметил того самого слугу, что ранее приглашал нас с тётушкой в гостиную.

– Ваше Высочество, ванна будет готова в ближайшие минуты, – почтительно доложил он.

– Благодарю. По завершении работ можете все удалиться. Я справлюсь без помощи, – отрезал я, давая понять, что жажду остаться в полном одиночестве.

Когда работы были закончены, слуги удалились, и, наконец, меня оставили в одиночестве. В звенящей тишине ванной комнаты я бессмысленно водил взглядом по причудливым узорам на стенах. Да, этот день подарил мне неожиданное облегчение, и я узнал о ней хоть что-то. Но с этим пора кончать. Я не могу позволять себе подобные безрассудства. Главное – вычеркнуть из мыслей Нур. Ведь у меня есть фаворитки: Иоланта и Сана.

С них должно быть довольно. Если в моём гареме прибавится хоть ещё одна фаворитка, эти две устроят такой ад, что я сойду с ума. Может, когда я стану императором, они угомонятся? Хотя… сомневаюсь. Власть над империей – ничто по сравнению с властью двух женщин, делящих внимание одного мужчины.

## Глава 4. Перстень и кнут

Меня разбудил настойчивый стук в дверь покоев.

– Ваше высочество, пора вставать. Позволите начать утренние приготовления? – из-за двери донёсся голос слуги.

Голова гудела, во рту стоял противный привкус, и всё моё нутро было против подъёма.

– Входите, – пробормотал я в подушку. К моему удивлению, слуги сквозь дверь всё услышали и бесшумно вошли.

Пока они суетились, раскладывая одежду и готовя умывальные принадлежности, я позволил себе ещё несколько драгоценных минут под одеялом. Но долго отлёживаться было нельзя, сборы в путь никто не отменял.

Завершив утренние процедуры, я отправился в столовую, наскоро проглоченная похлёбка и глоток вина так и не смогли до конца прогнать остатки сна. В зале меня уже ждала тётушка, сидевшая во главе стола с видом полной собранности, столь контрастной моему утреннему разбитому состоянию.

– Доброе утро, дорогой! – как всегда, встретила меня тётя с лучезарной улыбкой.

«Это утро не доброе», – мелькнуло у меня в голове, когда я заметил среди служанок Нур.

Тётя отхлебнула из своего кубка, жестом изящно приглашая меня к столу. Стоило мне занять место за столом, как возле меня тут же возник слуга. Он ловко и почтительно поставил передо мной тяжёлое блюдо с завтраком: дымящуюся овсяную кашу с мёдом, груду свежих ягод и тёплый хлеб.

Я принялся за еду, но аппетит мой был не чета тётушкиному. Может, секрет её прекрасного настроения в этом умении наслаждаться простыми радостями вроде плотного завтрака?

Пока тётушка ела, она не произнесла ни слова, да и у меня не было настроения поддерживать светские беседы. Мы завтракали в тишине, и лишь звон приборов о фарфор нарушал её.

Мне было до жути стыдно за вчерашнее нелепое поведение, и я всеми силами пытался выбросить из головы и тот вечер, и особенно Нур. Но чем упорнее я старался забыть, тем отчётливее всплывало в памяти её лицо – не ледяная маска служанки, а то самое, первое, с распахнутыми от удивления глазами и венком из полевых цветов.

Я уставился в свою тарелку, чувствуя, как жар стыда разливается по щекам. Самое нелепое, что я даже не мог толком объяснить, за что мне стыдно: за то, что поддался импульсу, или за то, что отступил, испугавшись её холодности.

А она стояла позади тётушки в ряду других служанок. Я отчаянно старался не смотреть в её сторону, но всякий раз, когда мой взгляд скользил по столу, он натыкался на неё. На этот раз её волосы были убраны в строгую причёску, а одежда выглядела куда скромнее вчерашнего наряда. Видимо, тётя разрешает прислуге вольности лишь по праздникам – распускать волосы и надевать что-то яркое. В обычные же дни всё возвращалось на круги своя: чопорность, строгая форма и незыблемая дистанция между нами. От этой мысли стало вдвойне горько.

Я уткнулся взглядом в тарелку, стараясь сосредоточиться на еде, пока тётя наконец не нарушила молчание:

– Ну как, дорогой, тебе нравится?

Я поднял глаза, чтобы ответить, и в тот же миг поймал на себе взгляд Нур. Но прежде, чем я успел его осознать, она смущённо отвела глаза, уставившись в пол. Это мимолётное движение выдало её с головой – значит, она тоже наблюдала за мной всё это время. Этот внезапный, украдкой брошенный взгляд выбил меня из колеи. Я почувствовал, как по щекам разливается предательский жар, и поспешил собраться с мыслями, прежде чем ответить тёте.

– Вс… кхм-кхм, – я сдавленно прокашлялся, пытаясь вернуть своему голосу привычную твёрдость. – Всё очень вкусно, тётушка.

В этот момент тётя прикрыла рот изящной ладонью, но сдержанный смех всё же выдал её по глазам, в которых заплясали весёлые искорки. И тут я увидел нечто, от чего сердце на мгновение замерло: стоявшая за её спиной Нур тоже улыбнулась. Её улыбка была мгновенной, едва заметным изгибом губ, который она тут же попыталась скрыть, опустив взгляд. Но этого мига хватило, чтобы я снова почувствовал себя тем самым смущённым юнцом, а не наследным принцем.

Она медленно подняла глаза и встретилась со мной взглядом. Мы смотрели друг на друга всего мгновение, но лёгкий румянец на её лице был красноречивее любых слов.

– Благодарю вас, тётушка, за вашу заботу и гостеприимство, – я откашлялся, стараясь придать голосу официальную твердость.

«Мне не нужно быть таким безрассудным. Я наследник», – будто мантру, повторил я про себя, снова и снова возвращаясь к вчерашнему обещанию.

А Нур, будто опомнившись от той же внезапной искры, что и я, поспешно опустила взгляд. В тот же миг на её лице вновь застыла привычная ледяная маска – ровная, бесстрастная и совершенно непроницаемая. Будто той мимолётной улыбки и румянца никогда и не было.

Перед отъездом я попрощался с тётушкой, и на этот раз наше прощание было лишено прежней церемонной холодности. Она обняла меня чуть крепче и задержала в объятиях на мгновение дольше положенного.

– Помни о моих словах, – тихо сказала она так, чтобы больше никто не услышал.

– Помню, тётушка. И снова благодарю вас.

Наши отношения всё ещё оставались игрой в намёки и полутона, но после вчерашних откровений в этой игре появилось новое, тёплое взаимное уважение и понимание, которого не было прежде.

Я уехал, так и не бросив последнего взгляда на ту, чей образ не покидал моих мыслей, а может, уже и сердца все эти недели. Хотя я знал, что она где-то там, среди остальных слуг, я сознательно отвернулся, сжав поводья. Иногда сила правителя проявляется не в том, чтобы что-то взять, а в том, чтобы суметь вовремя отступить. Даже если это причиняет боль.

***

Как и советовала тётя, я въехал в Первую Провинцию с подобающей наследному принцу торжественностью. Под звуки колоколов и приветственные крики горожан я медленно двигался верхом на лошади по главной улице, улыбаясь и кивая толпе. Но за этим скрывалось иное: десятки глаз, изучающих каждый мой жест. Одни смотрели с восхищением и надеждой, другие с холодным расчётом или откровенной враждой. Здесь, в городе, где когда-то начался мятеж моего брата, каждый взгляд словно спрашивал: «Кто ты? Благословение или очередная кара небесная?»

Но к этому я был готов, как и к оценивающим взглядам министров, что наблюдали за мной на первых советах. Я вёл себя так, как велел долг, но при этом старался не рушить установившиеся устои.

Первое время я отдавал работе все силы, но каждый мой шаг встречал шквал критики министров и ропот жителей. Я ожидал этого, был готов к сопротивлению…, но с каждым разом чувствовал, как во мне гаснет решимость. Что я должен был сделать? Свернуть горы? Достать с неба луну? Их недоверие было словно стена, о которую я разбивался снова и снова, и с каждым ударом всё громче звучал вопрос: что же я делаю не так?

На одном из советов старый министр, один из самых язвительных, окончательно перешёл все границы, открыто плюнув на мою волю. И в тот миг во мне что-то сорвалось. Я вскочил с места, с такой силой ударив кулаком по столу, что зазвенели хрустальные графины. Я смотрел на него, и вся накопившаяся за месяцы ярость, всё отчаяние и горечь бушевали в моём взгляде.

Эффект был мгновенным. Его самодовольная ухмылка сползла с лица, словно её смыло волной. В его внезапно побелевших чертах не осталось и следа прежнего высокомерия – только животный, неприкрытый страх перед разгневанным правителем, которого он, видимо, считал безобидным мальчишкой.

Я стоял, не отрывая от него взгляда, каждый мускул моего тела был напряжён до предела. И тогда произошло немыслимое: министр, словно подкошенный, рухнул на колени и начал бессвязно молить о прощении, его голос дрожал от ужаса.

В зале воцарилась абсолютная, звенящая тишина. Ни шелеста бумаг, ни скрипа стульев. На лицах остальных министров застыло откровенное потрясение, а ближайшие соратники несчастного сидели бледные как полотно, не в силах пошевелиться и осознать, что только что произошло. В воздухе повис немой вопрос: если наследник способен на такое, то что будет, когда он наденет корону?

– Не забывайтесь… – мои слова повисли в звенящей тишине, а взгляд буквально разрезал его на части.

Я неспеша расправил скомканную ткань жилета и лишь затем вернулся на своё место. В наступившей тишине мой взгляд медленно скользнул по лицам собравшихся, и в каждом встречном глазе я читал одно и то же: страх, уважение и понимание. Понимание того, что игра изменилась.

К моему величайшему разочарованию, лишь после этой отвратительной сцены я наконец добился от министров того, что можно было назвать уважением. Не благородство, не трудолюбие, а вспышка ярости заставила их увидеть во мне правителя. Они не просто стали прислушиваться, они начали предлагать по-настоящему дельные советы, будто до этого лишь наблюдали за тем, как мальчик пытается играть в их игры. Работа улучшилась в разы. И давящая, знакомая боль в висках, мучившая меня все эти месяцы, наконец отступила. Жаль, что спокойствие оказалось куплено ценой части моей же души.

***

Помимо главного совета тётушки, я последовал и другому её наставлению.

Иоланта вошла в мои покои и стала моей… Матушка была в восторге, ведь Иоланта была идеальным кандидатом в будущие императрицы: красива, образована и, что важнее всего, происходила из древнего знатного рода. В своем письме матушка настаивала, чтобы я «не медлил с повышением Иоланты», будто и сама позабыла о своём происхождении.

Я последовал её совету. Иоланта из ранга любимицы перешла в ранг официальной фаворитки. Я даровал ей статус «Спутницы», что сделало её положение крепче, а улыбку на лице ярче.

Естественно, Сана не была рада такому повороту. Она, моя первая наложница, надеялась, что именно ей будет даровано повышение, что именно её верность и преданность будут вознаграждены по заслугам.

Теперь же в её глазах читалась не просто обида – жгучая ревность и горькое разочарование. Она всё так же приходила ко мне по вечерам, её песни были всё так же сладки, а прикосновения нежны. Но в их привычной ласке я чувствовал новый, едва уловимый оттенок – настойчивый вопрос. Вопрос, который витал в воздухе каждую минуту нашего уединения: «А когда моя очередь? Когда ты заметишь ту, что была с тобой с самого начала?»

Я бы с радостью повысил и её. Ведь Сана была со мной ещё до Десятой провинции. В ней было всё, чего не хватало безупречной Иоланте: дикая страсть, сочетающаяся с трогательной нежностью. В её объятиях я забывал о давящем бремени власти.

Но наша близость не ограничивалась постелью. С ней было интересно. Она умела рассмешить меня неуместной, но меткой шуткой, поддержать разговор не из учтивости, а из искреннего участия. Да, ей не хватало книжного образования Иоланты, но есть ум, отточенный самой жизнью, проницательный и цепкий. А есть знание, которое так и остаётся мёртвым грузом на полках ума.

И её песни… Она пела мне на своём родном языке, и её голос, одновременно звонкий и низкий, завораживал. В этих песнях была вся её душа – странная, прекрасная смесь безудержной страсти и глубокой, древней грусти.

Да, у меня всего две наложницы, по меркам двора, число более чем скромное. Иные министры среднего ранга содержат куда более обширные гаремы. Но, боги, какие же они разные. Они были полными противоположностями.

Иоланта – бледная, со светлыми волосами и серыми глазами, которые смотрели на мир свысока. Её род древний и богатый, в нём даже есть императорская кровь. Она как дорогой портрет в золочёной раме – красиво, но холодно.

Сана – смуглая, с чёрными кудрями и яркими голубыми глазами. Её продали в гарем из племени свободных кочевников, верв, и она не знала другой жизни. В ней нет благородной крови, зато есть настоящая жизнь – страстная, весёлая и немного грустная.

Но их объединяла одна общая черта – полная неприязнь друг к другу.

Стоило Иоланте появиться в гареме, как между ними началась тихая война. Сана пускала в ход мелкие пакости: то незаметно подсыплет соли в её сладкий шербет, то «случайно» наступит на подол её платья в самый неподходящий момент.

Иоланта отвечала ей холодным, расчётливым оружием. Она могла «похвалить» её передо мной, вложив в комплимент столько яда, что у Саны на глаза наворачивались слёзы злости. Их вражда стала частью дворцовой рутины.

В какой-то момент их вечные стычки так мне надоели, что я перестал звать обеих. Просто устал быть полем боя для их мелких разборок.

Сначала они, видимо, решили, что я охладел к ним, и на время притихли. Но тишина в моих покоях продлилась недолго. Скоро их соперничество нашло новый выход: теперь каждая пыталась привлечь моё внимание.

Иоланта сменила тактику. Вместо привычной сдержанной элегантности она стала выбирать платья с глубоким вырезом и сложной вышивкой, а в её всегда безупречных волосах засверкали диадемы и гребни из горного хрусталя.

Каждое её появление на публике было тщательно продуманным спектаклем. Она не просто входила – она возникала на пороге, словно сошедшая с полотна старинного мастера, и каждый её наряд был шедевром, призванным затмить не столько Сану, сколько моё равнодушие.

Сана действовала проще. Она не меняла тактику, а лишь усилила её. Вместо вычурных нарядов она сама приходила ко мне то с кувшином прохладного вина, то с лютней в руках. И когда её пальцы перебирали струны, а голос наполнял комнату щемящими мотивами её кочевых песен, я чувствовал, как стены моего кабинета начинают рушиться.

Но стоило ей приблизиться, положить руку мне на плечо, я каждый раз холодно просил её удалиться. Это была наша странная игра. Она пыталась вернуть всё как было, а я напоминал нам обоим, что некоторые стены, однажды возведённые, уже не рушатся.

Но, видимо, мои слова до них не дошли. Кончилось всё банальной дракой в гареме. Иоланта, как обычно, отпустила своё язвительное замечание. Но на этот раз Сана не стала отвечать колкостью. Она просто вцепилась Иоланте в волосы. Поднялся такой визг, что сбежалась половина обитательниц гарема. Евнухи, пытавшиеся их растащить, сами получили пару тычков локтями. В общем, получился настоящий базар.

Когда мне доложили, я сначала не поверил. Драка… Как двое мальчишек, не поделивших игрушку. Смешно и… унизительно. Я был настолько измотан их дурацкой склокой, что просто махнул рукой и поручил главной придворной даме придумать им наказание. И та предложила вариант, достойный двух вздорных наложниц, осмелившихся подраться как последние служанки.

Их поставили прислуживать их же собственным горничным на целый месяц. Иоланта, потомственная аристократка, должна была подавать утренний чай девушке, которая чистила её горшки. А Сана, с её диким нравом, была вынуждена смиренно разбирать и стирать чужое бельё.

Унижение было пострашнее порки. А главное – смех, который стоял за их спинами все эти дни, наконец-то заставил их понять всю глубину их падения.

Вероятно, это был не самый мудрый поступок. Возможно, на меня повлияло это досадное происшествие с наложницами. А возможно, это была просто тягостная пустота в моей постели.

Но в тот же вечер, отдав распоряжение о наказании, я вызвал главную придворную даму и приказал ей организовать для меня вечер в гареме.

Всё было исполнено безупречно. Было заметно, как все слуги обрадовались моей просьбе, но настоящий ажиотаж царил среди девушек. Каждая нарядилась в лучшее платье, какое только могла позволить себе на свои сбережения. Готовились они целую неделю; мне даже один из евнухов проболтался, что девушки так заполонили общую купальню, что служанки не успевали ни поесть, ни отдохнуть.

Танцы были прекрасными. Музыканты, казалось, дышали в унисон с движениями танцовщиц, а их мелодии витали в воздухе, наполняя его волшебством. Те, кто не был занят в выступлении, могли наслаждаться этой гармонией, угощаясь изысканными сладостями и фруктами.

Вечер и вправду получился замечательным. Но не для тех двух – их на праздник не пустили, чтобы не испортили всё веселье.

Среди всех девушек моё внимание привлекла одна. Её длинные каштановые волосы струились по плечам, а простое красное платье подчёркивало изящную фигуру. Всё в ней было скромно, если бы не два ярких акцента: длинные, почти до плеч, золотые серьги и набор тонких браслетов на запястье, мелодично звеневших при каждом её движении.

Я кивнул слуге, и через мгновение она уже стояла передо мной. Не говоря ни слова, я снял с мизинца перстень с тёмным камнем и протянул ей. Девушка замерла, а по её лицу разлился румянец. Она молча приняла дар, прижав перстень к груди.

В тот же вечер её привели в мои покои. Она исполнила свой долг, а я, видя её старание и покорность, принял её в число своих любимиц.

Так у меня появилась третья наложница.

## Глава 5. Благородная Спутница и Мудрая Компаньонка

На моё удивление, Серен, моя новая наложница, оказалась куда мудрее обеих моих прежних любимиц. В ней удивительным образом сочетались врождённое достоинство и подлинная мягкость. Происхождение её не было столь знатным, как у Иоланты, но куда яснее, чем у Саны. Она была дочерью местного патрона и бывшей дворцовой дамы – классическая история для девочки, отданной в гарем для получения образования и последующей выгодной партии.

Но в отличие от других, Серен обладала удивительным даром спокойствия. Она была мягкой, покладистой, но при этом твёрдой в своих суждениях. В её глазах не было и тени ревности, когда после наказания Иоланта и Сана снова стали переступать порог моих покоев. А те, наученные горьким опытом, либо смирились, либо, скрипя сердце, взяли с неё пример хоть и не могли скрыть лёгкой досады при виде неё.

Во дворец пришли два письма с разницей в несколько дней. Одно – мне от матушки, второе – Иоланте от её семьи. Слухи о гаремном скандале, словно перелётные птицы, добрались до столицы.

Письмо, доставленное Иоланте, оказалось для неё холодным душем. Её мать, женщина с железным характером, отчитала дочь за «недостойное поведение, порочащее род». И что удивительно – подействовало. Надменность Иоланты сменилась сдержанностью.

Моё же письмо от матушки было подобно солнцу после долгого ненастья. Она подробно хвалила меня за успехи в управлении провинцией, упомянув, что даже повелитель выразил ей своё довольство. Я невольно расправил плечи, чувствуя, как камень спадает с души. Но в конце письма, после всей похвалы, следовала приписка, резкая как удар хлыста: матушка отчитала меня за то, что я не ценю свою «Спутницу», и настоятельно рекомендовала исправить это упущение.

Иоланта стала посещать мои покои всё чаще, и вскоре ко мне пришла благая весть: она носит моего ребёнка.

Я был искренне рад. Впервые по-настоящему. Это был не просто долг, а наследник, в чьих жилах текла бы кровь двух древних родов. Но моя радость оказалась недолгой. Спустя всего месяц Иоланта потеряла дитя. Она была безутешна. В её глазах, помимо горя, поселилось что-то твёрдое и колкое, будто хрустальный осколок.

И будто назло самой судьбе, прошло всего две недели с той поры, как замолкли рыдания Иоланты, когда Серен сообщила мне о своей беременности.

Я не знал, что делать. Боль Иоланты была мне слишком понятна. Решив, что худшая правда лучше горькой неопределённости, я пришёл в её покои.

– Иоланта, – начал я, чувствуя, как слова застревают в горле. – Серен ждёт ребёнка.

Я приготовился к сценам, к упрёкам, к ледяному молчанию. Но она лишь медленно подняла на меня взгляд. Глаза её были сухими и ясными.

– Я поздравляю вас, ваше высочество, – её голос был ровным, без дрожи.

Она сидела на своей кровати, и отсветы пламени из камина скользили по её лицу, то высвечивая идеальные черты, то погружая их в тень.

– И не терзайте себя, – добавила она, и её голос прозвучал с новой, стальной твёрдостью. – У нас с вами ещё будут дети.

В этой неестественной сдержанности было больше силы, чем в любой истерике. Она не прощала. Она собирала волю в кулак, чтобы сохранить своё положение и дождаться своего часа.

На следующий день Иоланта впервые после своего несчастья вышла в общие покои гарема. И это был не выход, а явление.

Она была безупречна. Вместо траурных тонов – платье из тёмно-синей парчи, цвет которой оттенял бледность её кожи. Горловину и подол одеяния окаймлял редкий мех, напоминая всем о её статусе и о том, что погода за стенами дворца не властна над ней. Но главным был не наряд. Её волосы были убраны в высокий, строгий пучок, открывая изящную шею, а на голове сверкала родовая диадема – та самая, что она надела лишь однажды, в день своего торжественного вступления в гарем.

Этим жестом она говорила громче любых слов: «Я – не жертва. Я – аристократка из древнего рода, и моё место здесь незыблемо».

Тишина, воцарившаяся в зале, была красноречивее любых аплодисментов.

Когда она ступила в зал, все присутствующие, будто подкошенные, склонились в низком поклоне. Но Иоланта, не удостоив их взглядом, шла твёрдой и мерной поступью. Её путь был прям и неумолим, и цель его была очевидна всем – Серен.

Воздух застыл, сгустившись до состояния стекла. Казалось, ещё мгновение – и он треснет от напряжения. Она остановилась перед девушкой, и её синее парчовое платье затмило собой всё вокруг.

Девушки смотрели друг на друга, не отрывая взгляд. Теперь между ними не было пропасти из рангов. Серен стала моей фавориткой после объявления о беременности. Так она из ранга «любимицы» перешла на ранг выше.

К рангу Иоланты было добавлено новое звание, она стала «Благородной Спутницей», а Серен – «Мудрой Компаньонкой». И теперь ни одна не должна была кланяться другой.

В зале застыли все, даже воздух, казалось, перестал двигаться, наблюдая за двумя равными силами, что измеряли друг друга взглядами.

– Поздравляю, – произнесла Иоланта.

Она протянула Серен изящный браслет-оберег, сплетённый из двух нитей – синей, как её собственное платье, и золотой, как её диадема. В центре, словно печать, красовалось золотое солнце.

– Этот браслет убережёт вас от злых взглядов, – продолжила Благородная Спутница, и её голос был удивительно ровным, без дрожи. – А потом, когда ребёнок вырастет, он сможет носить его на удачу.

По её лицу было видно, что она глубоко расстроена, но в её глазах не было и тени гнева. Лишь холодная, ясная печаль. И все в зале, затаив дыхание, понимали самую горькую деталь: этот оберег она плела сама. Нить за нитью, вплетая в синий и золотой узор все свои надежды для сына, который так и не родился. И завязывала последний узел она уже для ребёнка своей соперницы.

– Благодарю вас, – ответила Серен. Её голос был твёрдым, как отполированный камень, а взгляд, обычно такой ясный, стал холодным и проницательным.

Серен приняла браслет с лёгкой улыбкой, но вместо того, чтобы надеть, небрежным жестом протянула его служанке.

Когда «Мудрая Компаньонка» повернулась к собеседнице, в её взгляде уже не было ни мудрости, ни смирения – только торжество женщины, чувствующей свою победу.

А Иоланта, подарившая самое дорогое, что у неё оставалось, смотрела на этот вызов с холодным принятием. Внезапная тишина в зале говорила красноречивее любых слов: все поняли, что только что стали свидетелями провала.

Кого-то в этом гареме явно переоценили.

Серен, желая утвердить свой новый статус, переиграла саму себя. Её пренебрежительный жест с браслетом, призванный унизить Иоланту, обернулся против неё же. Вместо образа мудрой и великодушной матери она явила двору мелкое тщеславие и чёрную неблагодарность. Теперь её истинное лицо – лицо расчётливой выскочки – было видно абсолютно всем.

А Иоланта, наоборот, доказала, что благородство не только в её крови, но и в её поступках. Подарив личную реликвию ребёнку соперницы, она продемонстрировала подлинную силу духа, перед которой меркнет любое коварство.

И пока они смотрели друг на друга, весь дворец затаил дыхание, понимая: разгорается новая битва.

***

Поступок Иоланты вызвал во мне не просто одобрение, а глубокое уважение. Мне стало приятно видеть, что она с такой силой духа поднялась после всего, что выпало на ее долю.

И тут до меня дошло: а ведь Иоланта никогда ничего дурного и не начинала. Она лишь защищалась. Это Сана, со своей ревностью и вспыльчивостью, постоянно выводила её из себя, провоцировала, а в итоге и вовсе накинулась с кулаками. И даже когда я наказал их обеих, Иоланта, имея все возможности воспользоваться своим положением и родством, могла бы саботировать унизительный приговор, но ничего не сказала. Целый месяц она прислуживала собственной служанке, не проронив ни слова жалобы.

Возможно, я с самого начала судил о ней слишком поспешно, видя лишь холодную маску и не разглядев за ней железной воли и подлинного благородства.

Как мне докладывали евнухи и главная придворная дама, с повышением ранга Серен получила новые привилегии. Если раньше, будучи любимицей, она довольствовалась одной служанкой и скромной комнатой, то теперь, как фаворитка, она имела право на трёх служанок и личную придворную даму – опытную женщину, призванную помогать ей. А также ей выделили собственное крыло во дворце. Она перебралась из скромных покоев любимиц на этаж фавориток.

Для Серен и, что уж врать, для всего двора – это было настоящим событием. Ведь Серен стала первой, кого я возвысил из обитательниц этого дворца.

Иоланта вошла в мой гарем по особому праву, с готовой свитой и богатым приданым, потому с первого дня заняла покои на этаже фавориток. Что до Саны, то ей не привыкать кочевать: она была со мной ещё в столице, переехала в мою первую губернию, а затем и сюда.

Но если главная хранительница гарема сказала: «Всё спокойно», то евнухи оказались куда разговорчивее. Шепотом они доложили, что «Мудрая Компаньонка» скупает все украшения и ткани, которые привозят купцы, опережая других наложниц. До остальных девушек доходит лишь то, что ей не приглянулось.

А также ей во дворец регулярно приходят денежные довольствия из дому. Серен тратила все средства с размахом. Она скупала не только ткани и драгоценности, но и дорогую мебель для своих новых покоев, изысканную домашнюю утварь и редкие растения для личной оранжереи.

Мне стало ясно, что моя «Мудрая Компаньонка» не ведает, что такое экономия. В тот же миг я вызвал к себе казначея, главного евнуха и хранительницу гарема.

– Потребую полный отчёт о всех тратах фаворитки, – распорядился я, прежде чем они успели поклониться.

Они сверили цифры, и картина проявилась во всей своей неприглядной ясности: Серен умудрилась истратить не только всё своё жалованье, но и мой первый подарок – целый сундук с золотыми монетами. Она не отложила из него ни единой. Более того, она возвращала в казну деньги, присланные ей отцом, – видимо, полагая, что их исчезновение останется для меня тайной.

В воздухе повисло молчание. Теперь я видел не просто ветреную расточительницу, а расчётливую обманщицу, полагавшую, что может играть со мной в такие игры.

Я сидел за своим столом, и трое людей, чьё слово в стенах гарема и дворца значило очень многое, стояли, не поднимая головы. В их неподвижных позах, в их потупленных взорах читалось полное понимание безвыходности их положения. Они были не просто свидетелями – они были ответственны за тот беспорядок, что творился у них под носом. И теперь от моего следующего слова зависела не только судьба фаворитки, но и их собственная.

– Позвать Мудрую Компаньонку. Немедленно! – мой голос прозвучал как удар хлыста, и все трое стоявших передо мной людей невольно сморщились, будто от внезапной боли.

Прежде чем они успели опомниться, я обрушил на них новый приказ, обращаясь к главному евнуху:

– И патрона Захариу! Доставьте его ко мне во дворец. Хочу видеть здесь как можно скорее.

В воздухе повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь моим тяжёлым дыханием. Приказ был отдан. Теперь оставалось ждать, когда виновные предстанут перед моим судом.

***

Первой явилась «Мудрая» Компаньонка. Она вошла в кабинет бесшумно, словно тень, и склонилась в почтительном, но оттого не менее виноватом поклоне. Подойдя ближе, она не осмеливалась поднять глаз, но я чувствовал, как её взгляд метается по моему лицу, пытаясь прочесть в нём приговор.

Я сидел, перебирая в пальцах дубовые чётки, и наблюдал, как она стоит, инстинктивно прикрывая округлившийся живот щитом будущего материнства.

– Ваше высочество, всё не так… – её голос дрогнул, но я поднял на неё взгляд, полный холодного укора, и он заставил её замолкнуть. – Я… я просто хотела подготовиться к рождению принца, – уже тише, почти шёпотом, договорила она, понимая, что это оправдание звучит пусто.

– У Благородной Спутницы – пять служанок и три дамы. Даже у супруг императора – по семь служанок, – в этот момент мои глаза закатились сами по себе, но я сделал разрешающий жест, и она продолжила, обретая уверенность. – Она одевается не как фаворитка, а как императрица. Хотя наши ранги равны. И я просто хотела добиться того же положения. А то получается, что Ваше Высочество выделя…

В этот момент я резко выставил руку, и она тут же замолкла, словно ей перекрыли воздух.

– Выделяю её? – мои слова повисли в воздухе, холодные и острые, как сталь. – Ты хочешь сказать, что я несправедлив к тебе? После первой ночи я одарил тебя, как мою любимицу. Тебе принесли ларец с украшениями на выбор, рулоны ткани, и сундук с золотом. Или ты хочешь сказать, что всего этого не получала?

Я смотрел на неё с презрением, отмечая, как она бессознательно прижимает руки к животу.

– Когда ты стала носить моего ребёнка, тебе выделили не пустую каморку. Покои были обставлены. Но тебе было мало…

– Не сравнивай себя с Благородной Спутницей. – Мои слова резали тишину, как нож. – Все её траты не касаются казны. Всё, что у неё есть, – её же приданое. У вас одинаковое жалованье. Ты могла скопить деньги, использовать их разумно, и со временем у тебя было бы всё.

По лицу Серен покатились слёзы, но в её глазах читалась не только обида – упрямая убеждённость в своей правоте.

– Но я ношу вашего наследника! – вырвалось у неё.

– Не смей прикрываться ребёнком.

Мои слова упали, словно тяжёлые камни, заглушая её рыдания.

– Тебе уже повезло. Я не стану наказывать тебя, чтобы не повредить ему. Прими это как милость, а не как оправдание своей жадности.

Серен стояла, беспомощно вытирая слёзы с щёк, когда в дверь постучали.

– Патрона Захариу прибыл, – доложил слуга из-за порога.

Я кивнул, не сводя взгляда с дрожащей фаворитки.

– Пусть войдёт.

Воздух в кабинете сгустился, готовый взорваться от предстоящего объяснения.

Захариу вошёл в покои и склонился в низком, почтительном поклоне. Поднимаясь, он бросил быстрый, оценивающий взгляд на свою дочь, которую не видел долгое время, и по едва заметному изменению в его позе я понял: он знает причину визита.

– Ваше Высочество, – вновь склонился Захариу, но теперь его поклон был наполнен иным, более глубоким смыслом. – Для нашей семьи большая честь породниться с Вами.

Его слова висели в воздухе, словно испытание. Он понимал, что честь честью, но сейчас речь шла о долге, ответственности и, возможно, цене, которую придётся заплатить за возвышение.

– Откуда у среднего патрона находятся лишние деньги? – мой голос прозвучал холодно и неоспоримо, оставляя место лишь для одного ответа – правды.

Захариу замер, осознавая всю тяжесть вопроса. Его дочь стояла, не смея поднять глаз, понимая, что один неверный шаг отца может стоить им всего.

– С супругой у нас всего двое детей, – начал Захариу, твёрдо встречая мой взгляд. – Недавно наш сын женился на девушке с хорошим приданым. А моя жена… решила использовать свои личные сбережения для поддержки дочери.

Он сделал паузу, чтобы его следующая фраза прозвучала с предельной искренностью.

– Поверьте, Ваше Высочество, в этом поступке нет ни капли злого умысла. Мы безмерно обрадовались, узнав, что наша дочь удостоена такой чести. Но мы и правда расстроились, когда она написала, что по положению равна Благородной Спутнице, но… в глазах двора оказывается ниже. Мы просто хотели помочь ей занять достойное место, чтобы она не стыдила нашу семью и, упаси боги, ваше имя.

Он достал из складок одежды аккуратно переплетённую книгу и почтительно протянул её мне.

– Я принёс семейную приходно-расходную книгу. Все переводы – из средств нашей семьи. Умоляю вас убедиться в нашей чистоте.

Я перелистывал страницы, сверяя цифры и даты. Всё сходилось: скромная зарплата патрона, нетронутые сбережения его супруги – бывшей придворной дамы, чья многолетняя служба действительно позволяла скопить небольшое состояние. Даже выгодная партия сына оказалась правдой: местный министр, видимо, решил породниться с семьёй, приближённой к трону. И для него, и для моих новых родственников этот союз оказался выгодным.

Книга была чиста. Слишком чиста.

– Всё сходится, – произнёс я, закрывая учётную книгу. Захариу почти заметно выдохнул. – Но, – моё следующее слово вновь заставило его замереть, – казначею провести полную и глубинную проверку. Я хочу видеть отчёты не только по этой книге, но и по всем счетам его родственников, друзей и деловых партнёров. И особенно – по операциям его нового родственника-министра.

Формальная чистота лишь подтверждала их осторожность. Но ни одна мышь в дворцовых стенах не пробегает, не оставив следов.

– Нам нечего скрывать, мой принц, – сказал патрон, не поднимая головы. – А что касается «Мудрой Компаньонки»… мы осознали свою ошибку. Отныне ни одна монета из нашего дома не пойдёт на потакание её капризам.

В его словах звучала не только покорность, но и трезвый расчёт. Он понимал: единственный способ сохранить положение семьи – принести в жертву гордость дочери.

– Пока идет расследование, вы не покидаете провинцию и не пишете моей фаворитке, – прозвучал приговор.

Патрон молча склонил голову, понимая, что отныне его судьба зависит от чистоты его счетов и благосклонности принца. Его дочь стояла, ослепляя своим новым величием. На ней была диадема, словно насмешливое подражание венцу Благородной Спутницы, но выполненная из белого золота и усыпанная рубинами и гранатами, словно каплями застывшей крови. Её волосы, уложенные в сложный пучок, обрамляли лицо каскадом искусных локонов. Длинные серьги с алыми камнями покачивались при каждом движении, а тяжелое ожерелье с бриллиантами и массивным рубином-каплей давило на шею, словно ошейник. Платье цвета спелого вина, расшитое золотом и голубыми топазами, ослепляло богатством, но не скрывало главного – её падения. Вся эта показная роскошь была теперь не символом возвышения, а памятником её позору.

– Мудрая Компаньонка, – мой голос прозвучал ровно и холодно, не оставляя места возражениям, – останьтесь. Остальные могут удалиться.

Когда тяжёлые двери кабинета закрылись, затихшие шаги сменила гробовая тишина. Серен, не говоря ни слова, опустилась передо мной на колени. Во второй раз за всё время я видел такую картину.

– Ваше Высочество, умоляю, простите… – её шёпот прерывался, а губы в отчаянии прикасались к ткани моего камзола.

Я не стал ждать, пока эта унизительная сцена зайдёт дальше. Наклонившись, я взял её за плечи и заставил подняться.

– Довольно. Унижение не красит тебя.

Серен прижалась ко мне, осыпая мои щёки и губы безудержными поцелуями, а её слёзы текли ручьями, делая моё лицо таким же мокрым, как и её. Она потянулась к моей шее, её губы обжигали кожу, но я мягко, но твёрдо отодвинул её за плечи.

– Хватит, – я удерживал её на расстоянии, глядя в её затуманенные, полные желания глаза. В них читалась отчаянная попытка вернуть всё старым, проверенным способом.

– Не унижай себя ещё больше. Ты думаешь, это сейчас сработает?

– Я люблю тебя, Ариан, – прошептала она, и от этих слов по коже пробежали мурашки.

Мне стало не по себе. Не от самой фразы, а от наглой, почти отчаянной лжи, что за ней стояла. А она не отступала, продолжая гнуть свою линию, пытаясь старыми трюками прикрыть новую пропасть, между нами.

– Если бы ты любила меня, – голос сорвался на тихий, разочарованный шёпот, – ты бы пришла и рассказала о своих переживаниях.

Я отпустил её плечи, и в воздухе повисла тяжёлая пауза.

– А ты выбрала ложь. Разве это любовь?

За эти несколько минут в одной комнате сменилось столько лиц: сначала это были разгневанный принц и провинившаяся фаворитка, говорящие языком формальных упрёков и оправданий. А теперь от этой шелухи не осталось и следа – в комнате стояли просто двое разгневанных любовников.

– Тебе легко говорить, любовь моя… – в её голосе впервые прорвалась горькая усмешка. – У тебя их много, этих наложниц.

Она посмотрела на меня с укором, в котором смешались боль и вызов.

– А ты – один. И каждая мечтает занять моё место. Всё, что я делала – пыталась защититься. Стать такой же неприступной, как Иоланта. Чтобы даже мысль о соперничестве со мной вызывала у них страх.

В её словах не было оправдания. В них было объяснение, выстраданное и оттого страшное в своей простоте. Она не оправдывала свою жадность – она объясняла свой страх.

– Иди в свои покои.

Серен, словно очнувшись от транса, с достоинством поправила платье, усыпанное драгоценностями, и поправила волосы. Уже на выходе она обернулась, и в её голосе прозвучала неслышная просьба:

– Ты позовёшь меня ещё?

Я не удостоил её ответом, лишь молча указал рукой на дверь.

## Глава 6. Неожиданный альянс

Как и показала проверка, патрон Захариу, действительно, не был замешан ни в одной коррупционной схеме. Его счета оставались чисты, а репутация – безупречной, и теперь его совесть перед короной была так же прозрачна.

Единственным тёмным пятном, единственным, чем он не мог гордиться, оказалась его собственная дочь. Та, что не сумела пройти испытание властью, внезапно свалившейся на её хрупкие плечи, и поддалась самым низменным из желаний – тщеславию, жадности и обману.

После того инцидента Мудрая Компаньонка словно присмирела. Теперь она вела себя с предельной осторожностью, будто постоянно помнила о незримых глазах, следящих за её каждым шагом. Большую часть времени она проводила в своих покоях, занимаясь рукоделием или чтением, и лишь изредка покидала их, чтобы неспешно прогуляться по безлюдным аллеям сада или ненадолго появиться в общем зале гарема – всегда в скромном наряде и с потупленным взором.

Её показная роскошь сменилась тихой, почти монашеской сдержанностью. Казалось, она пыталась стереть из памяти двора образ расточительной фаворитки, чтобы заслужить прощение через безупречное, пусть и незаметное, поведение.

На моё удивление, две мои главные наложницы не стали глумиться над ней. Но больше всего меня поразило другое: Иоланта и Сана, недавние заклятые враги, теперь подружились.

Тот самый евнух, хозяин длинного языка, с придыханием доложил, что они стали ходить друг к другу в гости и подолгу трапезничать вместе за одним столом.

Я был искренне растерян, и во мне проснулось жгучее любопытство: к чему же приведёт этот странный союз?

И сюрпризы на этом не закончились. В один из вечеров Сана, обычно такая непосредственная, с неожиданной деловитостью попросила у меня нескольких гвардейцев для сопровождения.

– Мы с Благородной Спутницей решили пройтись по улицам, – пояснила она, и в её глазах читалась не только привычная живость, но и проблеск серьёзного намерения, – и раздать пожертвования бедным в честь ваших приближающихся именин.

Этот жест был гениален в своей простоте. Они не просто мирились – они объединяли свои сильные стороны: влияние и связи Иоланты и народную любовь, которую Сана, выходец из народа, могла легко завоевать. И теперь они направляли эту объединённую силу на то, чтобы укрепить мой авторитет в глазах простых людей. Из соперниц они превращались в союзников.

Сначала я отказался от столь опасной, на мой взгляд, затеи. Но на следующий день новоявленные подруги явились в мой кабинет вместе и изложили чёткий, продуманный до мелочей план: маршрут, время, состав охраны, список пожертвований.

Я решил не обрывать столь благородный порыв и дал своё согласие. Однако в их хитро улыбающихся глазах я прочитал истинный, тайный умысел, выгодный каждой из них.

Во-первых, публичность. Их выход к народу не останется незамеченным. Из безликих обитательниц гарема они превратятся в значимые фигуры.

Во-вторых, Иоланта метит в императрицы. Этот шаг приблизит её к этой роли. Она покажет качества, достойные правительницы: милосердие, ответственность перед народом и способность быть мудрой хозяйкой.

В-третьих, Сана получит то, чего давно заслуживала – повышение. Для неё это возможность укрепить своё положение. Участие в такой акции наравне с Иолантой станет веским основанием для повышения в ранге – она покажет, что достойна не только личной привязанности повелителя, но и официального признания при дворе.

***

Девушки, надо признать, приятно удивили. Пусть в основе их порыва и лежал тайный умысел, я не стал им мешать – от их затеи не проигрывал никто.

Хотя моё присутствие и не предполагалось, я не удержался. Облачившись в простую одежду в окружении таких же неброских стражников, я отправился вслед, чтобы своими глазами увидеть, как разворачивается их благотворительный спектакль.

Сначала они привезли тёплую одежду в приют для нуждающихся – как раз к приближающимся зимним холодам. Помимо одежды, я видел, как слуги выносили из кареты мешки с картофелем и мукой, а также туши солёного мяса. В этот момент я не мог не гордиться Иолантой: она не поскупилась, и её помощь была не показной, а по-настоящему щедрой.

Мы не стали заходить внутрь, оставаясь в тени соседнего дома. Спустя два часа девушки вышли из приюта, их лица были озарены тихой радостью, и кортеж тронулся дальше.

Они посетили и детский дом, одарив его обитателей тем же, что и нуждающихся, но с одним дополнением – к припасам добавились деревянные игрушки и книги, вызвавшие особый восторг у детей.

Завершился их маршрут на главной площади, где для горожан был накрыт длинный стол. Работники дворца разливали густую рисовую кашу с ложкой растопленного масла, выдавали по куску сочной курицы, душистой лепешки и крутому яйцу. А в центре стола дымились котлы с пряным сбитнем, и стояли плетеные корзины с орехами да курагой. Воздух был густ от ароматов еды и слышался непривычный для этих мест гул – не ропот недовольства, а благодарный, сытый говор.

«Долгих лет наследному принцу!» – раздавались голоса в толпе, и с каждым таким возгласом Иоланта расцветала. На её лице играла счастливая, почти детская улыбка, какой я не видел очень давно. Щёки её пылали румянцем – от волнения, от непривычных похвал простого люда, от осознания, что её видят не как холодную аристократку, а как благодетельницу.

Рядом, как тень, стояла Сана. Она не пыталась перехватить внимание, лишь изредка что-то говорила Иоланте на ухо, и та, кивая, успокаивалась, снова обретая царственную осанку. В этом жесте читалась не лесть, а нечто большее – взаимопонимание и поддержка.

***

Вечером я пригласил всех наложниц на трапезу и, делая вид, будто ничего не знаю, расспрашивал их о прошедшем дне.

Сана, сияя, с жаром рассказывала обо всём, не упуская ни единой детали. О том, как светились глаза детей, получавших игрушки, как благодарили старики.

Иоланта же лишь сдержанно улыбалась, кивая в такт каждому её слову. Но в её обычно холодных глазах я заметил непривычную теплоту и лёгкое смущение, выдававшее глубокое волнение, которое она тщательно скрывала под маской спокойствия.

Одни лишь речи доносились до Серен сквозь лёгкий туман её отрешённости. Она пребывала где-то далеко, и лишь моя рука, легшая на её живот, вернула её в покои. В ответ её глаза, ещё мгновение назад пустые, вспыхнули тихим сиянием.

– Прекрасно. Полагаю, моей матушке будет весьма интересно узнать о вашей… инициативе. Она уже скоро будет здесь.

Вслед за моими словами в комнате воцарилась звенящая тишина, в которой ясно читалось смятение. Визит матери в честь моих именин стал полной неожиданностью. Сана, издавна знакомая со свекровью, лишь опустила ресницы. Иоланта, видевшая её лишь издали, нервно провела пальцем по кружеву своего рукава. Но всех превзошла Серен: её сковал безмолвный ужас, ибо лишь ей одной предстояло предстать перед свекровью, не ведая ни её нрава, ни её ожиданий.

– Не волнуйся, – успокоил я Серен, мягко сжимая её руку. – Моя матушка была счастлива, узнав о внуке.

Усталая улыбка тронула её губы, но глаза выдавали всё с головой, в них читались прежние страх и неуверенность.

Сана усмехнулась, и в уголках её глаз собрались лучики смешинок.

– Не бойся. Если она столько лет мирится со мной, то и тебя, уж точно, примет.

Иоланта в этот миг прикрыла ладонью губы, пытаясь скрыть вырвавшийся смешок.

Желая завершить вечер на доброй ноте, я объявил:

– Сана, я распорядился подготовить указ. С завтрашнего дня тебе жалуется ранг фаворитки.

В глазах девушки вспыхнул настоящий огонь триумфа. Она приблизилась и, склонив голову, с благодарностью прикоснулась губами к моей руке.

– Благодарю вас, Ваше высочество.

После ужина все разошлись по своим покоям, и во дворце воцарилась ночная тишина. Однако глубокой ночью в моих покоях возникла тень – это была Сана, пожелавшая выразить свою благодарность… без свидетелей и лишних слов.

В сгустившейся ночной тишине, нарушаемой лишь треском огня в камине, я лежал, нежно проводя пальцами по её смуглой коже. Она казалась невероятно тёплой и живой под моим прикосновением.

– Ты не злишься? – спросил я, пока её пальцы лениво скользили по моей груди.

Она подняла на меня взгляд, в котором читалось недоумение.

– Из-за того, что ты спишь с другими?

Плечи её вздрогнули от сдержанного смешка.

– Ты и сам знаешь ответ, – её пальцы медленно прописали невидимую линию вдоль моего плеча. – Или тебе просто хочется об этом поговорить?

Я лишь кивнул в ответ.

– Мы вместе много лет. И да, – её пальцы снова заскользили по моей коже, – я ревновала, когда появилась Иоланта. Ты об этом и сам прекрасно помнишь. – Лёгкий смешок вырвался из её груди, но в нём не было былой горечи. – А когда появилась Серен, я просто… смирилась. Пойми, если я буду ревновать тебя к каждой новой девушке, у меня просто не хватит сил.

Она помолчала, словно вспоминая что-то.

– На днях наставник на уроке рассказывал нам о шестом императоре. У него было двести наложниц. Представляешь?

Она произнесла это легко, но в её глазах плясали колкие искорки. Мой смех в ответ оборвался, когда она внезапно приподнялась на локоть. Её взгляд, ещё секунду назад насмешливый, стал тёмным и сосредоточенным и буквально пронзил меня.

– Я всегда буду первой. – Её голос прозвучал тихо, но с несгибаемой уверенностью. – Спи с кем угодно. Вряд ли я когда-нибудь стану императрицей… Но в одном я уверена абсолютно: ты меня никогда не забудешь.

Сана сильно изменилась с первой нашей встречи. Но в это мгновение, в её горящем взгляде, я вновь увидел ту самую девушку – страстную, сильную, почти дикую, в которую когда-то влюбился.

– Ты держишь мою судьбу в своих руках, – прошептала она, и её голос звучал как приговор и как мольба одновременно. – Захочешь – сокрушишь. Захочешь – согреешь.

Её кудрявые локоны нежно щекотали мою щёку.

– Сделай мне подарок на день рождения.

– Всё, что пожелаете, ваше высочество, – соблазнительно прошептала она мне на ухо, отчего по коже пробежали мурашки.

– Погадай мне.

От моей просьбы Сану будто током ударило. Я всегда с безразличием взирал на её «хобби». Но сейчас мне до смерти захотелось узнать, что же уготовила мне судьба.

Сана приподнялась, прикрывая наготу шелком одеяла, и её лицо внезапно стало строгим.

– Я погадаю, но только если твоё сердце открыто, – предупредила она, и в её голосе не осталось и следа недавней игривости, теперь он звучал серьёзно и торжественно, почти сакрально.

Вся моя собственная насмешливость мгновенно улетучилась. Я лишь молча кивнул, вспомнив её давние рассказы о том, что к искусству её народа нельзя относиться легкомысленно. Она вновь напомнила мне об этом, и, усевшись друг напротив друга, пристально взглянула мне в глаза.

Её чёрные, как ночь, зрачки будто смотрели мне в душу. Я видел, как её брови слегка сдвинулись – не от гнева, а от сосредоточенности, будто она пыталась разглядеть что-то в самой глубине.

– Ты обрёл своё предназначение. Хоть и не ведаешь о том. – Её голос, низкий и мерный, вплелся в тишину, нарушаемую лишь шёпотом огня в камине. – Ты бежишь от самого себя, но придёт день, и дорога перед тобою прервётся. Некуда будет ступить.

Она замолчала, дав мне прочувствовать тяжесть этих слов.

– Скоро в твоих глазах возгорится пламя. И решать лишь тебе – станет оно тебе светом во тьме или испепелит дотла.

Сана опустила голову, словно тяжесть пророчества давила ей шею.

– Скажи, что ты увидела. – Я мягко повернул её за плечо, заставив встретиться взглядом.

– Моё место займёт другая… и её руки будут по локоть в моей крови.

***

– Императорская знатная супруга, Рианнон!

Глашатай объявил, и двор замер, будто подёрнутый льдом. В наступившей тишине в зал вошла мать наследного принца. Каждый её шаг был твёрдым и безмятежным, а платье цвета спелой сливы колыхалось в такт её движению, и лишь серебряные узоры на нём, словно звёзды в сумерках, отливали холодным светом. Её плечи покрывала роскошная шуба из черного соболя, а голову – плотная вуаль из тёмно-фиолетового бархата.

– Ваше высочество, – склонилась в почтительном поклоне императорская супруга, и вся её свита, словно по единому незримому знаку, в унисон повторила этот жест.

– Матушка, – приветствовал я её, почтительно склоняясь и касаясь губами её руки.

На её устах расцвела улыбка, озарив всё лицо тёплым сиянием.

– Всего несколько месяцев разлуки, а ты, сын мой, так возмужал.

Мы обняли друг друга в порыве нежности, на мгновение позабыв о церемониях и придворном этикете.

– Ну же, представь мне своих фавориток, – произнесла матушка с неподдельным любопытством в голосе.

Я подвёл её к трём девушкам, застывшим в ожидании.

– Иоланта, «Благородная Спутница».

Девушка исполнила безупречный реверанс, отточенный до автоматизма. Взгляд матери скользнул по ней с холодноватым одобрением, будто оценивая дорогую фарфоровую статуэтку.

– Сана, «Преданная подруга».

На губах матери промелькнула хитрая ухмылка – она хорошо помнила ту дикарку, чьи выходки не давали ей спать по ночам.

– Серен, «Мудрая компаньонка».

С её уст сорвался едва слышный смешок. До неё, разумеется, уже донесли вести о проступке новой невестки.

Три девушки замерли в почтительных поклонах под пристальным, анализирующим взглядом знатной супруги императора. И надо отдать им должное – каждая подготовилась к её визиту с особым усердием, вложив в свой наряд скрытый смысл.

Иоланта сияла в новой золотой диадеме, где каждый алмаз занимал своё место. Бриллиантов было так много, что на свету корона отливала ослепительной белизной. Её платье небесного цвета подчёркивало благородство крови. Если раньше она носила скромные, хоть и дорогие наряды, то теперь её одежда смело открывала достоинства, не переходя в вульгарность. Видимо, дружба с Саной и здесь сыграла свою роль – благородная супруга научилась быть открытой, не забывая о своём происхождении. Даже уложенные волосы с искусно уложенными локонами говорили о новообретённой уверенности.

Серен не изменила себе. Пусть её расточительство и вышло ей боком, на этот приём она облачилась с подлинным размахом фаворитки наследного принца. Её каштановые волосы были убраны в низкий пучок, который украшала заколка с зелёным сапфиром. От неё, словно струйка крови, ниспадала лёгкая алая вуаль. Голову венчала диадема из белого золота с жёлтыми топазами, от которых на цепочках свисали крошечные красные бусины – они трепетали при малейшем её движении, словно капли рубинового дождя. Серьги перекликались с заколкой, сверкая тем же зелёным огнём.

И завершал этот дерзкий наряд её главный манифест – платье алого цвета. Фасон его был на удивление воздушным и лёгким, но от груди до округлившегося живота его покрывала сложная вышивка, где причудливо сплетались золотые и серебряные нити, будто обозначая две враждующие силы, что сошлись в ожесточенной битве.

Сана, удостоенная титула «Преданной подруги», наконец-то обрела свой стиль. Долгое время она отказывалась играть по чужим правилам – то ли из-за строптивого нрава, то ли из-за отсутствия достойных соперниц. Она носила то, что диктовала ей душа, ведь её роль до последнего времени не казалась ей значимой.

Даже её всегда распущенные волосы претерпели изменения: пряди были убраны, открывая черты лица, а тяжёлые кудри удерживала серебряная диадема с чистыми бриллиантами. Ажурные линии венка напоминали листья, а камни сияли в сердцевинах серебряных цветов. В тёмные волосы были вплетены серебряные нити, создавая поразительный контраст.

На ней было зелёное парчовое платье, на удивление, простого фасона, без вычурных деталей, которые так любила прежняя Сана. Его силуэт теперь напоминал платья Иоланты. Но уникальность наряда заключалась в вышивке: от подола вверх поднимался сказочный сад – птицы и цветы, вышитые серебряной нитью, будто обвивавшие её фигуру и обрамлявшие грудь.

Да, теперь всё было ясно. Сана не просто приняла правила игры – она нашла в ней своё место.

***

Да, вкус сына не подводит. Каждая из этих девушек красива по-своему. И всё же ему крупно повезло с Иолантой. Двух других он выбрал сам, по своей прихоти – что ж, пусть тешат его юный пыл. Но истинный дар небес – это Иоланта. Благородная кровь, безупречная внешность. Когда она станет императрицей, за спиной трона встанет вся мощь её рода.

Вот только одно меня тревожит – её странная дружба с этой… дикаркой. Не к добру такое легкомыслие.

Девушки весь вечер перешёптывались. Весь праздник в честь двадцатилетия моего сына они провели в неразлучных беседах. Но что поразило меня больше всего – так это перемена в Сане. Она стала другой.

Преданная подруга моего сына сидела рядом с Иолантой, и этот союз был подобен контрасту ночи и дня – чёрное и белое, песок пустыни и мрамор дворца. И от этой странной гармонии становилось тревожно.

Я опоздала. Иоланта выскользнула из моих рук.

С ней и прежде было непросто – её происхождение всегда давало ей право смотреть на меня свысока. Но теперь, став фавориткой моего же сына, она обрела власть, против которой мои силы бессильны. Рождение и положение – против них я ничего не могу поделать. Пока…

Мой взгляд наконец упал на третью наложницу. Что это за диковинная птица? После праздника я приказала пригласить её в свои покои. Нужно разглядеть поближе эту загадку.

Девушка вошла в мои покои скованно, будто на ней висели невидимые цепи.

– Присаживайся, голубка, – мягко указала я на кушетку, наблюдая, как она опускается с осторожностью. – Надеюсь, мой внук не слишком тебя беспокоит.

– Благодарю за заботу, ваше высочество. Всё хорошо, он очень спокоен, – её голос прозвучал тихо, но чётко.

– Но ты… чувствуешь его? – наклонившись вперёд, спросила я.

– Не тревожьтесь, да. Он уже шевелится… – её ладонь непроизвольно легла на живот, и в глазах мелькнуло что-то тёплое, недоступное мне.

– Не стану ходить вокруг да около. Твоё положение, детка, шаткое, и ты это прекрасно понимаешь. – Я позволила себе лёгкую, почти безразличную улыбку. – Тем более ты уже успела допустить ошибку. Не стану тебя за это корить – все мы в твоём положении бываем излишне эмоциональны.

Девушка сидела не двигаясь, внимательно впитывая каждое моё слово.

– Скажи, чего ты хочешь? Не торопись с ответом… – я выдержала паузу, давая ей прочувствовать вес вопроса. – Позволь, я начну первая. Я желаю счастья своему сыну. Хочу, чтобы каждый его шаг, каждое слово были безупречны. И ему нужна под стать умная спутница – верная, как тень, и ясная, как утреннее солнце.

– Я хочу того же, – тихо ответила она.

Я лишь покачала головой, сдерживая улыбку.

– Ты не можешь хотеть того же, чего хочу я. Я спрашиваю: чего хочешь ты?

И тогда с её лица упала маска. Исчезла робкая фаворитка, а на меня смотрели глаза хищницы.

– Я хочу стать императрицей.

В её глазах пылал тот самый огонь, что я когда-то видела в собственном отражении. И да помилуют меня боги, мне понравилась эта горькая правда.

– Отныне ты не смеешь лгать мне. Ты будешь докладывать обо всём, что происходит в гареме. Хочешь достичь своей цели – будь верна. Ты молодец, что научилась скрывать свои мотивы… – я сделала паузу, чтобы следующая фраза прозвучала весомее свинцовой печати. – Но помни: мой сын – будущий император. И то, какая женщина будет рядом на троне, говорит о нём всё.

– Как прикажете, – девушка подняла на меня взгляд из-под опущенных ресниц, и на её губах заиграла хитрая улыбка.

– Отныне тебе нечего бояться. Ты под моей защитой.

В камине весело потрескивал огонь, за окном гремел праздничный салют, а в этих стенах зарождался новый союз.

Как и показала проверка, патрон Захариу, действительно, не был замешан ни в одной коррупционной схеме. Его счета оставались чисты, а репутация – безупречной, и теперь его совесть перед короной была так же прозрачна.